Прах херувимов

Глава первая

Евгения Райнеш

Прах херувимов

Глубина Лагуз

— Нет, нет, нет. Нельзя фрукты после четырёх часов, нельзя! Если совсем уже невтерпёж, то только зелёное яблоко. Одну штуку. Только одно зелёное яблоко. Маленькое. Вы меня поняли?

Перед глазами Валентина поплыла большая шаурма. Она одуряюще пахла лёгким дымком и огуречной свежестью. Овощи с кусочками поджаренного мяса, завёрнутые в податливый, но ещё не размокший лаваш. Снаружи его пергамент чуть хрустит, а изнутри смазан прекрасным острым соусом. Лепёшка идеально сложена: в шаурме очень важно правильно завернуть начинку. Иначе всё содержимое внутри лаваша будет распределяться неравномерно и вываливаться. На свежую рубашку или недавно надетые брюки. Валентин никак не мог допустить этого в своих мечтах.

Толстенькая и плотная. Такова его идеальная шаурма.

На зубах застенчиво затрепетал пряный хруст огурчиков.

— А если клубнику? Клубнику, несколько ягодок, доктор? Я не люблю яблоки…

Пришлось включиться в реальность. Желудок, не получивший сегодня положенного ему завтрака, отчаянно посылал мозгу сигналы. Упоминание о кислом зелёном яблоке раздражало. Шаурма так и стояла перед глазами. Настолько большая, что заслонила собой корпулентную даму, которую Валентин в данный момент увещевал питаться исключительно правильно и рационально.

— Ягоды способствуют выработке желудочного сока, который стимулирует аппетит. Вместо того чтобы отбить желание съесть больше, он его усилит. Вы можете употреблять клубнику, но с утра и до полудня…

Дама пришла к нему на приём по той же самой причине, по которой к Валентину приходили все остальные клиентки. Она хотела похудеть. Желательно за две недели отпуска. Вернуться такой, чтобы все обзавидовались.

Диетолог посмотрел на даму снисходительно, пациентка потупилась. Все эти женщины, недовольные собой, испытывали комплексы перед Валентином. Высоким и поджарым, как волк ранней весной.

Когда-то, очень давно, мальчик Валя трепетал перед особями женского пола. Они казались ему созданиями неземными, воздушными. Потом всё изменилось. Мединститут и студенческая жизнь не то чтобы превратили Валентина в законченного циника, но избавили от необходимости видеть в каждой девушке неземную фею.

Теперь он точно знал — они, женщины, едят! И отнюдь не нектар с цветов. Тонны колбас, печёного теста, жареного картофеля и шашлыков, исходящих жиром, литры борщей и килограммы расплавленного сыра, коварно маскирующегося под красивым названием фондю…

Диетолог вздохнул и продолжил втолковывать очередной рассекреченной фее:

— Ваш ужин отныне — овощи. Сырые, тушенные или варёные. Кусок мяса…

Перед глазами опять поплыла шаурма.

— На пару? — совсем грустно, но со знанием предмета уточнила пациентка.

— Любого. Мясо можно даже жареное, но на одной чайной ложке оливкового масла. Я составил индивидуальную диету, буду наблюдать за вашими стараниями по снижению веса и следить за состоянием общего тонуса. Дома вам придётся продолжать следовать рекомендациям уже самостоятельно. Если вы серьёзно решили заняться собой, можем проводить он-лайн консультации.

Валентин поставил заключительную точку в своём монологе.

— Самое важное в программе, чтобы вы теряли вес не за счёт уменьшения мышечной массы и воды, а за счёт сокращения жировой ткани.

Клиентка печально оглядела свою жировую ткань, несомненно, требующую сокращения. Она много раз преисполнялась решимости начать новую жизнь, наполненную стремительностью и лёгкостью, но все надежды разбивались о непреодолимое препятствие: работу в глубоко и широко женском коллективе. Тесно собранные в офисе дамы постоянно поглощали всевозможные тортики, пироги и пирожные. Это называлось «пить чай».

«Питие чая», к которому неизменно прилагалось все вышеперечисленное кулинарное изобилие, укрепляло корпоративный дух, но препятствовало сохранению девичьей стати. Дама понимала, что, отвоёвывая свои позиции в бухгалтерии архитектурного бюро, она теряет всяческую надежду на тонкую талию и прозрачный силуэт. Но так хотелось — и того, и другого…

Валентин проводил клиентку взглядом до двери, затем поднялся и зашёл за ширму. Наконец-то расстегнул хрустящую белизной манжету халата, поддёрнул рукав. Свежая татуировка покраснела по контуру и неприятно ныла, внося свою лепту в и без того паршивое настроение.

