Преступление Три, Преодоление одиночества

Часть 1, Одиночество – Сука, глава 1, Это не телефонный разговор

Часть Первая, Одиночество-Сука

1.

Это – не телефонный разговор

Старший следователь Александра Москвина давно уже привыкла к красотам своего родного города Калининграда, некогда Кёнигсберга, и до сих пор могущего похвастаться своими дворцами, и, спроси ее кто-нибудь о том, когда она последний раз гуляла по его красивым набережным или просто по улицам, она вряд ли смогла бы ответить на этот вопрос, потому что давно уже, с тех самых пор, как пятнадцать лет назад стала следователем, у нее не было ничего важнее работы.

Сама Москвина была глубоко убеждена в том, что ее работа – одна из самых важных для города, ведь именно она и ее опергруппа поддерживали по мере сил порядок в городе.

От этих мыслей ее отвлек – телефонный звонок, поступивший на ее мобильник.

— Москвина, говорите, — сказала Москвина в трубку, не глядя на экран мобильника, чтобы узнать, кто ей звонит.

— Мам, это я, Тёма, ты снова отвечаешь не глядя, запара?

— Смотря что ты называешь запарой, Тём. Слушай, извини, сейчас говорить не очень удобно, я на работе...

— Ясно. Прости за нескромный вопрос, мам, ты с бабушкой видишься? Я хочу сказать, ты вообще когда-нибудь бываешь дома? Ты живешь, ешь, пьешь, спишь на работе. А где ты еще бываешь? Мам, не молчи, я не читаю тебе нотаций, но если всерьез, то сколько можно? Может, тебе взять отпуск и прилететь к нам с папой в гости? Ты не была в отпуске сколько, лет пять?

Москвина молчала, хоть и не потому, что ей нечего было на это сказать.

— Ну что ты молчишь? Нечем крыть? Тогда просто бери отпуск и лети к нам.

— Тёма, ты еще подросток, и тебе не понять...

— Не понять чего, мам? Почему ты рассталась с папой? Он в Питере, ты в Калининграде. Ты могла перевестись, но не стала этого делать даже ради меня. Потом ты рассталась с Юрием, а он был хороший... Твоя работа занимает все твое время, рабочее и нерабочее, и у меня вопрос: а зачем ты меня рожала?

— Тёма, ты мой сын, я тебя люблю...

— Я знаю. Только уж очень странною любовью любишь ты меня, мама. Посидела со мной год и свинтила на работу...

— Тём, ну зачем так...

— Ну зачем как, мам? Оглянись по сторонам, а потом посмотри на себя со стороны. Я поэтому уехал к папе. Он уделяет мне хоть какое-то время! Знаешь, ты тогда, когда думала, что я пропал, так за меня испугалась... и я поверил, как дурак, что у нас может хоть что-нибудь измениться! Мам, ради меня, приезжай пожалуйста, я скучаю...

— Тёмочка, давай так, ты приезжай ко мне сейчас, за одно повидаешь бабушку, она тебя откормит, уж она умеет, а пока ей и накормить-то некого, приезжай, я тебя в аэропорту встречу...

— На служебной с мигалками? Покорнейше благодарю, но не стоит. Мам, я жил с тобой тогда, а потом уехал к папе. Это было семь лет назад и ни разу за семь лет ты не выбралась к нам в гости. Нет, всё время приезжал я. Давай ты сделаешь исключение, и посетишь нас.

— Тёмочка, я с радостью, и с готовностью, только... не сейчас, сыночка...

— А что такое? Снова срочное дело, которое никто кроме великой Москвиной раскрыть не сможет?

— Не язви.

— А я и не язвлю, я объективен, причем ты сама знаешь, что это так. Ну, и в чем проблема? Что теперь?

— Тём, сын, я не вправе разглашать закрытую информацию...

— Тогда просто пиши заявление, бери отпуск, и лети сюда!

— Сыночек, я не могу, правда. У нас в Калининграде... объявился Добрый Самаритянин. Он помогает смертельно больным пациентам калининградских клиник мирно уйти из жизни, приняв капсулу с цианидом. Откуда он берет цианид и добровольно ли пациенты приняли яд, нам пока достоверно установить не удалось. А жертв Самаритянина уже восемь человек.

Все они были смертельно больны, все умерли от приема цианида в капсуле. Это один и тот же яд, и почерк один и тот же.

Сам мэр города требует от нас быстрых результатов, а значит, активных действий.

Прошу тебя, Тём, просто дай мне время.

— Мам, — помолчав, ответил Артём, — скажи, а ты помнишь, сколько раз ты просила у меня дать тебе время? И всё равно потом я лечу в гости в Калининград...

— Тёма, тут твой дом, хоть ты и живешь последние годы с отцом...

— Мам, да пойми – мне в Питере лучше! Тут хоть изредка, но бывает и тепло, и ясно, и даже сухо, чего дома не бывает почти никогда!

А вообще, вы с калининградской погодой – идеальная пара. Что тебе дождь и свинцовое небо, когда ты видишь их только на местах преступлений и из окна своего офиса.

— Артём, ты несправедлив ко мне! Согласись, что Самаритянина нужно остановить!

— Согласен. Но до Самаритянина были другие срочные дела, и после Самаритянина будут новые, и тоже архиважные.

Мама, остановись, пока ты не загнала себя как вьючную кобылу.

— Ты всё сказал?

— Я всё сказал.

— Хорошо, в таком случае нам с тобой более сейчас не о чем говорить.

— Мама, пожалуйста, прилетай на выходные, ну дай ты себе передохнуть. Ты такого темпа можешь не выдержать. Я умоляю тебя, мама!

Ведь есть же жизнь у людей помимо работы...

Тут в кабинет постучали.

— Прости, ты прав, родной, но это – не телефонный разговор, а пока мне нужно работать, целую тебя.

И Москвина повесила трубку.

Глава 2, Добрый Самаритянин

2.

Добрый Самаритянин

— Добрый день, Александра Викторовна, разрешите обратиться?

— Разрешаю, обращайтесь.

— Я помощник прокурора города, Леонидов Виктор Васильевич, меня прислали передать вам последнее дело... вероятно, это снова он, Самаритянин.

В руках мужчины держал папку, листов двадцать, из них половина – ксерокопии фотографий.

— Давайте.

Москвина протянула руку, взяла папку, положила ее на стол и раскрыла.

На первом листе была перечислена вся личная информация о пострадавшем. Уроженец Калининграда, ветеран войны, восьмидесяти девяти лет от роду, вот уже три года страдал болезнью Альцгеймера.

Москвина долго и обстоятельно рассматривала фотографии пожилого мужчины, которого все-таки никак нельзя было бы назвать стариком.

Седой и строгий, с крупным носом и кустистыми бровями, мужчина, Петр Борисович Горский, смотрел с фотографий на старшего следователя Москвину серыми глазами, в которых несмотря на диагноз, всё ещё светился здравый рассудок.

А на следующих фотографиях Александра увидела – труп Горского, и снова подумала о том, что смерть обезображивает тело, лишая его души.

Потом она прочла заключение коронера: смерть в результате приема капсулы с цианистым калием.

Еще раз она вернулась к фотографиям живого Горского. Поверить в то, что этот мужчина, прошедший всю войну от Урала до Берлина и выживший, хоть трижды был ранен, имевший жену, трех сыновей, двух дочерей, девять внуков, и шесть правнуков, вдруг свел бы счёты с жизнью, было практически невозможно.

Москвина мысленно строго одернула себя. Не стоило делать выводы раньше времени, сначала нужно было понять, мог ли сам Горский купить цианид в капсулах китайского производства, и где именно.

Она снова перечитала заключение патологоанатома и, достав другие папки, нашла в них сведения о составе цианида при предыдущих случаях незаконной эвтаназии, запрещенной на всей территории РФ.

Да, состав химических элементов идентичен во всех этих случаях, это всё – одна и та же партия яда. Хотя, какая партия, это могла быть баночка с капсулами, например, сто штук...

От этой цифры Москвиной сначала стало

жарко, будто ветер принес с пустыни зной, а потом холодно, как если бы на нее подул ледяной арктический ветер. Сто капсул, сто человек, а пока трупов всего пять. От мысли о том, что уже началось, но могло лишь ухудшиться в процессе, Москвиной действительно стало дурно. Если они все же имели дело с маньяком, то это значило, что сейчас он – лишь в самом начале своего кровавого пути.

Леонидов принес папку и ушел, Москвина давно уже находилась в кабинете одна, и от этой мысли внезапно мурашки побежали по ее спине, плечам, рукам. Что если он только начал убивать, а скоро он почует реальный запах крови, войдет во вкус. Ведь тогда остановить эту серию станет труднее, чем было бы возможно предположить в начале.

Но серийник он или Добрый Самаритянин, еще предстояло установить следственным путем.

Москвина разложила перед собой все пять рапортов сотрудников Калининградского СК о жизни трех пожилых мужчин и двух женщин, в крови которых был найден цианид. С первого случая до последнего прошло всего десять дней. Пять трупов меньше чем за две недели.

У двоих из умерших был рак разной степени тяжести, но в личных мед картах обоих было указано, что они мучались от страшных болей и умерли бы не позже, чем через пару месяцев после того, как их домочадцы нашли их мёртвыми. У двоих, включая Горского, была болезнь Альцгеймера, причем в случае с Валентиной Сухаревой сначала следствие подозревало преднамеренное убийство матери дочерью ради наследства, которое больная мать ни в какую не хотела переписать на дочь.

Но очень быстро было установлено, что дочь Сухаревой никак и нигде не смогла бы достать цианид, тем более тот, которым отравили ее мать. Плюс ко всему, к первым трем жертвам она не имела никакого отношения, и на время их смерти у Людмилы Валевской было железобетонное, неопровержимое алиби.

Когда же информацию про отравленных стариков (тогда жертв еще было четверо) каким-то образом раздобыли местные СМИ, то они сразу же начали, причём все скопом, писать о том, что убийца – Добрый Самаритянин, вероятнее всего врач, который помогает старикам, больным, умирающим, теряющим себя и человеческий облик, безболезненно и быстро уйти из жизни.

Никаких прощальных записок на местах, где обнаруживали тела, найдено не было, значит нельзя было квалифицировать эти дела, связанные пока лишь возрастом жертв и химическим составом цианида, как суицид.

Москвина покачала головой. Они сами просили его об этом? Тогда он, вероятно, нарушая кодекс врача о "не навреди", и правда желал им добра... В первых четырех случаях в это еще можно было поверить, и успокоить себя тем, что направо и налево Добрый Самаритянин людей травить не станет, но пятый... Чутье профессионального следователя шептало ей, что этот мужчина не стал бы никого просить себя убить, а значит, вполне вероятно, это была не эвтаназия, а убийство, преднамеренное, хладнокровное. И выгоды убийце – никакой, у Горского не было ничего, за что стоило бы убить. Да и хим состав капсул указывал или на Самаритянина, или – на маньяка.

Москвина снова и снова перечитывала дела, показания свидетелей, родственников жертв, отчётов коронера, буквально медитируя над ними, желая определить для себя хотя бы предварительный план дальнейших действий.

И тут тишину ее кабинета, за окнами которого густела тьма, разорвал звонок служебного телефона.

— Слушаю, говорите.

— Старший следователь Москвина? Это следователь Васильев, меня вызвали в местный хоспис, тут пару часов назад умерла старушка... девяносто лет, рак мозга, ей оставалось жить неделю... Сначала местные врачи думали, рак добил. Потом сделали обязательный анализ крови, а там...

— Цианид.

Александра Викторовна Москвина почувствовала, как сердце гулко бьется в ушах.

— Да, причем мы сразу запросили у СК отчеты по предыдущим случаям отравления стариков цианидом. Состав совпал.

"Он входит во вкус!", — набатом звенело в голове, "... он не остановится... Кем он себя возомнил, он же просто убийца!"

— Скиньте мне адрес хосписа, я хочу взглянуть на место преступления лично.

— Минутку. Ловите, скинул.

Москвина взглянула на адрес в смс, прикинула, сколько займет времени дорога.

— Буду через полчаса.

Повесив трубку, Москвина быстро надела пальто, сменила туфли на удобные старые кроссовки, открыла дверь, погасила в кабинете свет, и заперла дверь на ключ с внешней стороны, потом достала из сумки ключи от машины, вышла из здания, дошла до своего авто, подержанной Шестерки, но которая никогда еще не подводила ее, повернула ключ зажигания и включила навигатор в своём мобильнике.

***

Доехав до хосписа за двадцать пять минут, пунктуальная Москвина вошла в здание, и сразу поняла, в какую сторону ей стоит двигаться, ибо именно оттуда слышался гвалт.

Дойдя до оцепленной полицией комнаты умершей женщины, Александра опытным взглядом выцепила Васильева, следователя, который звонил ей.

Приблизившись к нему, Москвина быстрым, критическим взглядом окинула комнату. Скромное небольшое помещение в месте, которое раньше называли богадельня. От силы метров пятьдесят, тут были только кровать, стул, на спинке которого висела кофточка умершей женщины, на вид такая же старенькая, как и ее владелица; у кровати стояла тумба с двумя выдвижными ящичками. Тут же находился и штатив с капельницей.

— Что там? — тихо спросила Москвина Васильева.

— Стандартный физраствор, мы проверили. Анализ же показал наличие цианида в крови, и попал он в организм не через катетер, она приняла его перорально. Готов биться об заклад, она не знала, что принимает смертельный яд. Причем действие этого яда практически мгновенное, минут десять-пятнадцать максимум.

Камер тут нет, но мы опросили весь медперсонал, у нее в этот временной отрезок никого не было, кроме сына, он сам врач-онколог, работает в центральной городской онкологической больнице. Вон в коридоре сидит, плачет. Сказал, что очень матери сопереживал, умолял давать ей более сильные обезболивающие, но ему отвечали, "Не положено".

Мой коллега, Валя Дёмин, сейчас в больнице, беседует с коллегами этого... его зовут Максим Данилович Кротов, сорока-семи лет от роду, в разводе, имеет дочь, дочь с матерью живет, мать замуж десять лет назад вышла во второй раз, за кубинца, и уехала с ним в Гавану, там и живут. Мы проверили, они границу с РФ не пересекали уже полгода, а он к дочери в гости летал месяц назад, говорит, был отпуск. Дёмин всё это проверит. Но цианид китайского производства, не кубинского, плюс мы его уже с ног до головы обшмонали, никакого цианида при нем не найдено, как и никакой связи с предыдущими случаями... он хоть и онколог, но никто из предыдущих умерших не лечился у него и не наблюдался в той больнице; частные клиники. Про Альцгеймер нечего и говорить, не его тема. Но пока тут он у нас главный подозреваемый. Да и какой из него – Самаритянин...

— А маньяк? — серьёзно спросила Москвина. — В любом случае стоит проверить его алиби на время смерти предыдущих пяти жертв.

— Согласен, — кивнул Васильев. — Кстати, я ваше имя отчество знаю, а вы моё – нет. Меня зовут Владимир Николаевич, Володя.

— Старший следователь Москвина, — спокойно сказала на это Александра Викторовна и добавила, — после того, как я лично всё здесь осмотрю, позвольте побеседовать с вашим подозреваемым, так как дело Самаритянина мэр поручил вести именно мне. Если же тут работал убийца-подражатель, пожалевший мать, тогда это дело останется в вашей компетенции, хорошо?

— Конечно, — довольно громко скрипнув зубами, ответил следователь Васильев.

***

Осмотр небольшой комнаты Кротовой Антонины Валентиновны не занял у Москвиной и получаса, а с временно задержанным Кротовым ей удалось поговорить в полицейском участке только в два часа ночи уже следующего дня.

Дёмин, опросивший коллег Кротова в больнице, передал своему напарнику Васильеву отчет о проделанной работе, а тот поделился им с Александрой, потому что получил приказ от своего непосредственного начальника оказывать Москвиной всяческое содействие.

Изучив отчет, оба следователя обратили внимание на то, какие образцово-показательные характеристики все коллеги и главврач больницы давали Кротову.

Более того, все они в один голос утверждали, что отравить мать он ни в коем случае не мог, так как буквально ее боготворил.

На что Москвина резонно заметила, что на Андрея Чикатило тоже никто из знакомых не думал, а в образ Доброго Самаритянина эвтаназия матери вписывается очень хорошо. Вернее, вписывалась бы, если бы алиби Кротова на время оставшихся пяти убийств не подтвердилось полностью, а оно подтвердилось.

Итак, подозревать Кротова можно было только в том, что он помог матери уйти из жизни, но никаких следов цианида не было найдено ни при нем, ни в его однокомнатной холостяцкой квартирке, ни в больнице в его кабинете, который также тщательно обыскали.

Кротова пришлось отпустить под подписку о невыезде до окончания следствия, и позже оперативники доложили Васильеву и Москвиной, что из участка он отправился сразу на работу, так как с шести утра у него начиналось суточное дежурство.

— Давайте зайдем, тут недалеко есть кофейня, круглосуточная, позвольте угостить вас кофе. Вы какой предпочитаете?

— Я предпочитаю чай, — спокойно ответила Москвина и добавила, — и хочу предупредить, я замужем...

Володя украдкой кинул взгляд на ее правую руку, на которой не было колец.

— Я замужем за моей работой. Вижу, как вы на меня смотрите, поэтому хочу предупредить – я не завожу служебных романов. С некоторых пор вообще никаких не завожу. Работа на первом месте, на втором, и на третьем. А далее семья, сын и мама.

— Сын? — уточнил Васильев.

— Уже взрослый, живет с отцом в Питере последние семь лет, навещает меня изредка, зовет в гости. Но работа... За всё время не была у них ни разу. А вашей личной жизни работа не вредит?

Васильев ухмыльнулся прежде чем ответить.

— Я также женат на своей работе, как и вы за ней замужем. Была у меня невеста, восемь лет назад, уговаривала бросить это все и уехать с ней в Казахстан, к ее родителям. Мои давно умерли, думал, ок, поработаю следаком и в Казахстане, а тут оперативная работа... В общем, подстрелили меня. Она пришла в больницу, плакала, говорила, что мне нужна "мирная" работа. Когда же поняла, что я не уволюсь и не сменю род деятельности, сказала, что любит, но не хочет стать молодой вдовой. И уехала домой. А я остался и вот до сих пор содействую правосудию. Такая история. А какая история у вас?

Саша сначала подумала, "Нет, не стоит, я и так сказала лишнего новому знакомому", но Васильев тут же добавил:

— Откровенность за откровенность, ну давайте же.

Москвина кивнула, сказанное показалось ей справедливым.

— Да мой первый (и единственный) бывший муж родом из Питера, он тут работал, мы полюбили друг друга, поженились, родили сына, а потом его уволили и он вернулся в Питер, стал научным сотрудником, и начал звать нас к себе. Я же отказалась переводиться... и наши чувства не выдержали разлуки, мы развелись по обоюдному согласию, сын остался со мной, его мы не делили, Женя исправно платил алименты... А потом я встретила другого, влюбилась, думала, замуж за него выйду, в столицу к нему уеду.

Но тут выпало громкое и запутанное дело, и я просто не смогла всё бросить. Мы расстались, он вернулся к работе, в Москву, он хирург... А сына от греха я отправила жить к отцу.

Так что я классический следак, только в юбке.

— Я о вас читал, вы – хороший следак, недаром это дело доверили вам. Итак, ваш вывод по делу Самаритянина пока каков?

— Мой предварительный вывод пока такой: среди родственников и близких шести жертв Самаритянина нет.

Глава 3 Неожиданная встреча с прошлым

3. Неожиданная встреча с прошлым

Москвина и Васильев еще около часа обсуждали дело, а потом Володя сказал:

— Знаете, у меня квартира на другом конце города, на общественном транспорте только доеду туда, уже придется ехать обратно... А у нас в участке давно уже сломался душ, всё никак не выделим денег на его ремонт. В кабинете у меня диванчик старенький, на нем спать жуть как неудобно, а хотелось бы и душ принять, и чуток поспать. Вы простите мою наглость, я обычно тонко намекаю, как у следаков принято, но к вам я обращусь с просьбой, не ходя вокруг да около: можно сегодня напроситься к вам в гости? Только душ, спальное место на несколько часов и кофе рано поутру. Вы ведь живете одна, так?

Москвина посмотрела прямо в серо-голубые глаза коллеги и ответила:

— Если вы про мужчину, его у меня нет. Если про сына, я сама рассказала вам, что он живет в Питере, у отца, и зовет меня настойчиво в гости. Но – живу я не одна, а с мамой, Верой Михайловной, и привести в дом незнакомого мужчину посреди ночи (тем более, что мама никогда не ложится спать, пока не убедится, что я пришла домой, и я в порядке) я не могу. Слишком много придётся объяснять, а это неудобно – ни маме, ни вам и ни мне.

Так что извините, всё, что я могу вам предложить, это подвести вас до участка. Надеюсь, отсутствие душа для вас сегодня не столь критично, а диванчик и такой за спальное место сойдет.

Только не обижайтесь, если бы не мама...

— Понимаю, не обижаюсь, будьте спокойны. Что же, так значит так. Подвезите меня до участка, я буду признателен вам и за это.

Москвина тоже поднялась из-за стола:

— Ну что, тогда поехали.

Оставив Васильева в участке, Москвина поехала домой, благо ехать ей было всего-то десять минут.

Как она и предполагала, мама ее не спала. Стоило Саше войти в квартиру, хоть она открыла дверь своим ключом и вела себя тихо, всё равно мама услышала, сидя в кухне, и позвала ее:

— Саша, ну наконец-то! Ты голодная? Скажи, что ты – голодная. Я тут налепила и сварила вареники, твои любимые, еще плюшки с корицей и чай с цедрой лимона. Давай, мой руки и марш ужинать, а то скоро со своей работой станешь похожа на ходячий скелет.

Давай, ты и так склонна к худобе, а после известных событий еще похудела, нельзя так.

В нашем климате худоба враг человека!

— Мам, я не очень голодна...

— А ну за стол без разговоров. Совсем ты от рук отбилась, Александра. Тебе нужен мужчина, сколько раз я тебе об этом говорила?

— Мам, ну какой мужчина... никто не станет терпеть одержимую своим делом женщину. Для меня всё это в прошлом.

Вера Михайловна с минуту внимательно смотрела на дочь, потом печально покачала головой.

— Бедная ты моя, бедная! Все никак не забудешь его... Мне-то не ври, — тут же осекла она дочь, как только та хотела возразить. — Молчи уж лучше и кушай. Хорошо кушай, тогда и я помолчу.

— Ты тогда тоже себе вареников возьми или плюшку...

— Ладно, налью себе молока, возьму, поем, мне уже за фигурой давно следить не нужно.

Бедная ты моя, бедная, — тихо повторила Вера Михайловна и сочувственно погладила дочь по голове.

***

Принять душ и чуть-чуть поспать Москвина успела, но не было еще и шести утра, когда поставленный на вибро мобильный телефон все-таки разбудил ее.

— Старший следователь Москвина, слушаю.

— Утро доброе и раннее, Александра Викторовна, это Васильев беспокоит. Простите, что в такую рань, но у нас еще один труп, и все с теми же признаками отравления цианидом. Коронер проверил, состав идентичен. Женщина, пожилая, восемьдесят восемь лет, жила в том же хосписе, что и Кротова, была ее соседкой. Страдала саркомой легкого в последней стадии, жить ей оставалось не более месяца, а то и меньше. Ее старшая дочь, Маргарита, мать троих детей, устроила ее в этот хоспис с полгода назад. А тут недавно обо всем узнала ее младшая дочь Лидия, которая уже пятнадцать лет живет в Лондоне, у нее муж и дочь, муж англичанин. По словам дочери Лиды они с матерью пять лет почти не общались, о саркоме она не знала... Но где-то с месяц назад она позвонила старшей сестре, с которой у нее сложные отношения и спросила, где мать, с которой она никак не могла связаться.

Тогда Рита призналась во всем, и Лида с мужем и дочерью приехали из Англии сюда, сняли дом, и хотели забрать мать из хосписа, чтобы она дожила свой век не в чужом месте, а дома, с семьей, но не успели оформить все документы.

Дочь Лидия сказала мне, что в самоубийство матери не верит, и в то, что она могла попросить кого-то сама... Похоже, Самаритянин не такой уж и Добрый, каким хочет казаться или сам кажется себе...

— Думаю, вы правы, — холодея, сказала Москвина. — Нужно как следует побеседовать с этой Лидой, с ее сестрой, и сегодня же.

— Я уже договорился, мы к ним домой можем подъехать к десяти утра. Если вы меня заберете...

— Заберу.

— И вот еще что. После того, как мы поговорим с Миссис Майлз и ее домочадцами, я думаю, нам стоит подъехать в ту онкологическую больницу, где работает Кротов, еще раз поговорить с главврачом и коллегами Максима Даниловича, а еще...

— Опросить тех пациентов в стационаре, которые неизлечимо больны или уже умирают, потому что для Самаритянина они могут стать следующей целью. Согласна. Только... А как же ваш напарник Дёмин? Он же уже беседовал и с главврачом, и с коллегами Кротова, и предоставил вам свой отчёт...

— Отчёт Дёмин предоставит только днём, а мы подадим всё так, что вам пришла в голову мысль поговорить с больными, которых там лечат, и именно вы пожелали опросить коллег Кротова лично, еще раз. Я же просто у вас на подхвате, так что Дёмин в обиде не будет. Да и три пары глаз и ушей всяко лучше, чем одна.

— Хорошо, тогда буду ждать вас у участка в девять. За час доедем?

— Да, дом не очень далеко от участка, за час точно доберемся.

— Отлично. Владимир Николаевич, вы же не завтракали, я привезу вам поесть, горячие вареники и плюшки с корицей, свежие, моя мама вчера пекла.

— Спасибо...

— Не за что. И вот еще что, как звали последнюю жертву?

— Ненашева Людмила Марковна. Ее дочери, Маргарита Ненашева, у нее трое детей, дочь Наталья, и двое мальчиков, Егор и Вадим, и Лидия Ненашева, по мужу Майлз, его зовут Джеймс Майлз, у них дочь десяти лет, Виктория. Они привезли ее с собой. Как я успел узнать, бабушка была очень близка со своей внучкой Наташей.

— Я поняла. Скоро буду, ждите.

— Жду с нетерпением, особенно завтрака, на голодный желудок соображаю хуже.

Москвина позволила себе улыбку и повесила трубку.

***

— Какие вкусные вареники, и горячие, не успели остыть. Плюшки дышат, съел бы их сотню-другую. Извините, просто правда так вкусно...

— Да, моя мама вкусно готовит.

— Вы тоже?

— Нет, я не умею... Ну, яичницу и пюре вполне могу организовать себе, но не больше, и потому, что много работаю, времени на готовку нет, и потому, что просто не училась готовить никогда.

— Понял.

— Да, я еще и в этом незавидная была б невеста... Сама не знаю, чем я устраивала...

— Бывшего мужа?

— Нет, он-то быстро понял, что я ни в чём его не устраиваю, и сбежал. Я про того человека семь лет назад...

— Ааа, я понял. Вы явно всё ещё любите его.

Москвина хотела что-то сказать, но Васильев опередил ее.

— Не отрицайте это, прошу вас. Уже по тому, как вы рассказывали мне о том, как случилось ваше расставание, я понял – любовь в вашем сердце жива. Вы говорили, он живет и работает в Москве?

Москвина кивнула.

— Хорошо. У меня к вам деловое предложение. Вы мне симпатичны, Александра Викторовна. Проще говоря, вы мне нравитесь как личность, я восхищаюсь вами как профессионалом, и вы очень интересная, обаятельная, женственная... женщина, простите за тавтологию, я следак, а не писатель и не поэт. Так вот, мое предложение таково: позвольте мне помочь вам раскрыть дело Самаритянина как можно быстрее, а после – переводитесь в Москву, найдите своего жениха, думаю, он тут же вернется к вам, как узнает, увидит... поймет, что нужен вам...

— А если он уже давно и счастливо женат на другой?

— Знаете, Александра Викторовна, я вам не льщу и не подлизываюсь, но вы из тех женщин, которых называют незабываемыми. Думаю, вы для него незаменимы. Уверен, что вам не придется возвращать его, вам нужно только самой вернуться к нему.

Вы поймите, Александра Викторовна, мы оба с вами в браке с нашей работой, но она в старости не станет согревать нас по ночам. Не обрекайте себя на пожизненное одиночество. Ваш сын живет с папой, а мама, простите за жестокость, ваша не вечна, как мы все.

Не отказывайтесь от журавля в небе, потому что у вас просто нет синицы в руках.

Плотно позавтракав, временные напарники Москвина и Васильев выдвинулись на ее машине в сторону дома Ненашевой-Майлз.

Васильев сначала минут десять молча сидел, молчала и Москвина. Тогда он решил вернуться к прежней теме:

— Я мог бы подключить свои связи, и они бы помогли вам найти его... Заранее узнать, есть ли у него кто, чтобы вам быть уже готовой ко всему... Кстати, вы не назвали его имя. Как его зовут? Если не секрет, конечно.

— Юрой. Его зовут Юрий.

Васильев помолчал и сказал на это:

— Интересно. Я вот верю, что в имени человека заложено очень многое, например, информация о его характере. Вот моё имя, Владимир, носит в себе черты, указывающие на верность, честность, достоинство, смелость... Володи часто однолюбы...

— Владимир Николаевич, простите, вы делаете себе рекламу? — с легкой улыбкой спросила Москвина.

— Ни в коем случае, — слегка краснея, тут же ответил Васильев. — Ни в коем случае, — повторил он и продолжил, — Так вот, мужское имя Юрий произошло от старославянского имени Георгий, хотя сейчас мальчиков называют и так, и так. Юрий это волевой, сильный, верный, достойный, смелый, иногда до безрассудства смелый, мужчина. С хорошим, здоровым чувством юмора и чувством собственного достоинства. Умеющий слушать, но и способный настоять на своем. Прирожденный лидер...

— Спасибо, — прервала его Александра. — Мы еще к этому вернемся, а сейчас, мы уже приехали, пора думать о делах насущных.

Дом, который арендовала семья Майлз, был по сути своей двухэтажный таунхаус, полностью меблированный, очень дорого, со вкусом, изящно, и временная хозяйка дома, Лидия Майлз, вполне соответствовала ему внешне, хотя ее глаза были красными и влажными, а лицо опухло от слёз.

— Старший следователь Москвина, Александра Викторовна, это следователь Владимир Николаевич Васильев. Мы будем заниматься обстоятельствами смерти вашей мамы, Ненашевой Людмилы Марковны. Она ведь скончалась вчера вечером?

— Да, — сиплым от слёз голосом ответила Лидия, чьё горе было совершенно очевидно. — Мне позвонили на мобильный из хосписа и сообщили, что мама... умерла. Что при раке такое случается, сплошь и рядом. Но спросили, позволяю ли я сделать вскрытие, и убедиться, что всё... так, что причина смерти – рак. Это из-за того, что соседку мамы, Кротову... отравили, похоже, примерно в то же время, что и маму... Я сказала, “Делайте всё, что сочтете нужным, только потом позаботьтесь о теле мамы”... А через пару часов мне позвонили оттуда снова и сказали, что патологоанатом установил, маму убили, отравили цианидом... причем того же состава, который нашли в крови Кротовой... и еще нескольких пожилых людей.

И я вам скажу, мама не могла. Сама не могла. И попросить об этом кого-то не могла. Она очень хотела к нам.

— Почему же вы решили забрать ее только сейчас?

Лида покраснела и опустила глаза.

— Понимаете, мы с Ритой у мамы поздние дети. Ее она родила в сорок, а меня в сорок-семь лет, от законного мужа, Дмитрия Ненашева. Но папа – недолюбливал Риту, всё говорил, не от него она. А вот насчет меня у папы сомнений не было никаких. Мама и родила меня так поздно, по тем временам, чтобы доказать ему, что она любит. Рите поэтому не хватало их любви и внимания. Про отца я не говорю, он так ее и не принял, хотя она его боготворила.

Но, когда я была ребенком, Рита со мной нянчилась. Она простила обоим родителям, что ее они не любили, за то, что я обожала ее.

Когда я подросла, папа заявил, что все скопленные им средства пойдут на мое обучение, а Рита... Рита росла как трава, ею не занимались, не интересовались ее успехами, и в восемнадцать лет она из дома ушла... Стала встречаться с мужчинами, родила дочь Наташу, потом рассталась с ее отцом, вернее, он Риту бросил, беременную... Потом мальчиков родила от разных мужчин. Но не верьте, если вам скажут, что она беспутная, распутная, она отличный бухгалтер, очень умная и красивая. И она безумно любит своих детей, она без них жить не сможет. Нельзя у нее детей забирать, ее прав лишать...

Она потому и позвонила мне и рассказала про болезнь мамы... Дело в том, что мне было двадцать, когда папа скоропостижно умер, так и не помирившись с Ритой. Мы с ней потом просто так, в тайне от мамы, сделали генетическую экспертизу и она показала, у нас одна мама и папа тоже один. Он ошибся, а всю жизнь ей сломал... Нас с ней всё время стравливал, даже по мелочи умудрялся ей больно сделать, а меня выделить. У нас с ней из-за него были сплошные ссоры.

Его смерть примирила нас, и я сначала получила образование здесь, а потом, чтобы выполнить пожелание отца, уехала учиться в Лондон. Мама приезжала в гости, пока я не встретила Джимми. Он как раз предложил мне на него работать, теперь мы с ним полноценные партнеры, у нас адвокатская контора. Зарабатываем мы хорошо, я хотела помогать Рите и маме материально, но они обе отказывались.

Когда у Риты родился Егор, мама взяла их всех жить в свою квартиру, стала нянчиться с внуками, Рита вышла на работу. А потом мама заболела, Рита сидела с ней сама, на сиделку не хватало. В конце концов, стало совсем плохо, и Рита договорилась с этим хосписом, чтобы они взяли маму, а после ее ухода из жизни Рита обещалась продать квартиру, в счёт которой маму взяли в хоспис и расплатиться с ними.

Но тогда ей самой стало бы негде жить, а на съем жилья ее зарплаты бы не хватило. Ей стали угрожать соцслужбы...

Я вас умоляю, Александра Викторовна, помогите ей не потерять детей в связи с этой историей. Мы с мужем готовы оплатить хоспису все расходы, лишь бы сестра не продавала квартиру, и не стала бомжом, и дети... их нельзя отдавать в детдом, мне же опеку над ними не дадут... Я в адвокатском деле много лет, законы знаю...

Москвина сочувственно кивнула и сказала:

— Мне нужно поговорить с вашей сестрой.

— Да-да, я уже вызвала ее сюда, она придет с детьми с минуты на минуту.

И тут же в дверь вошла высокая, стройная, красивая, хоть и уставшая, изможденная, явно давно невыспавшаяся женщина, довольно бедно, но аккуратно одетая, а рядом с ней шли трое ее детей. Мальчики оба были ее копия, а девочка, тринадцатилетняя Наташа, была высокой как мать, и с длинными волосами того же цвета, но лицом явно пошедшая в отца.

И мать и девочка были во всем черном, и ребенок крепко держал мать за руку, стоя чуть поодаль, с опаской поглядывая на Москвину.

— Здравствуйте, я старший следователь Москвина, это мой напарник Владимир Николаевич Васильев. Вы – Рита?

Женщина молча кивнула, а вот девочка тут же спросила:

— Значит, это правда, что бабуля умерла?

Москвина кивнула и ребенок зарыдал, мальчики тоже терли кулаками красные глаза, только Рита более или менее владела собой, обнимая дочь, прижимая ее к себе, утешая.

Через минуту Наташа немного взяла себя в руки и, глядя на Александру, серьезно спросила:

— И это правда, что бабулю убили? Кто-то дал ей цианид? Чтобы она не мучилась? Мы с ней только день назад разговаривали, мы все у нее были в том доме... хосписе, и она мне на ухо шепнула, что ей не очень больно, и добавила, "Ты не плачь, родная, я еще поживу, с тобой и с Викушкой повожусь, поболтаем с вами, кино будем смотреть". Она не хотела умирать. Говорят, у нас же эвтаназия запрещена, значит, ее убили... Она не просила ее убивать.

— Откуда ты знаешь про закон об эвтаназии? — удивленно спросила Москвина.

— А я, когда закончу школу, хочу поступать в институт, на следователя по уголовным делам учиться.

"У меня подрастает достойная смена", — подумала Александра, а девочка тут же добавила:

— Если он отравил ее, чтобы она не страдала... пусть его не поймают, но если он убил ее, а она не хотела, он обманом ее убедил выпить яд, то... пусть он сгниет в тюрьме, убийца!

Черные глаза Наташи полыхнули огнем, а Москвина внезапно сказала:

— Я обещаю тебе, Наташа, мы его найдем, арестуем, его будут судить и осудят. Безнаказанным он не уйдет. Вот тебе моя рука и моё слово.

И Александра протянула вперед руку, а девочка взяла ее и пожала.

Рите же Москвина передала свой номер телефона и обещала уладить дела с соцслужбами. Лидия, услышав об этом, улыбнулась впервые за весь разговор.

***

— Ну как, сходим пообедаем, и в больницу? — спросил Володя, глядя на женщину, всё больше западающую в его душу.

— Обед нам с вами точно не помешает. Да, а после этого в больницу.

— Вчера и сегодня утром вы угощали меня, сейчас позволите угостить вас? — серьезно глядя ей в глаза, спросил Васильев.

— Ну, зарплата-то у вас меньше...

— Это не проблема, один обед на двоих я могу себе позволить. Я живу один, на что еще мне остается тратить...

— Хорошо, пригласите меня на обед, мне будет приятно.

— А уж как мне приятно. Ну что, Александра Викторовна, идемте, я тут недалеко знаю один ресторан, там отменно потчуют.

Где-то час ушел на то, чтобы и поесть, и немного расслабиться, после чего временные напарники отправились в больницу.

По дороге Васильев вернулся к прежней теме.

— Я рад, что вы позволяете мне вам помочь. Уверен, вас ждут...

— Вы просто не знаете Юрия, он не простит того, что я уже однажды поставила работу, свою, выше наших отношений. Скорее меня Андрей простит, чем Юра... Андрей это Частиков, бывший мой напарник. Я чуть не испортила ему, случайно, отношения с его женщиной, и он уволился ради нее, ради сохранения их отношений. Он сделал то, что не смогла сделать я. Но теперь-то это уже и не важно вовсе.

— Не говорите так. Если любит – простит.

— Мы уже приехали.

— Вижу... Как будем действовать?

— Сначала поговорим еще раз с главврачом, не только о Кротове. Потом с его ближайшими коллегами, кто с ним постоянно общается и трудится, он же диагност, хорошо знают его там немногие. Потом разделимся, вы поговорите с теми пациентами, у которых тяжелый диагноз, а я с теми, кому...

— Совсем недолго осталось. Это правильно, вы женщина, вы деликатнее меня.

— Да нет, просто как-то нужно ускорить процесс... И нас двое...

— А вы умеете работать в команде. Отлично, идемте.

Внизу оба следователя предъявили удостоверения, расписались в книге посетителей, и поднялись на пятый этаж, туда, где работал Кротов, заседал главврач, и находились палаты неизлечимо больных и умирающих пациентов.

Вдвоем побеседовав, недолго, с главврачом, Шестаковым Вадимом Александровичем, а потом и с коллегами Максима Кротова, снова характеризовавших его как человека отзывчивого, кроткого, и прекрасного диагноста онкологии в различных стадиях, Москвина поговорила, так деликатно, как только могла, с теми больными, их было всего шесть человек, которым к сожалению врачи не давали много времени, а Васильев с теми, у кого болезнь была неизлечима, неоперабельна, но кому жизнь еще можно было продлить. Вопросы следователи задавали примерно одни и те же, "Не было ли предложений со стороны врачей или иного персонала помочь, так сказать, сократить мучения, и уйти из жизни, например, выпив капсулу с цианидом".

После того, как Москвина и Васильев завершили эти трудные разговоры, Александра сказала, что готова ехать, только зайдет на минуту в уборную. Девушка-медсестра, которая подсказывала им с Васильевым дорогу, сообщила, что на их этаже в уборной производится уборка, и стоит сходить на четвертый, в хирургию, там уже убрались.

Тогда Москвина отдала Володе ключи и сказала:

— Идите в машину, я сейчас приду, отвезу вас в участок.

И Васильев на лифте поехал дальше вниз, а Москвина вышла на четвертом этаже и по коридору пошла вперед, в сторону женской уборной.

Тут позади себя она услышала, как открываются двери операционной и шаги, тяжелые, мужские и легкие, женские, и женский голос ласково, утешающе произнес:

— Я прошу вас, не надо винить себя, вы же знали, что шансов немного, рак печени... и трансплантация его бы не спасла, вы правда сделали всё, что было в ваших силах, и даже больше. Вы все-таки продлили пациенту жизнь, он придет в себя, сможет объясниться с семьей, а так он бы просто умирал, в мучениях, даже не смог бы говорить...

Пойдите в ординаторскую, поешьте, я спрятала булочки в нижнем ящике, в шкафу, и там же термос, с чаем, с лимоном, как вы любите. Идите.

Мужчина явно молча кивнул своей медсестре, сделал несколько широких шагов вперед и вдруг остановился и в тишине его слова эхом отразили стены хирургии:

— Саша, ты?

Семь лет Москвина не слышала этот голос, никто не обращался к ней с этим, "Саша, ты?", но Васильев оказался прав, ничто не было ею забыто, и мурашки табунами побежали по шее, спине, рукам, ноги стали подгибаться, Саша чуть не упала, но ему хватило трех широких шагов, чтобы дойти до нее, взять за плечи, повернуть к себе лицом, и крепко прижать к себе. Потом коснуться губами ее уха и прошептать снова:

— Саша, ты!

— Ты, здесь, откуда? — с трудом вспомнив, как это, говорить, спросила Саша, не смея поднять на него глаза.

— Всё оттуда же, из Москвы. Мы с тобой когда расстались, я вернулся в столицу, и с головой бросился в работу, лишь бы обо всём забыть. Хотел стать так же одержимым своим делом, как ты – своим. Два года проработал на прежнем месте, а потом уволился по собственному желанию, квартиру продал, и переехал – сюда. Я тогда подумал, что, раз гора не идет к Магомеду, почему бы мне ни пойти навстречу горе. Я уезжал из Москвы, лишь примерно представляя себе, что стану делать тут, как искать работу и жилье.

Я накопил немного, но квартира продалась за хорошие деньги, да и тут нашлась не убитая квартира, после покупки еще осталось. Сделал вклад. Потом устроился в частную клинику, не по профилю, но по специальности. Два года там продержался, а потом не выдержал. Понял, что лучше буду спасать обычных, простых людей за бюджетные средства, чем толстосумам прислуживать, будто я обслуживающий персонал, а не врач.

Пришел сюда, главврач прочёл моё резюме и сказал, "Беру, но сам думай, ибо оклад не большой, а работа суточная, тяжелая, на операцию в любой момент вызвать могут". Я же согласился. Почти три года здесь тружусь...

А ты всё с мамой живешь, я знаю...

Саша удивленно подняла на него глаза.

— Ну так я видел ее, издалека, несколько раз, когда приезжал и кружил вокруг вашего дома. Всё думал, увижу тебя, подойду, расскажу, что я многое понял, что был неправ, когда настаивал, чтобы ты уехала со мной. Ведь меня-то кроме квартиры и работы не держало в столице ничего. Представлял себе, как встречу тебя, когда поздно вечером ты будешь парковаться у дома... постучусь к тебе... Или с утра дождусь, когда ты будешь выходить из дома... Я не дал бы тебе просто сесть в машину и уехать.

А тут вдруг поднял голову и вижу, ты. Твоя спина, твоя голова, гордая осанка следователя от Бога, твои каблучки... Ты, тут, настоящая, точно ты...

Не смотря на разницу в росте, он опустил голову и нюхал ее волосы.

— А ты за семь лет совсем не изменилась. Только взгляд стал прятать печаль. Слушай, я сегодня работаю до девяти вечера. Может, потом мы могли бы погулять, как раньше?

Или у тебя кто-то есть?

Саша решительно мотнула головой.

— Нет никого, и печаль оттуда же, оттуда... Я, когда тебя в такси сажала, шла, не оборачиваясь назад, боялась, что обернусь и побегу за тобой, крича, "Вернись, останься, я не могу без тебя"...

— Я помню. Я тогда тоже боялся вслед тебе обернуться. Не смог бы уйти. Но я помнил, как однажды пришел к тебе в участок, соскучился, а ты сидела за стеклом и внимательно изучала документы. Я тогда достал мобильник, набрал твой номер, улыбаясь, следил за тобой, предвкушая, как услышу твой голос. Ты же, заметив, кто звонит, не отвлекаясь от работы, скинула звонок и продолжила изучать материалы дела.

Тогда я понял, что я для тебя значу... Что я на первом месте... с конца. Сначала работа, снова работа, и опять работа, потом сын, мама, и только потом я. И я смирился, Саш, честное слово принял своё место. А потом просто хотел доказать – себе, что, если ты следак от Бога, то я – хирург от Бога, и я сдюжу...

— Ты – хирург от Бога! Помнишь же, как мы познакомились? Ты приехал в Калининград по программе по обмену опытом. В то время как раз мы проводили задержание в порту, арестовывали одного наркоторговца, собравшегося толкнуть большую партию героина. И он при задержании тяжело ранил одного из наших оперов, Данилу Конева, в голову. Наши нейрохирурги развели руками, а ты, ты взялся оперировать. И спас Даниле не только жизнь, но и разум. Он с тех пор женился, сына родили, и дочь ждут.

Я тогда пришла навестить Данилу, мы в его палате познакомились, разговорились. Болтали обо всем на свете так, будто только расстались и снова встретились. Договорились погулять, и вскоре ты сделал мне предложение. А потом я всё испортила...

— Нет, это я всё испортил, родная!

— Ты дашь мне свой номер телефона?

Он мгновенно достал из кармана брюк небольшой клочок бумаги:

— Мой номер телефона.

— Как удачно, что ты его записал и положил...

— Я записал его два года назад, и перекладываю всегда по утрам, если переодевался. Ждал удобного случая и дождался. Мир тесен, видишь... Ты тут по работе или…?

Страх мелькнул в глубине теплых карих глаз, и Саша мгновенно опровергла страшное предположение:

— Нет-нет, конечно, по работе.

— Это из-за Кротова? Я слышал, что его подозревали. Мы лично не знакомы, но мне кажется, он не способен убить намеренно.

— А из жалости?

— Не знаю. Я бы не смог.

— Знаю. Давай я наберу твой номер, и мой высветится у тебя. Сохрани, если хочешь.

— Хочу! Родная...

Он мягко гладил ее по волосам.

Она снова взглянула ему в глаза и сказала:

— Ну здравствуй, моё прошлое и настоящее.

Давай сегодня в десять на нашем месте?

— А ты точно придешь? Работа же, Самаритянин...

В тот же миг мобильник Сашин запиликал.

— Минутку, — шепнула она и чмокнула своё прошлое в шею, у самого воротника. — Да, Володь, простите, я задержалась по делу. Нет, с животом у меня всё в порядке. Прогрели машину? Спасибо. Да, пять минут, я сейчас выйду.

Она скинула звонок и спрятала мобильник.

— Не бойся, я буду, сегодня в десять, как штык, на нашем месте. Помнишь?

— Помню. Я буду ждать, ты только приходи, слышишь? Саш...

— Я буду в десять, родной!

Заведя ее в лифт, Юра сам нажал на кнопку первого этажа, потом вышел до того, как двери лифта закрылись, и успел шепнуть ей:

— Я люблю тебя!

Впервые за семь лет от встречи с прошлым, Москвина снова вспомнила, как хорошо быть девочкой Сашей.

Глава 4, Конфликт интересов

4. Конфликт интересов

— Володя, Господи, простите меня, что заставила вас полчаса тут куковать.

— Да ну что вы, я прогрел машину, даже успел немного поспать. Потом как-то испугался за ваше здоровье, я же пригласил вас в тот ресторан, это было бы на моей совести, если бы вы отравились...

— Успокойтесь, я здорова, и даже уже не хочу в уборную...

— Как, вы же шли туда... и не дошли?

— Не дошла. Напрочь забыла, что я туда шла.

— Вы кого-то там встретили? У операционной... хирургия. Дайте угадаю, вы встретили его? Вашего Юрия? Он не стал ждать вас в Москве, всё там бросил и перебрался сюда на пмж?

Не нервничайте, Александра Викторовна, я никому ничего лишнего не скажу. Только предполагаю, что вам стоит попасть домой, освежиться, переодеться... Свидание у вас во сколько?

— В десять, — тихо ответила Саша.

— В десять. Давайте так, пока мы едем до участка, вкратце расскажите мне, что вы думаете о своей беседе с больными, и я за вас и за себя напишу рапорт вышестоящему начальству. В конце концов, я только днем говорил вам, что есть в жизни вещи, и более важные, чем работа.

Я прикрою вас сейчас, а вы мне завтра принесите еще вареники и плюшки и будем в расчёте. Идет?

Он протянул ей руку, она пожала ее и кивнула.

— Идет.

Выехав с больничной парковки, Александра с человеком, за пару дней ставшем ей другом, отправились к его участку.

***

Стоило Саше войти в квартиру и увидеть маму, как она бросилась к ней, прижалась всем телом, будто маленький ребенок, и мать, сначала растерявшаяся, за семь лет отвыкшая от такого бурного проявления чувств со стороны дочери, в ответ крепко ее обняла, долго гладила, утешала, а потом спросила:

— Ты что это сегодня рано? Я тебя раньше двух ночи и не ждала, с твоими опросами и отчетами. И вся на бровях, эмоциональная. Ну-ка, взгляни на меня! Саш, да ты светишься вся, и дрожишь одновременно. Ну, что же, похоже, всё-таки дождалась...

— Я?

— Нет, милая, я! Я семь лет ждала, пока твой суженый возьмётся за ум, вернётся, а я может всё-таки ещё раз бабулей стану, а Тёма далеко, и не приезжает. Кстати, когда он собирается в гости?

— Мам, он меня звал и ждал... В гости. Сам сейчас не собирается вовсе.

— Ааа, вон оно как, — задумчиво сказала Вера Михайловна и спросила, — Так свидание у вас во сколько?

— В десять.

— Ага, а сейчас еще семи нет. Хорошо. На вашем месте, на набережной?

Саша кивнула.

— Тогда так, кормить я тебя не буду, всё равно вы в ресторан идете, Юрка сам обо всем позаботится. Давай-ка ты в душ, освежишь как следует, да духи те самые не забудь, вон у тебя склянка почти полная, ты же ими не душилась, и помадой губы подкрась той, что он дарил, всегда тебе говорил, как тебе идет. Ну, что надеть, решишь сама, чай не ребенок, а я тебе на всякий случай весь твой небогатый гардероб выгладила, чтоб ты не разгуливала в мятом.

Ты у нас пунктуальная, точная, как швейцарские часы, поезжай пораньше, выходи в девять, покажи ему, что ждала.

Ладно, я болтать долго могу, иди, доча, ступай, родная.

Стоя под струями горячей воды, Саша вдруг поняла, что ей нравится просто быть юной, влюбленной, счастливой девочкой Сашей, а старший следователь Москвина отошла на второй план.

***

Саша не забыла ни помаду, ни духи, даже надела то платье, которое он подарил, и ровно в двадцать один тридцать парковалась у ресторана с вполне подходящим ему названием "Балтийский", ибо его веранда выходила как раз в сторону набережной Балтийского моря. Это был лучший рыбный ресторан в городе, а для Саши и Юры это было их место.

Сидя в машине, еще не выключив зажигание, Саша услышала звонок мобильника и на миг испытала ужас, "Это Юра звонит сказать, что не сможет прийти, его задержали на работе, срочная операция, что-то", но звонил Артем.

— Привет, сыночек, Тёмочка, как ты, родной?

— Мам, ты чего такая... странная? Ты здорова?

— Здорова? Да, да, конечно, совершенно здорова, Тёмочка...

— А что ты такая ласковая? Хотя не отвечай, знаю. У вас там аврал с этим Самаритянином, и конечно, ты никак не сможешь выбраться в гости. Я должен был этого ожидать. Тем более слышал, к тебе обратился сам мэр Калининграда. Чувствуешь себя незаменимой, да, мам? Это именно то, чего ты всегда хотела, стать незаменимой, только на работе, а не в жизни, не для меня и папы. Вон даже твой Юрий, и тот понял, что ты из себя представляешь и ушёл. А я дурак, оптимист сраный, всё думал, что ты нас любишь. А ты никого не любишь, просто помешана на своей роли в системе правосудия.

Пока, мам, продолжай спасать человечество от преступников. Представляю, какое качество супермена тебе бы подошло – чтение мыслей. Ты бы тогда смогла предотвращать преступления и стала бы сверх-полезна и незаменима. Желаю тебе этого, мама! Приятного вечера в компании отчетов, рапортов, или как так у вас всё это называется.

И знаешь, не прилетай, я не хочу тебя видеть.

И Артём повесил трубку. Саша с минуту сидела и смотрела на мобильник, потом убрала его в сумочку, размышляя над тем, что сказал бы Артём, если бы узнал, что у нее свидание. Но тут от этих мыслей ее отвлекло легкое постукивание по стеклу со стороны водителя.

У машины с букетиком ее любимых ромашек стоял Юрочка и ласково ей улыбался.

— Я скучала, — сказала Саша, распахивая дверь.

— Я безумно по тебе скучал, — ответил Юра, положил букет ей на колени, а потом легким движением взял ее на руки, и прижал к себе, причем букет так и остался лежать у нее на коленях.

— Ловкий ты мой, сильный, — шепнула Саша, прижалась к нему всем телом, и обняла его за шею обеими руками.

Прикрыв дверь ее машины легким толчком ноги, Юра подождал пока Саша кликнет ключом, запирая машину, и сказал:

— А вот и наш любимый ресторан.

— Я вдруг подумала, там ведь может не быть свободных столов...

— Мы сегодня сядем именно за наш стол, — довольно улыбаясь, сказал Юра.

— Ты хитрец, забронировал наш любимый столик?

— Сразу как ты ушла.

Он внес ее в ресторан, не спуская с рук, швейцар предупредительно открыл им дверь, и за столом разместил ее на своих коленях, и им хватило одного меню.

А из темноты за ними наблюдал человек в длинном, до земли, черном плаще и капюшоне, напевая себе под нос:

— Нет, ребята, всё не так, всё не так, ребята.

Но стоило ему встретиться глазами с вышедшим на крыльцо покурить охранником, он мгновенно растворился в приморской тьме.

***

Юра и Саша только недавно завершили основную трапезу и теперь лакомились чизкейками, несомненно лучшими в городе, десерт этот оба очень любили.

— В следующий раз закажем тирамису, согласна?

— Согласна. А когда случится следующий раз?

— Тогда, когда ты пожелаешь. Я работаю две смены по двенадцать часов, потом два дня отдыхаю. Экстренные случаи бывают, вызвать могут на операцию и в выходной день, но это случается нечасто. Так что хоть завтра, у меня выходной...

— Такими темпами ты все деньги потратишь на свидания со мной.

— А почему нет? Деньги стоит зарабатывать для того, чтобы было на что их тратить. Знаешь, у меня в той платной клинике, уже тут, в Калининграде, был один пациент. Богатый, как Рокфеллер... а рак ему диагностировали на последней стадии, когда метастазы пошли. Боли уже были невыносимые. Спасать ему жизнь было уже поздно, но можно было немного ее продлить... Так вот, оперировать его должен был другой хирург, но пациент почему-то люто невзлюбил его, и сразу сказал, "В руки дамся только Лощинскому и никому другому, он мне жизнь продлит, чтобы я смог уйти из жизни на своих условиях". Я прооперировал его, операция прошла настолько успешно, насколько могла пройти в предложенных обстоятельствах. Но от дополнительного вознаграждения помимо зарплаты я категорически отказался... не понимал, за что брать деньги с умирающего...

Саша сидит тихо, слушает, в рот смотрит своему Юрочке.

— Ну так вот, он на следующий день после операции выписал в свою вип-палату двадцать экзотических элитных проституток. По слухам, он заплатил каждой по сто тысяч евро. Они танцевали, на его глазах друг друга целовали, потом устроили оргию, в которой он никакого участия не принимал... Еще он перевел миллион евро на счёт этого борделя, откуда он девочек заказал, на его глазах и за его деньги страстно трахавших друг друга резиновыми членами... А на утро медсестра нашла пациента мертвым. Он нелегально купил за границей капсулы с цианидом. Потом коронер написал в заключении, он выпил все десять капсул, которые были в упаковке.

Такая доза убила бы слона, кита, или носорога.

Вот что для него значило уйти на своих условиях.

А через три дня я обнаружил на своём счету сто тысяч евро и мне передали сообщение, "За то, что вы продлили мою жизнь на день, один из лучших дней в моей жизни. Да, я мог только смотреть, как они развлекаются, но я был по-настоящему счастлив. Живите в удовольствие и когда наступит час, улыбнитесь той, кто придет и за вами тоже".

В тот же день я перевел все сто тысяч одному из Калининградских детских домов, тому, у которого хорошая репутация. Я потом ходил в тот детский дом, видел их спортзал, компьютерный класс, электронные доски в каждом классе, и многое другое, убедился, что деньги не разбазарили. Это согрело сердце и успокоило душу.

Но история того пациента кое-что еще дала мне, кроме возможности детям помочь, и вынести урок о том, на что стоит тратить деньги в последний перед смертью час, а на что не стоит. Я понял, что, как раз потому, что всё бренное мы оставляем после себя тут, для живых, деньги имеют ровно ту ценность, которую имеет то, на что мы их тратим. На еду стоит тратиться потому, что иначе умрем с голоду, но еще и потому, что на том свете не будет у нас радости от еды. На одежду, чтобы не замерзнуть, и изредка чтобы привлекать противоположный пол. На недвижимость ради крыши над головой, тем более в нашем климате. И так далее. Но нельзя, ни в коем случае нельзя зарабатывать деньги, получать их, одалживать, красть и так далее, только ради обладания ими, ибо сами по себе, без того, что на них можно купить, они не стоят ровным счётом ничего.

Я знаю, что хочу тратить заработанные деньги на то, чтобы рисовать улыбку на лице моей любимой женщины.

Знала бы ты, — шепнул он ей, наклоняясь над ее ухом, — какая ты красивая!

И он погладил ее по волосам.

— Я скучал... смертельно по тебе скучал.

— Я по тебе тоже... Да, я по тебе тоже!

Внезапно Юра взял ладонь Саши в обе свои, заглянул в ее глаза своими ласковыми карими глазами и спросил:

— Ты не осчастливишь моё скромное жилище согласием погостить у меня – этой ночью?

Саша улыбнулась в ответ на это приглашение, кивнула и сказала:

— Я только маму предупрежу.

— Предупреди, родная.

— Мам, это я. Слушай...

— Да я по тону поняла, тебя сегодня можно не ждать.

— Да, мам, ложись спать.

— Сейчас любимый сериал досмотрю и лягу.

Утром позвони мне, чтоб я знала, заедешь ты или нет по дороге на работу. Я бы тогда тебе с собой...

— Да, мама, я заеду, вареники и плюшки очень нужны, я обещала их Васильеву, мы с ним сейчас работаем вместе, порцию вареников и плюшки за то, что с отчетом прикрыл меня сегодня. Обеспечишь?

— Куда я денусь, обеспечу.

— Спасибо, мам, ты у меня самая лучшая!

— Ой, скажешь тоже, — с улыбкой в голосе воскликнула Вера Михайловна. — Давай, доброй ночи, гуляйте на здоровье. И смотри, я внука или внучку побыстрее хочу, а то состарюсь, кто вам с дитятей нянчиться помогать будет? Не отвечай, это риторический вопрос был, ответ – помогать вам буду я, вы, главное, с этим делом не тяните. Всё, отбой, гуляйте, я спать пошла. Пока.

— Пока, мам... Мама, я тебя люблю.

— Господи, Сашь, а я тебя обожаю!

И Вера Михайловна дала отбой.

***

— Какая у тебя уютная квартира, — воскликнула Саша, впервые оказавшись в скромном обиталище старого холостяка.

— Ты так правда думаешь или льстишь?

— Юрочка, я не вру! Тут так мило и уютно. Кровать двуспальная.

Саша села на кровать, провела пальцами по тому месту рядом с собой, куда хотела, чтобы сел Юра, прямо сейчас, зазывно на него глядя, и чувствуя, как от желания начинает шуметь в ушах.

Юра тут же исполнил ее желание, сел рядом, легонько приобнял ее одной рукой за плечи и спросил:

— Скажи мне, чего ты сейчас хочешь?

— Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

— Ваше слово для меня закон, моя королева!

Сначала соприкасаются их губы, потом кончики языков, а потом они целуются, глубоко, нежно, страстно.

— Ты пахнешь теми самыми духами. Ты запомнила, какие я покупал тогда, или у тебя оставались они?

— Остались...

— Надо же, и их хватило так надолго?

— Нет, родной, я просто не пользовалась ими всё это время, совершенно не было желания душиться.

— А теперь?

— А теперь я готова пахнуть так, как ты захочешь.

— Я говорил тебе, что ты красива?

— Сегодня уже да.

— Хочу говорить тебе об этом сегодня, завтра и всегда. Только позволь мне доказать тебе, что я просто был тогда не в себе, не понимал, что я не могу без тебя жить. Глупый был, наивный. Поумнел...

Саша ласково провела кончиками пальцев по его щеке.

— Поцелуй меня снова.

***

— Хочешь, я свет погашу?