И черт его дёрнул вчера осуществить эту идею — бредовую и на первый взгляд, и на второй. Глупо было всё, начиная с момента, когда Валентин соблазнился выгодным предложением: подработать в высокий сезон «на югах».

Санаторий находился у самого моря, сияющего сразу со всех сторон и во все окна. Море, раскинувшись до беспредела, голубело бирюзой и сверкало в отблесках солнца, заполняя собой все мысли и проникая в подсознание. Вызывало одновременно восторг, покой и счастье. У всех, кроме Валентина.

Он боялся воды. Всегда, сколько себя помнил. Панически, за пределами разума и способности логически сопротивляться страху. Валентин жил и работал вот уже несколько дней в кабинете с плотно задёрнутыми шторами, за которыми разливалась необъятная жуткая масса. И сколько бы не уговаривал себя просто пройтись по пляжу, так и не смог.

Специалисты объясняли, что аквафобия особенно распространена среди тех, кто хоть раз в жизни тонул. Но Валентин — сколько себя помнил — никогда не подходил ни к одной луже больше и глубже, чем могло вынести его сознание. А довольно известный психотерапевт, к которому Валентин с трудом попал на приём, предположил, что он мог, к примеру, в далёком младенчестве просто поперхнуться водой, купаясь в ванной. И этот момент отложился в подсознании.

Как бы то ни было, здесь, на берегу моря, страх запирал Валентина в душной комнате. Оставлял наедине с казённой прохладой кондиционера, вжимал в кровать и позволял только прислушиваться к весёлым и не всегда трезвым голосам. Они доносились с иного края мира, границу которого Валентин не мог перешагнуть.

Так обидно! Первый раз в жизни он решился приехать на побережье. И не мог уговорить себя даже спуститься к полосе прибрежных кафешек и забегаловок, откуда веяло неприлично замечательной вредной едой.

Жир, капающий с румяных кусков мяса в огонь, подгорая, клубился над многочисленными пляжами, внося свою лепту в ту самую расслабленную атмосферу, за которой и ехали сюда измотанные урбанизацией жители мегаполисов. Запах мяса на дымке перебивался ароматами печёной ванили и корицы: пышных булочек, пропитанных расплавленным маслом с сахаром. Увесистые куски красной рыбы плотно дозревали на решётке над раскалёнными углями. Форель, сёмга, горбуша, кета отдавали в симфонию ароматов таинственную ноту глубины. Где-то там же, в недрах этого кулинарного прибрежного рая, остроглазые, высушенные солнцем торговцы заворачивали тонкие пластинки мяса с овощами в нежные, но прочные пергаменты лавашей.

Уже несколько дней Валентин грезил. Вот он спускается по белоснежной лестнице от санатория прямо к прибрежной гальке, а свежий морской бриз тут же

Рот наполнялся слюной, и диетолог Валентин совершенно терял голову от ярких мечтаний. Он жуёт шаурму, глядя на бескрайние морские просторы, и чайки, парящие в тронутом закатом небе, завидуют ему. Чайки тоже жаждут совершенно недиетической еды.

Так могло бы быть. Если бы не… Если бы не этот страх.

Как там сказала эта странная женщина в поезде?

«Избавиться от фобии символом-оберегом»

Запечатать свои страхи в тату.

На третий день состояние стало уже невыносимым. Валентин набрал номер, который дала ему старуха, и договорился о встрече. Видимо, он находился в состоянии изменённого сознания, когда слушал и верил тому, что эта странная женщина говорила о запечатывании фобии в тату. И когда машинально взял у неё визитку татуировщика, и когда целый вечер выбирал в интернете подходящий знак. А особенно когда пошёл и набил этот символ.

Руна Лагуз. Совсем небольшая закорючка чуть выше локтя. Как она поможет преодолеть страх воды?

Он прислушался к незнакомым ощущениям и уловил поток. Ветер в течении воды. Движение, несущее субстанцию, и он, Валентин, как часть её, сам — вода.

Вспомнил комнату татуировщика, оклеенную фотографиями. Валентин был далёк и от искусства вообще, а уж тем более от такого сомнительного, как татуаж. Но сила, которую источали стены, покрытые снимками, определённо питалась от творчества. В изображениях знаков, фигур и символов ощущалась тайна. Они казались воротами в иные измерения, приглашающими зайти и увидеть что-то доселе невиданное, испытать ещё никогда неиспытанное.