— Хочу.

— А еще? Чего ты хочешь, еще? Спать наверное хочешь?

— Спать – не хочу, с тобой близко быть хочу, так истосковалась по тебе за семь лет, да сама себе не признавалась, что будто и не дышала без тебя вовсе. Видимо, правду люди мудрые говорят, одной работой сыт не будешь. И я глупая была тогда, наивная, хоть и сын-подросток, и вроде не дура совсем, а дура. Сама всё разрушила, своими руками. Испугалась поменять всё, думала, кому я нужна в этой Москве. А ответ был простой – тебе нужна, тебе. Но ведь в чём-то мой сын прав, наверное, это всё страх.

— Страх?

Юра слушает внимательно, участливо, гладит ее по волосам, успокаивает.

— Да, я видимо и правда боялась стать рядовой, как все, заменимой. Сама не могу понять, откуда он взялся, этот страх, но он есть и это факт.

Артём прав, я стремилась к статусу незаменимой, в том, что касалось моей работы, а вот в личных отношениях я была, как сказать... небрежной. Небрежной и не бережной. Не берегла любовь и не ценила. И прощенья у тебя всё ещё не попросила за ту жестокость, за то, что тосковал ты по моему теплу, а от меня тепла было как от козла молоко... Но сейчас попрошу, если не поздно: прости меня!

— Саш, не надо, нельзя так!

— Нельзя как?

— Нельзя всю вину на себя брать. Если двое расстались, виноваты оба... А если оба любят, да счастье своё не сберегли, то оба дураки... идиоты. И все-таки тот, кто позволяет себе уйти, виноват сильнее. Я должен был остаться и бороться, а я ушёл, сдался, сказал себе, что не могу тягаться с твоей работой, что я первый с конца, и не желаю с этим мириться... но не тебя я стал убеждать, а просто сбежал... Сбежал как трусливый шакал, боялся обернуться и признать, что без тебя нет меня.

Семь лет как говно в проруби, телепался, маялся, готовился... Жизнь помогла, заново меня с тобой свела, поумневшего, посмелевшего, совсем замерзшего в этом своем одиночестве, и понявшего, что я за тебя на всё пойду, лишь бы рядом быть. Хоть на последнем месте, хоть на каком, лишь бы с тобой, вот так, прижать тебя к себе и хоть час дышать тобой. А потом снова, и еще, пускай недолго...

— Юра...

— А?

— Хватит, замолчи. Дай поцелую тебя. Ты когда вчера окликнул меня, позвал, сказал, "Саша, ты?", я будто бы впервые вернулась сама к себе, впервые с того самого дня нашего расставания. Можно теперь попросить тебя?

— О чём угодно.

— Просто иди ко мне. Ты хочешь?

— Да!

— Почему?

— Люблю.

— И я люблю.

Больше в ту ночь они не разговаривали, язык любви – касание, а слова теперь были уже излишни, только обоюдный тихий стон заполнял собой пространство и спорил со временем.

Поздний Калининградский рассвет не потревожил двух сладко спящих в обнимку людей. А звук у их мобильников был капитально выключен.

***

— Смотри-ка, какой завтрак я тебе приготовил, яичница с беконом, бутербродики, а еще круассаны с маслицем, это ты любишь.

— Откуда? — спросила Саша, одновременно уминая вкусности с таким аппетитом, что по комнате разносилось чавканье, но вполне пристойное, и этот факт явно радовал мужчину, кормившего свою женщину.

— А я каждое утро последние пару лет покупаю эти круассаны, свежие, тут недалеко есть пекарня. Всё ждал, когда же они пригодятся, вот сегодня, пока ты спала, сбегал туда, на этот раз покупая их, знал, что дождался.

Ты кушай-кушай, прости, что болтаю без умолку, никак не насмотрюсь на тебя... Сашенька!

— Что?

— Ты – моя!

— Как хорошо, что ты это понял и решил – за меня. Я так устала всё решать за себя сама.

— Больше не будешь решать одна, обещаю.

— Спасибо. Я и не хочу больше. И знаешь, я еще вчера поняла – вот незаменимой я хочу быть только для тебя.

— Саша, так и есть, девочка моя!

Прошло полчаса и Саша печально взглянула на часы.

— Тебе пора, — совершенно верно истолковав ее взгляд, сказал Юра. — Не печалься, не нужно. Это начало, не конец. Да и всякий конец одного есть начало чего-то другого, иногда гораздо лучшего. Наше одиночество кончилось вчера.

Он ласково погладил ее по щеке, по волосам.

— Я люблю тебя, и больше никогда и никуда не уйду, поняла? Даже если погонишь поганой метлой...

— Не прогоню, в то время без тебя я возвращаться не хочу. Никогда.

— Не вернешься, слово даю. Сегодня береги себя, черкни мне пару слов когда наступит маленькая передышка. А я пока буду за тебя...

Он замолчал и смущенно улыбнулся.

— Молиться? — закончила Саша фразу за него. — Молись пожалуйста, молитва любящего сильна. И я за тебя тоже молиться стану всегда.

— Будь осторожна, ладно?

— Обещаю. И ты не бойся, Самаритянин же думает, что творит благо...

— Да, но с этого и начинали многие маньяки.

— Ничего, этого мы поймаем до того, как он начнет убивать ради удовольствия.

— А ты думаешь, что сейчас он убивает – из сострадания?

— Думаю, пока еще да...

И в этот момент ожил ее мобильник. Взглянув на экран, Саша вздрогнула и снова стала старшим следователем Москвиной. Звонила ей дочь Маргариты Ненашевой.

— Старший следователь Москвина, слушаю.

— Здравствуйте, это...

— Я помню. Что стряслось, милая?

— Александра Викторовна, мне сегодня приснился сон. Ко мне бабуля пришла во сне. Плакала, причитала, и повторяла, "Я не сама, я не знала, грех на душу не брала, к вам хотела, я не сама". Так и твердила всё время, "Я не сама".

Александра Викторовна, найдите его! А то он и дальше убивать будет. Он как вампир, упивается...

Поговорив с девочкой, по мере сил утешив ее, Москвина всё думала об этих словах, "Он как вампир, упивается". Неужели могло так быть, чтоб в начале он и правда помогал людям, из жалости, чтоб не мучались, когда просили его, а потом он начал подпитываться от их эмоций, ведь у самого края эмоции очень сильны, страх перед неизбежным...

— Он жаждет чувствовать власть, — пробормотала Москвина себе под нос. — Да, власть над жизнью и смертью. У него на лицо комплекс Бога... Мелкий, ничтожный, скорее всего одинокий, слабый человек, слабый физически и духовно. Не Самаритянин, маньяк.

— И ты сможешь его найти! Если кто и сможет, то только ты!

Юрий смотрел на нее с восхищением и непоколебимой верой.

— Спасибо, что веришь в меня. Мне пора, мама ждет, я обещала напарнику отдать ему долг едой за то, что написал отчет за меня, не то я бы точно на свидание опоздала. А я не могла опоздать вчера.

— Любимая!

— Любимый!

— Поезжай, не думай о дурном, всё будет хорошо.

***

И было. Весь день прошёл в сличении улик, Москвина составила и сравнила психологический портрет всех известных им на тот момент жертв Самаритянина, и нашла таки у них кое-что общее: все они были сильные личности, вовсе не желавшие, по словам их близких, раньше срока уйти из жизни, не смотря на свои болезни. Поверить, что такие люди могли добровольно, зная о том, что делают, принять из рук Самаритянина яд и принять его, было сложно, потому что представлялось маловероятным. Плюс, хоть Александра Москвина и не верила в сверхъестественное и была далека от мистики, но не поверить девочке, которая очень любила бабушку, в то, что ее сон не был просто сном, казалось Москвиной в корне ошибочным.

Сны бывают вещими, а умершие люди к любившим их и во сне не приходят просто так.

"Это не совпадение, не случайность", — думала про себя Александра, снова и снова складывая картинку из имеющихся под рукой фактов, улик, документов.

Но всё равно чего-то не хватало: психологического портрета убийцы. Тогда Москвина взяла листок бумаги и выписала на него все основные факты, связанные с известными им на тот момент жертвами, потом записала своё предположение о том, что они все могли осознать, что их убивают, только в последний миг перед смертью, и рядом с этим предположением записала другое, "Он находился рядом с жертвами в момент их смерти. Для того, чтобы удостовериться или чтобы насладиться этим мгновением? Комплекс Бога". Москвина снова и снова мысленно возвращалась именно к этому своего предположению; у Самаритянина комплекс Бога, но при этом он оправдывает сам себя, выбирая больных, обреченных, пожилых, немощных, верит, что помогает им.

Если же исходить из еще одной вероятности, Самаритянин – или врач, или очень хорошо разбирается в медицине. Плюс он достаточно обеспечен для того, чтобы слетать в Китай, приобрести там капсулы или сделать заказ в даркнете или через контрабандистов, торгующих запрещенными на территории РФ препаратами; учитывая, рассуждала Москвина, что в стране эвтаназия вне закона, никто бы не смог легально продавать здесь цианид, используемый самоубийцами, или теми, кто хочет быстро отправить неугодного им человека в иной мир.

"Преступник – человек с деньгами, с мозгами, расчетливый, терпеливый, связан с медициной, и скорее всего, он местный, родом из Калининграда, не приезжий. И он имеет доступ к базам тяжелобольных, в основном пожилых, людей, либо работает непосредственно или в хосписе, или в больнице", — записала Москвина, снова и снова возвращаясь к одной и той же мысли, есть ли среди родственников уже известных им жертв тот, кто мог бы решить замаскировать одну смерть под серию одинаковых убийств, наводящих следователя на мысль об эвтаназии, о Добром Самаритянине.

Составив и перечитав психологический портрет ближайших родственников пострадавших, Александра такого человека, которому было бы наиболее выгодно убить мать, отца, деда, тетю, не обнаружила.

"А что если убийца пока только планирует то, ключевое, преступление, а это всё маскировка, сопутствующий ущерб? Тогда это не Самаритянин и не маньяк, а просто холодное, расчетливое, бездушное чудовище... Но исключать такую возможность нельзя".

Продолжая складывать и изучать картины совершенных убийств, Саша чувствовала себя ребенком, решающим сложную головоломку.

В какой-то момент она почувствовала, что зверски проголодалась. Нужно было сделать перерыв и пойти поесть.

И ровно в тот же момент зазвонил ее телефон, на экране высветилось "Юрочка", и скидывать этот звонок не возникло даже мысли.

— Привет...

— Здравствуй, родная, не отвлекаю?

— Нет, как раз думала пойти поесть.

— И я тоже. Может, пообедаем вместе?

— С удовольствием, мне за тобой заехать?

— Нет, я стою у вашего служебного входа.

— Юра, Юрочка, сейчас выйду.

Но она не вышла, а вылетела, и что-то внутри торкнуло, захотелось немедленно повиснуть у него на шее, что она и сделала, ничуть не стесняясь тех, кто случайно мог бы их заметить.

— Ну, где мы будем обедать? — воркующе спросила Саша любимого человека, легко теперь переключаясь с Саши на Москвину и обратно.

— Есть тут одно местечко, недалеко, дойдем пешком, называется "Ганс и Гретхен", колбаски, сосиски, соленая капуста, понимаешь?

— Да, у меня даже слюнки потекли, баварские колбаски!

— Именно, праздник живота.

— Ой, погоди, я забыла сумку.

— Зачем тебе сумка, шебутная?

— Как зачем? Кошелек...

— Ты уже забыла, что я говорил тебе вчера? Когда я рядом, тебе не нужен кошелек. И не возражай мне, имеешь же ты право чувствовать себя девушкой, о которой теперь всегда будет заботиться мужчина.

В ответ на это Саша просто прижалась к нему покрепче.

— Буду считать это за согласие с тем, что я сказал.

— Это согласие, — тихо подтвердила Саша.

— Вот и хорошо, это правильно. Мы с тобой семь лет дурили, мучались, зачем-то приучали себя жить в одиночестве. А знаешь, одиночество – та еще сука...

— Знаю, — от души ответила Саша. — Помнишь, еще песня такая есть, одноименная, "Одиночество – сука", поёт Слава.

— И я хорошо ту песню помню. Сашуль, с нами это больше не произойдет.

И в ту же секунду зазвонил ее мобильник. Один беглый взгляд на экран и Москвина поняла, что обед ее с Юрой под угрозой: звонил Васильев.

Решение было принято за долю секунды:

— Я потом ему перезвоню, — сказала Саша, ласково глядя в родные, теплые карие глаза, печально смотрящие в ее собственные, и, сначала сбросила звонок, а потом и вовсе выключила мобильный телефон. — Если нашли еще одну жертву, что же, смерть подождет, жизнь важнее, а если ему просто захотелось поболтать, так тем более это подождёт.

— Спасибо, — полушепотом произнес Юрочка и мягко поцеловал ее в губы.

— Теперь так будет всегда. По крайней мере я очень постараюсь, чтоб так было. Я люблю тебя. Веди меня обедать, знать не знаю, где они, "Ганс и Гретхен".

— Идем, я покажу, я дорогу знаю.

Саша взяла его под руку и они пошли.

А Васильев всё продолжал набирать номер Москвиной и слушать одно и тоже, "Абонент временно недоступен".

В конце концов, поняв, что набирать номер без конца – бессмысленно, он бросил мобильник на рабочий стол и нервно потер переносицу правой рукой.

Про Москвину говорили, что она одержимая делом, что для нее не существует ничего важней работы (сын не в счёт, и сын далеко), а тут раз, стоило ей вчера повстречать в больнице этого мужчину, бывшего своего, и всё, на следующий день она отключает мобильник в то время, когда у обычных трудяг обеденный перерыв. Значит, решила поесть и встретилась с ним. Иначе Москвина ни за что бы не вырубила мобильный телефон.

Володя оскалился и чуть не зарычал. Вот же напасть на его голову, что у Москвиной должен был возникнуть конфликт интересов, и именно сейчас.

Зачем-то Васильеву захотелось узнать побольше об этом бывшем женихе старшего следователя Москвиной. Он знал, с чего начать, со списков хирургов онкологической больницы Калининграда, тем более, что он знал имя, Юрий.

В итоге в списках нашелся лишь один Юрий, Юрий Алексеевич Лощинский.

"Надо же, какая фамилия, говорящая", — подумал про себя Васильев, изучая мужчину на фотографии, и тут же осёкся. "Что за фигня, я ревную женщину, которую знаю без году неделю, и которая честно сразу сказала мне, что отношений у меня с ней не будет, к внезапно вернувшемуся в ее жизнь бывшему? Да это бред! Другое дело, а вот внезапно ли он вернулся, и всё ли тут чисто... Он же хирург, специалист по удалению как раз таки злокачественных опухолей, работает в той же больнице, что и Кротов, они могут быть знакомы, пусть и шапочно. Всё-таки стоит пробить этого Юрия".

Пока следователь Васильев копался в прошлом Юрия Лощинского, Юра и Саша вкусно пообедали, наевшись баварскими колбасками до отвала, умирая со смеху, когда жирок тек по их подбородкам, и, будь они одни, просто смехом и использованными салфетками они бы не ограничились.

Потом Юра проводил Сашу обратно, снова крепко поцеловал, и ушёл восвояси, а Саша почему-то долго смотрела ему в след, и только потом достала из кармана пуховика мобильник и включила его.

— Володя, простите, я временно выключала телефон, слышала, что вы звонили, это было что-то срочное?

— Да нет, я звонил спросить, есть ли у вас какие-то мысли относительно того, как и где нам искать Самаритянина, но у меня самого озарения пока что не произошло.

— По поводу озарения, и у меня тоже его не было пока, но кое-какими мыслями я могу с вами поделиться. Хотите, я подъеду, поговорим не по телефону?

— Подъезжайте.

— Только хочу предупредить, я ненадолго, максимум на час, сегодня нужно составить рапорт по всей форме, а я собираюсь пораньше уйти домой.

— Хорошо, я жду вас.

Повесив трубку, Васильев вновь взглянул на фото Лощинского. Лощеный тип. В душе Владимира Николаевича Васильева зрела вполне, по его мнению, обоснованная антипатия. Такие, как Москвина, просто не созданы для отношений, семейной жизни, у них нет на это времени. А Москвина следак от Бога, в этом ее призвание, ее ничто не должно от него отвлекать. Да, он сам предлагал помочь Москвиной после окончания расследования дела Самаритянина, найти этого Юрия; он сам говорил, не работой единой сыт человек; но теперь, когда Москвина начала ставить свои отношения выше их с Васильевым общего дела, ситуация изменилась и изменилось отношение Владимира к ней.

"Нужно будет сказать ей, что сейчас не время шуры-муры крутить, пока этот маньяк разгуливает на свободе, и в любой момент может нанести очередной удар. Как вообще в такой ситуации можно думать о личном... И она же сама обещала девочке еще вчера, что найдет Самаритянина. А сегодня что? Мобильник выключила, пошла обедать, а должна была работать. Вот мужчина, он, например, ни за что бы так не поступил. Другое дело, совместить, чтоб и напарник на работе, и партнер по жизни…”

"Ревнуешь", — шепнул его внутренний голос.

"Ревную", — признался себе Васильев и попытался подавить ревность силой воли.

Частично ему это удалось; ровно до прихода Москвиной к нему в кабинет.

"Зачем ей Лощинский, если есть я; и что с того, что он появился раньше. Как раз таки прошлое нужно оставлять в прошлом".

Тем более, что изменение, произошедшее с Москвиной, невозможно было не заметить. Еще день назад аура у Александры была такой темной, печальной, аурой одиночества и тоски, и Володя уже видел себя в роли рыцаря, рассеивающего тьму, помогающего ей избавиться от одиночества, а тут неожиданно нарисовался этот франт со скальпелем в зубах... И на что только он ей сдался, ведь наверняка же тоже трудоголик, зацикленный на своей работе. Хотя, вон она вся как светится, аж Луну и звезды затмевает.

— Владимир Николаевич, ау, вы о чем так крепко задумались, совсем меня не слушаете, а я между прочим и приехала сюда поделиться своими умозаключениями. Вам же, судя по всему, вообще не до них?

Володя тут же встрепенулся, отряхнулся и быстро сказал на это:

— Нет, Александра Викторовна, я весь во внимании к вашим умозаключениям, просто от голода в животе урчит, пойдемте поужинаем вместе...

— Владимир Николаевич, вы что-то совсем невнимательны стали. Я же сказала, расскажу вам всё и поеду домой. Другое дело, если Самаритянин...

И в тот же миг в кабинете Васильева зазвонил телефон, громко и как-то тревожно.

— Следователь Васильев, слушаю.

Полминуты Васильев слушал то, что ему говорила трубка, а потом тихо сказал:

— Я понял, я и Москвина, мы сейчас будем.

И повесил трубку.

— Что случилось? Еще одна жертва?

— Да, причем на этот раз рядом с трупом нашли предсмертную записку. Мужчине было всего семьдесят четыре года, у него год назад диагностировали прогрессирующий рассеянный склероз. Последние дни он уже не вставал с постели, все функции организма разладились. Сейчас Демин опрашивает его родных.

— Тело нашли близкие? Всё случилось дома?

— Нет, тело нашла санитарка, всё в том же хосписе. Всё указывает на то, что наш Добрый Самаритянин...

— Стоп! А почему, если есть предсмертная записка, и всё было так плохо, это дело связали с нашей серией?

— Потому что санитарка заметила характерные признаки отравления цианидом, и из-за Кротовой и Ненашевой коронер сделал экспресс-анализ крови, позволяющий мгновенно установить, что мужчина был отравлен, а простое сравнение состава яда подтвердило – это снова вся та же партия, вернее, всё та же серия капсул.

— Ну, что же, думаю, ваш ужин отменяется, поехали.

— Как и ваш ранний отъезд домой.

— Отчего же, я сейчас подкину вас в хоспис, мы там всё как следует изучим, сверим показания родственников и сотрудников хосписа. Там же сейчас ваш официальный напарник, Дёмин, оставлю вас с ним, и поеду к себе. Не хочется заставлять маму снова не спать ночь.

— А, так вы домой к маме?

— Куда же еще, конечно.

Васильев не то, чтобы легко в это поверил, но всё-таки данная информация его успокоила, и он не задавал Москвиной никаких личных вопросов по пути в хоспис; они говорили только о деле, и обсуждали новую деталь, записку.

***

В палате Максима Леонидовича Зуева, опять же, камер не было, а вот в коридоре она была, и зафиксировала приход к пациенту врача, потом его же выход из палаты, спустя аж тридцать шесть минут. Причем лицо врача на камеру не попало, но было видно, что он высокий, крупный, и чем-то напомнил Саше любимого мужчину, но скорее потому, что в последние часы она уже так истосковалась по Юре, он ей везде мерещился, и она решила позвонить ему, как только закончится осмотр очередного места преступления. Кстати, врача в итоге никто не опознал, и среди сотрудников хосписа никого похожего не оказалось. Получалось, что вот как Самаритянин проникал в хоспис, под видом врача, на которого никто особого внимания не обращал.

Дочь Зуева Варвара рыдала в голос, ее отпаивали успокоительным, а она только причитала, "Папочка, папа!" и больше ничего сказать не могла; ее муж, Валентин Горецкий, в отличие от жены, держал себя в руках, и про записку сразу сказал так:

— Тесть мой вот уже полгода как даже ложку сам в руку взять не мог, не говоря о том, чтобы что-то написать. Мышцы атрофировались, и рук, и ног, и не только. Болезнь разрушала его, но он еще понимал всё. Попросить его убить он кого-то мог, а вот записка-то точно фальшивая.

Психологический портрет Самаритянина в голове Москвиной менялся, и Александра поняла, каким изворотливым умом и природной изощренностью обладает их оппонент.

Васильев и Дёмин продолжали работать, приехала бригада экспертов, снимать отпечатки пальцев, и Саша тихонько отошла в сторонку, набрала номер, и, когда ответили, шепнула в трубку:

— Привет, мам, на работе сложности. Да, похоже Самаритянин убил снова. Мам, я с работы сразу к нему поеду, не жди меня, ложись спать. Да, пока, мам.

Нажав отбой, Саша набрала другой номер. И даже тон ее голоса теперь изменился.

— Привет, любимый, тут сложности возникли. Да, новый труп, а дело старое, всё то же, эвтаназия, или имитация таковой. Он нам еще и записку подкинул на этот раз. Причем очевидную фальшивку. Но я не задержусь, сейчас сделаю опись места преступления, и к тебе, домой. Да, дождись, родной.

Саша была уверена, что ее разговоров с мамой и Юрой никто не слышал, и не слушал, но всё-таки один свидетель был. И он собирался дать Александре Москвиной один совет.

Когда Саша вошла в палату Зуева делать опись, за ней туда просочился и Васильев, и шепнул ей на ухо:

— На вашем месте, Александра Викторовна, я бы не стал так откровенничать о деле с вашим другом Юрием. В конце концов, он тоже врач, хирург, онколог, у него есть уши, и может быть мотив...

Москвина резко повернулась к нему, ее лицо было белым от гнева.

— Да какой мотив! Как вы смеете! Ваши инсинуации недопустимы!

— Александра Викторовна!

Васильев примирительно поднял руки.

— Мы с вами в одной связке, так уж вышло, и я не хочу ничего делать за вашей спиной, поэтому я совершу ради вас должностное преступление: я вас предупреждаю, что буду пробивать алиби вашего друга на время всех известных нам совершенных Самаритянином убийств. Это ясно? Я понимаю, у нас с вами тут конфликт интересов...

— Васильев, о чём вы? — воскликнула Саша, теперь краснея.

— О том, что мой основной интерес – раскрыть дело, поймать преступника, не допустить больше убийств, а ваш, он чисто женский, строить свое личное счастье... и вы бы закрыли глаза на это, окажись ваш Юрий убийцей...

— Вы бредите!

Москвина оскалила зубы.

— И о каком таком мотиве вы ведете речь?

— Александра Викторовна, вы же следователь, ну подумайте хорошенько вашей хорошенькой головой! Он переехал в Калининград, всё в Москве бросил, но никак набраться смелости не мог к вам подойти. Случился стресс, перенапряг, и нужно было что-то делать, а он же врач, видит людские мучения каждый день, вот и решил заказать цианид, нашел канал, и стал людям "помогать", мать Кротова убил, чтобы вас расследование привело в больницу...

— Васильев, вы бредите! Немедленно прекратите! Юра не маньяк! У Самаритянина психологический портрет совершенно иной...

— Вы не видели человека семь лет!

— Я знаю Юрочку лучше, чем самое себя! И я поручусь за него, ясно? Поэтому сейчас же выйдете отсюда, и не мешайте мне делать мою работу.

— Как скажете, Александра Викторовна. Так или иначе, я вас предупредил.

***

Саша гнала машину назад в город, выжимая из нее всё, на что машина была способна.

Оказавшись наконец у дома Юрия, она чуть ни забыла запереть машину, так торопилась поскорее попасть домой, и очутиться в родных объятьях. Все дурное забудется в них.

— Саша!

Стоило Юре открыть дверь, как Саша повисла у него на шее.

— Я соскучилась!

— И я, родная, и я безумно по тебе скучал, места себе не находил, девочка моя!

— Завтра ты дома, хочу немного работу прогулять, мэр не узнает, а если и узнает, скажу ему, что провожу оперативные мероприятия в твоих объятьях.

Улыбка ангела украсила его лицо.

— Ты осчастливила меня своим решением, Сашка!

Он подхватил ее на руки и стал кружить по комнате.

Всю ночь они отдавались друг другу, будто оба сознательно хотели компенсировать друг другу то одиночество, которое царило в их жизнях с момента расставания до момента встречи.

На утро они нежились бок о бок аж до одиннадцати утра, а потом планировали просто весь день быть рядом, дома, но к сожалению жизнь не считается с нашими планами, и около двух часов дня Юре позвонили из больницы и срочно вызвали на операцию.

Саша сразу сказала ему, что будет ждать его дома, и никуда не уйдет. Заперев за любимым мужчиной дверь, Саша взяла на кухне влажную тряпочку, и стала протирать пыль, потом решила помыть полы. В кабинете Юрочки под диваном у окошка она обнаружила на полу клочок какой-то бумажки. Подняв его, она хотела выбросить его в мусорное ведро, и вдруг, присмотревшись, поняла, что это обрывок лейбла, какие клеят на баночки с лекарствами.

Сама не зная, зачем, она взяла мобильник, сделала фото клочка и прогнала через поисковик. За минуту поисковик выдал ей результат, от которого всё буквально похолодело внутри: это был цианид в капсулах, китайского производства. Интернет не мог дать ей информацию про химический состав именно этих капсул, но насколько вероятно было такое совпадение...

Саша понимала, что как следователь, обязана теперь провести расследование, допросить... кого? Мужчину, который, уйдя из ее жизни семь лет назад, оставил ее мир черно-белым, и краски в него вернулись лишь с его, любимого, возвращением в ее жизнь?

"Что за грязные инсинуации против Юрочки, я даже думать об этом не стану", — строго мысленно сказала себе Саша и – сунула злосчастный клочок бумаги себе в сумочку. Никто же не станет обыскивать – её.

***

И внезапно смерти от цианида определенного состава прекратились также неожиданно, как и начались.

Три месяца прошло с того вечера, как в хосписе был найден труп Максима Леонидовича Зуева, и всё на этом.

Москвина полагала, что Самаритянин понял, что следствие могло вычислить его, и осознанно остановился, а Васильев считал, что у убийцы просто закончились капсулы, и это дало городу передышку, но передышка эта – явление временное.

Саша уже полтора месяца жила у Юрия, и всего неделю назад они подали документы в ЗАГС. Когда об этом узнал Артём, он долго молчал в трубку, а потом сказал:

— Надо же, не ожидал от тебя, мам! Но знаешь, я тебя поздравляю. Я от души рад за тебя. Единственно, я хотел спросить, если ты простила Юрия, хотя он уходил от тебя, почему ты не простила отца... хоть бы и ради меня?

— Тём, я отвечу. Твой отец не выдержал и ушёл. Ушёл и не пытался вернуться. А Юра ушёл, пожалел об этом, передумал и вернулся. Он вернулся, потому что осознал – он без меня не может. Вот в чем принципиальная разница между ними.

Артём помолчал и сказал:

— Я тебя понял, мам.

— Спасибо, сын.

— Сашуль, слушай, только что позвонили, срочный вызов на операцию. Часов шесть-семь, есть вероятность спасти пациенту жизнь.

— Подвезти тебя, Юрочка? — спросила Саша, только что выйдя из душа и вытирая полотенцем волосы.

— Нет, родная, я сам, будь дома, отдыхай.

— Хорошо. Может, позже заеду погостить у мамы.

— Понял, маме привет и поцелуй.

— Передам.

Саша закрыла за будущим мужем дверь, села на диван в кабинете и позвонила маме.

Они болтали уже полтора часа, когда ей поступил второй входящий, от Юрочки.

— Мам, не вешай трубку, я отвечу Юре и вернусь к тебе.

Да, любимый? Ты как?

— Сашуль, операцию в итоге доверили не мне, так что...

— Ты едешь домой?

— Мне позвонил один из тех пациентов, которому мне довелось жизнь спасти, было это с год назад, он звонит мне иногда, просит осмотреть его на дому, неофициально. Я съезжу к нему, думаю, пробуду у него полчаса, и домой, к тебе. Так что часа три, не больше.

— Хорошо. Юр...

— Что?

— Береги себя!

— Всенепременно, родная! Саша, ты же знаешь, я люблю тебя.

— А я тебя.

Примерно через час после этого звонка Юрия своей невесте, следователь Васильев тоже получил звонок, но анонимный, суть же звонка была совершенно сенсационной. Сначала Владимир Николаевич даже подумывал проигнорировать полученную информацию, но потом сделал свой звонок, и дал адрес, названный анонимом, опергруппе, которую самолично и возглавил.

А еще через полтора часа Васильев набрал номер Москвиной.

— Володя, давно вы мне не звонили, пользуясь случаем, приглашаю вас на свою свадьбу с Юрочкой. Вас ждать?

— Александра Викторовна, я звоню вам вот по какому делу...

— Володя, да что за церемонии, мы же на ты...

— Послушайте меня внимательно, Александра Викторовна, и не перебивайте. Примерно три часа назад я получил анонимный звонок. Звонивший сообщал, что, если я с опергруппой нагряну по указанному им адресу, то найду там остывающий труп хозяина квартиры, Владислава Щербакова, а рядом с его телом, если мы успеем вовремя, застанем и его убийцу, Доброго Самаритянина.

Что же, хоть я и сомневался в верности полученной информации, я всё-таки рискнул, собрал опергруппу, мы приехали... Щербакова верно, мы нашли умершим, причем не далее, как за пять-десять минут до нашего прихода. А рядом сидел убийца, снабдивший Щербакова капсулой с цианидом... Он был задержан, сопротивления не оказал, хотя твердит, что, когда он пришел, Щербаков принял его, позволил осмотреть, жаловался на невыносимые боли, попросил воды, а когда задержанный вернулся, Щербаков на его глазах проглотил капсулу. Помочь ему, по его собственным словам, задержанный уже не мог.