Хотя сам мастер с необычным, но вполне земным именем Илларион производил впечатление существа несколько рассеянного, но совершенно не инфернального. Длинный, будто принудительно вытянутый неодолимой силой, нескладный, с большой бесцветной головой, которая казалась особенно нелепой на долгом теле. Глаза под белобрысыми ресницами словно полузакрыты, и даже когда мастер, словно гоголевский Вий, с трудом поднимал-таки веки, на его лице оставалось ощущение пустоты. Настолько выцветшими, никакими, были и его глаза.

Говорил Илларион неохотно и отстранённо, постоянно прислушиваясь к чему-то в себе. Как будто каждую минуту в нём, мастере, происходили процессы очень важные, а всё общение с внешним миром только отвлекало его от грандиозных событий в мире глубинном.

Когда Валентин искал салон на узкой улочке, сплошь обвитой неизвестными ему вьющимися растениями, он представлял себе огромного, заросшего черными волосами байкера, в клёпках, коже и с татухами по всему телу, не исключая огромные волосатые руки.

Тело Иллариона, судя по бледным, хотя и тронутым постоянным южным солнцем запястьям, оставалось совершенно безволосо и невинно в плане татуажа.

— Лагуз? — впервые он поднял на Валентина бесцветные глаза.

Диетолог кивнул и, немного волнуясь, протянул татуировщику гаджет, на экране которого светилась выбранная им руна.

— Угу, — кивнул мастер, — знаю.

Он отошёл к навесному, древнему, кажется, деревянному шкафу, открыл его, и Валентин увидел столпотворение разноцветных баночек с красами. Это зрелище сразу успокоило его, уж очень напоминало что-то яркое, детское, даже детсадовское. Казалось, что татуировщик сейчас вытащит ещё кисточки и плотные листы для рисования и предложит Валентину изобразить солнышко. Или домик. На выбор.

Ничего этого Илларион, конечно же, делать не стал. Он постоял некоторое время задумчиво перед открытыми дверцами шкафа, выбрал пару баночек. Посмотрел на просвет, хмыкнул. Затем обернулся к Валентину:

— Интуиция?

— Что — интуиция? — не понял Валентин, не отрывающий взгляда от подготовительных действий.

— Руна Лагуз — интуиция в чистом виде.

— Вообще-то я прочитал, что её значение — это вода. Поток воды. А вы хорошо разбираетесь в значении рун?

Илларион, не торопясь, ответил:

— Ровно настолько, насколько нужно для моего дела. Честно сказать, достаточно поверхностно. Но вода, её поток, это и есть внешний символ интуиции. Сонные чувства, фантазии, сны… Алкоголь или какие-нибудь лекарства накануне не принимали?

Валентин отрицательно покачал головой и сел по указанию мастера на стул. Протянул руку.

— Это как-то не очень согласуется с потоком, — растерянно произнёс он.

Илларион уже натягивал перчатки на бледные руки.

— Вода может принимать различные формы, — он говорил всё так же медленно и как бы нехотя. — Смысл руны в том, чтобы согласиться с силой, которая несёт тебя. Готовность принять форму, определённую потоком, а не ту, какую выбираешь сам. То, что кажется подходящим тебе, может идти вразрез с планами мироздания. Глубины интуиции — единственное, на что стоит положиться. Вот об этом говорит руна Лагуз.

Мастер уже наносил перевёрнутую задом наперёд единичку на обработанное антисептиком предплечье Валентина.

— Здесь работы немного, — сказал он. — Предварительная подготовка не нужна. Посмотрите, это то, что вы хотели?

Мастер указал клиенту на большое зеркало, Валентин подошёл к нему, посмотрел на рисунок, утвердительно хмыкнул. На самом деле, ему изначально было всё равно, как будет выглядеть руна. Он никому не собирался её показывать. Главное, чтобы работала.

— Справлюсь «фри хенд», если только вы не захотите набить ещё руны, чтобы получилась вязь. Но предупреждаю: это на вашу ответственность. Я не посвящён в глубинное значение вязи. А сочетания рун — штука опасная. Можно очень промахнуться.

Валентин, вслушиваясь в жужжание машинки, которая оказалась в руках Иллариона, быстро уведомил мастера, что больше ему рун не нужно. Достаточно одной.

Сейчас руна всё больше ныла и беспокоила. Валентин понимал, что должно пройти время, прежде чем неприятное ощущение утихнет. Но из-за этой глупости раздражало абсолютно всё. Хотелось есть, но в санаторной столовой, на виду у всех, он не мог брать блюда, провозглашённые неполезными. Как отреагируют нынешние и потенциальные клиенты, если диетолог начнёт лопать жирную котлету с большой порцией картофельного пюре, щедро сдобренного сливочным маслом?

А Валентину, находившемуся в состоянии некоторой раздражительности и капризности, хотелось именно побаловать себя. И даже сама мысль о пережёвывании полезного зелёного салата, которым он питался под многочисленными взглядами, была ему сейчас невыносима.

Голова раскалывалась. То ли от голода, то ли от воспалившейся тату, то ли от безрадостных мыслей.

Валентин взял бластер цитрамона, подцепил таблетку и налил себе воды в одноразовый стакан. Он положил пилюлю на язык. Подумал о том, что всё-таки решится и спустится вечером к морю: проверить, начала ли действовать руна. Сделал глоток.

Горло внезапно передёрнуло судорогой. Валентин, пытаясь преодолеть панику, со всхлипом вдохнул носом. Ничего не

Стакан выпал из рук, которыми Валентин схватился за внезапно закрывшееся горло. Вода вылилась на белоснежный халат, промочив его насквозь, до тела. Но диетолог этого даже не заметил. В глазах поплыли зелёные пятна, Валентин согнулся пополам, затем рухнул на пол.

«Ларингоспазм, сейчас пройдёт», — попытался успокоить сам себя.

Но казалось, что вода заполонила его всего, воздух не мог протиснуться в лёгкие. Все кругом стало — вода, и Валентин тоже растворялся в ней и становился жидкостью. Это было ещё ужаснее, чем представлять себя тонущим.

«А ведь ничто не предвещало», — раздался у него в голове издевательский голос.

А другой, не менее странный и не менее чужой, ласково прошептал:

— Не сопротивляйся. Зачем тебе? Откройся потоку, освободи сознание. Не держись за твердь…

Руна опрокинулась на Валентина, цепляя острым краем — загнутым, как у вязального крючка, и потащила за собой в водную бездну. Последнее, что увидел перед тем, как глубина поглотила его: широко раскрытые глаза девчонки, вдруг возникшей откуда-то на пороге кабинета. Вокруг перепуганного лица сияло облако голубых волос.

* * *

Яська сидела в коридоре прямо на полу, поджав к груди острые коленки, обхватила их руками. Она с немым вопросом оглядывала снующих мимо деловых мужчин, явно занятых чем-то ужасно важным.

Ей хотелось, чтобы кто-нибудь проявил к ней сочувствие. Всё-таки только что на её глазах умер человек. Смерть она видела впервые в жизни и находилась в состоянии шока. Но сочувствия никто так и не проявил. Её только вежливо, но настойчиво попросили пока не уходить.

Яська рассказывала то одному рассеянному человеку, то другому, как вошла в кабинет и увидела врача, схватившегося за горло. Он хрипел, хрип этот перешёл в рёв. Затем человек в белом халате упал на пол и забился в судорогах. Всё длилось буквально долю секунды, после чего он затих. Яська не знала, что делать в таких случаях, и просто начала громко кричать. Набежали люди. Всё.

Она рассказывала это прилежно снова и снова. Пока около неё вдруг не возникла пухлая, странно-обаятельная в своей некрасивости девица с ярко накрашенным ртом.

— Ты свидетель? — требовательно сказала девица, и, кажется, включила на телефоне диктофон. — Имя. Фамилия!

Люди редко с первого взгляда определяли Яськин возраст. Она казалась старшей школьницей, едва входящей в пору своего рассвета. Но несостоявшейся выпускнице экономического факультета перевалило за двадцать. Такая она была вытянутая и тощая, как подросток-переросток, с торчащими локтями и острыми, почему-то всегда поцарапанными коленками. К этому несколько диковатому облику прилагались волосы в форме вечно растрёпанного «каре», которые после неудачной покраски приобрели голубое сияние. Поэтому она привыкла к вечному «тыканью» от посторонних людей. Но сейчас в Яське взыграло упрямство. От усталости, голода, пережитого ужаса и необходимости рассказывать одно и то же разным людям.

— А вы кто? — она поднялась и, всё ещё опираясь о стенку, нагло взглянула в прозрачно-светлые глаза девушки. Подчеркнула вежливое «вы».

Кто-то крикнул:

— Алина, ты скоро? Посмотри, у него на руке татуировка совсем свежая. Закорючка какая-то интересная, кажется, не простая. Может, из секты? Заканчивай уже со свидетелем, она ничего существенного не скажет.

Яська обиделась прямому намёку на свою бестолковость и уставилась, уже противно ухмыляясь, куда-то поверх людей, заполонивших обычно тихий в это время коридор санаторной поликлиники.