— Я поняла всё, выезжаю.

— Нет, Александра Викторовна, дело в том, что вы будете временно отстранены от ведения расследования, до выяснения всех обстоятельств дела.

— На каком основании?

— На том основании, что вы теперь – лицо заинтересованное и в расследовании участие принимать не можете. Задержанный вам знаком, это Лощинский Юрий Алексеевич. Он признался, что был знаком с умершим Щербаковым, и что тот самолично вызвал его к себе. Александра Викторовна, мы будем разбираться, а пока ваш жених арестован по подозрению в совершении восьми убийств.

Саша ничего ему не ответила, только скинула звонок и на автомате выключила телефон, сползая по стенке и шепча, "Этого не может быть".

Часть Вторая, Сука-Любовь, Глава 1, Я не могу без тебя

Часть Вторая, Сука-Любовь

1. "Я не могу без тебя"

— Привет, мам...

— Сашенька позвонила. Как ты, девочка? Заедешь сегодня ко мне? Вроде ты собиралась.

— Мам, я... не смогу... наверное.

— Саша, что случилось? У тебя голос какой-то... как будто заболела ты...

— Я здорова, но Юра...

— Что? Что Юра? Заболел Юра? Или... Сашь, только не говори... Он же тебя не бросил? Сашь...

— Заболел? Бросил? Да если бы...

Вера Михайловна сразу поняла, что дочь на грани истерики.

— Он жив?

Этот вопрос немного отрезвил Сашу и она ответила:

— Мам, ты с ума сошла?

— Раз живой, значит, все закончится, перемелется. Пока есть жизнь, есть надежда. Давай рассказывай, что стряслось?

— Юру... задержали...

— Задержали? В каком смысле...

— В смысле арестовали, мам! Задержали в том самом смысле...

— Погоди, Сашь, это какой-то абсурд! В чем его подозревают? Или обвиняют... или что?

— Его задержали на месте преступления...

— Ну... Какого преступления?

— Убийства... или доведения до суицида... Пациент Юрочки... он его вызвал, к себе домой позвал, а потом на его глазах проглотил капсулу с цианидом, принял яд... Тот самый, как в деле Самаритянина, и теперь... теперь они его обвиняют в том, что он совершил восемь убийств. Мама, ему грозит пожизненное заключение. Если они что-то докажут...

— Сашь, так какие у них реальные улики? Что он был там, в квартире – так пробьют его телефон и пострадавшего, установят, когда звонили, кто и кому, а дальше обыск. наверняка они ничего не найдут...

— Не найдуууут, — тут же завыла Саша, — не найдууут, он невиновен, я знаю это, знаю, что его подставили, заманили к этому несчастному, и тот клочок подкинули, я уверена...

— Сашь, какой клочок?

— Да не важно это, не важно!

— Сашенька, доченька, я тебя прошу, успокойся сейчас! Ты раскрутишь это дело, найдешь настоящего убийцу.

— Мамочка, они отстранили меня, как лицо заинтересованное, до окончания следственных действий. Мама, я ничего не могу, а я от бездействия сойду с ума! Мамаааа, помогиии!

— Успокойся! Успокойся, это приказ! А ну не смей распускать нюни, в твоем положении это недопустимо!

Раз, и в трубке наступила тишина.

— Вот и молодец, что взяла себя в руки. Ты старший следователь, и, даже не смотря на то, что тебя отстранили, можешь выйти на настоящего убийцу логическим путем. Тебе нужно успокоиться и хорошо подумать. Начать же следует с того, чтобы добиться свидания с Юрой. Ты поняла? Пусть он расскажет свою версию событий – тебе.

— Мам... спасибо, мам. А что ты имела ввиду под моим положением?

— Сашь, ты о чём? Ааа, поняла. Так я имела ввиду, ты его невеста, и ты следователь, у тебя все нити расследования в руках...

— Ну да... ты права, мам, я прямо сейчас этим займусь, свидания добьюсь, выслушаю его. Плюс, мне нужно найти ему отличного адвоката, а дальше...

— А дальше ты поймешь, что нужно делать. Ты же умная девочка, ты же Александра Москвина! Твой папа Витя был превосходным следаком, от Бога. Но кроме работы, он нас с тобой больше жизни любил, помнишь?

Вот это напоминание об отце подействовало на Сашу как холодный душ. Отец любил их с мамой, но когда напарник вызвал его посреди ночи, чтобы присутствовать на дознании, на допросе маньяка, которого они задержали тогда вдвоем, и, как ни просила мама отца отказаться, он поехал, а маньяк умудрился напасть на охрану, и застрелил отца тремя выстрелами в грудь... а вот его напарник отделался легким ранением в ногу. Маньяка убили, а семья Виктора Москвина осиротела. Саше было всего четыре года.

Москвина всегда гордилась отцом, и жила с убеждением, что ее отец герой, и поступил совершенно правильно. А тут впервые она подумала, что он был – неправ, что работа работой, профессиональный долг – профессиональным долгом, но есть же то, что важнее, семья!

Сейчас, когда ее любимый мужчина попал в ловушку и его везли в следственный изолятор, чтобы посадить в клетку, как опасного зверя, Саша внезапно поняла, что, каким бы ни был профессиональный долг, есть то, что важнее, вернее, кто.

— Да, мама, — ответила тихо Москвина, — я помню. По крайней мере, теперь я поняла, что ты тогда была права, а вот он ошибся, и оставил нас жить без него. Я его ошибку не повторю, я никому Юрочку не отдам, я без него не могу!

***

— Владимир Николаевич, это Москвина.

— Доброго дня, Александра Викторовна. Чего изволите?

— Я звоню попросить вас об услуге, так скажем, о неофициальной.

— О какой именно?

— Назовите мне номер СИЗО, куда определили Юру и позвольте мне с ним увидеться.

— Пользуетесь тем, что вы мой друг, коллега, я был вашим временным напарником, и просите меня именно о том, чего я никак сейчас не могу вам дать.

— А если вам позвонит адвокат моего жениха, ему по закону вы не в праве будете отказать в праве увидеться со своим доверителем, и вы это понимаете не хуже меня. Итак, я в любом случае найму Юре лучшего адвоката по уголовным делам в городе, и он добьется встречи со своим доверителем, и возьмет меня с собой, а вы не сможете этому помешать.

Но дело в том, что именно мне необходимо поговорить с Юрой с глазу на глаз безо всякого адвоката.

Володя, вы мой друг, а я – ваш, и я по-человечески, по-дружески, по-женски прошу вас, не откажите мне. На кону жизнь не просто дорогого мне мужчины, а в первую очередь совершенно невинного человека!

Володя, я готова поручиться за него головой! Просто позвольте мне поговорить с ним хоть полчаса.

Следователь Васильев должен был отказать отстраненному от расследования старшему следователю Москвиной, но как человек, Володя не смог сказать "нет" женщине, ставшей ему другом.

— Хорошо, я назову вам номер СИЗО, я созвонюсь с начальником изолятора и договорюсь о том, чтобы вы смогли повидаться с вашим женихом. Но сначала скажите мне, что вас гложет? Почему вы говорите, намекаете, что боитесь за его жизнь?

Саша помолчала, подумала, и сказала:

— Дело в том, Володь, что я много лет, а именно, пятнадцать, буквально жила своей работой, и не только потому, что я трудоголик, и фанат следственных действий. Моего отца звали Виктор Москвин, и он, когда встретил мою маму Веру, уже был подающим надежды следователем. Это было, как вы понимаете, еще в советские времена.

Он очень маму любил, меня обожал, но на первом месте у него был долг, была работа и однажды это стоило ему жизни. Его убил маньяк при попытке к бегству. Мне было четыре года.

Мама потом больше не вышла замуж, у нее даже другого мужчины не было. Она и сейчас только его любит, моего отца, Витю Москвина, который... на которого я равнялась, на которого хотела быть похожа, желала быть достойной его одобрения, чтобы на том свете он гордился мной...

И так я и жила, до той самой минуты, когда в мою жизнь ни вернулся Юрочка.

Теперь, памятуя об отце и о его неправильном выборе, я не поставлю работу, долг выше жизни любимого мужчины. Нельзя наступать на одни и те же грабли дважды.

Дайте мне увидеться с Юрой, и я докажу вам, что он – не Самаритянин, что он никого не убивал!

Володя, мы договорились?

И на этот раз следователь Васильев подчинился воле просто Володи, друга Саши Москвиной:

— Мы договорились. Я сейчас же позвоню начальнику СИЗО, а вы, Александра Викторовна, ищите адвоката, потом скиньте мне его данные на рабочую электронную почту и начальник сделает вам два именных пропуска.

Он сделал паузу и продолжил:

— И вот еще что... Я тоже думаю, что вашего Юрия подставили. Но давайте решать проблемы по мере их поступления.

Саша кивнула, сказала, "Хорошо", и повесила трубку.

***

Достав из своей старой визитницы одну, с первой же страницы, Саша еще раз как следует изучила ее. Название адвокатской конторы "Веденский и сын" казалось обычным, но это только для несведущих. В Калининграде не было более уважаемой адвокатской конторы, если речь шла об уголовных делах.

На самом деле контору можно было уже лет десять как переименовать в "Веденский и дочь", потому что у Григория Веденского не было сыновей, у него была одна дочь, Светлана Веденская, прекрасный практикующий адвокат. Именно к ней решила обратиться Александра Москвина.

Набрав номер конторы, Саша подождала, пока на том конце ей наконец ответят (пришлось звонить четыре раза, чтобы прозвониться и ждать шесть гудков прежде чем секретарь таки взяла трубку), и, услышав женский голос, рапортовавший, "Вы позвонили в адвокатскую контору "Веденский и сын", ваш звонок очень важен для нас, расскажите мне, какие услуги вам нужны и я свяжу вас со специалистом, подходящим именно вам", она дождалась окончания заученной речи и спокойно сказала:

— Меня зовут Москвина Александра Викторовна, я старший следователь СК Калининграда. Немедленно соедините меня с Веденской Светланой Григорьевной, мне нужна именно она. Немедленно!

— Одну минутку, — испуганно пискнула секретарь и в трубке заиграла одна из сонат Шопена, а меньше, чем через минуту Саша услышала низкий женский голос, спокойно шепнувший в трубку:

— Светлана Веденская, слушаю вас. Чем могу быть полезна легендарной Москвиной?

— Светлана Григорьевна, я хочу нанять вас представлять моего жениха, хирурга городской онкологической клиники, Юрия Алексеевича Лощинского. Его подозревают в том, что он – Добрый Самаритянин...

— Таааак, на каком основании?

— На основании анонимного звонка, поступившего в полицейский участок, на номер следователя Васильева. Ему сообщили, что Добрый Самаритянин собирается убить снова. Явившись в указанную квартиру со спецназом, Васильев нашел там труп хозяина квартиры, а рядом находился...

Саша запнулась, и Веденская закончила фразу за нее:

— А рядом находился ваш жених, господин Лощинский, которого и задержали по обвинению в том, что он совершил убийство.

Жертву связали с серией?

— Да, связали. Они провели экспресс-тест, анализ крови на выявление цианида, а потом сравнили химический состав. Он совпал с результатом, полученным во всех предыдущих случаях.

— И они всю серию хотят повесть на вашего жениха?

— Да, всю серию.

— Сколько?

— Восемь.

— И, если в суде прокурор докажет вменяемость обвиняемого, то результат будет очевиден.

— Что вы...

— Что я имею ввиду? Пожизненное, без вариантов.

— Но они же не докажут, и вообще, речь о невиновном!

— Послушайте, Александра Викторовна, если я соглашусь представлять Юрия...

— Если?

— Если. Мне понадобятся определенные ответы на мои вопросы, в том числе от вас. Вопрос первый, вы уверены в невиновности вашего жениха?

— Да!

— Как долго вы его знаете?

— Более восьми лет.

— И вы все это время вместе?

— Нет, мы расставались, из-за моей работы, семь лет назад.

— Поняла. И когда вы воссоединились вновь?

— Чуть больше трех месяцев назад.

— Откуда он родом?

— Из Москвы.

— Когда вы расстались, он вернулся в столицу?

— Да.

— Вы встретились снова – при каких обстоятельствах?

— Я как раз вела расследование дела Самаритянина...

— Сейчас вы временно отстранены?

— Да...

— Я поняла, продолжайте.

— Мы с моим временным напарником Васильевым приехали в ту самую онкологическую больницу, опросить коллег сына одной из убитых Самаритянином женщин... недолго мы подозревали его в том, что он убийца, и я уже собиралась уходить, Васильев в это время прогревал мою машину...

— Оказалось,что ваш Юрий работает в этой больнице, сколько?

— Два года.

— Сколько в общей сложности Юрий живет и работает в Калининграде?

— Больше четырех лет.

— И, он переехал сюда ради вас. Не отвечайте, это не вопрос. Но судьба снова свела вас – недавно. Это может быть неслучайно...

— Светлана Григорьевна, — жёстко заговорила Саша, снова становясь Александрой Москвиной, — послушайте меня очень внимательно, это важно: Юра не Самаритянин, не подражатель, не маньяк-убийца или просто убийца, мой Юра невиновен, слышите? Невиновен не потому, что он – мой жених, а просто. Он не маньяк, я это точно знаю, а совершить серию таких убийств расчетливо он просто не мог, не мог потому, что он не способен на такое жестокое преступление. Он мог бы убить, защищая или защищаясь, но вот так – никогда, просто нет!

— А если из жалости? Из милосердия?

— Из жалости, милосердия, сострадания тем более не мог. Его призвание – сохранять жизнь, а не сеять смерть, и он ему соответствует, человек – призванию, ясно? При необходимости я поручусь за него головой.

— Вы любите его?

— Да!

— Как сильно?

— Больше жизни!

— И вы стали бы...

— Да не стала бы! Убийство не в его природе, и именно по всем этим мотивам он – не мог совершить все эти преступления. Поэтому теперь я задам вам лишь один вопрос: вы мне поможете спасти его? Да или нет?

— Да, — твердо ответила Светлана, — Да, я вам помогу. Но мои услуги стоят недешево...

— Наличкой или картой на счёт?

— Как вам будет угодно. И что требуется от меня после получения перевода аванса?

— Сообщите мне все данные о себе, я перешлю их Васильеву, а он – начальнику СИЗО, чтобы он заказал нам пропуски и назначил время свидания.

— Поняла, сейчас всё вам вышлю.

Как только Светлана выслала Москвиной всё, что требовалось, Саша скинула ее и свои данные Васильеву, который ответил ей буквально через пятнадцать минут, позвонив ей на мобильник.

— Александра Викторовна, имейл получен, я созвонился с начальником СИЗО, скинул ему ваши данные, завтра в девять утра по адресу, который я вам вышлю в смс, будьте вместе с Веденской на месте, для вас будут выписаны именные пропуска. Нет нужды говорить вам, что стоит быть пунктуальными, у вас у самой такой пунктик, вы всегда приходите раньше назначенного времени. Веденская, насколько я о ней наслышан, тоже.

Завтра в девять. И вот еще что, вам будет предоставлен час времени, до десяти утра. Еще кое о чем я сумел договориться – ради вас: весь час в комнате не будет охраны и я попросил выключить камеру наблюдения.

— Спасибо, — прочувствованно сказала Саша. — От всей души спасибо вам, Володя, вы настоящий друг. И поверьте, я в долгу не останусь.

— В долгу? Боже упаси. Всё, о чём я вас прошу, это не отменять моё приглашение на свадьбу.

— Ни в коем случае.

— И попейте со мной чайку в кофейне, где мы с вами чаевничали первый раз. Ведь вы сами сказали, что я ваш друг.

— С удовольствием…

— Не напрягайтесь, Александра Викторовна, всё это уже после того, как вашего жениха отпустят.

— Спасибо, вы – телепат.

— Да нет, просто я прекрасно понимаю, насколько неуместно это было бы сейчас.

— Благодарю!

— Не за что, повторяю. Доброй ночи, Александра Викторовна.

— Доброй ночи, Владимир Николаевич.

***

Но несмотря на доброе пожелание Володи, в ту ночь Саша так и не сомкнула глаз. Она не могла думать ни о чём другом, кроме как там, в изоляторе, одному, приходится ему... Она всё время гладила постель с той стороны, где привычно должен был спать Юрочка, шептала ему, что скоро они снова будут рядом, что она нашла ему адвоката, что – она любит его, буквально больше жизни. Шептала ему, что ему стоит поспать, но сама так и не смогла забыться сном ни на мгновение.

Как она дожила до семи утра, она не помнила.

Быстро приняв душ, Саша оделась с такой скоростью, с которой не одевалась никогда прежде, не стала завтракать, потому что есть не хотелось совершенно, села за руль, за полчаса доехала до дома Веденской, забрала ее, и уже вдвоем они поехали по указанному в смс, присланному Васильевым, адресу.

Дорога по утру не заняла много времени, минут сорок от силы, и ровно в восемь сорок Саша припарковала свою машину у СИЗО.

Саше не терпелось скорее увидеть Юрия, но внутрь здания вместе с адвокатом она вошла в здание без одной минуты девять.

Пропуски уже ждали их на КПП, молодой старлей проверил их документы, дал расписаться в реестре посещений и сориентировал, куда им нужно было попасть и как это лучше сделать.

Поднявшись на второй этаж, в переговорную номер три, Саша и Светлана увидели у двери охранника, предупредительно кивнувшего им, открывшего дверь, и сделавшего приглашающий жест, мол, заходите, не стесняйтесь.

— У вас час, — счел нужным предупредить обеих, и добавил, — подозреваемый уже внутри.

После чего посторонился, освобождая им проход.

В переговорную номер три Саша и Света вошли вдвоем, но стоило сидящему на стуле по ту сторону стола мужчине поднять голову, и встретиться с Сашей взглядом, адвокат тактично и умело слилась с интерьером, а Саша на мгновение забыла буквально обо всем, прошептала, "Юрочка, любимый!", и буквально ринулась с нему. И даже наручники, которых с него не сняли, не помешали ему вытянуть руки ей навстречу, и прижать ее накрепко к себе, шепча ей отчаянно на ухо:

— Сашуля, родная моя девочка пришла, Саша, послушай, это не я, любимая...

— Я знаю, — шептала в ответ обезумевшая от счастья Саша, буквально его зацеловывая. Она целовала его в глаза, печально и ласково смотревшие на нее, любующиеся ею, в нос, в губы, в щеки, в подбородок, даже в уши, в шею, гладила его по волосам и давала слово, что он уже очень скоро отсюда уйдет, и больше она его вообще никуда от себя не отпустит, "пока ни поймают этого гада, подонка, который тебя подставил!"

— А после? — тихо спросил Юра, просительно глядя ей в глаза.

— А после тем более, ведь мы будем мужем и женой. И вот ещё что, я хочу прямо сейчас сообщить тебе кое-что важное.

То, что она сообщила ему, предназначалось только для его ушей, и было сказано очень тихо, но, стоило Саше немного, совсем чуть-чуть отстраниться от Юры, и адвокат заметила, что задержанный буквально светится изнутри. Отметив это про себя, Светлана решила, что комментировать это не имеет права, и одновременно решила, что пришло время заняться делом.

— Господин Лощинский, моя фамилия Веденская, Светлана Григорьевна, и я буду вашим адвокатом. Меня наняла для вас Александра Викторовна. Думаю, будет лучше, если без дальнейших задержек вы расскажете мне, на каких основаниях вас арестовали.

После этих слов адвоката Москвина неимоверным усилием воли заставила себя слезть с колен жениха, и пересесть на второй стул у небольшого стола, а Светлана заняла третий, и тут же достала из сумки блокнот и ручку и сказала:

— Итак, давайте начнем с того, в какое именно время и с какого номера вам позвонил впоследствии покойный хозяин квартиры, куда, по вашим словам, он пригласил вас сам? И самое главное, вам этот звонок поступил на мобильный телефон?

— Да, — твердо ответил Юрий.

— Сколько длился звонок?

— Чуть больше минуты.

— В какое время вам поступил этот звонок?

— В час пятнадцать пополудни вчерашнего дня.

— А биллинг ваших звонков следователь запрашивал у телефонной компании?

— Насколько я знаю, да.

— Хорошо. Где вы находились, точно, в момент получения звонка?

— На своем рабочем месте, в больнице, хотя вчера у меня был выходной, но меня вызвали на операцию внеурочно...

— Во сколько это произошло?

— В десять утра... точнее, в десять двадцать три утра.

— Звонок поступил на ваш мобильный?

— Да.

— Звонили со стационара?

— Да. С рабочего телефона заведующего хирургией, Владлена Наримова, он и звонил мне, просил провести операцию, скинул мне историю болезни пациента на имейл, я изучал ее по дороге в больницу.

— Почему же вы в итоге оказались свободны в тот момент, когда к вам обратился погибший?

— Когда я приехал на работу, мне сказали, что состояние пациента критически ухудшилось за то время, пока я добирался до больницы, и оперировать его пришлось самому заведующему. Операция должна была занять часов семь-восемь, и я до сих пор не знаю, как она прошла.

— Мы это для вас выясним, — спокойно пообещала Веденская и продолжила задавать вопросы.

***

Прошло какое-то время прежде чем старший следователь Александра Москвина, внимательно слушавшая показания Лощинского Юрия Алексеевича, снова стала Сашей, невестой Юрия, и несколько затравленно взглянула на свои наручные часы. Было почти одиннадцать утра, а значит, отведенный им троим час подходил к концу, и Саша не смогла сдержать импульс крепко сжать пальцы Юрия, не желая прерывать эту связь между ними, связь физическую, осязаемую. Как теперь пережить разлуку, подумала Саша и ее буквально передернуло.

Веденская заметила, что с ее нанимательницей что-то не так, и прекрасно поняла, что именно, поэтому быстро сказала:

— Смею вас уверить, Юрий Алексеевич, что под подписку о невыезде и небольшой залог я смогу добиться вашего освобождения из СИЗО до исхода сегодняшнего дня. Поговорю со следователем Васильевым, думаю, мы сможем указать ему, как убедиться в том, что вы невиновны, что вас осознанно, намеренно, умно подставили. Мы выясним, кто именно вас подставил и именно он будет сидеть в СИЗО, ожидая суда, а не вы.

Александра Викторовна, уверяю вас, доказать непричастность вашего друга – это дело одного дня.

Саша и Юра кивнули ей одновременно, и в этот момент ожил телефон Москвиной.

Звонил Васильев, пришлось ответить.

— Москвина, слушаю.

— Александра Викторовна, у меня новость. Можно сказать, что сенсационная. Только что ко мне попала запись, сделанная на Медовом Мосту, а потом рядом с Кафедральным Собором. Буду краток. Сегодня в семь двадцать восемь утра трое молодых людей, две девушки и парень, как позже установило следствие, шведская семья, сегодня около шести утра узнали, что у них у всех – СПИД в активной стадии, поехали на Медовый Мост с целью совершить семейный суицид. Они собирались спрыгнуть с моста, какой-то прохожий позвонил в полицию, не приближаясь к молодым людям, но снимая всё происходящее. И тут к троим подошёл какой-то мужчина и минут десять беседовал с ними, после чего все трои перелезли обратно, и пошли вместе с тем человеком в сторону Собора. А через полчаса приехавший наряд полиции с переговорщиком нашли всех троих в парке рядом с Собором. Они были мертвы.

Рядом с тем местом есть работающая камера на одном из столбов, и, изъяв запись за тот временной период, следователь Какорин увидел, что тот черный человек какое-то время беседовал с ребятами, а потом протянул им баночку, они достали из нее по капсуле, а мужчина дал им бутылку с водой.

Все трое проглотили капсулы, запили водой, сидя на скамейке, а черный человек продолжал беседовать с ними до тех, пока они ни перестали дышать.

Забрав бутылку, мужчина ушел, через Медовый Мост, и растворился в толпе гуляющих горожан.

Внимательно просмотрев запись, Какорин приказал провести экспресс-анализ крови умерших. Анализ подтвердил, они отравились цианидом. Химический состав идентичен. Добрый Самаритянин убил снова, на этот раз троих, молодых, отчаявшихся, и находился с ними рядом, пока они умирали.

Психолог сказал, что Самаритянин буквально упивался процессом того, как три живых человека умирали на его глазах.

Мы провели обыск в квартире и в рабочем кабинете Лощинского, там никаких следов цианида не обнаружили, а теперь это...

Похоже, что вашего жениха круто подставили, но долго ждать, прежде чем совершить новое преступление, убийца не смог. Он как вампир, стал всё чаще выходить на охоту в поисках свежей крови, в его случае возможности наблюдать, как умирают люди – по сути, по его воле.

Он всё ещё находит умирающих, отчаявшихся, больных... Но психолог утверждает, что скоро он может перейти на новый уровень...

Только рассказал я вам это по двум причинам: первая, я распорядился о немедленном освобождении Юрия Лощинского, и вторая, мне лично звонил мэр города, вы восстановлены в должности главного следователя по делу Доброго Самаритянина.

Глава Вторая, Записка

2. Записка

Пока с Юрия снимали наручники, а Васильев улаживал все формальности с начальником СИЗО, Саша терзалась противоречивыми чувствами. С одной стороны, она была в ужасе от того, что Самаритянин, похоже, совсем страх потерял, а с другой – она была готова мысленно поблагодарить его за то, что он не смог удержаться от соблазна, найдя себе очередных жертв так быстро, не воспользоваться такой возможностью. Да, ее немного глодало сомнение: зачем сначала так изощренно подставлять Юрочку, чтобы потом менее чем через сутки дать следствию понять, что Юра – не убийца. И все-таки никуда она не могла уйти от мысли о том, что теперь можно будет вдвоем поехать домой, и обнимать его, и целовать, и не нужно будет расставаться, никто не уведет его от нее, не посадит его под замок, и не наденет наручники на его прекрасные, добрые руки.

В машине она долго целовала его пальцы, и мягко массировала травмированные запястья.

— Как думаешь, я теперь дня три в руки скальпель взять не смогу? — немного встревоженно спросил ее Юра.

— Вероятно, что да, рукам нужно дать отдых, дома положим лёд, потом не очень тугую повязку. Всё пройдёт... нужно только потерпеть немного.

Она подняла на него глаза, почувствовав, как глазами он целует ее лицо.

— Что?

— Поехали домой.

— Поехали.

— Только сначала мне необходимо тебя поцеловать. И можно я положу руку... туда? А еще мне бы послушать... Я знаю, что пока еще ничего не расслышу, но так хочется, ушком к твоему животику... Можно?

Саша ответила согласием на обе просьбы любимого мужчины, и, пока он прижимался к ее животу, надеясь услышать, как бьется сердце их малыша, она думала о том, что такая уязвимость в мужчине, большом и сильном, трогательна и будит в женщине не страсть, а материнский инстинкт.

Когда уже добрались домой, Юра сходил в душ, закутался в теплый халат, подарок Саши ему на день рождения, и, по ее настоянию, лег поспать, Саша вспомнила, что ее мама всё ещё не в курсе последних новостей.

Достав из кармана куртки свой мобильник, Саша поняла, что он успел разрядиться полностью, а она даже не заметила, когда это произошло.

Поставив телефон на зарядку, Саша включила его, чтобы посмотреть, нет ли сообщений от матери, или от Васильева, или от обоих, и тут же увидела, что была права, мама звонила ей за утро аж двенадцать раз.

Сначала Саша хотела перезвонить матери, а потом решила, что лучше будет лично с ней поговорить, взять ее за руки, посмотреть ей в глаза.

Поэтому, осторожно подойдя к их кровати, на которой тихо посапывал Юрочка, она ласково тронула его за плечо.

Глаза он открыл мгновенно, и посмотрел на нее встревоженно, длинные темные ресницы дрогнули, и он спросил:

— Ты что, родная? Случилось что?

— Нет, просто совсем разрядился телефон, а я подумала о маме, поставила его заряжаться, включила, а там...

— Много пропущенных звонков?

— Двенадцать. Вот я и подумала, съезжу к ней, ненадолго, поговорим с глазу на глаз, расскажу ей всё подробно, а то додумывать начнёт, это хуже.

— Согласен.

— Ты тогда спи спокойно дальше, родной, а я съезжу, поговорю с ней, порадую, успокою, ну и вернусь к тебе. Буквально пара часов...

— Сашуль, ты чего? Думаешь, я не понимаю. Езжай, это же мама, ты нужна ей, давай. А я еще покемарю, подушечку обниму, на которой ты спишь всегда...

— А я вчера твою обнимала... Страшно там было, да?

— Нет, только холодно, без тебя. Но теперь всё хорошо. Поезжай, и не торопись, побудь с мамой, ты не только мне нужна.

— Спасибо, ты у меня самый лучший.

— Ты главное после свадьбы об этом не забывай, хорошо? — кокетливо промурлыкал он и улыбнулся. Саша быстро поцеловала его в носик. В губы не решилась, иначе она бы вообще никуда ехать не смогла, а маме сейчас ее внимание нужно.

Юра попросил ее взять ключи от квартиры и запереть дверь снаружи. "Всё равно я без тебя никуда не пойду, а если позвонят с работы, поясню, почему сейчас я профнепригоден. Если что, потом оформлю за свой счёт больничный задним числом".

Саша сделала всё так, как он попросил, взяла ключи, заперла квартиру снаружи, села в машину и за двадцать минут добралась от их с Юрой дома до дома мамы.

Припарковавшись на привычном месте, зарядив от аккумулятора свой мобильник до сорока процентов, засунув его в карман куртки, Саша поднялась на свой этаж, и позвонила в до боли родную и знакомую с детства дверь. Они с мамой жили в этой квартире сколько Саша себя помнила, то есть всю ее жизнь.

Внутри слышался шум воды и Саша позвонила в дверь еще три раза. Шум стих, послышались шаги, и через полминуты дверь открылась настежь и мать буквально втащила дочь в квартиру и сразу же, закрыв за ней дверь, порывисто и крепко обняла.

— Я звонила тебе...

— Двенадцать раз. Прости, мам, телефон как назло разрядился так, что вырубился, вот я и...

— Вот ты и приехала ко мне. И слава Богу! Слава Богу. Я боялась, что ты не догадаешься приехать, позвонишь, по телефону обо всем расскажешь, а мне так нужно было тебя обнять...

— Прости, я долго не приезжала, но я тоже соскучилась по тебе.

— Нет, Саш, ты не поняла. Конечно, я хотела тебя увидеть, и не хотела тебе больше необходимого нервы мотать, и соскучилась я, но тут дело немного... в другом. Мне сегодня утром так плохо стало, у самого дома, в супермаркете. Я вышла всего-то хлеба купить и молока, и...

Вера Михайловна замолчала, а у Саши сердце ухнуло и ушло в пятки.

— И что случилось с тобой в супере?