— Сейчас, — крикнула Алина и посмотрела на синеволосую девушку с неожиданным пониманием. — Я судмедэкспорт. Первый раз смерть так близко видишь?

— Человек умер, — констатировала Яська, обрадовавшись, что кто-то наконец услышал тихий голос её души. — Зачем это всё?

Она вскинула руку в сторону суетящихся людей.

— Вижу, — кивнула Алина, — что ты устала и переживаешь, но работа у нас такая. Не ожидаешь, что все тут начнут оплакивать умершего, вместе того, чтобы выяснить, что с ним на самом деле произошло?

— А что всё-таки произошло? — Яське показалось, её голос стал хрипеть, как совсем недавно у умирающего врача. Она непроизвольно схватилась за горло.

— Случай довольно редкий, — доверительно шепнула Алина. — Можно сказать, что буквально утонул в стакане воды. Ларингоспазм. Если говорить профессионально, то синкопальная абтурационная асфиксия. Вот видишь, я тебе все рассказала, что знаю. А теперь ты мне.

Она подмигнула. Как старой и довольно близкой знакомой. И Яська вдруг увидела, что медэксперт — её ровесница. Ну, может, чуть-чуть старше. Совсем немного. Тут же захотелось сплетничать с Алиной об общих знакомых, выбирать джинсовый комбинезон в HM, пить холодный молочный коктейль на террасе небольшого кафе. Непременно увитого виноградной лозой или пахучими цветами — граммофончиками.

— Ипомея, — зачем-то вслух сказала Яська. — Я вспомнила. Они называются ипомея.

— Что⁈ — удивилась гипотетическая подруга Алина.

— Простите… Цветы, которые обвивают беседки, называются ипомеей. Я сейчас вспомнила. Это глупо, да? Просто всё утро голову ломала, как они называются, измучилась, а сейчас вдруг — раз! Словно озарение пришло.

— Бывает… А теперь от цветов перейдём к покойникам. Уж извини…

— Я уже…

— Ещё раз, — терпеливо сказала эксперт… — Итак, имя, фамилия…

— Ясмина. Девятова. Я вообще-то не здесь живу. В гости на лето приехала к маминой подруге. Каждые каникулы у неё провожу. С самого детства.

— Интересное имя, — произнесла эксперт. — Редкое. Никогда не слышала.

— Мама в молодости восточными танцами увлекалась, — тоже непонятно зачем сообщила Яська. — Ясмина — это Жасмин. Восточное имя.

Алина кивнула понимающе.

— Род занятий?

— Я студентка. Только сейчас в академе. По семейным обстоятельствам, — зачем-то добавила она, и Алина опять понимающе кивнула.

— А почему к диетологу пришла? — поинтересовалась она. — Какие проблемы? Лишнего веса у тебя точно нет.

С некоторой завистью пухлая девушка оглядела острые лопатки Яськи, обтянутые белой футболкой.

— Дверью ошиблась. Аида обещала договориться, что меня пустят в тренажёрный зал, когда будет сончас. В это время народа немного.

— А Аида у нас кто?

— Я ж говорю: мамина старинная подруга. К которой каждый год приезжаю. Аида тут работает и всех знает. Она же и договорилась, чтобы мне позаниматься на тренажёрах.

— Хорошо. Вот ты зашла… И?

И Яська в который раз повторила, как она зашла и что увидела.

Глава вторая

Совет трех и неожиданный визит официальной дамы

— Ужас, ужас, ужас, — с выражением произнесла Яська, демонстрируя, какое лицо у неё стало в тот момент, когда она открыла дверь кабинета.

Геру её рассказ явно впечатлил. Он весь подался вперёд, боялся упустить хоть слово. Ни разу не перебил Яську, хотя она зашла уже на третий круг.

По Ларику же было

— И судмедэксперт сказала, что он в буквальном смысле слова захлебнулся в стакане воды.

— А с чего эксперту тебе докладывать о том, что случилось? — недоверчиво и даже немного разочарованно спросил Гера.

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Всё-таки я последний человек, который видел его живым. Или… почти живым. Вернее, совсем умирающим. Мастер, ну?

Яська требовательно посмотрела на Ларика.

— Скорее всего, она входила к тебе в доверие, — тот наконец-то подал голос. — Я читал, что следователи часто так делают. Чтобы ты расчувствовалась и выложила всё как на духу.

— Что я ещё могла выложить⁈ — у Яськи вытянулось лицо.

— Например, что держала одной рукой за глотку этого перца, а другой лила ему в горло воду.

— Ты чего? Зачем мне это?

— Из ревности? — предположил Ларик. — Может, ты — брошенная им женщина, от которой он сбежал в наш город. Преследовала его, нашла и… того…

— Я его видела первый и теперь уже точно последний раз в жизни.

Девушка растерялась и даже не поняла сразу, что мастер просто подшучивает над ней. За зиму она отвыкала от его своеобразного чувства юмора. Хотя Яська знала Ларика сто тысяч лет. Каждый июнь, с тех пор как ей исполнилось пять лет, девочку отправляли в этот небольшой приморский город. Семья Ларика жила напротив дома Аиды, маминой подруги юности. Он был привычным атрибутом её жизни, причём именно летним атрибутом, как солнечные очки, купальник и масло для загара. Яська и представить себе не могла каникулы, в которых бы не присутствовал Ларик.

Она метнула в него многозначительный прищур.

— Просто предполагаю, — Ларик под многообещающим взглядом пошёл на попятную. И продолжил уже серьёзно. — Случай, конечно, странный. Я вообще не представляю, как можно умереть от глотка воды. Ну подавиться там, прокашляться… И всё! А тут… Словно какие-то демонические силы вмешались в человеческую судьбу. Вот и не верь после этого в инферно!

Ларик с Яськой понимающе переглянулись.

Существовало между этими двумя нечто, что позволяло общаться без слов. Изначально они были странными одинокими детьми, поэтому и подружились сразу же, как только почувствовали эту инакость друг в друге. Есть такие дети — с мудрыми глазами, интересные в общении даже взрослым, воспитанные, но почему-то очень одинокие. Им никогда и в голову не придёт напроситься в весёлую компанию, они сторонятся людных мест, глупого пустого шума и бесцельных телодвижений.

А Яська ещё и родилась настолько неуклюжей, что любое её участие в активном действе обрекало это самое действие на провал. Одинокая девочка с нетерпением ждала каникулы, чтобы увидеть своего летнего приятеля. Её мама даже некоторое время боялась, что Ларик — «воображаемый», поскольку читала много научных статей по психологии, и в них говорилось, что такие нереальные друзья выдумываются одинокими детьми. Психологии мама предавалась с такой же страстью, как некогда восточным танцам, из-за которых Яська и получила своё странное имя.

Но Аида рассмеялась в телефонную трубку на мамины тревоги. И заверила, что Ларик совершенно реальный, хотя и похож на призрака: блондин до прозрачности.

Ларик в свою очередь слякотными южными зимами вычёркивал дни в календаре, который так и называл «Яськиным». Он ждал, когда нескладная девочка громко заорёт у него под окнами: «Ларик, выходи!».

Как-то в их тесный дуэт втиснулся Гера. Тогда ещё розовощёкий, круглый и неповоротливый. Трудно было даже представить, что когда-нибудь из этого пухлого увальня вырастет крепкий дылда с глубоким мужским баритоном и блестящими накаченными плечами. И их дружба продолжалась уже много-много лет. С тех пор как они играли в «найди покойника» с дохлой вороной в глубине сада, заботливо ухоженного Лариковой мамой.

Яська, Ларик и Гера. Они втроём каждый вечер устраивались на веранде. Летняя такая компания. Вели беседы, потягивая виноградное вино, которое больше напоминало забродивший сок по сладости и отсутствию характерного алкогольного привкуса.

Вино Ларик делал по собственной технологии, а изабелла обвивала навес над их головами, вызревала, наливаясь соком и их разговорами. В сентябре ягоды винограда можно будет срывать и бросать в рот, не сходя с места. Но до сентября ещё далеко, и Яська не знала, как этот приморский городок выглядит осенью. Когда заканчивались каникулы, она возвращалась домой. Так что срывать виноградные спелые кисти Ларику с Герой придётся без неё.

Но это будет ещё не скоро. Пока стоял один из тех прекрасных вечеров, когда лето уже созрело, но ещё не начало выцветать, перевалившись за середину. Чудесная предзакатная томность разливалась по округе. Мальчишки устроились на плетёных креслах, а Яська — на нагретых солнцем перилах, окружающих веранду.

К их компании сегодня примкнул Тумба — мохнатый, нечёсаный, но очень добродушный пёс неопределённой ласковой породы. Он давным-давно жил на этой улице и сам себя назначил общим любимцем. Ничейным, в смысле независимым.