— Да сначала совсем ничего, ходила спокойно по мясному отделу, хотела купить кусок говядины, сварить тебе твой любимый борщ, и вдруг чувствую, кольнуло меня что-то, будто комар укусил, даже не поняла, куда. Потерла плечи, шею, все прошло, забылось. А минут через двадцать, когда я покупала свеклу, вдруг чувствую, вдохнуть вообще не могу. Вернее, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Хотела кричать, а голос пропал, и руки-ноги неметь начали, ватные стали, отнимаются. И перед глазами туман, в ушах шум, знобить начало. Сползла я на пол по стенке магазина и чувствую, что умираю, а из кармана даже мобильник достать не могу.

Так мне тогда стало страшно...

— Мамочка, мама, у тебя что, инфаркт был? Так почему ты не в больнице?...

— Погоди, Сашенька, дослушай, всё сейчас тебе расскажу.

В общем, чувствую, что плохо мне, совсем вообще плохо, люди вокруг стали замечать меня, спрашивать, что такое. А я и ответить-то никому не могу, речь пропала. Кто-то крикнул, что нужна Скорая, вроде как толпа вокруг меня собралась. И вот тогда вдруг я услышала его, он кричал: "Все разойдитесь, ей нужен воздух, пропустите меня, я врач, доктор, я помогу женщине, я помогу!"

Через несколько секунд после этого чувствую, что осматривают меня, ощупывают сильные руки. Потом поняла, судя по реакции окружающих, что он шприц достал и ввел мне в вену на правой руке. Ловко так, быстро закатал мне рукав, пережал руку специальным таким жгутом, прощупал и раз, уколол быстро, сказал, что лекарство какое-то, я название не запомнила. Потом еще под язык мне что-то сунул. А через какое-то время всё прошло,и так же быстро, как началось.

Тут и Скорая приехала, а того человека уже не было. Отвезли меня тут недалеко, сделали кардиограмму – на ней полная норма. Ну, думаю, слава Богу, пронесло, и то радость. Предлагали мне денек полежать, но я дозвониться до тебя не могла, и решила, да ну его, ведь сердце в норме, инфаркта не было, тьфу тьфу тьфу, можно и дома быть. Попросила меня отвезти, они и отвезли, сразу.

— Мама, мамочка, прости! — прошептала Саша и зарыдала.

— Нет, ну что ты, котенька, за что ты у меня прощения просишь... Я сама дура. Мне на такой случай в больнице нитроглицерин дали, сказали везде его с собой носить и свечку поставить в церкви за того человека, который мне жизнь спас.

— А анализ крови... тебе делали? — прорыдала трясущаяся Саша. Её бил озноб.

— Не делали, а зачем? Вон кардиограмма хорошая, мне в больнице дали, лежит в сумочке, можешь посмотреть. Сумка там, в коридоре.

По долгу службы Александра умела читать показания кардиограмм, и она пошла в коридор, взяла сумку, с которой утром ходила в супермаркет ее мать, и сунула туда руку, чтобы взять свернувшуюся кардиограмму. Но рука вместо этой бумажки нащупала другую, вроде как небольшой плотный конверт.

По инерции достав его, Москвина замерла в полутемной передней: на конверте крупными печатными буквами, синими чернилами было написано "Для С С Москвиной". Что значили первые буквы, понять было просто – для старшего следователя... Но это сокращение почему-то напугало Москвину, как и тот факт, что ее мать явно ничего не знала об этом послании для ее дочери, иначе обязательно ей, Саше, об этом бы рассказала.

Александра теперь двигалась как в замедленной съемке, ставя сумку на тумбу, беря конверт двумя руками и доставая его содержимое, один, сложенный вдвое, листок такой же плотной, хорошей бумаги. Развернув его, Саша поднесла листок к самым глазам и прочла:

"Я сделал вам два предупреждения, третьего не будет".

Под этой строчкой стояла подпись, две буквы, Д и С.

— Добрый Самаритянин, — прошептала Саша и чуть не потеряла сознание от пронизывающего ее ужаса. Подстава и арест Юры, и покушение на ее мать были предупреждениями, от Самаритянина, лично ей и послание было самым однозначным, "Не прекратишь рыть, тебе же будет хуже".

***

Первой мыслью Москвиной было сейчас, немедленно позвонить Юре, и рассказать обо всем ему. Но этот импульс внутри себя Саша подавила силой воли, потому что умом понимала – это не телефонный разговор.

Потом она хотела позвонить Васильеву, но и от этой идеи пришлось отказаться, правильнее было позже поговорить с Володей с глазу на глаз и лучше даже не в участке, а на нейтральной территории.

Стараясь сохранять самообладание, Саша непринужденно болтала с мамой, рассказала, что кардиограмма ее действительно показывает отличный результат, но попросила всё-таки некоторое время поберечь себя, а продукты обещала завозить ей сама.

— Мам, давай побереги себя, и у меня к тебе просьба: пока я не завершу дело Самаритянина, ты могла бы побыть дома?

Вера Михайловна с искренним недоумением посмотрела на дочь.

— Дома? Ты о чём? Чтобы я, пока идет расследование, даже не ходила гулять?

Москвина кивнула.

— Но с чего это? Саша, почему?

Скрывать от матери правду было нельзя, нужно было ее предупредить, и Александра ответила, хоть и нехотя:

— Потому что то, что с тобой случилось утром, не было случайностью, и сердечным приступом не было тоже. Это было покушение на твою жизнь.

Саша заметила, как ее мать побледнела, и тут же добавила:

— Вернее, это была имитация покушения, по сути это – второе предупреждение преступника, мне лично, чтобы я бросила это дело, иначе одними предупреждениями он не ограничится.

— Предупреждениями?

— Да. Понимаешь, тот же человек, который чуть не устроил тебе инфаркт, подставил Юрочку под подозрение, что он – убийца. Это сам Добрый Самаритянин, понимаешь?

Тот укол, который ты почувствовала, это был препарат, провоцирующий инфаркт, но потом он дал тебе что-то, что нейтрализовало ээфект от первого лекарства, по сути, антидот, и думаю, что, вполне вероятно, оно же стерло следы первого препарата из твоей крови.

— Зачем? Чтобы предупредить тебя? Но как?

— Он вложил конверт с запиской, адресованной мне, в твою сумку. Почерк изменен, это по наклону букв хорошо видно. Правши пишут с наклоном влево, левши с уклоном вправо, и только тот, кто, ради маскировки своего почерка, хочет изменить свой почерк, правша пишет левой, а левша правой рукой, что дает характерный эффект, у букв нет наклона, они вертикальные.

— И что это значит?

Мать смотрела на Сашу очень внимательно.

— Это значит, что по почерку нам его не найти.

Мам!

Саша взяла мать за руку:

— Мам, послушай меня, это очень серьезно, он не прикалывался, когда сначала подставил Юру, а потом совершил покушение, пусть и не совсем настоящее, на тебя. Мне нужно, чтобы ты меня поняла.

— Что ты собираешься делать?

Вера Михайловна встревоженно смотрела на дочь, чьё выражение лица несколько ее пугало.

— Что ты надумала, Александра?

— О, ты пустила в ход секретное оружие? Раньше, в детстве, ты называла меня так только если я нашкодила, хулиганила в школе, дралась с мальчишками, и дома меня ждало наказание... Вернее, ты молча дулась или звала меня подчеркнуто Александра Викторовна, или просто Александра, и на вы, а папа всегда отводил меня в сторонку, обнимал, и говорил, что наверное я в чём-то тот самый сын, который у него не родился... пока. Он улыбался, меня целовал, хвалил, что я расту не промах, боевая девчонка, и я так гордилась тем фактом, что он на моей стороне, что даже не плакала, когда ты говорила "Александра" и на вы... А потом, после гибели отца, ты перестала так делать, вообще не ругала меня больше, только плакала навзрыд, когда я поступила в школу милиции. Ты очень не хотела, чтобы я становилась следователем, ты говорила, "лучше бы ты просто пошла на юридический, выучилась бы на юриста". А я твердо стояла на своём, хотела быть следователем, как папа, и я им стала.

А сейчас ты пытаешься эмоционально на меня давить, хоть как мать я тебя хорошо понимаю.

Саша прильнула к матери и поцеловала ее в щеку.

— Ох, лиса! Ты мне зубы не заговаривай! Что ты задумала?

— А с чего ты взяла, что я что-то задумала?

– Да я по твоему поведению и по выражению на твоём лице, всё это вижу. Ты внешне копия Витя, а уж его мысли я всегда безошибочно читала по лицу. Ну, колись, что ты будешь делать?

— Я прошу тебя до конца расследования из квартиры не выходить, всем необходимым мы тебя обеспечим, я и Юрочка, и, плюс ко всему, я хочу поговорить с Васильевым, чтобы к дому приставили нарушку. Ставить охрану у квартиры будет значить, что я его боюсь, а я не хочу, чтоб он праздновал свою победу, думая, что запугал меня. По-его не будет. Но и все необходимые меры предосторожности я принять должна. И ты должна, обязана поберечь себя, поняла?

— Поняла, — обреченно вздохнув, ответила Вера Михайловна. — Чего уж тут непонятного. Приманкой ты делать меня не хочешь, но и охоту на него оставлять не станешь, я правильно тебя поняла?

Саша жестко кивнула.

— Понимаешь, мам, он хотел запугать меня, через вас надавить на меня, чтобы я отказалась от дела. А это значит, что он – близко, он где-то рядом, наблюдает за мной откуда-то с очень близкого расстояния. Уверена, что мы с ним уже пересекались, и он точно знает мои три болевые точки: это ты, Юрочка и Артём. Но Артем в Питере, и сейчас там он в куда большей безопасности, чем был бы, будь он здесь,так что мое решение тогда отослать его к отцу, было большое благо...

Прости, что-то мутит... Я быстро.

Саша почти бегом бежала в ванную, понимая, что у нее начинается токсикоз (а думала, что пронесло, ведь уже третий месяц пошёл).

Холодная вода помогла сравнительно быстро немного прийти в себя, и Саша на полусогнутых ногах вернулась к матери.

— Это еще что такое? Ты там, у Юрки, чем питаешься? — заворчала Вера Михайловна, вглядываясь в лицо дочери снова. — Нет, ты бы мне сказала уже, будь это правдой... Но ты бледная, круги под глазами, осунулась, грудь стала больше, округлились бедра, глаза влажные, и блестят, да и я только заметила, свет изнутри идет. Детка, да ты беременна. Причем так на глаз уже месяца три. И молчала как партизан! Скрывала такое от матери, ай-ай-ай...

— Мам, — глядя на осуждающе качавшую головой мать, позвала Саша, — да я сама только недавно узнала наверняка. И первый, кому сказала, был отец ребёнка, и это произошло – в изоляторе вчера. А сегодня я собиралась рассказать обо всем тебе, просто с этим покушением, предупреждением, необходимостью решать, что с этим делать, я перенервничала, и забыла... Но ты всё заметила лучше, чем если бы я тебе рассказала обо всём рассказала сама.

Прости меня, мама...

— Да не извиняйся ты! Лучше иди поцелую и обниму. Таки сделаете меня бабушкой во второй раз. Молодец, Юрка, мужик не промах; теперь ты точно от него не денешься никуда, любишь ведь папку своего ребенка?

— Мам... я больше жизни его люблю. Его когда задержали, в этот изолятор как зверя посадили и заперли, я всерьёз чуть с ума не сошла. Тогда поняла, до чего я без него не могу. Так и сказала ему, когда свидания с ним добилась.

Думала, как я оставлю его... А тут Самаритянин аж троих на тот свет отправил, чем очень нам всем помог. Потом чуть тебя не угробил, хотя я уверена, что он всё рассчитал досконально. Он не хотел тебя убивать, он хотел во второй раз меня предупредить.

Только он допустил один очень серьезный просчет: он сделал это расследование для меня дважды личным, по сути стал моим кровным врагом. Ему не стоило этого делать. Не стоило демонстрировать мне, что поставлено на кон. Потому что за своих я буду рвать его зубами... Теперь ему не уйти от меня, и не сбить со следа. Этими предупреждениями он показал мне, что до него мне не хватает лишь пары шагов, что я на верном пути.

И я найду его до того, как он успеет еще как-то мне навредить. Он, как говорится, раскрыл все свои козыря раньше времени, а ведь у меня тоже есть один козырь в рукаве, и джокер, который побьет все его карты.

— Карты?

— Да, мама, карты. Он-то думает, что играет со мной в шахматы. В изысканную, умную, сложную игру. А на деле мы с ним играем в подкидного дурака, и я заставлю его взять всё, что я кину на стол. Ведь он верит, что, если не насовсем, то на какое-то время сумел меня нейтрализовать. Но он умудрился так разозлить меня, что теперь он своих костей не соберет. Заставлю его пожалеть о том дне, когда он решил надавить на меня через Юрочку и через тебя.

Саша стояла рядом с диваном, на котором сидела Вера Михайловна, не глядя на мать, а глядя на висевшую над ее головой на стене фотографию отца, выпрямив спину и гордо вскинув голову, так, что ее подбородок казался острее, чем обычно.

— Ого, боевая стойка! Я знаю эту позу. Ее всегда принимал твой отец, когда готовился к бою.

Саш!

— Что, мам?

— Посмотри на меня.

Саша тут же выполнила эту просьбу.

— Что, мамуля?

— Обещай мне, что будешь осторожна, что не полезешь на рожон, но главное, что останешься жива. Пожалуйста...

Тут же Александра Викторовна Москвина встала на колени, взяла ладони матери в свои и сказала твердо, глядя ей прямо в глаза:

— Да, мама, я тебе это обещаю! Ведь у меня есть ты, Артём, Юрочка, и... вот.

Она снова положила одну ладонь на свой живот.

— И именно ради вас я найду его, обезврежу, и тогда я смогу спокойно жить и дышать. Пока же он разгуливает на свободе, он будет убивать.

— Думаешь, он – маньяк-убийца, который просто маскируется под Самаритянина?

Москвина серьезно покачала головой.

— Нет, я думаю, он врач, скорее всего врач-онколог или врач, который так или иначе на регулярной основе имеет дело с умирающими пациентами, со смертельно больными людьми, с теми, для кого постепенно жизнь становится невыносимой мукой. Сначала, думаю, он на самом деле страдал, он их жалел. Еще я уверена, что он писал в министерство здравоохранения РФ, а то и самому Президенту, сам или с группой врачей, требуя узаконить эвтаназию.

Но они ничего не добились, эвтаназия до сих пор в РФ приравнена к преднамеренному убийству первой степени, с чем даже я категорически не согласна.

Тогда он, в очередной раз столкнувшись с тяжело, болезненно умирающим человеком, решил, что помогать таким людям мирно, без страданий, уйти из жизни, правильно, что это благо.

Примерно тогда же он (или кто-то из его родственников или друзей, но вероятнее всего он сам) летал в Китай и купил баночку с этими капсулами с цианидом, в Китае этот препарат продается в свободном доступе; вернувшись, он начал помогать пожилым людям уйти из жизни, причем я думаю, что он не дожидался, пока они его об этом попросят. Видимо, он несколько превратно истолковал то, что такое эвтаназия.

Изначально его помыслы были светлы (они казались ему именно такими), но раз-второй-третий, и он начал упиваться своим влиянием, смерть полностью подчинила его себе и сделала своим рабом. Теперь он уже не Добрый Самаритянин, а просто маньяк-убийца, разве что который выбрал своими жертвами уже умирающих, больных, тех, у кого деменция, Альцгеймер или рассеянный склероз (из-за чего, да, страдают их близкие).

Это просто особенность этого маньяка, как например, Джек Потрошитель убивал только проституток, кто-то выбирает жертв копия мама, кто-то – копия папа, кто-то тех, кто напоминает им насильника, и так далее. Сути дела это не меняет, кровь разбудила в нём неуемный аппетит, и он продолжил выбирать себе жертв из этого сегмента социума.

Те трое, шведская семья, умирали от СПИДа в активной стадии, и хотели спрыгнуть с моста. Но он уговорил их умереть иначе, и так получил их души.

Он расчетлив, терпелив, безжалостен; он убедил себя, что не маньяк, а просто помогает людям, ведь его мотивация в его собственных глазах – благая. Но одно совершенно точно, он отдаёт себе отчёт в том, что убивать для него, как для всех людей – потребность дышать.

И он не остановится, пока его не поймать и не нейтрализовать. Потому что с каждым удавшимся убийством он становится всё наглее, всё самоувереннее, но самое страшное, он становится голоднее.

Знаешь, как питаются собаки и кошки? Начиная есть, они не знают меры. Так и он, маньяк, он продолжит убивать, лишь распаляясь и входя во вкус. Поэтому тут может быть лишь два варианта развития событий, или арест, или... его убьют при задержании.

Для такого типа маньяка это будет более благоприятный исход из двух возможных.

Вера Михайловна задумчиво кивнула, внимательно глядя на дочь.

***

Написав короткую смс Васильеву с просьбой встретиться с ней в кафе неподалёку от его участка, через полтора часа, Саша позвонила Юре и предупредила его, что еще задержится у мамы. Юра сразу услышал напряжение в ее голосе, но не стал никак это комментировать, сказав лишь, "береги себя, жду дома", и первым повесив трубку.

— Я тоже скажу "береги себя", — тихо сказал Саше мать, обняла и поцеловала перед тем, как отпустить ее, уже незаметно для самой Саши осенив ее крестным знамением.

Васильев пришел минута в минуту как договаривались и вопросительно уставился на ставшую ему другом Александру Москвину.

— Что за срочность, Александра Викторовна, и к чему вся секретность? Вы написали мне нейтральное послание...

— Да, написала. Дело в том, что сегодня я получила послание куда менее нейтральное. Вот это.

Она положила на стол конверт, надписанный ее именем, и сказала:

— Можете достать письмо из конверта. Уверяю вас, кроме моих отпечатков, на нем и на конверте других не было. Преступник не настолько глуп, чтобы подарить нам свои пальчики.

Васильев кивнул, достал записку, прочел ее трижды, потом поднял вопросительный взгляд на Москвину.

— Надо же! — воскликнул он, негромко хлопая в ладоши. — Преступник сначала подставил вашего Юрия, а теперь вступил с вами в переписку...

Тут он запнулся и посмотрел на письмо, перечитал его снова, пробормотав, "два предупреждения", а потом уточнил:

— Если предупреждение – подстава Юрия, то что это за два предупреждения? Их было два?

— Их было два, поэтому я попросила свою маму не выходить из квартиры, пока следствие не завершит свою работу, и прошу вас приставить к дому моей матери нарушку.

— Что, простите? Нарушку? А что случилось с вашей мамой?

— Ей чуть не устроили инфаркт, среди бела дня, в супермаркете рядом с ее домом. Он подошёл, быстро уколол, а потом, когда она упала, и вокруг нее столпились люди, вколол ей препарат, нейтрализующий действие первого.

Этим он спас ей жизнь, а пока никто не обращал на него внимание, быстро сунул конверт в ее сумку.

Камер в том сегменте супермаркета нет, о чём преступник, несомненно, знал, поэтому для того, чтобы устроить это предупреждение, выбрал именно то место.

Володя, я прошу вас, мне нужно знать, что квартира мамы - под наблюдением. Ведь я не оставлю поиски Самаритянина, а он... он вполне недвусмысленно написал, что третьего предупреждения не будет. Мы оба с вами понимаем, что это значит, не так ли?

Васильев коротко кивнул в ответ.

— Так вы поможете?

— Помогу. Только скажите, за вашей квартирой с Юрием тоже установить нарушку?

— Ни в коем случае! Самаритянин крайне самоуверен, и точно, когда узнает, что охота на него продолжается и ее всё ещё возглавляю я, нацелится именно на Юру... либо на меня. Маму он станет трогать едва ли, потому что она покажется ему недостойным противником, как и мой сын, будь он в Калининграде. Так что я или Юра, третьего не дано.

— И вы хотите использовать – себя и Юрия, в качестве приманки при ловле на живца? Это рискованно, — серьёзно сказал Васильев.

— Знаю, и поэтому надеюсь, что до этого не дойдет. Мы должны вычислить его раньше.

Если же этого не произойдет, у нас останется козырь в рукаве, нарушка же у нашего дома может спугнуть его раньше времени.

— Такие как он, войдя в раж, не останавливаются и не отступают.

— Согласна. Именно поэтому я думаю, что он, узнав о продолжении охоты, попытается остановить меня так или иначе. Или через новую попытку навредить мне посредством нанесения реального теперь уже вреда моему жениху, либо решив устранить – меня.

— Попробуем не допустить это. Сыграем в четыре руки?

— Сыграем!

***

После недолгой беседы в кафе с Васильевым, Саша поехала домой.

Юра ждал ее, сам приготовил обед, сладко потягиваясь, прижал ее к себе, и тут же почувствовал, что Саша крайне напряжена.

Приподняв ее лицо за подбородок так, чтобы смотреть ей прямо в глаза, Юра спросил и тон его голоса был сейчас совсем не кокетливо-шутливым:

— Сашуля, ты выглядишь так, словно видела человека с дудочкой и стаю крыс. У тебя в глазах застыл страх, и ты вся дрожишь. Что случилось?

И, хоть Юра и не был оперативником или следователем, он был ей почти что мужем, поэтому Саша просто вытащила из-за пазухи письмо в конверте, и протянула ему.

— Ты спрашивал, что случилось... Случилось, и суть произошедшего – в этом письме.

Юра взял в руку конверт, достал письмо, развернул листок и прочел записку, раз, второй, третий, потом снова внимательно взглянул на Сашу.

— Вот оно что... Эта тварь осознанно подставила меня, но гнобить меня не было его основной целью; он хотел попугать тебя. Но в итоге этого ему показалось мало, и он надавил на тебя во второй раз, через мать?

Саша расстроено кивнула.

— Он пытался её убить? — уточнил Юра.

— Не совсем так. Сегодня рано утром мама пошла в супермаркет, и в том отделе, где нет камер, у нее чуть не случился инфаркт; какой-то покупатель закричал, "разойдитесь, я врач", и что-то вколол ей в вену. К тому моменту, когда приехала Скорая, того покупателя и след простыл, но Васильев сейчас отсматривает записи с камер слежения у касс, и при выходе из магазина, только сомневаюсь, что он, гад, где-то засветился, да и маме так плохо было, она его не запомнила вообще. Плюс мы не можем официально связать этот случай с Самаритянином без того, чтобы он узнал, что мы его ищем именно в связи с липовым покушением на мою мать, с его вторым предупреждением, ведь писал же он, что третьего не будет.

Сейчас Саша чуть не плакала, представляя себя, что покушение на ее мать вполне могло оказаться настоящим… и успешным.

Юра прижал Сашу к себе, обнял, долго гладил по голове, потом сказал:

— Идем, тебе нужно сейчас как следует поесть, на голодный желудок после стресса думается не так хорошо. Сейчас я тебя покормлю, а ты мне расскажешь, что думаешь делать дальше.

***

Как следует подкрепившись, Саша рассказала Юре о своей встрече с Васильевым, и о просьбе приставить нарушку к дому матери, но не приставлять ее к их дому.

Выслушав всё это, Юра одобрительно кивнул.

— Полностью с тобой согласен, это вполне себе правильное решение. Я, например, уверен, что Самаритянин – доктор. Врач, причём вероятнее всего именно из нашей, онкологической, больницы, вероятно кто-то, с кем я сам пересекаюсь на регулярной основе.

Он снова внимательно посмотрел на невесту и тихо спросил:

— Саша, а ты мне доверяешь?

Саша бросила на него удивленный взгляд.

— А как же, доверяю, более, чем кому бы то ни было на земле. А что?

— Сашь, в таком случае ты можешь показать мне список родственников всех известных вам жертв Самаритянина?

— Да, конечно могу.

Москвина быстро нашла список в заметках в своём мобильнике и показала его Юрию.

— Так, — пробормотал Юра, изучая список, — врачей тут, судя по твоим заметкам, трое, терапевт Васин, работает в пригороде Калининграда... Нет, бесперспективно.

Студёнов, педиатр, и ты сделала пометку, что у него есть алиби на все предыдущие убийства.

И Кротов... Кротов, Максим Данилович Кротов, наш диагност, я с ним пересекаюсь по работе, он частенько заносит мне истории болезни пациентов, которым он проводил диагностику, и именно он мог на истории сделать карандашом приписку, "нужна операция", "можно прооперировать, но не поможет", "вероятно, хирургическое вмешательство запоздало", и так далее.

Почерк тут, конечно, изменен, даже непонятно, писал правша или левша, так мог писать и правша, пишущий левой рукой, и наоборот, но автор точно не амбидекстр, он писал записку не той рукой, которой обычно пишет, сильный нажим... Автор нервничал, хоть и написал всего лишь несколько слов...

Юра помолчал, изучая письмо.

— Скажи, а что там у Кротова с алиби?

— На время, когда происходили все предыдущие убийства, у Кротова есть алиби, его видели на работе.

— Так, но он же диагност, его могли видеть, а потом он, например, уходит в свой кабинет,и часами его никто не видит. А у нас в больнице есть черный ход, и над ним нет камеры...

Саша недоуменно уставилась на Юру.

— Там нет камеры?

— Нет, и, насколько я знаю, никогда не было.

— То есть...

— То есть теоретически Кротов мог незаметно уйти из больницы, а потом также незаметно вернуться обратно.

Что насчёт смерти его матери?

— Он был в хосписе в тот момент, когда она была отравлена, но клялся, что никогда не лишил бы ее жизни, даже из милосердия. Плюс примерно в то же время умерла и соседка Кротовой, Нечаева...

— Так... Слушай, он же летал в Китай... я помню, он нам всем фотографии показывал, которые делал в Шанхае, теоретически он мог купить эти капсулы там тогда...

— Теоретически мог, — подтвердила Саша. — Но его алиби, характеристики коллег, их утверждение, что поездка Кротова в Шанхай была по туристической визе, и никакой теневой активности за ним замечено не было. Да и поездка состоялась аж год назад, убийства начались гораздо позже.

И что до тех троих, больных СПИДом. Как Кротов мог о них узнать?

Юра нервно потер переносицу и вдруг спросил:

— Саша, а из какой клиники им сообщили, что они больны?

— Инвитро, они там анализы сдавали, но направил их врач из районной поликлиники...

— А ты можешь выяснить фамилию этого врача?

— Сейчас...

Владимир Николаевич, это снова Москвина, подскажите, как фамилия доктора, сообщившего тем троим об их подтвержденном диагнозе?

— Секунду, гляну. Жуков Семен Валерьевич.

— Спасибо.

Саша дала отбой и сказала Юре:

— Его зовут Семён Валерьевич...

— Жуков? — мгновенно спросил он.

— Да... откуда ты знаешь?

— Так они дружат, Жуков и Кротов, вместе учились в меде, я видел его приходящим к Кротову к нам в больницу. Они закадычные друзья. Вот кто сообщил Кротову о тех троих. А дальше Кротов узнал их адрес, вероятно через Инвитро, либо тот же Жуков назвал ему адрес, походя. Кротов их выследил, шёл за ними до моста, там уговорил не прыгать, дал выпить цианид. И смотрел, упиваясь своей властью, как они умирают.

— Кротов очень подходит на роль идеального подозреваемого, но что, если это не он?

Юра нервно передернул плечами, посмотрел в окно, потом на пол, а потом вдруг сказал:

— А ведь Максим был у меня дома.

— Что?

Саша чуть не взвизгнула от возбуждения.

— Когда?

— Да месяца четыре назад примерно, еще до того, как начались убийства, до того, как я встретил тебя в больнице. И точно после того, как он вернулся из Шанхая. Он приходил принести мне три истории болезни терминальных больных, но которым можно было бы благодаря операции продлить жизнь, немного. Я согласился с его оценкой, и провел все три операции бесплатно, и все, кто мне ассистировал, денег не получили, мы вне очереди заняли операционную, скинулись... И Кротов вложился тогда.

Хотя, если честно, я так и не понял, зачем он тогда всё-таки заявился ко мне домой, да в мой выходной...

— Юра, вспоминай, — хватая его за руки и немного пугая его своей бурной реакцией, прошептала Саша, — вспоминай, ты когда-нибудь рассказывал Кротову – обо мне?

Юра на мгновение задумался и... кивнул.

— Да, как раз в тот вечер... Мы сначала изучили истории болезни, договорились, по сколько скинемся, потом он рассказал мне о маме, которую как раз устроил в тот самый хоспис, после чего и я рассказал ему, почему я, москвич, переехал сюда. Тогда он спросил меня, кто ты, стал выспрашивать подробности наших отношений и нашего с тобой расставания...

— То есть, уже тогда Кротов знал, что я – старший следователь Москвина... Юра, он хотел, чтобы расследование поручили вести именно мне; и он хотел, чтобы мы с тобой встретились именно в больнице, поэтому не побоялся привлечь наше внимание к его месту работы.

А в тот вечер он кое-что тебе подкинул. Собственно говоря, он ради этого и пришел к тебе тогда, чтобы оставить улику в твоей квартире. Он наметил тебя как мое основное слабое звено...

— Погоди, погоди, — волнуясь, Юра начал чаще моргать, — какая такая улика?

— Обрывок от этикетки с баночки с капсулами цианида китайского производства!

Юра в шоке уставился на Саша, не в силах сначала произнести ни слова, но через минуту дар речи вернулся к нему и он спросил:

— Что ты сказала? Ты тут, в моей квартире, нашла обрывок этикетки от такого цианида?

Саша кивнула.

— И тогда, не зная еще о том, точно ли я невиновен, ты спрятала обрывок и никому ничего не сказала?

Румянец залил Сашины щёки и она ответила:

— Я списала это всё на совпадение, я просто знала, что ты непричастен к преступлениям, совершаемым Самаритянином. Я как-то объяснила себе всё это и приказала обо всём забыть. А потом убийства прекратились, и я позволила себе поверить, что маньяк затихарился, или что с ним что-то произошло, что заставило его остановиться. Еще я даже думала, а вдруг он не маньяк, просто серийный убийца, верящий, что творил добро...

А он просто готовился к следующему этапу своей игры...

— Не шахматы, а подкидной дурак?

— Именно.

Саша снова удивленно взглянула в теплые карие глаза.

— Ты будешь удивлен, но я, рассказывая маме обо всем, сказала ей буквально то же самое о его игре.

— Так он с одним коллегой в перерывах на работе постоянно режутся в эту игру, а я как-то предложил ему сыграть в шахматы, так он отказался, сославшись на усталость, а когда однажды я предложил снова, он сказал, что игра должна быть веселой и азартной, как подкидной дурак, а шахматы, они для зануд.

— Так и сказал?

— Так и сказал, "шахматы – для зануд".

— Ну что же, пускай он с нами играет в подкидного дурака, мы знаем правила игры, — сказала Саша и улыбнулась любимому.

— Неееет, — протянул он и подмигнул ей. — Давай не так. Пусть он думает, что играет с нами в подкидного дурака. А мы с ним сыграет по нашим правилам, в шахматы.