Хотя на зиму его приглашали то в один, то в другой дом на постоянное место жительства, Тумба понимал, что доля любви, ласки и еды многократно возрастает, если тебя членом своей семьи считает целая улица. И, несмотря на известную истину, что у семи нянек дитя без глазу, псу ни разу не приходилось переживать тяжёлые времена. Может, он от рождения был счастливчиком, а может.… Впрочем, скорее всего именно это первое и самое верное обстоятельство определяло характер его вольной, а вместе с тем сытой жизни. Потому что иного объяснения просто не существует.

Тумба придавал традиционному собранию определенный уютный настрой. Он валялся под тенью изабеллы, щурил заросшие густой чёлкой глаза и лишь иногда предупреждающе ворчал, когда кто-нибудь нарушал чрезмерными эмоциями это спокойное и справедливое течение времени. Яське же впереди грезилось ещё много-много таких посиделок. Но…

Что-то нависло над небольшим приморским городком этим летом. Девушка почувствовала неловкость ещё на перроне полустанка, где Ларик по той же давней традиции встречал её с поезда. Друг был особенно взлохмачен, встревожен и молчалив. Яська его знала достаточно хорошо, чтобы сквозь внешнюю невозмутимость тут же определить: у Ларика очень даже неспокойно на душе. И эта неосознанная тревога тут же передалась ей, омрачая прекрасные летние дни, которые просто обязаны быть безмятежными.

И предчувствия не обманули. Только-только Яська покрылась первым загаром, как попала в историю, мягко говоря, неприятную.

— Я сегодня вообще ничего не могу ни пить, ни есть, — пожаловалась она. — Пить хочу целый день, но как подумаю о том, что видела, горло сжимается.

И в самом деле даже

— Немудрено, — сказал Герман.

Он задумчиво вытащил пончик из корзинки. Корзинку Герман целый день таскал с собой по пляжу, предлагая выпечку «бздыхам»-отдыхающим. Пара-тройка оставшихся после трудового дня пончиков ещё болталась где-то на дне. Яська сглотнула слюну: пончики, хоть и испечённые с утра, даже к концу жаркого дня не потеряли товарный вид. Василий Степанович, дальний родственник Германа, приспособивший парня к своему бизнесу, был знатный кулинар.

Яська уже протянула руку за пончиком, как горло опять сжала судорога.

— Теперь я измучаюсь, как Тантал, от голода и жажды, — печально произнесла она. — Окружённая пончиками и лимонадом.

Кивнула на запотевший кувшин, который Ларик только что достал из холодильника.

— Скоро пройдёт, — ободряюще кивнул Гера, и сладкая нежная пудра полетела в сторону Яськи.

Она недовольно и демонстративно отряхнулась, но непробиваемый продавец пончиков этого не заметил:

— Этот дядька, который теперь покойник, он же не из наших?

Надкусанный пончик устремился по направлению к Тумбиному блестящему носу, который уже несколько минут красноречиво дёргался. Пёс не просил, но явно намекал. Схватил плюшку прямо в полёте.

Гера никогда не мог отказать Тумбе.

— Насколько я понял, — сказал он, отряхивая жирные пальцы, — его в санаторий пригласил кто-то из начальства поработать на лето.

— Ольга в декрет ушла, — кивнул Ларик. — Прежний диетолог. Она в нашей школе старше меня на три класса училась.

— И что?

— Клиентов мне раньше подгоняла.

— Диетолог⁈ — Яська не могла понять эту южную «поруку» аборигенов.

— Ну да. Девчонки у неё на приёме разоткровенничаются, подружками станут, о красоте разговоры зайдут. Она им: «Тату, конечно, это на любителя, но, если очень уж невмочь, есть надёжный специалист». И мои координаты давала. Только её «девочки» не входили, честно говоря, в число моих любимых клиентов.

— Почему? — удивился Гера.

— Девушки на диете капризны и непредсказуемы.

— Вот это да! — Яська пришла в полный восторг, — если уж не девушки на диете, то кто тогда твои любимые клиенты? Очень любопытно…

— Конечно же, десантура!

— Парашютики и летучие мышки? — засмеялся Гера.

Тумба, дожевавший пончик, приподнял лохматую голову и пару раз буркнул что-то простуженным басом.

— Ага, — Ларик зажмурил свои белёсые глаза и не то чтобы расхохотался, но стал утробно ухать. — Те, что через несколько лет превращаются в расползшихся медуз. Они автоматически попадают в ковровые.

— В какие? — не поняла Яська.

— CoverUP. С английского «прятать», — пояснил Ларик. — Перекрытие старого рисунка новым. Некоторые мастера настаивают на том, что нужно перекрывать полностью новым рисунком, и дерут цену в два раза выше. Я же просто стараюсь облагородить это расползшееся пятно. Странно и необъяснимо, но такие переделки доставляют мне особое удовольствие.