— Как это? — удивилась Саша.

— Очень просто. Знаешь, что такое гамбит? Когда жертвуешь одной фигурой, чтобы захватить у оппонента и короля, и королеву. Так вот, подкинем ему такую фигуру, и он решит, что это подкидной дурак, схватится, а мы его тем временем цап-царап, и как короля, и как королеву.

— Не поняла. Дать ему лакомый кусочек, больного пациента?

— Нет, Саша, меня!

Глава 3, Ловля на живца

3. Ловля на живца

Саша смотрела на Юру как на ожившее мраморное изваяние.

— Не поняла, что значит, подкинуть ему тебя?

— Саш, ну ты же профессионал. Это по-вашему называется ловля на живца.

— Не понимаю, — упрямо повторила Москвина. — Не понимаю, и понимать не хочу. Ты не смертельно больной, с какой стати ты – та самая фигура?

— Саша, мало того, что я его коллега, что меня подставили, я сидел в изоляторе, и вполне мог пожелать узнать, кто именно меня подставил и зачем, и я смогу при нем сказать, громко, что Самаритянин по моему мнению врач и работает он бок о бок с нами, спровоцировать его, не называя имен тех, кого я якобы подозреваю, а потом просто в лоб один на один сказать, что я подозреваю именно его.

После чего зазову его к себе домой. Сделаю вид, что хочу шантажировать его. Он точно не упустит такой возможности, чтобы снова меня подставить и инсценировать моё самоубийство.

На кухне поставим скрытую камеру или жучок, предупредим команду захвата, и я раскручу его по полной программе. Он ведь, гад, марает своим маньячеством нашу благородную профессию, но кроме того, он меня уже разок подставил, и я лежал в одиночке и думал, а увижу ли я тебя еще раз, а поверишь ли ты, что тут нет моей вины. Поверишь ли, что я не он, что я не убивал...

Мне было невыносимо страшно, Сашь, и я хочу поквитаться с ним за это.

Сейчас, через пару дней, когда руки отдохнут, восстановятся и я вернусь на работу, я раскручу его, доведу до панического состояния, зазову к себе, и всё на этом.

— А если он успеет отравить тебя, но так и не проговорится?

— Саша, я понимаю, что ты за меня боишься. И я благодарен тебе, и за это. Но, хоть в чём-то Кротов и умный маньяк, он в первую очередь маньяк, а такие как он, болтливы по своей природе.

Поверь, он разболтает мне всё, а я могу заранее принять препарат, нейтрализующий действие цианистого калия.

Мы подготовимся, как следует, мы встретим его во всеоружии. У нас получится, Сашуля, и потом, после его ареста или гибели, мы заживем хорошо и спокойно, родится малыш...

Саша ненадолго переключилась, услышав эти слова и спросила, крепко прижимаясь к Юре:

— А ты кого хочешь, мальчика или девочку?

Карие глаза ласково взглянули на нее и он ответил:

— Я просто хочу от тебя ребенка!

***

Когда хирург-онколог Юрий Алексеевич Лощинский вернулся на работу, всё отделение поздравило его с этим, ему подарили три набора шоколадных конфет, бутылку шампанского и бутылку коньяка. Но самым оригинальным подарком стала колода карт, как раз от диагноста, Кротова.

— Юрий Алексеевич, — воскликнул Максим Данилович, крепко пожимая его руку, — как я рад, что все обвинения с вас сняли. Вы ведь слышали, наверняка, что они и меня подозревали. Какой абсурд, я или вы – Самаритянин...

И Максим Данилович захохотал.

— Вот же глупость, я, вы... Мы ведь врачи, тем более онкологи, имеем дело со смертью, с муками, и мы – убийцы? Было бы смешно, не будь это так печально, не находите?

— Нахожу, — серьёзно ответил Юрий. — Еще как нахожу, особенно отдыхая в одиночной камере в следственном изоляторе, находил это всё смешным.

Юра замолчал, делая вид, что внимательно изучает бутылку коньяка.

— Размышляете над тем, стоит ли хряпнуть коньячка, коллега? — спросил Кротов, не сводя глаз с Юрия.

— Да какое хряпнуть, скоро операция, еще не хватало, чтобы руки тряслись. И так после СИЗО лечить их пришлось.

— Понимаю, понимаю, — закивал Максим Данилович, и тогда достал из кармана колоду.

— А не желаете ли партию в подкидного дурака? Уверяю вас, так хорошо отвлекает от дурных мыслей, лучше любого коньяка.

Ну так как, вот я вам и колоду принёс, новёхонькую, специально купил, чтобы презентовать её именно вам.

— Мне? — Юрий деланно ухмыльнулся. — Ну, раз вы потратились на такой презент, прошу за стол, у меня есть еще где-то полтора часа...

— Прекрасно, очень рад.

Кротов легко и быстро избавил карты от обертки, перемешал их, демонстрируя мастерство, присущее только заядлым картежникам, игроки определили козырную масть и Максим Данилович быстро раздал карты.

Час и семь партий спустя Кротов довольно потер руки, и деланно, снисходительно покачал головой:

— Жаль, что мы с вами, Юрий Алексеевич, не на деньги играли, а то б я обогатился. Шучу! Чтоб я, да с коллегой, на деньги, тем более с вами, Боже упаси! Но мне определенно везло сегодня, а вот вам наоборот.

Он снова покачал головой, изображая на своём лице печаль.

— Ну что вы, Максим Данилович, о чём речь, это же игра, а в игре всегда так, можно выиграть, а можно проиграть. Игра – это жизнь в миниатюре, в ней, знаете ли, тоже так.

Кротов тут же активно закивал.

— Вы правы, коллега. Итак, колода ваша, мой небольшой презент. И пусть удача не покинет вас во время операции, вот уж где она действительно нужна.

— Как я с вами согласен, Максим Данилович, удача это когда обе руки здоровы и не дрожат, и я ничью жизнь не подвергну никакому риску...

— Эх...

Кротов расстроенно махнул рукой, поднял глаза к небу.

— Эх, вот ведь ваш пациент, которого вы сейчас оперировать пойдете, шанс-то есть у него?

— Да, у этого пациента шанс есть еще много лет прожить и без боли.

— Хорошая у вас профессия, Юрий Алексеевич, добрая, в отличие от моей. Вот моя профессия – злая, диагностика рака... Представляю, как сильно меня ненавидят те пациенты мои, которым я говорю, "Да, вы больны...". Я забираю у них надежду, вы возвращаете им её...

— Не всегда именно это – в моей власти, — тихо сказал Юра.

— Да, да, понимаю, — закивал Кротов, а потом спросил, — а вот вы, хирург-онколог, как относитесь в тому факту, что у нас эвтаназия под запретом?

— Никак не отношусь, ведь повлиять на этот запрет никак не могу.

— Да, да, не можете. Но я о том, что, лично вы против или всё-таки за?

— Зависит от индивидуальной ситуации, но скорее против.

— Почему?

Кротов приподнял бровь, глядя на Юрия в упор, пристально.

— Потому что, будь эвтаназия узаконена, этим могли бы воспользоваться нечистые на руку "доктора". Их, конечно, врачами считать было бы нельзя, ведь врач – существительное от глагола "врачевать", то есть лечить, стараясь спасти человека, сохранить ему жизнь, а эвтаназия всё-таки это дар смерти...

— Эвтаназия это избавление от мук, — несколько назидательно сказал Кротов, и тут же спохватился и добавил, — но я говорю так лишь потому, что моя мама умирала в муках на моих глазах, а я ничем не мог ей помочь, ни облегчить ее муки. Поэтому, видя, как она плакала от боли и просила меня, "Сыночек, помоги!", я подумал, что в такой ситуации эвтаназия – гуманна...

Юрий внимательно выслушал Кротова, дал ему выговориться, а потом сказал:

— Я очень сочувствую вам, и вашей маме. Когда ей диагностировали рак?

— Более года назад. Я тогда как раз готовился к поездке в Китай, у меня был отпуск, я сам возил маму на обследование, в поликлинику, сдавать анализы... Уже купил билет, оплатил некоторые экскурсии. А тут такое. Хотел было вообще никуда не лететь, но мама сказала мне, "Сынок, жизнь так коротка и скоротечна, лети, отдохни, всего недельку, я за это время не умру".

И я улетел, потом вернулся, показывал ей сотни фотографий. Она тогда улыбалась, ожила... А я договорился с одной медсестрой, чтобы приходила уколы маме делать. Мог бы сам, но как, с моими суточными дежурствами.

Попросил медсестру... Но скоро лекарство уже не помогало, и стала нужна не медсестра, сиделка. Я нанял сиделку, она всё делала, но работа тяжелая, она стала просить увеличить ей зарплату. И я был вынужден расстаться с ней и определить маму в хоспис.

Уверяю вас, Юрий Алексеевич, я не хотел, но маме требовался круглосуточный уход, плюс она уже сама не ела...

Как же я хотел облегчить ее муки, но я не убийца, не палач...

"Нет, ты – маньяк", — подумал про себя Юрий, и хмуро покачал головой. Кротов принял это за глубокое сочувствие, и продолжал:

— Я навещал ее в этом проклятом хосписе каждый день, читал ей, кормил, ухаживал, а каждый раз, когда мне нужно было уйти, она хватала меня за руки, плакала и просила помочь... Ее боль разрывала мне душу, терзала меня изнутри. И, признаюсь вам в том, Юрий Алексеевич, чего я раньше никому не говорил: я очень скучаю по ней, по маме, особенно по тому времени, когда она была еще здорова, и, вспоминая ее муки, думаю, что я даже благодарен ему. Ему, Самаритянину, за то, что он избавил от мучений мою несчастную мамочку.

И Юрий увидел перед собой вполне по-настоящему плачущего мужчину. Мгновение растерянности, и тут в дверь постучали и голос медсестры заполнил собой пространство:

— Юрий Алексеевич, вас ждут в операционной.

— Простите меня, Максим Данилович, мне нужно идти. Поверьте, я вам сочувствую.

И Юрий вышел из ординаторской, а Максим остался, осмотрелся, потрогал колоду и пробормотал: "Лишь бы он поверил, что я и Самаритянин – две разных личности. А хотя, его невесту это не спасёт, так или иначе".

***

Оперировать в этот раз было непросто, медсестра всё время протирала хирургу лоб салфетками, в операционной было влажно, жарко, но Юрий не позволял себе отвлекаться на какие либо посторонние факторы. В этот раз он не просто давал шанс своему пациенту прожить чуть дольше, чем в случае, если бы операция не состоялась, а спасал пациенту жизнь, в случае удачного исхода операции мужчина сможет вести нормальный образ жизни и прожить еще долгие годы здоровым человеком.

— Юрий Алексеевич, всё прекрасно, вы полностью отделили опухоль от легкого, метастазов нет, всё чисто, можно зашивать.

Голос ассистента звучит словно гонг. "Можно зашивать", — бормочет Юра себе под нос, и быстро исполняет сказанное.

Операция длилась семь часов, и по венам все ещё гуляет адреналин.

Следующая операция, которую назначили ему, через три дня, теперь можно расслабиться, если не думать сейчас о Самаритянине, а думать о нём не стоит, пусть он думает о том, что ему теперь делать. Теперь, когда он знает (или очень скоро узнает о том), что Москвина и ее люди идут по его стопам, наступая ему на пятки.

Теперь, что бы ни предпринял Кротов, это будет иметь долгосрочные последствия для всех участников этой истории. Скоро, скоро всё закончится, шепчет себе Юра, понимая, что он уже заявил себя в качестве мишени для того, кто сейчас наверняка терзается сомнениями относительно того, подозревает ли его уже Лощинский, или пока ещё нет.

Налить себе немного коньяка? Идея исключительно соблазнительная. А еще отчаянно хочется набрать ее номер и услышать голос любимой женщины.

Что сначала, что потом? Сначала коньяк, потом голос. Это кажется логично, но любовь оказывается сильнее желания расслабиться, рука сама тянется к мобильному, пара нажатий и все, гудки, всего два, и вот ее голос шепчет в трубку:

— Привет, есть новости, любимый?

— Пока пара новостей. Первая, я спас человеку жизнь, а вторая – я заявился в качестве приманки. Мы говорили об эвтаназии, с его подачи, он практически проговорился... слышишь?

— Слышу... Юрочка, я так хочу, чтобы всё это закончилось, побыстрее, и тогда... Господи, и тогда я уйду с должности старшего следователя, я снова стану молодой мамой, буду сидеть в декрете, вязать ребенку чепчики, а тебе носки, гулять с коляской в парке, вместе с тобой, читать вслух друг другу книжки, придумаю детективную игру, напишу роман, и никогда, ни за что не расстанусь с тобой больше.

Ты герой, ты это знаешь? Настоящий герой, людей спасаешь не на войне, и не во время ЧП, а вот так, каждый день со скальпелем в руках борясь за чью-то жизнь.

Ты не знаешь, есть ли день хирурга-онколога?

— Не знаю, никогда этим не интересовался. А что?

— Если такого дня нет, его нужно придумать и отмечать ежегодно. Я стану дарить тебе подарки. Давай отмечать его – сегодня?

Юра позволяет себе улыбку.

— Давай.

— Я люблю тебя, знаешь?

— И я тебя люблю, и что ты любишь, я знаю и чувствую.

— Солнце моё...

— А ты – моё. Я только тогда, когда увидел тебя снова, понял, как мне на самом деле было без тебя плохо.

— А мне без тебя было... никак. Вообще никак. Я делала всё, что была должна, а моё "хочу" будто умерло, и ожило только когда услышала за своей спиной твои слова, "Саша, ты?"

Тогда я снова жить начала.

А знаешь, так смешно, ведь Васильев, Володя, следователь, пытался за мной ухаживать. Только мне кроме тебя никто не нужен.

— Как и мне кроме тебя. Сашуль, как там наше чудо?

— Чудо? Чудо хорошо, иногда пинает меня изнутри.

— Это хорошо?

Саша засмеялась.

— Ну конечно хорошо. Слушай, я тут подумала, а всё-таки каково твоё мнение, Самаритянин действует один?

Юра задумчиво потер переносицу, и ответил:

— Вообще, такие маньяки как он, доверяют только себе, а значит, кроме случайных помощников, которыми он манипулирует, как Жуковым, например, я уверен, что никаких помощников/сообщников у него нет.

— Что же, это хорошо, проще ловить на живца одного маньяка, а не маньяка и его помощника.

— Согласен. О чём мы говорим? Я позвонил сказать, что тоскую, не слыша твой голос, а еще сказать, что я не могу без тебя. Саша, Сашенька, Александра!

— Юра, Юрочка, Юрий мой!

– Как же мне нравится слышать слово "мой" о себе из твоих прекрасных уст. Сейчас бы поцеловать тебя.

— Скоро поцелуешь. Завтра положу твою ладонь на свой животик и почувствуешь наше чудо... ощутишь, как оно толкается.

— Звучит заманчиво. Ладно, нужно писать историю болезни, привести в порядок бумаги, а потом так хочется расслабиться...

— Расслабься, хряпни коньячку...

— Разрешаешь?

— Дозволяю.

— Любишь?

— Люблю!

— И я тебя люблю... нет, обожаю... боготворю!

***

Закончив разговор с Юрочкой, Саша кинула мобильник на подушку, на которой обычно спала и опустила голову на ту, на которой всегда спал Юра. Уткнувшись в подушку носом, принюхиваясь, желая прямо сейчас хотя бы так сблизиться с любимым мужчиной, Саша положила руку на свой живот, и стала думать о том, почему материнство с самого первого дня зачатия – это настоящее таинство, то, что дает женщине возможность прикоснуться к вечности, став источником самой жизни живой. Она лежала и вспоминала, что чувствовала, когда забеременела Артёмом почти восемнадцать лет назад. Тогда она говорила, что беременность не болезнь, и не очень-то себя берегла. Работала почти до самых родов, что ужасно не нравилось ее мужу Евгению, но сей факт совершенно ее не смущал, и, откровенно говоря, не волновал.

Теперь же Саша поняла, насколько неправильно себя вела тогда. И она отдавала себе отчет, почему именно она вела себя неправильно тогда: она безумно любит Тёму, и, хочется верить, что он это знает, только Женю она очевидно не любила никогда. Не любила, и от того не ценила величайший дар, который мужчина способен сделать женщине (по любви) – зачатого в любви ребенка.

Потом, когда Тёма уже был, когда она держала его на руках, кормила грудью, и ощущала ту самую мистическую связь матери и ребёнка, она поняла, как он ей дорог.

Когда он пропал семь лет назад, она чуть с ума не сошла от ужаса. Поэтому и отпустила его жить к отцу, в Санкт-Петербург, даже настояла на его отъезде; уж очень рискованная и опасная у нее работа – не только для нее одной, и в этом она снова убедилась теперь, когда Самаритянин... Кротов пытался на нее давить через любимого и через мать. Делом чести и делом личным стало для Саши - его поймать.

С поличным взять, за руку схватить, чтобы отвертеться никак не смог; но как же ей не хотелось подставлять Юрия под это...

Только очевидно было, что, вероятно, у них у всех не было никакого иного пути.

Теперь же, по сравнению с тем, как она вела себя, будучи беременна в первый раз, сейчас ей осознанно хотелось беречь себя. Беречь себя и ребёнка, потому что только так она могла заботиться о нем в то время, пока он – действительно, физически, часть ее самой.

И так болезненно захотелось узнать пол ребенка, чтобы не произносить это безличное "малыш, ребенок", даже "чудо" звучало не так хорошо, как имя, мужское или женское.

Ещё много личных мыслей, таких как "ребенок от любимого – не просто ребенок", блуждало в ее голове, когда неожиданно комната наполнилась громкой, тревожной трелью – ее мобильник ожил и требовал ее внимания; вернее, ее внимания требовал звонивший, Васильев.

— Москвина, слушаю, — в привычном стиле поприветствовала его Саша.

— Александра Викторовна, простите, что беспокою в поздний час, нарушаю ваш отдых, но у нас ЧП...

— Что такое?

Саша мгновенно встрепенулась, ощутив напряженность в голосе коллеги буквально всем существом.

— Самаритянин убил снова.

Саша схватилась одной рукой за голову. Неужели...

— Вы уверены?

— Обижаете, Александра Викторовна, я бы не стал беспокоить вас, если бы не был в этом уверен.

— Простите, — быстро сказала Саша, — я дремала и, видимо, еще не до конца проснулась, вот и сморозила глупость. Извините меня. Рассказывайте, прошу вас!

— Мне позвонили три часа назад. Участковый пришёл с инспекцией в одну квартиру, где живут дебоширы, у них сын-подросток, давно уже на учёте в детской комнате полиции.

В общем, усмирил их, а потом решил навестить одну свою подопечную, живущую на том же этаже, Алевтину Васильевну Шульгину. Постучался, ему не открыли; он звонил в дверь, звонил ей на мобильный, но телефон звонил в квартире, его никто не брал. Тогда участковый позвонил, вызвал наряд, они вскрыли дверь, а там – она, Шульгина... Дверь была закрыта на ключ, а ключ торчал из замка со стороны квартиры. Алевтину нашли в спальне, она была мертва. Признаки отравления цианидом были на лицо, и коронер провел вскрытие и анализ крови, чтобы выделить химический состав яда... Сравнение результатов сразу показало совпадение сто процентов. Это он, Самаритянин. Судя по всему, пришёл к Алевтине в гости, отравил ее, и ушел, велев ей запереть за ним дверь. Она заперла, стала чувствовать себя плохо, пошла в спальню, легла на кровать и умерла.

Мы подозревали Кротова, — продолжил Васильев после паузы, — но у него снова алиби на время смерти жертвы...

— Не думаю, — серьезно и мгновенно ответила Саша и повторила, стремясь полностью завладеть вниманием собеседника. — Не думаю, — повторила она, слушая напряженную тишину. — Дело в том, что из больницы есть черный ход, и камер там нет и не было никогда, это первое. Второе, когда диагност уходит к себе в кабинет, кроме хирурга его некому более потревожить, а это значит, что у Кротова было минимум пять часов.

Теперь, расскажите мне подробнее о жертве. Сколько ей было лет?

— Немного, всего пятьдесят семь лет от роду, но она уже десять лет, как наблюдалась у онколога, который подтвердил, что у Алевтины недавно случился рецидив и он направил ее в ту самую больницу... где ей сказали, что спасти ее уже никак нельзя, ни химия не поможет, ни операции, ни трансплантация, ничего. В истории болезни указано, что жить ей оставалось от силы месяц, и она была почти что нищая, за исключением той самой квартиры, в которой ее нашли.

— У нее не было родственников?

— Никого, типичная старая дева.

— Она кому-то завещала свою недвижимость?

— Да, она успела составить завещание – в пользу главврача онкологической больницы, где её лечили, но не той, где работает Кротов, а это небольшая платная клиника...

— Откуда...

— Откуда у нищей Алевтины такие деньги? Да она просто завещала квартиру их главврачу, и в счет этих денег ее и лечили там.

— Интересно...

— Что именно?

— Владимир Николаевич, а вы разве не заметили аномалии в этом деле? Самаритянин ушёл, наказал запереть за собой дверь на ключ. Он явно чем-то так сильно напугал Алевтину, что она сделала то, о чём он ее попросил, несмотря на недомогания, которые тогда уже начались.

И он не остался упиваться ее агонией, он взял и ушёл...

— Что вы хотите этим сказать, Александра Викторовна?

— Что, хоть Самаритянин псих, он достаточно рационален, чтобы сначала воспользоваться туманным, но алиби на работе (улик против него по этой части у нас нет), плюс ушёл он от жертвы до того, как получил то, что обычно для него - самое желаемое. Зачем? Чтобы убедить нас и в том, что у Кротова алиби, и в том, что Самаритянин – добродетель, спаситель, избавитель, но никак не маньяк, который упивается своей властью над другим человеком, чувствуя себя Богом, который решает не только, кому суждено умереть, но и то, когда именно.

Саша помолчала, а потом добавила:

— Скиньте мне сейчас адрес в смс, я приеду, и осмотрю место преступления.

— Скидываю адрес и жду вас. Приезжайте.

***

Осмотрев квартиру жертвы, Саша не обнаружила в ней ничего интересного, почти.

На прикроватной тумбочке она увидела баночку с капсулами серого цвета, на этикете было название лекарства.

— Слабительное, — констатировала Саша, мгновенно превращаясь обратно в старшего следователя Москвину. — Ей оно было прописано?

— Да, — тут же подтвердил Васильев, как раз листавший историю болезни Алевтины. — У нее был рак прямой кишки...

— Поняла, — быстро кивнула Москвина, и добавила, — но это интересно. Владимир Николаевич, вы же обратили внимание на то, что эти капсулы по виду очень похожи вот на эти?

Москвина держала в руке мобильник, а на экране его была картинка – китайских капсул с цианидом.

— Что это значит? — с недоумением спросил Васильев.

— А это значит, что Кротов подменил капсулы. Он вполне мог знать, в какое время жертве полагалось принимать это лекарство, и, придя к нейв гости заранее, думаю, что под видом внеурочной консультации, дал ей яд. Она же думала, что пьёт слабительное, и, вероятно, сама торопилась побыстрее спровадить его.

То есть в этом случае жертва понятия не имела, запирая за убийцей дверь, что ее убили.

— Довольно изощренный план...

— Вот, вот оно, то самое слово! Изощренный разум маньяка, рационально планирующего каждый свой следующий поступок.

Я ошиблась, когда сказала, что ради алиби он на этот раз ушел несолоно хлебавши. Он таки ушёл, сначала получив в точности то, что хотел, и в двойном размере: отводил от себя подозрение и наслаждался самой мыслью о том, что он, буквально, Бог! Что из его рук, сама того не ведая, Алевтина приняла смерть, да еще и была ему благодарна.

Для него подобные чувства умирающего человека, которого он убил, как для вампира – свежая кровь.

Плюс ко всему, это убийство – третье предупреждение лично мне, то самое, которого, он мне писал, не будет.

Он преследовал не две цели, а три, — поправила Москвина сама себе. — Алиби, наслаждение, и возможность показать мне, что, даже зная, кто он, я всё равно не смогу его остановить...

Васильев стоял рядом с Москвиной, и по-дружески придерживал ее за локоток, так выражая ей свою поддержку.

***

— Тук-тук-тук, Юрий Алексеевич, это снова Максим, Кротов, диагност, вы позволите войти, перекинуться с вами словечком?

— Входите, Максим Данилович, не стесняйтесь. Могу чайком угостить вас, могу коньячком.

— Давайте всё ж таки чайком, негоже, чтоб от онколога коньячком разило. Другое дело, если бы вы как-нибудь пригласили меня к себе, вот тогда мы бы с вами точно коньячка с закусочкой хряпнули... Что скажете?

Юрий быстро оценил ситуацию: вот как быстро предоставилась возможность ловли этого лицемера на живца. Видимо, он что-то сделал за то время, пока Юра оперировал. Убийство? Еще одно?

"Совсем ты распоясался, Самаритянин. Пора пришла нам ставить в этом деле точку", — подумал Лощинский, одарил Кротова светлой улыбкой и ответил:

— Максим Данилович, давай-ка мы с тобой перейдем на ты без брудершафта, а я сегодня же поговорю со своей будущей женой, предложу вечерок провести у мамы, а тебе сообщение напишу, когда это чудо случится. Вот тогда ты ко мне в гости и заходи, закусон купи, бутылочку с тобой и разопьем, и поболтаем вдвоем у меня дома, а не на работе, где чужие глаза и уши. Идёт?

Довольный Кротов на это ответил улыбкой, хищной и насквозь фальшивой, кивком, и словами:

— Куплю лучший закусон, и приеду в лучшем виде, у нас с тобой же выходные совпадают.

И ты это, не затягивай, у меня-то друзей нет, и в гости никто не звал сто лет. А я мужик нормальный, мне бы по жизни хорошего друга, а то, после смерти мамы прихожу домой, и хоть волком вой. Сам не знаю, как я не спился за это время, что прошло с ее смерти...

— Кончай хандрить, — выслушав эту исповедь серийного убийцы, сказал Юра, и добавил, — скоро мы с тобой коньячок пить будем и закусывать у меня на кухне. Ты же у меня в гостях один раз бывал, в моей тогда еще холостяцкой халабуде. Теперь у меня там уютнее стало; всё-таки женщина в доме меняет всё вокруг себя, и атмосфера, знаешь ли, стала теплее.

Тебе бы тоже неплохо спутницу жизни найти.

Кротов отмахнулся от этой мысли как от назойливой мухи.

— Нет, друг мой Юрка, не моё это. Я старый холостяк, теперь мне хоть бы друга найти, а то я даже домашнее животное завести не могу, животному нужен уход, внимание, кормить его надо, и так далее, а я сутками на работе, а когда не на работе, тогда или сплю, или лежу на диване с пивом и чипсами... или ещё с чем, и ровным счётом ничего не делаю. Скучный я тип, так что твое предложение для меня как манна...

Юра в ответ кивнул. Ага, он прекрасно понимал, какая такая манна для Кротова это предложение прийти в гости. Такой невероятный будет соблазн убить... Юра понимал, что в каком-то смысле играет с огнем, но остановить Кротова для него было и делом чести, и делом личным.

— Так что, Максим, ты же вроде как по делу зашел, а потом мы заболтались. Что за вопрос у тебя?

— Да вот у меня история болезни недавно поступившей к нам пациентки, Лютикова Людмила Валерьевна, тридцати девяти лет от роду. Ее к нам направили с предварительным диагнозом рак печени четвертой стадии. Анализы у нее, мягко скажем, ужасные. Но ты представь, какие это боли... Так вот, осмотрел я ее вчера вечером, дополнительное обследование назначил, понаблюдал за ней. А жалоб то у нее маловато для четвертой стадии рака печени.

Вот я и думаю: а ну как тут ошибка? Если же это так, и всё ещё у неё запущено не настолько, значит, вероятно, можно её спасти. Вот со всеми ее анализами, анамнезом и результатами обследований пришёл к тебе, друг мой Юрка. Посмотри и скажи, какие у тебя выводы и мысли. Можно ее спасти?

Полчаса Юра изучал историю болезни новой пациентки, а потом вдруг вздрогнул, поднял на Кротова глаза и еле выдавил из себя:

— Максим, ты же талантливый диагност, как ты мог не обратить на такую деталь внимание?

Кротов смотрел на Юрия в некотором шоке.

— На какую деталь?

— Максим, тут же в анамнезе указано, что у этой женщины – инсулинозависимый диабет, а это значит...

— А это значит терпимость к боли выше, чем у не болеющих диабетом пациентов с раком... То есть, ты хочешь сказать, что у нее таки четвертая стадия, просто диабет...

— Сделал ее менее чувствительной к боли. Да, Максим, это именно то, что я говорю. Потому что все анализы и обследования указывают на то, что она – умирает... к сожалению.

Юрий внимательно, можно сказать, пристально, следил за реакцией Кротова на свои слова. Ведь по сути он только что указал маньяку на потенциальную жертву.

***

После того, как Кротов, проговорив с Юрием еще полчаса, наконец удалился к себе домой, Юра позвонил Саше.

— Привет, солнышко, рабочий день окончен, еду к тебе.

— Здравствуй, родной, это прекрасно! Только я пока не дома...

— Не дома? Всё хорошо? Где ты?

— Ты только не волнуйся, родной. Самаритянин убил снова. Как раз тогда, когда ты оперировал. Одновременно пытался сбить нас с толку, убедить, что он не Самаритянин, а с другой просто плюнул мне в лицо, сказав этим убийством, "Вот, я убиваю у вас под носом, вы подозреваете меня, но улик у вас нету ни одной". И я боюсь того, что он может сделать дальше, учитывая, что, это очевидно, останавливаться он не хочет, не собирается...

— И не может. Саша, он больной на всю голову, с каждой беседой с ним я в этом убеждаюсь.

Но думаю, что конец этой истории совсем близко. Сегодня я пригласил его – к себе в гости. Сказал, что уговорю тебя погостить у мамы, сказал, что коньяк за мной, а закуски за ним, и он согласился. Никакого подвоха в моём предложении он не услышал вовсе. Так что скоро мы его поймаем. Говорил же я, что ловля на живца...

Саша перебила его:

— Я отдала бы многое, чтобы живцом всё-таки был не ты!

Юра почувствовал, как краснеет – от радости.

— Это льстит, радует, вдохновляет. Это значит, что ты любишь меня, а мне от тебя и от жизни больше совершенно ничего не надо.

— Юра, Юрочка, я за тебя боюсь...

— Сашуль, не надо, не бойся, мы всё как следует продумаем, обговорим план с Васильевым. Всё будет хорошо, всё скоро закончится. Ты мне веришь?

— Тебе да, тебе я верю!

***

— Владимир Николаевич... Володя, мне нужно с вами поговорить.

Слышать свое имя вот так из ее уст ему так непривычно и приятно одновременно, что Васильев растерянно улыбается ей в ответ.

— Я слушаю, Александра Викторовна... Саша... О чём вы хотели со мной поговорить?

— О нашем с Юрой плане ловить Самаритянина на живца. Дело в том, что сегодня Юра пригласил его в гости к себе домой, пообещав уговорить меня погостить вечерок у мамы. Кротов с такой готовностью согласился, что мало есть сомнений в том, как он собирается действовать, когда попадет к Юре в дом...

— Саша, вы правы, Кротов не удержится, всё разболтает и совершит покушение на вашего жениха, теперь уже с целью убить его. Тогда-то мы и возьмём его с поличным, на месте преступления, схватим за руку в самый неподходящий для него момент. Тогда он у нас не отвертится!

Так, а что требуется от меня?

Пока старший следователь Москвина пересказывала коллеге свой план, Юрий собирался домой, а Кротов уже был на полпути к своему дому, улыбаясь при мысли о том, как легко можно втереться в доверие к любому человеку, лишь немного пожаловавшись ему на свою судьбу.

***

Саша и Юра попали домой в тот день практически одновременно, и что-то будто торкнуло обоих; войдя в квартиру, они не сговариваясь принялись обнимать и целовать друг друга.

А в тот же самый момент Кротову позвонили с неопределяемого номера, с которого за последнее время ему звонили уже не раз.

— Приветствую, узнал?

Кротов лишь хмыкнул в трубку. Он узнал.

— Хорошо. В таком случае слушай меня внимательно: Москвина снова приблизилась к тебе на опасное для нас с тобой расстояние. Приглашение, полученное тобой от Лощинского сегодня – западня. Они собрались ловить тебя на живца, то есть на него. Уверены, что ты сдержать себя не сможешь.

Говоривший дал Кротову минуту подумать и спросил:

— Учитывая это обстоятельство, что думаешь делать дальше?

— Что думаю делать дальше? — тихо и вкрадчиво сказал Кротов. — В гости к идиоту к этому пойду, во всеоружии. Я буду делать своё дело, а вы делайте свое. Только задержи Москвину, сделай так, чтобы опергруппа засбоила, чтобы старший следователь поняла – дни, минуты, мгновения жизни ее жениха сочтены, и начала паниковать. А дальше действуй по обстоятельствам. Либо всё пройдет как по маслу, и ты потом сам решишь, нужна она тебе брюхатая, или нет. Коли нет, подскажу тебе одно лекарство и скажу, как его купить. Устроишь ей выкидыш, преждевременные роды. Ее спасут, спиногрыза точно нет. Будешь рядом, поддержишь, и в первом случае, и во втором. Будь терпелив, и будет в итоге эта баба твоей.

Я же обещал тебе за инфу, что сделаю всё чики-брики, комар носа не подточит. Но и ты помни, что ты мне должен. Я та коса, которой ты расчищаешь себе дорогу в Рай. Ты не попадёшь туда без меня, не забывай об этом, не забывай!

Последние слова Кротов уже буквально шипит.

На том конце тишина.

— Ты меня понял?

— Я тебя понял. И, кабы я хотел предать тебя, Максим, я бы тебе не позвонил.

— Всё может быть...

— Не может, я в тюрьму садиться не собираюсь. Как и ты.

И звонивший решительно дал отбой.

***

Когда Саша наконец добралась до дома, Юра уже ждал ее. Стоило ей открыть дверь квартиры, он мгновенно оказался рядом с ней.

— Привет, я сделал борщ и свежую заварку, а еще сделал для тебя азу, и купил фрукты.

Хочешь на ручки?

Старший следователь Москвина на такое предложение точно ответила бы отказом, да и Саша раньше тоже. Но новая Саша, которая лишь недавно думала о том, что беременность таинство вдвойне, когда ребенок – от любимого, лишь благодарно кивнула будущему мужу.

— Тогда позволь помочь тебе с пальто, и давай, держись, положи руки мне на плечи, я пока сниму с тебя сапожки, а потом возьму на ручки, отнесу в кухню, покормлю с вилочки, напою чайком, сделаю тебе массаж. Хочешь?

— Хочу, — муркнула Саша, чувствуя себя счастливой вопреки тому, что помнила, какое испытание им двоим предстояло пережить в ближайшее время.

— Ну вот, надевай тапочки, ты в них выглядишь такой...

— Домашней?

— Уютной.

— Хорошо. Надела, хочу на ручки.

— Иди сюда.

Ощутить себя любимой, рядом с любящим быть как за каменной стеной, что может быть прекраснее...

— Я хочу стать твоей женой.

Обняв его обеими руками за шею, поцеловала в губы, чувствуя, как от счастья кружится голова.

— Чувствую себя юной, счастливой, влюбленной...

— Сашуль, я люблю тебя.

— И я тебя тоже, больше жизни люблю. Сейчас мы поедим, а потом ты отнесешь меня в спальню? Погладишь мой животик, послушаешь чудо, и будем близко, тесно-тесно, тепло.

Даже на кухне Юра не спускал Сашу со своих колен.

***

В тот же вечер Юра написал сообщение Кротову, короткое и по существу:

"В субботу Сашок у мамы, наш с тобой вечерок, приходи, и закусон приноси, жду".

— Придет, как пить дать придёт, — улыбнувшись Саше, сказал Юра, отослав сообщение, и точно, не прошло и минуты, как он получил ответ:

"Буду ровно в семь вечера, жди".

Саша вроде и рада была от того, что скоро, вот-вот всё закончится, ловля на живца давала желаемый результат, но тоска томила ее сердце, страх проникал в душу, будто вдыхала она его вместе с кислородом.

— Что-то неспокойно мне, тревожно. Может, ну его, другой способ найдем? — глядя в родные карие глаза, спросила Юрия.

— Сашка, родная, ты чего засбоила? — ответил он с улыбкой. — Недолго осталось, два дня, и всё, за руку его поймаешь. Дальше суд, доказательств будет вдоволь, не соскочит уже с крючка наша рыбка. Ты, главное, душу себе не береди, всё хорошо будет. Не бойся, солнце, я, если что, за себя постоять смогу. Главное, береги себя, не волнуйся.

А другого пути просто нет, механизм уже запущен. Он знает, что я его подозреваю, и попытается от меня избавиться. А тут еще и такая аппетитная возможность сама в руки плывет, грех упускать. Он и не упустит.

— А вдруг он догадается, что это ловушка? — спросила Саша, и вздрогнула всем телом при мысли о том, на что способен загнанный в угол монстр, осознавший, что загнан в угол.

— Если и догадается, то уже будет поздняк метаться, капкан захлопнется.

— И ты, именно ты, будешь, пускай недолго, сдерживать его натиск в одиночку. Может, мне в квартире остаться? Спрячусь где-нибудь, табельный пистолет прихвачу, и будем караулить вдвоем. Мне так спокойнее будет.

— А мне – нет. Прошу тебя, послушай меня. Тебя не должно быть в квартире, иначе нервничать и переживать стану я, а вот мою нервозность он учует сразу, и тогда сложнее будет убедить его попытаться меня убить.

— Юр, знаешь, а если я тебе скажу сейчас, что передумала?

В ответ он сначала положил ладони ей на щеки, взглянул в глаза и только тогда ответил:

— Передумаешь, и он будет и дальше безнаказанно убивать людей, не из милосердия, а потому что он маньяк, серийный убийца! У него еще более восьмидесяти капсул. Подумай об этом, Саша! Подумайте об этом, старший следователь Москвина!

— Это запрещенный прием, удар ниже пояса.

— Да пойми, Сашь, чем быстрее вы его возьмете, тем лучше всем. Ты ведь тоже в опасности, и еще в какой. Он сделал тебе два предупреждения, личных, а потом совершил убийство у вас под носом, обеспечив себе опровержимое, но очень по сути весомое, алиби. Он умён, изворотлив, хитер, но сейчас он сам готов прийти и дать вам на себя стопроцентный компромат. Эту возможность мы упускать не в праве.

Саша, я прошу тебя, мы должны довести это дело до конца.

***

В тот вечер Юра был очень убедителен, а утро следующего дня принесло новость о еще одном убитом. В этот раз целью Доброго Самаритянина стал – ребенок. У восьмилетнего Макса Жилина была лейкимия в третьей стадии, но врачи оставляли ему шанс на спасение, пересадку костного мозга и переливание крови.

Родители Макса подключили все благотворительные фонды, ребенка должны были оперировать в Германии и там же лечить, но в семье подрастала Вика, пятилетняя сестренка Макса, по мнению многих окружающих, страдающая от родительского невнимания и нелюбви.

Семья Макса собрала почти всю сумму, с клиникой в Мюнхене уже был заключен договор, билеты были заказаны, и родители повезли Макса в местную детскую онкологию для финального обследования. Мать с Максом ждали рядом с кабинетом лечащего Маска врача, мальчик отпросился в туалет и пропал прямо из клиники.

Камеры наружного наблюдения показали, как ребенок уходит с каким-то мужчиной.

А через три часа поднятые по тревоге наряды полиции обнаружили ребенка в парке, на скамейке, мёртвым. В его ручке была записка, "Простите меня за все причиненные вам страданья; Варя, прости меня, мама с папой теперь будут любить только тебя. Прощайте".

Коронер сделал всё необходимое и установил, что ребенка отравили цианидом того же состава, что и во всех случаях убийств, совершенных Самаритянином.

Как он уговорил ребенка выпить капсулу с ядом, еще предстояло установить, но записка стала хорошей подсказкой.

Долго-долго психолог и Москвина беседовали с безутешными родителями Макса, а вечером Москвиной позвонил Васильев.

— Александра Викторовна, я звоню спросить, ваш план на завтра в силе?

— В силе, а что?

— Сегодня, три часа назад, пока родители были заняты организацией похорон Максима, Варя незаметно сбежала из дома. Час назад ее родители подняли на поиски девочки всех соседей. Ее нашли во дворе соседнего дома...

— Живой? — холодея, спросила Саша.

— Нет, — печально ответил ей Володя. — Экспресс-анализ показал, что причина смерти – та же, что у ее брата, и у всех остальных. Завинил ребенка и отравил...

Карандаш, который Саша держала в руке, издал жалобный треск и раскололся пополам.

— Этот ублюдок стал убивать детей... Да, Владимир Николаевич, завтра всё в силе!

Дрожащим голосом Саша рассказала Юре обо всем. Обняв ее покрепче и успокаивающе гладя ее по волосам, Юра шептал:

— Теперь ты видишь, что его срочно нужно остановить?

— Вижу... Юра, Юрочка, мне страшно.

— Не надо, не надо, ничего не бойся, я с тобой, родная. Мы вместе, и вместе мы победим его. Не знаю, кем он был в начале, но теперь он – настоящее Зло! И это наш долг, твой и мой. Твой потому, что это – твоя работа, а мой потому, что он испоганил не только сущность того, кто такой врач, но и демонстративно начал убивать детей... Он пытается запугать нас с тобой, понимаешь? Он знает, что ты беременна, он это знает; и знает, что я боюсь за тебя и за нашего ребенка куда больше, чем за себя.

Но завтра всё закончится. Завтра вечером я не выпущу его отсюда пока он не расколется полностью, пока ни разговорится так, что его слова будут приняты как улика в суде. Просто так он отсюда не уйдет!

***

Александре Москвиной пришлось буквально насиловать себя, отрываясь от любимого мужчины, но она понимала, что Самаритянин уже тут, где-то рядом с ее домом, наблюдает, ждет пока она уйдет.

И ровно в четыре Саша таки собрала всю волю в кулак, и вышла из дома с сумкой, кинула ее в машину, и уехала.

Кротов написал Юре, что будет в семь, значит, время еще было. Москвина отъехала всего на квартал, и позвонила Васильеву.

— Я на месте.

— Отлично, — откликнулся он, — мы тоже скоро подтянемся, ждите.

Но не прошло и получаса, как он позвонил ей снова.

— Александра Викторовна, беда! У нас трупы, на этот раз сразу целая семья.

— Он издевается..., — прошипела Саша, и начала от ужаса тереть кулаком глаза; она всегда так делала, когда сильно нервничала и переживала. Но через минуту она взяла себя в руки и попросила рассказать ей подробности.

— Да, подробности...

Но слышно было, что Васильев сам в шоке, и Саша решила ему помочь.

— Сколько там всего пострадавших?

— Пять человек. Бабушка, дедушка, мать, отец (бабушка и дедушка родители отца) и ребенок, девочка семи лет от роду. У ребенка была тяжелая форма ДЦП, у матери на этой почве развилось то, что сейчас по-научному называют "биполярное расстройство". Она недавно была беременна, но сделала аборт. Ей сказали, что иначе ребенок тоже будет больной, на голову. У мужа от этого всего напряжения тоже начались проблемы, он гулял, блудил, но вернулся к семье, хотя дважды были попытки суицида. Его отец и мать хотели нанять им обоим, сыну и невестке, частного психолога, они были обеспеченные люди. А тут семейный суицид. Но стоило коронеру сделать анализы крови пострадавших, то сразу выявил цианид, провел сравнительный анализ, ну и... всё совпало. Это снова он, Самаритянин.

— Господи...

— Александра Викторовна, простите меня, но главная в этом расследовании вы, и я не в праве... Черт возьми, у меня нет полномочий провести все следственные действия в одиночку. Сейчас скину вам адрес, и жду вас здесь, у дома пострадавших.

Саша не сразу сообразила, что это значит.

— Подождите, Володь, я не понимаю... А как же наш план Кротова брать с поличным? Он же через пару часов придет к нам в гости. Мы же планировали брать его вместе! Я не могу сейчас уехать, мы должны сначала...

— К скольки должен подойти Кротов?

— Они договорились к семи вечера.

— Александра Викторовна, так у нас более чем достаточно времени! Вы должны приехать, иначе вас могут отстранить от расследования, а допустить это мы никак не можем. Дорога сюда займет минут тридцать, час тут, и сразу назад. Успеем еще до начала визита Самаритянина. Просто поторопитесь и всё. Смс с адресом скинул. Жду.

Скинув звонок, Саша посидела в тишине с минуту, заново включила зажигание, забила в навигатор незнакомый адрес и, выехав на дорогу, втопила педаль газа почти что в пол.

***

— Привет, это я.

— Чего тебе надо? Мы не планировали созвон.

— Кротов, молчи и слушай. Ты молодец, вовремя подкинул нам работу. Я убедил Москвину приехать на место преступления, сейчас. Так что, если у тебя всё в силе, рви когти к Лощинскому.

— Я уже тут, видел, как отъезжала ее машина.

— В таком случае не теряй времени зря. Я и так дал тебе фору около двух часов. Вперед, ты сам знаешь, что и как нужно делать. Ни пуха...

— К черту!

И Кротов закончил разговор, сунул мобильник в карман пальто, и набрал номер квартиры своего врага.

Ответ последовал тут же:

— Макс, ты? Входи.

Поднявшись в квартиру, Кротов увидел, что дверь в квартиру уже открыта.

— Заходи, — услышал он голос Юрия откуда-то справа. — Раздевайся, я на кухне. Обувь можешь не переодевать.

Когда Максим вошёл на кухню, всё уже было подготовлено для дружеской мужской беседы.

Он протянул Юрию пакет.

— Закусон, как договаривались.

— Отлично, присаживайся. Ты пришёл чуть раньше, чем мы договорились, но так даже лучше, посидим подольше.

Ты располагайся, не стесняйся. Сейчас по стопочке хряпнем, сначала водочка, потом коньяк. Раскладывай закуски, на тебе тарелки.

Посидим душевно, поговорим.

— С удовольствием выпью с тобой, закушу, поговорим. Кстати, а о чём ты хотел побеседовать со мной, когда в гости звал?

Карие глаза Юрия улыбнулись собеседнику в ответ на этот вопрос.

— Да ничего конкретного, мне просто показалось, что мы с тобой могли бы подружиться. У меня, знаешь, в этом городе вообще друзей нет, ты же явно дружелюбный парень.

— Спасибо за то, что в гости к себе позвал.

Максим ответил улыбкой на открытую улыбку.

— Слушай, — добавил он, оглядываясь по сторонам, — я ведь у тебя тут уже разок бывал. И в прошлый раз обронил тут кое-что. Ты не находил тут на полу клочок от этикетки одного лекарства?

Ответом ему была настороженность, проявившаяся во взгляде Юрия.

— Давай, давай водочки стопочку выпьем и закусим, — сказал Максим, и добавил, — а ты не напрягайся и не торопись никуда. Теперь все карты на стол выложим: ты живым отсюда не уйдешь, а если и выйдешь живым, то в наручниках и кандалах. Мою-то вину может и докажут, а ты сядешь за преднамеренное убийство, за то, что заманил меня сюда обманом и убил. У меня в запасе есть и план А, и план Б, и план В. Так что ты не рыпайся и не делай резких движений.

Садись и будем говорить. Чем дольше будешь со мной говорить и откровенно, тем дольше проживешь, воздухом пока подышишь, тем более свободным человеком.

Садись.

Максим подмигнул, и добавил:

— И чувствуй себя как дома.

Глава 4, Сука-Любовь

4. Сука-Любовь

— Ты, Юрочка, конечно, мужик умный, ты ведь давно уже заподозрил именно меня. А я тебе вот что на это скажу: я еще раньше наметил козлом отпущения – тебя. Как раз таки тогда, когда узнал, как тяжело моя мама больна. Я тогда малодушно вообще не то, что находиться, просто время проводить с ней рядом не мог. Такие у нее боли были, ты представить себе не можешь, хоть и оперируешь онко-больных.

Я тогда сразу начал ей сиделку искать, по хосписам тыкаться, узнавать, что там да как. Пока наконец ни нашел я один хоспис, где нелегально сильно страдающим от боли пациентам давали героин. А она уже не просто плакала от боли, она кричала... Даже сиделки отказывались, а я хорошо платил, очень хорошо.

Казалось, что Кротов совершенно ушёл в себя, но это длилось лишь доли секунды.

— Тот хоспис оказался мне не по карману. Тогда я начал заказывать героин через даркнет. Героин и морфий. Понимал, что, когда таки устрою ее в хоспис, там анализы крови брать будут. Я это предусмотрел, и, когда нашёл подходящее место, то самое, где она в итоге умерла, заплатил медсестре, она подменила анализы мамы на чистые. Всё прошло хорошо, но мама мучилась всё сильнее. Я писал в министерство здравоохранения, умолял, просил, требовал, даже видеозапись приложил того, как она мучается.

Ничего... Ты понимаешь, Юра? НИ-ЧЕ-ГО! И тогда я взял отпуск за свой счёт и полетел в Шанхай. Через даркнет я заранее связался с человеком, подпольно продающим медицинский цианид. Этикетку я отодрал сразу как купил препарат, сунул в карман и забыл про нее. На таможне лекарства не шмонали, хотя я заранее переклеил этикетки, наклеил этикетку от обычных поливитаминов в капсулах. А вот реальная этикетка так и осталась в кармане брюк. Я обнаружил это уже дома, когда вернулся из Шанхая в Калининград. Сам не знаю, почему я ее тогда не выбросил, но вот посмотрел и оставил.

А потом мы с тобой начали чаще пересекаться, и я решил побольше о тебе узнать. И узнал. Вернее, один человечек для меня всё про тебя для меня нарыл.

А знаешь, что именно он нарыл? Молчишь? Молчи. Он узнал, что у тебя в Калининграде семь лет назад была невеста. А невеста эта непростая, сама старший следователь Москвина, Александра Викторовна. Та самая, которой в последнее время все самые громкие дела расследовать поручают.

И не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы провести параллель между ней и тем фактом, что вы сначала расстались потому, что она не бросила расследование того громкого дела о гибели девочки, а ты вернулся в Москву, и вдруг, через пять лет после расставания с Москвиной ты снова очутился в Калининграде, даже нашел себе постоянную работу и жилье.

Я сразу понял, что ты планируешь вернуть Москвину, что ты как Мухаммед, решил пойти к горе. Незабываемая оказалась для тебя женщина эта Москвина.

Вот тогда я и решил, что козлом отпущения сделаю именно тебя. Напроситься к тебе в гости и подбросить тебе так удачно сохраненную этикетку было делом техники, причем я сделал это заранее, до того, как начал претворять свой план в исполнение. Я понимал, что не смогу просто маме помочь, ведь в этом сраном государстве эвтаназия вне закона, меня бы посадили... Посадили за то, что я всего лишь хотел избавить от мучений МАТЬ! А я не планировал гнить в тюрьме. Наоборот, тогда я осознал, в чём моё истинное призвание...

— Твое истинное призвание – убивать? — уточнил Юра, и внезапно молнии засверкали в его карих глазах. — Ты можешь считать себя Самаритянином, избавителем, но на самом деле ты вампир! Только ты питаешься не кровью других людей, а упиваешься своей властью над жизнью и смертью тех, кто никак не может тебе помешать.

Я хочу спросить, твоя мать, она знала, что ты убиваешь ее, убеждая выпить капсулу? Она знала, что принимает яд? Хоть ей ты дал выбор? Или обманул также, как всех остальных? Ах да, — поправил Юра сам себя, — когда я сидел в СИЗО, тех троих, у которых СПИД, ты уговорил выпить яд, явно пообещав им более эстетический уход из жизни, чем прыжок с моста. Им хотя бы частично ты должен был правду сказать. А потом ты стоял и смотрел, буквально впитывал то, как их души покидают тела. Какое извращение!

Кротов зло сверкнул глазами.

— Что ты называешь извращением?

— Как что? То, что ты стал врачом. Это же оксюморон – врач-убийца. Доктор Менгеле...

Юра резко мотнул головой, будто желая избавиться от наваждения.

— А знаешь, я готов принять на веру тот факт, что матери своей ты желал таки избавления от мук. Но у всех остальных (за тем самым одним исключением) ты согласия не спрашивал вовсе. Некоторых, таких как соседка твоей матери в хосписе, и вовсе умирать не хотели тогда, когда ты принимал решение за них. Тебе нужна была жертва для того, чтобы в серии убийств следствие не смогло выделить одно-единственное, которое вывело бы следователей на тебя.

И ты всё рассчитал совершенно правильно... почти. Да, ты заранее узнал всё про Сашу... старшего следователя Москвину, нащупал её слабости, и начал убивать, а начав, уже никак не можешь остановиться.

Кротов кивнул, улыбаясь краешками губ.

— Тут ты прав! Но я же сказал тебе в начале нашей дружеской беседы, что у меня особая миссия, избавлять людей от боли. Иногда от физической, иногда от потери разума, а иногда от мук, связанных с чувством вины. И останавливаться я не намерен, и ты не остановишь меня. Ты думал, что это – ловушка для меня? Нет, Юра, нет. Эта ловушка – для тебя, и для твоей обожаемой невесты... беременной.

Юра побледнел.

— А причем тут ее беременность? — спросил он и голос его дрогнул.

— Как причем? Моему сообщнику твой приплод в ее утробе вовсе не нужен. Так что всё будет зависеть от тебя. Хочешь, чтобы она жила и не потеряла случайно ребенка после того, как похоронит тебя, от стресса? Веди себя тихо и я уговорю его не трогать твоего ребенка в обмен на твоё самоубийство. Жизнь за жизнь, по-моему, это красиво. Ты не находишь? Можешь не отвечать, это был вопрос риторический.

А вот теперь я задам тебе вопрос, на который ты обязательно должен будешь мне ответить:

куда делать та этикетка? Тот обрывок, который я тебе подбросил?

Юра помолчал, подумал, и ответил:

— Ты, Максим, всё рассчитал совершенно верно, почти. Я не заметил подкинутой бумажки. Обрывок Саша нашла, когда вернулась ко мне, и мы стали тут жить с ней вместе. Она мыла полы и нашла обрывок. Она следак, что это было, она быстро поняла...

— Вот! Теперь мы подходим в главному! Москвина нашла обрывок, поняла, что это. Так почему, почему – она никому ничего не сказала? Почему не отдала отрывок Васильеву? Или, хотя бы, почему не показала его ему? Ведь наверняка же она должна была испугаться, и начать тебя подозревать. Тогда почему же она спрятала отрывок и никому ничего не сказала?

Юра шумно вздохнул, так же шумно выдохнул, снова сделал глубокий вздох и ответил:

— Потому что она не сомневалась в том, что это не я... как бы ни пытался Васильев посеять сомнения в ее душе. А он пытался. Она просто знает, что я не мог!

— Откуда? — сквозь зубы прошипел Максим. — Откуда она знала, что ты не мог?

— Очень просто. Она меня любит!

— Про Магду Геббельс и Еву Браун тоже говорят, что они своих монстров любили не смотря на то, что они о них знали. Они знали, но любили. Любовь ослепляет, позволяя простить самые чудовищные вещи, но это же не значит, что любимый не может быть маньяком...

— Так и речь в нашем с Сашей случае совсем не об этом. Она меня знает, знает, какой я человек и на что способен. Поэтому она была уверена, что это не я, что улику мне подкинули. И время показало, что она не ошиблась, убивал ты!

Кротов молча долго пристально смотрел оппоненту в глаза, а потом внезапно прошил:

— Все люди способны на убийство, всё зависит лишь от обстоятельств, при которых конкретный человек будет готов перейти черту.

Я вот сделал это осознанно.

— Осознанно стал серийным убийцей?

В голосе Юрия слышно отвращение.

— Я не маньяк! — вспыхнул Кротов.

— Тем хуже для тебя! Если ты осознанно совершал свои преступления, то от пожизненного тебе не отвертеться.

Максим оскалился, и спросил:

— А кто сказал тебе, что я хочу отвертеться? Да и выбор сегодня, мой друг, только за тобой.

— Выбор? Какой?

— Да на самом деле достаточно простой. У меня в кармане капсула с цианидом, та самая.

Хочешь, чтобы твоя женщина была в безопасности и ее ребенок жил? Я отдам тебе капсулу, ты напишешь предсмертную записку, все убийства возьмёшь на себя, признаешь себя Самаритянином, и примешь яд.

После этого я позвоню своему помощнику и прикажу ему не трогать ее ребенка, дать ему родиться. Потом, позже, пусть избавляется от чужого спиногрыза как захочет. Но знаешь, в чём хорошая для тебя новость?

Юрий медленно качает головой. Максим продолжает:

— А хорошая для тебя новость в том, что мой помощник таки влюбился в твою Москвину, и мне не составит труда уговорить его не трогать твоего ребенка, ведь всё-таки это и ее ребенок.

Но это лишь в том случае, если ты сделаешь всё, как я тебе сказал.

— Что будет, если я откажусь?

Кротов зло взглянул на Юрия и ответил:

— Если ты откажешься, я возьму нож и нападу на тебя... Но убивать тебя я не стану, только активирую твое чувство самосохранения и ты сам убьешь меня. Мой помощник организует твой арест и докажет, что ты заманил меня сюда намеренно, предварительно отправив свою зазнобу в больницу с выкидышем. Лекарством, провоцирующим выкидыш, я уже снабдил его, а все подумают, что сказался стресс, даже сама твоя Москвина.

Мы с моим помощником всё просчитали правильно, ты сядешь, без сомнений. Дура будет возить тебе передачки. А потом тебя зарежут на зоне, мой человек организует это в лучшем виде. Комар носа не подточит. А потом он окучит твою Сашеньку, утешит, поддержит, согреет.

Только предупредить тебя хочу – вот он нездоров на голову, совсем у него голова бо-бо, насытится твоей курвой и устроит ей несчастный случай, когда насытится ею. Потрахает недолго, и вся любовь.

Ведь это он предупредил меня о вашем плане, о том, что это ловушка, что ты хотел меня разговорить и позволить мне совершить попытку тебя убить, а они бы и поймали меня за руку. А я принял меры, чтобы Вовочка смог под уважительном предлогом выманить Москвину из норки, чтоб не сидела тут в засаде в кустах, а отъехала в частный дом почти на другом конце города. Ну, представь, пять трупов, пять!!!

Никогда в жизни старший следователь Москвина не ответила бы коллеге отказом. К тому же, не явись она на место очередного преступления Самаритянина, и ее уволили бы из следственных органов с волчьим билетом.

Твоя баба, она такая... помешанная на своей работе.

Но прежде чем Кротов договорил последние слова, Юрий оказался с ним лицом к лицу и схватил за горло обеими руками.

— Она не баба, она моя Женщина! Так что закрой свою вонючую пасть раз и навсегда! Или я закрою ее тебе вместе со всем остальным.

Хрипло, понимая, что стальную хватку ему не разжать, тем более, что у Юрия явно случилось состояние аффекта, Максим прошептал на ухо своему врагу:

— Не торопись убивать меня сейчас. У нас с Вовочкой договоренность: он опоит ее, изнасилует, и убьёт, если я не отзвонюсь ему через час после начала нашей с тобой беседы... Понял? ОНА УМРЁТ!

Медленно, постепенно Юра разжал горло врага и бросил всё ещё затуманенный взгляд на часы. С прихода Кротова прошел почти целый час.

— Звони! — чуть не зарычал Лощинский, хватая Кротова за грудки и рывком поднимая с пола. — Звони, тварь! Звони! Иначе даже Дьявол, которому ты служишь, тебе не поможет! Если хоть волос упадет с ее головы, я из тебя смятку сделаю!

— Ну, к жизни это ее не вернет, — заметил Кротов, и впервые за всё время знакомства с Юрием, ему стало не по себе от выражения на лице врага.

— Ты просто никогда раньше не имел дела с тем человеком, которому нечего терять! Отнимешь у меня мою жену и ребенка, и проклянешь день своего рождения!

Кротов поёжился и пробормотал себе под нос:

— Вот мы и познакомились с тобою, сука-любовь. А я то грешным делом думал, что тебя – нет.

***

— Володя, это я, я на месте, вы где? Вы меня встретите?

— Да, я стою и жду вас у задней двери. Судя по всему, именно через эту дверь отравитель попал в дом. Причем, судя по всему, пострадавшие сами пригласили его к себе. Мы только что, пока ждали вас, пробили все контакты пострадавших и выяснили, что умершая женщина за два часа до смерти созванивалась с известным психологом Дмитрием Родионовичем Вайцеховским. Я лично связался с Вайцеховским и выяснил, что три дня назад у него украли мобильник. Он не стал блокировать свой номер, купил новую трубку и вставил другую симку, корпоративный номер. Так что легко предположить, что именно произошло и как на этот раз Самаритянин втерся в доверие своих жертв.

— Звучит исключительно логично и правдоподобно. Думаю, что всё было именно так.

Александра махнула рукой Васильеву, положила мобильник в карман пальто, быстрым шагом дошла до задней двери и осмотрела замок.

— Вы осмотрели замок главной двери? — спросила Саша и тут же осеклась. — Простите за глупый вопрос, я просто немного нервничаю. Покажите мне комнату, где обнаружили умерших.

— Идемте, тут близко. Мы не стали убирать тела до вашего прихода, Александра Викторовна, но коронера вызвали сразу, он установил время смерти и взял кровь на экспресс-анализ. Кровь сразу отправили в нашу лабораторию, там подтвердили, что в крови есть цианид, и он – того же состава, что и во всех предыдущих случаях. Это он, Самаритянин.

Итак, вопрос о надежности полученных в лаборатории результатах отпал сам собой, лаборотория при СК не могла допустить такой ошибки.

Быстро осмотрев комнату, Москвина кивнула санитарам. Тела должны были отвезти в морг при Следственном Комитете и там коронер уже проведет вскрытие, и тогда шило в мешке уже утаить будет невозможно; о том, что Самаритянин отравил целую семью, станет публично известно. Вызовет ли это панику? Вполне возможно. Если только сегодня на Самаритянина ни наденут наручники и ни зачитают ему его права. А так будет, и именно сегодня.

Александра быстро, но обстоятельно осматривала место преступления, когда услышала, что Васильеву кто-то позвонил. Причем, судя по тому, как нервозно вел себя Володя, а теперь будто бы расслабился, он очень ждал этого звонка.

— Да... Да... Я тебя понял, хорошо. Да, учту. И ты поторопись тоже. У тебя не так много времени осталось. Пока.

Саша как раз осматривала ковёр, подняла глаза, и взглянула на Володю как раз в тот момент, когда тот прятал мобильник в карман.

И впервые за всё время знакомства с Васильевым, ее напугало выражение его лица. Взгляд у него был в этот момент таким, каким по легендам обладает василиск, способный обратить человека в камень, если только посмотрит ему в глаза. И само его лицо совершенно ничего не выражало, это было лицо лишенного каких либо чувств и эмоций... существа.

Чтобы прийти в себя, Саша бросила взгляд на настенные часы. До семи вечера оставалось менее часа. Она встала, провела ладонью по лицу, отгоняя морок, и окликнула Володю.

***

— Думай, Юрочка, крепко думай! А пока ты думаешь, бери, угощайся. Мы с тобой водочкой угостились, теперь пришла очередь коньячка. Наливай, хозяин, хотя... Хозяин положения – я, так что давай, подставляй стопочку, я тебе налью, поухаживаю за тобой.

— А не боишься, что я сбегу? — зло и вкрадчиво спросил Юрий.

— Сбежишь? Да не смеши ты мои тапочки! Сбежит он. Из своей квартиры? Рассмешил. Ну, а что ты сделаешь? Позовёшь полицию и заявишь, что у тебя дома Добрый Самаритянин сидит? Так тебя ж засмеют, а я за это время сделаю ноги. Только имей ввиду, он рядом, рядом с твоей зазнобой беременной, и в любой момент он может ее убить...

— Убить? — склонив голову на бок, повторил Юра. — А с какой такой стати он стал бы ее убивать? Ну, посуди сам, он же сказал тебе, что любит ее, что просит ее не трогать; ты мне, Кротов, сам об этом сказал. Соврал?

— Нет, — оскалился Максим, — почему сразу соврал? Правду сказал. Просто я-то этого урода Васильева так хорошо знаю, что вам и не снилось.

Дело в том, что он – латентный маньяк, насильник и убийца. Он просто не насиловал и не убивал, ещё. Спит в нем пока зло дремучее, первобытное, но скоро уже пробудится. Как вампир, стоит испить человеческой крови и всё, пиши пропало.

Вот к твоей зазнобе он и воспылал животной страстью. Но и убить ее он может вполне, если почует угрозу для своей свободы. И вот тогда остановить его можно будет, лишь убив.

— И в этом вы с ним вполне похожи, — заметил Юра, глядя на Кротова с откровенным презрением.

— Ой ли?

Максим помолчал, выпил залпом свой коньяк, и повторил:

— Ой ли? Так вот, да будет тебе, Юрец, известно, что Вовочка давно уже у меня на крючке. Приметил я его в то время, когда и на тебя планы формироваться начали у меня. Знал, что если в его зоне контроля люди от цианида умирать начнут после того, как обо мне уже станут писать, то временно работать над конкретным убийством поручат ему. Конечно, это стало феноменальным везением, что Вова на твою... на Москвину запал.

Тогда он уже глубоко у меня на крючке был.

Вы ведь с Москвиной не в курсе, — продолжал он, потирая шею, на которой проступали следы пальцев Юрия, — что у Вовочки была сестра. Ей тогда год как поставили диагноз рассеянный склероз. А ведь ей тогда не было и двадцати лет... Вовочка серьезно её старше, они с ним единокровные брат с сестрой, папа Вовочки бросил маму Вовочки, когда тому было всего пять лет, и ушёл к обеспеченной женщине аж на семнадцать лет старше него. Женился и через энное количество лет таки заделал ей очень позднего ребенка, вот эту самую девочку, которую назвали Лидия. Лидия Николаевна Васильева. Родители Лидочки погибли в автокатастрофе, когда Лиде было пять, столько же, сколько было Вовочке, когда его отец ушёл от его матери к матери Лиды.

И мать Вовочки была в шоке, когда ее сын заявился к ней в дом с единокровной сестрой на руках.

Кротов сделал паузу, налил себе еще коньяка, выпил и продолжал:

— Ну так вот, пожалел Вова Лидию, на самом деле, от души пожалел. Потом и его мать привязалась к девочке. А когда Лиде исполнилось десять лет, мама Вовочки скоропостижно умерла. Оторвался тромб, когда она шла из магазина, встречать Лидочку из школы. И Лида с Вовочкой осиротели снова... теперь уже окончательно.

Тогда Володя взял всё на себя, быт, воспитание и обучение сестры, всё что зарабатывал, нёс в семью. Никаких развлечений, лишних трат, дом – работа – дом, и, ясное дело, никакой личной жизни. А он молодой мужик, но не приводить же женщину в дом, где живет девочка-подросток.

Он всё мечтал, что вырастит Лиду, выдаст ее замуж, и сам наконец сможет подумать о себе. Но, стоило Лиде вырасти, и она тяжело заболела. Нарушаться начали двигательные, речевые функции, и очень быстро начал страдать и мозг девушки. Она стала капризной, истеричной, агрессивной, начала всё забывать, плюс врачи предупредили, что постепенно она не смогла бы не только самостоятельно передвигаться, но и есть, пить, и вообще... обсуживать себя с точки зрения гигиены. Вовочка же мужчина, плюс у него повышенная брезгливость.

Диагноз Лидии подтвердился, прогнозы относительно ее состояния были неутешительны, а вот относительно того, сколько бы она еще прожила, врачи называли разные цифры, но все они сходились в том, что при должном уходе и существующих поддерживающих препаратах Лида смогла бы прожить еще лет десять минимум.

Сначала Володя был готов на всё, чтобы продлить сестре ее недолгий век, но чем дальше, тем ему становилось тяжелее.

Прошёл год и Володя стал замечать, что сам медленно, но верно сходит с ума.

Именно в этот момент в своей жизни он и повстречал меня. И я сразу назвался ему собой, я сказал, "Здравствуйте, я Добрый Самаритянин, и я могу помочь Вам окончательно решить Вашу сложную проблему".

Конечно, — кивая своим мыслям, продолжал рассказ Максим, — сначала Васильев хотел меня арестовать, но я резонно указал ему на то, что никаких улик против меня кроме моих же слов, у него нет и быть не может, а от слов своих при надобности я откажусь.

Он присмирел тогда и сказал мне, "Слушаю".

И я поведал ему план: как избавить Лиду оо мучений, а его – от мук совести и от больной сестры, которая, будучи жива, станет всё сильнее ломать ему жизнь.

Конечно, для виду он повозражал мне какое-то время, дня три, а потом позвонил, сам, и начал умолять избавить от мучений "нас обоих".

Лидия сама приняла цианид, поверила, что это БАД.

Всё закончилось за десять минут, Володя видел, что она не страдала. Наоборот, она улыбалась, спокойно, счастливо.

А на второй день после похорон Володя поперся в дорогой бордель и на всю премию кутил с ночными бабочками, перетрахав их всех по несколько раз.

Прошла неделя и он сам, первый, позвонил мне и буквально захлёбывался в своей благодарности. "Ах, Максик, хорошо-то как! Свобода! Я привожу девушку в дом, и трахаю где хочу! Но знаешь, друг Максим, с таким распутным образом жизни я решил завязать".

Я спросил его, с чего вдруг его на перемены потянуло, а он и говорит, "Москвина! Ее зовут Александра Москвина! Она старший следователь нашего СК! Я люблю ее, Максик! Я ее люблю, но... Ах чертово "но". Она любит другого, некоего Лощинского, он у вас работает".

Вот и всё, Юрец, тогда паззл сложился полностью, и я пообещал снова ему очень и очень помочь, но теперь необходимо было и Вовочке как следует поработать.

И он работал! — мечтательно улыбаясь и глядя в потолок, воскликнул Кротов. — Да, он работал, не покладая рук! Он держал меня в курсе буквально всего.

Конечно, изредка мы шантажировали друг друга знаниями, которые по сути между нами обоюдный компромат. И всё-таки мы с ним ладили. Это я первым разглядел в нем родственную душу...

— Маньяка.

— Ну почему маньяка, — возмутился Кротов. — Чистильщика, санитара города! Мы чистим город! Я от больных, которым место на том свете, а он будет избавлять город, и общество, от грязи, налипшей на их оболочки, города и общества.

Казалось, что Кротов пьян, но это только казалось.

— И вот еще что я хотел добавить: мы с Васильевым не просто ладим, не просто соучастники и в какой-то степени напарники. Его кипящий восторг от освобождения, пьянащая свобода, осознание того, что всё зло от привязанности к другому человеку, всё это до сих пор питает его благодарность. Юрка, он мне благодарен, и во многом именно поэтому я не жду от него подвоха.

Раньше я боялся, что ради этой дуры Москвиной он может предать меня. Потом я понял, что это не так. Она ничего не значит для него. Понимаешь? Ничего! Он сам еще пока не осознал это, ему кажется, что это любовь. Но Юрка, он не умеет любить. Я умел, но способность умерла с мамой, а он не умеет вовсе. Его забота о сестре была продиктована жалостью и больше ничем.

То же, что он испытывает к Москвиной, это не более чем желание охотника обладать добычей. Он куда опаснее меня, но важно не это. Важно, что ты собираешься с этим делать.

Подумай, Юра, что будет с Сашей, если ты сделаешь то, что предложил тебе я. Выпей капсулу, и я... я кое-что сделаю для тебя. Я уберу Васильева, нейтрализую его, он не сможет тронуть твою женщину и твоего ребенка, и его похоронят с почестями, как погибшего при исполнении.

Но я сделаю это лишь в том случае, если ты сыграешь в мою игру по моим правилам. Я слово тебе даю, твоя Москвина и твой ребенок будут в безопасности, а я, я исчезну, испарюсь, в воздухе растворюсь, и в Калининград я больше не вернусь.

Ты можешь мне верить, — добавил он, заметив, как сузились карие глаза и Юрий недвусмысленно зарычал на него. — Ты можешь мне верить, у меня совершенно нет резона обманывать тебя. Всё, что мне от тебя нужно, это чтобы ты взял заслуги Самаритянина на себя, выпил яд, и тихо-мирно покинул этот мир. А я в свою очередь, как только сюда заявится Васильев, а он планирует быть один, чтобы лавры все достались именно ему, застрелю его и дело с концом, после чего исчезну.

И никто более не тронет твою Сашу, и всю ее семью... всю твою семью.

Если же ты выберешь другой путь: убить меня, а потом попытаться привлечь к ответственности Вовочку в качестве моего соучастника, он убьет Москвину, чтобы защититься, а тебя посадят за преднамеренное убийство, даже если квалифицируют как второй степени, и ты не сможешь, никак, защитить свою возлюбенную и своего ребенка.

Что-то дьявольское сверкнуло в карих глазах Лощинского, и Коротов почти сразу правильно истолковал, что это было.

— Подумываешь убить нас обоих, да, Юра? Сначала меня, а потом и Васильева? Отдаю должное твоей жертвенности и твоему уму.

Но тогда тебя точно посадят, потому что Москвиной будет практически нереально доказать его связь со мной. Ты, конечно, сможешь всё рассказать присяжным, но поверят ли они тебе? Ведь у Васильева безупречная репутация, а его сестра мертва.

Кто подтвердит твои слова?

В ответ Юра улыбнулся Кротову, причем так ласково и печально.

— Ты сам всё и подтвердишь, Макс, а у Васильева найдут левую трубку, пробьют звонки. Твоя-то трубка – не левая, а зарегистрирована на тебя. Так что моя Сашенька всё докажет, а не докажет она, докажут другие...

— Ты не понял мою мысль, Лощинский! Так или иначе, тебя посадят, а твоя беременная зазноба станет твоей женой. Женой убийцы. И, каков будет итог? Твоя жена с волчьим билетом будет уволена из органов, и на работу в РФ ее больше не возьмут нигде!

Ты же лучше меня знаешь, что значит для Саши ее работа. Рано или поздно за эту потерю она тебя возненавидит!

Хочешь этого избежать? Есть способ, я могу тебе его подсказать: убей меня, потом Володю, а потом себя! Дай Москвиной достойно тебя похоронить и оплакать. И опять же, часть тебя, твой ребенок, будет жить, и твоя жертва действительно пойдет Москвиной на пользу.

Думай, Юра, крепко думай. Выбирай, какой путь тебе ближе. И помни, ты же врач, разве тебе хочется стать убийцей?

Прими капсулу, уйди с миром, а я всё сделаю за тебя. Думай, Юра, у тебя есть на размышление еще минут двадцать.

***

— Володя, я тут закончила, рапорт нам обоим, думаю, стоит написать завтра, а сегодня нам нужно поторопиться. Всё ведь в силе?

Саша внимательно смотрит на Васильева, ожидая от него хоть какой-нибудь реакции. И дожидается, он поворачивается к ней лицом и отвечает:

— Конечно всё в силе, Александра Викторовна. К скольки нам нужно быть на месте?

— Разве ты забыл, Володя? К семи... Юра пригласил Кротова к семи.

— Да-да, к семи. Нет-нет, я не забыл. Просто может быть, нам с вами лучше сначала заехать в управление и отчитаться о случившемся...

И ровно в эту минуту мобильник Саши начинает громко и назойливо пиликать.

— Москвина, слушаю. Что? Подождите, Леонид Петрович... Нет, я понимаю, что пять трупов, убийство целой семьи, долго скрывать от прессы не получится... Я понимаю, почему Вы требуете активных действий. Послушайте, а если я дам Вам лично гарантию того, что Самаритянин будет задержан до исхода сегодняшнего дня? Вы хотите знать подробности? Иначе... иначе Вы отстраните меня от дела? Что же... Вы что? Вы не позволите мне вызвать подмогу?

Васильев прислушался. Мэр орал, и даже без громкой связи Володя хорошо слышал каждое слово.

— Да, да, я больше не намерен терять время и иные ценные ресурсы из-за вашей самодеятельности, Москвина! Считайте, что все свои авантюры с этой минуты вы будете проворачивать одна! Я запрещаю всем опер группам исполнять любую вашу волю! Я запрещаю Васильеву возиться с вами! Пусть немедленно едет в управление, и точка!

И, если до исхода дня Самаритянин не будет задержан, я сделаю козла отпущения из вас, старший следователь Москвина!

И мэр бросил трубку. Всё шло строго по плану, составленному Кротовым. Максим всё-таки чёртов гений, подумал Володя и громко хмыкнул. Тут же словил на себе взгляд Александры, и понял, что раскрыт.

— Ну что же, жребий брошен, мы, я и Юрочка, с Самаритянином теперь один на один. Спасибо за желание помочь, Володя, я поехала.

Саша достала из сумки ключи от машины и вышла из дома. С минуту он слушал ее удаляющиеся шаги, а стоило им стихнуть, выхватил мобильник и набрал номер Кротова.

— Слушай меня внимательно, Максим! Москвиной только что звонил мэр. Ей приказано задержать тебя, а мне приказано двигать в управление с отчётом. Так что давай, быстрее решай проблему с Лощинским, и помни - не только я у тебя в долгу, ты у меня тоже. Я хочу, чтоб Лощинский сдох, как именно, мне всё равно... Нет, ты не понял, Макс, мне насрать и на твоё алиби, и даже на своё, просто хочу, чтобы он умер, и точка! Эта высокомерная сука так только что на меня смотрела, будто всё-всё поняла. Так вот, хочу, чтобы за свой отказ от близких отношений со мной она умылась кровавыми слезами!

В общем, она едет домой, так что будь готов - не смей уходить из квартиры до того, как Лощинский сдохнет, иначе ты не спрячешься от меня НИГДЕ!

Всё, и не звони мне до того, как дело будет сделано!

Спрятав мобильник в карман брюк, Володя нервно потер лицо и повернулся, собираясь выйти из комнаты и из дома. Прямо перед ним стояла Александра Москвина и целилась в него из табельного оружия.

— Звони немедленно Кротову, и скажи, что передумал, что просишь его подождать тебя, что хочешь лично убить соперника, что догнал меня и уговорил взять тебя с собой вопреки приказу мэра. У тебя десять секунд. Звони!

— Или что? — осклабился Васильев, и его взгляд стал совершенно безумным. — Или что? Пристрелишь меня тут, стерва? Тогда тебя задержат, и ты точно не успеешь спасти своего Юрочку...

— Просто звони, иначе я пущу пулю тебе промеж глаз! И плевать я хотела на волчий билет, на то, что следаком больше никогда не буду, на то, что, когда твоё соучастие будет доказано, я всё равно получу условный срок за твоё убийство! На кону жизнь моего единственного, отца моего ребенка! Я застрелю тебя, не сомневайся, и о твой труп никто не споткнется, в доме больше никого нет, и он находится на отшибе. Даже полицию никто не вызовет. Звони, тварь!

— И не подумаю! И время его на исходе! — зло прошипел Володя, и лишь тогда он понял, что всё-таки ошибся.

— Вот же сука... эта любовь, — стали его последними словами.

Один выстрел в голову и всё.

***

— Я только что говорил с Володей, — помахивая мобильником перед носом у Юрия, пропел Максим. — Он буквально приказал мне убить тебя. Сказал, что способ я в праве выбрать сам. Что ему плевать даже на алиби, он просто хочет, чтоб ты сдох. Он мне буквально угрожал, грозился, что достанет где угодно, если я уйду отсюда, пока ты жив.

Ну так что, Юрочка, я дал тебе время подумать, очень много времени. Куда больше, чем планировал тебе его давать...

И в тот же миг его мобильник ожил снова.

— О, смотри-ка, мне твоя зазноба звонит. Ну что же, давай я ей отвечу.

Александра Викторовна, добрый вечер! А мы вот с вашим Юрием как раз говорили о вас...

— Максим Данилович, добрый вечер! Надеюсь, вам всего хватает? Кстати, вы же собирались к нам к семи, а сейчас половина седьмого. Пришли пораньше?

Кротов слишком поздно понял свою ошибку, но исправить её он уже не мог, поэтому стал испровизировать.

— Да, представляете, освободился раньше, чем предполагал, и вот подъехал, Юра был рад, мы уже и водочки выпили, и закусили. Болтаем вот. А я слышал, вы сегодня гостите у своей мамы?

— Точно, собиралась у нее погостить сегодня и остаться на ночь, но тут возникла экстренная ситуация, пришлось по дороге менять маршрут и ехать почти на другой конец города, всё в связи с делом Самаритянина. Вы представляете, сегодня днём этот ублюдок отравил пять человек, целую семью, отца, мать, ребенка-девочку с ДЦП, и родителей отца. Мэр в гневе, требует от меня немедленных результатов, а я в растерянности, не знаю, как мне быть.

Саша сделала паузу и продолжила говорить:

— Слушайте, Максим Данилович, может, вы посоветуете мне, как мне лучше поступить...

Юра украдкой смотрел на часы, пока Кротов беседовал по телефону с Сашей.

Минута, пять минут, десять минут, четверть часа, двадцать, двадцать пять, тридцать...

Саша за полчаса ни на минуту не закрыла рот, не дала Кротову ни единой передышки или достаточно долгой паузы на то, чтобы прервать телефонный разговор. Юрию не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, зачем она это делала: тянула время, пока, сидя за рулем своей машины, гнала ее через весь город сюда, к нему, отчаянно стремясь успеть, чтобы спасти ему жизнь.

Юре легко было догадаться, что она поставила на кон абсолютно всё, карьеру, своё будущее, даже свою жизнь, лишь бы спасти его. Теперь о капсуле и добровольном следовании желанияи Кротова и речи быть не могло. Жертва Саши не может быть напрасной.

Но не он один быстро понял, что делает Москвина и зачем она это делает. Кротов тоже понял это и достаточно быстро. И всё-таки он позволил Саше продержать его у телефона полчаса, а потом внезапно сказал в трубку:

— Простите, Александра Викторовна, очень хочется в туалет, — и сбросил вызов, после чего мгновенно выключил телефон.

— Эх, Юра-Юра, твоя несостоявшаяся жена и правда думала, что я такой дебил, и не пойму, зачем она тянет время?

В общем, Юрка, расклад такой: вот капсула с ядом, вот стакан воды, вот лист бумаги, ручка, и твоё решение. Или-или. Или ты играешь по моим правилам в мою игру, или Москвина умрет – после того, как я просто убью тебя.

Он медленно достал из кармана брюк небольшой автоматический револьвер.

— Он снят с предохранителя и заряжен боевыми. Всё, шутки кончились, Юрец, теперь ты только выберешь свой способ умереть.

Ведь Вова прав, я действительно у него в долгу.

Могу позволить тебе произнести последнее желание, как это водится у смерников. Итак?

— Последнее желание?

Юра смотрел в лицо своему убийце.

— Хорошо, как скажешь. Разреши мне сначала выпить коньяка, и написать... ей коротенькую записку?

— Пей и пиши, только быстро.

Залпом выпив стопку коньяка, Юра взял блокнот, лежавший на столе, раскрыл его и быстро написал буквально несколько слов.

— Ну вот и всё, Макс, я готов, — сказал он, откладывая блокнот.

— Так и какой ты выбрал...

— Яд. Не хочу, чтоб такой слизняк как ты в меня стрелял.

— Ну, яд так яд, только чистосердечное потом написать успеешь? Давай-ка сначала ты пиши, под мою диктовку, а потом уже глотай.

— Как скажешь.

Кротов диктовал, Юра писал чистосердечное, всё дело заняло минут семь, после чего Юра аккуратно положил ручку на исписанный лист бумаги, и взял, в одну руку стакан с водой, а в другую – капсулу с ядом.

— За мою семью, — тихо сказал он, и потянул капсулу в рот.

И ровно в этот момент родной голос крикнул ему от входной двери:

— Брось бяку сейчас же!

Кротов вздрогнул и на долю секунды отвел глаза от лица Юрия. И Юре этого оказалось достаточно: капсула с тихим стуком упала на пол, револьвер был сметен со стола одним широким движением, а еще через несколько секунд Кротов хрипел и извивался в стальном захвате двух сильных рук хирурга, призванного спасать людей. Но жизнь частенько заставляет нас делать то, чего бы мы никогда не сделали, будь у нас какой либо выбор.

— Любовь может и сука, но за нее стоит бороться, — шепнул Юра на ухо Максиму, когда в кухню в поту и в мыле влетела Саша, и тут же услышала громкий хруст... Так переломились шейные позвонки маньяка. Кротов умер мгновенно, и его смерть сопровождалась диким воем Саши Москвиной:

— Юрочка, что ты наделал! Его должна была убить я!

Он смотрел ей в глаза и понимал, что лишь доли секунды отделяли ее, его Сашулю, от катастрофы.

— Нет! Я не мог допустить, чтобы у тебя отняли карьеру, будущее...

— Господи, Юра, что ты несёшь? Моё будущее – ты и наш ребенок! Его должна была убить я! Ведь это я пристрелила его сообщника, как бешеную собаку!

— Что ты сказала? — еле шевеля губами, пробормотал Юрий.

— Я пристрелила Васильева за то, что он требовал, чтобы Кротов тебя убил. Я записала всё на диктофон...

— Я тоже...

— Юрочка, я так боялась опоздать к тебе, — прошептала Саша и зарыдала в голос.

Резко отшвырнув от себя тело Кротова, Юра сгреб в охапку любимую женщину, и принялся её утешать, ласкать, целовать, гладить по волосам. Они оба понимали, что им обоим еще престоит пройти через допросы, вполне вероятно предварительное заключение, суд и Бог знает, что еще, но он шептал ей на ухо:

— Мы вместе, мы вдвоем, и вдвоём мы всё это переживём!

А она в ответ целовала его лицо.

— Знаешь, родной, одиночество – редкая сука, сука-любовь куда как лучше в качестве мотиватора наших решений.

— Согласен, — мягко улыбаясь ей, ответил Юра.

Эпилог

Эпилог

"Похороны диагноста Максима Даниловича Кротова состоялись через день после его смерти, и в тот же день СК города Калининграда официально объявил по всем средствам массовой информации о том, что Добрый Самаритянин больше убивать не сможет, ибо сам отправился к праотцам.

Доказательств его вины оказалось столько, что по факту его гибели в квартире Юрия Алексеевича Лощинского от рук владельца квартиры было проведено самое краткосрочное расследование в истории СК. Как выяснило следствие, Кротов был приглашён в квартиру хозяином, с целью разговорить гостя и вывести его на попытку отравить Юрия Лощинского, что и было в ито6е достигнуто.

В кухне у Юрия Алексеевича находилась заранее установленная там скрытая камера, о наличии которой знали только два человека, устанавившая камеру старший следователь Александра Викторовна Москвина, невеста Лощинского, а также он сам.

Кротов, как показали записи, предоставленные СК следователем Москвиной, явно был не в курсе того, что всё, что он говорил и делал в кухне у Лощинского, было записано, и стало неопровержимым доказательством его вины.

Что до связи между Кротовым и его подельником Васильевым, то связь эта была также доказана легко и быстро, что несомненно оставит свою черную метку на репутации местной полиции, хотя мы все понимаем, что судить обо всех полицейских города по одной паршивой овце нельзя.

Васильева похоронили через два дня, на городском кладбище. Учитывая, что родственников у него, как и у Кротова, нк было, его кремировали, а урну закопали среди братских могил без опозновательных знаков, чтобы избежать случаев вандализма.

Место захоронения Кротова также никем из муниципалитета города не офишировалось.

Но убийство человека есть убийство человека, и старший следователь Москвина на следующий день после событий, потрясших наш с вами красивый город, написала заявление по собственному желанию. Оно было подписано самим мэром города, и, насколько нам удалось узнать, мэр предлагал Москвиной решить эту дилемму иначе, но как именно, нам узнать пока не удалось. Мы надеемя получить какие либо разъяснения от самой Александры Викторовны, но дозвониться нам пока до нее не удалось..."

Саша в очередной раз перечитывала статью, вышедшею в Вестях Калининграда примерно через неделю после того, как она подала рапорт на имя мэра города и прикрепила к нему заявление об увольнении по собственному желанию. Ей до сих пор не давала покоя мысль о том, что они с Юрочкой легко отделались, всего лишь ее уходом из СК и краткосрочным расследованием фактов, связанных со смертью Кротова и Васильева.

Было, как ей казалось, в этом что-то мистическое.

В то время Саша скрупулёзно собирала всё, что писали в прессе об этом деле, но мама, Юра и Тёма мягко переключили ее сначала на подготовку к свадьбе, потом уже и сама церемония бракосочетания состоялась, и даже Женя, отец Артёма, прилетел по этому поводу из Питера, подарил им столовый сервиз на двадцать человек и скатерть, и пожелал почаще принимать у себя гостей, причем только тех, кого действительно хочется видеть (подробности дела Доброго Самаритянина обсуждали в прессе далеко за пределами Калининграда, о них и бывший муж Москвиной тоже читал, хотя теперь уже Лощинской; Саша убедила Юру, что она действительно этого хочет, взять его фамилию, о чём она сказала ему в тот же вечер, после того как из их квартиры унесли тело Кротова; "Ты не смогла бы осчастливить меня больше теперь", — шептал Юра ей на ухо, зная, что она улыбается).

Уже после свадьбы Саша объявила всем домочадцам, что Юра решил остаться работать в больнице, а сама Саша приняла решение, причём с его лёгкой руки, открыть своё детективное агентство.

Вера Михайловна лишь покачала головой и пробормотала себе под нос:

— Горбатого могила исправит.

Но стоило сроку беременности Саши достичь шести месяцев, и она полностью перешла на удаленку, доверив царить в офисе своей помощнице Дарье, которую она неплохо знала уже много лет. Дарья Валиева была отличным юристом, родом из Челябинска, но сбежала оттуда от помешавшегося на ней бывшего клиента, оказавшегося сталкером. Около трех лет назад сталкер нашел Дарью в Калининграде, стал угрожать, принуждая к сожительству, и Даша написала на него заяву, случайно попавшую на стол к старшему следователю Москвиной.

Саша сумела спасти Дарье жизнь, и, когда думала о напарнике в агентстве, позвонила именно ей. Та подумала, уволилась из консалтинговой фирмы и пошла работать на Сашу. Из них вышел очень продуктивный тандем.

Три месяца Саша сидела дома, и участвовала в работе своего агенства только через Скайп, а когда настала пора рожать, Юра взял внеурочный отпуск за свой счёт, и не отходил от нее ни на шаг.

В итоге вторые роды длились десять часов и прошли без каких либо осложнений. Саша родила богатыря, четыре девятьсот, пятьдесят шесть сантиметров, с черными жиденькими волосиками на голове и мамиными глазками, хотя в остальном он оказался копией - своего отца.

Сына назвали Сашенька, в честь его мамы, на этом категорически настаивал – его отец.

Когда Сане исполнилось полгода, из Питера прилетел Артём, и остановился у бабушки, но с утра пораньше бежал к матери и отчиму, чтобы понянчить брата. Частенько плачущий Сашка успокаивался только на руках у старшего брата.

Однажды утром Тёма укачивал Саню, а Саша в Скайпе разговаривала о новом заказчике с Дашей, когда Артем заметил, что Саня не спит, а обстоятельно сосет свою правую пельмень.

— Мам, мама, мам! Отвлекись, по-моему, Сашка хочет есть, он опять пельмешку в рот сунул и сосет.

— Сейчас. Дашь, дальше сама, пока.

Тём, дай его сюда.

Приняв свою драгоценность на руки, Саша скинула с плеча рубашку, и приложила дитя к груди. Сашка тут же принялся жадно сосать, а Артём тактично ушёл из комнаты.

Зато его место тут же занял Юрочка, с улыбкой наблюдавший за священнодействием.

— Знаешь, я давно заметила, что, когда я сына кормлю, ты всегда рядом, улыбаешься, ты нас любишь?

— Больше жизни люблю!

— А за что ты нас так сильно любишь? — спросила Саша лукаво.

— За то, что вы есть!

— Мы тебя тоже любим за то, что ты – есть.

— Думаю, — подходя и обнимая жену и сына, заметил Юра, — что настоящая любовь именно в этом, когда любишь кого-то только за то, что этот человек есть.