— Вот что ненавижу больше всего на свете, — возразила Яська, — так это переделывать. Легче начать сначала.

— Наверное, — задумался Ларик, — это своеобразное ощущение доминирования. Кредо альфа-самца: позиция, когда ты сверху. Над ситуацией.

По Яське стало очень заметно, что она всё ещё не уловила ход его мысли. Ларик вздохнул и расширил пояснение:

— Кто-то оказался плох, ты приходишь на место лузера и показываешь класс. В сравнении с жопоруким неудачником, выглядишь гением. На самом деле подняться на унижении кого-то гораздо легче, чем создавая что-то новое.

— Почему?

— Про новое сложно сразу сказать, плохо это или хорошо. Нет аналогов. А людям всегда нужны аналоги. Чтобы кто-то провозгласил: «О, гораздо лучше, чем было!». И все вокруг подтвердили. Это даёт гарантию, что не будешь выглядеть дураком. И снимает ответственность.

И тут на лице Ларика появилось выражение, которое друзья прекрасно знали и несколько опасались. Как только прозрачный его взгляд наливался тёмно-серым блеском, это означало, что сейчас мастер тату сядет на своего любимого конька, и вечер сразу станет длинным.

— Кстати, — и в самом деле произнёс Ларик, сверкнув вдруг ожившими глазами. — Честер Ли, дизайнер из Сингапура, просто закрашивает весь участок тела с ненужной татуировкой черными чернилами. Это называется «blackout», что буквально означает «затемнение».

— И что? — тоскливо спросила Яська.

— Ничего. Кусок кожи клиента после процедуры выглядит просто закрашенным черной краской.

— А смысл? — Яська не могла представить, что кому-то понравится ходить с черным пятном на руке. Или на ноге. Или с плечами-«чёрными квадратами» Малевича.

Ларик пожал плечами.

— Многим нравится.

— Блэкаут, — повторила Яська.

Скрывать совсем или прятать. Блэкаут или коверап… В чём принципиальная разница?

Мастер вдруг резко повернулся в её сторону.

— А давай мы тебе наколем что-нибудь символическое?

— Ты же мне колол уже, — девушка вытянула худую длинную ногу. На щиколотке, чуть выше стоптанной бежевой балетки сорок второго размера, била крыльями крошечная цветная бабочка.

— Тю, — свистнул Гера, — это ж разве татуировка? Её у тебя совсем не видно.

— Идите вы, — Яська поджала к себе ногу. — Я, может, в манекенщицы пойду. И куда тогда ваши тату дену?

— Есть предложения? — недоверчиво спросил Гера.

Она молча, но гордо кивнула.

— Ты из-за этого из института ушла? — Ларик посмотрел на неё внимательно.

— С этим сложно, — Яська бросила вуз два года назад, но всем говорила, что взяла академический отпуск.

— У тебя на подиуме не получится, — авторитетно заявил Гера.

— Это почему же?

— Ты неуклюжая. И вся… Квадратная такая. Модели, они же неземные, у них в глазах — тайна, а в движениях — томность.

— Вовсе нет, — возмутилась Яська. — Разные они.

— Ну смотри…

Гера соскочил с плетёного шезлонга и прошёл по веранде, виляя бёдрами. Получилось смешно и совсем непохоже на подиумный проход. Они опять все вместе расхохотались. Яська от смеха чуть не упала с перил, Ларик вытирал слезы, навернувшиеся на глаза.

В общей весёлой суматохе они не заметили, как у калитки, утопающей в тени деревьев, возник новый персонаж. Даже Тумба, поглощённый представлением, не обратил на появление гостьи никакого внимания. Когда невысокая пухлая девушка с ярко накрашенным ртом поднялась на веранду, друзья с недоумением воззрились на неё, словно увидели привидение. Больше всех была поражена Яська.

— Алина⁈ — девушка могла представить в доме Ларика кого угодно, но только не судмедэксперта. — Как вы тут?

— Я к вам на веселье пришла, — нисколько не смутившись от всеобщего замешательства, подмигнула сразу всем Алина. В её голосе явно слышались нотки мамы из мультика «Простоквашино». — На заразительный детский смех. Прямо из морга.

— Чем обязаны? — от растерянности галантно спросил Ларик.

Обратился к Яське:

— Это твоя подруга?

— Эксперт, — торопливо пояснила она, увидев, как вытягиваются лица друзей. — Та, из санатория.

— Это я, — всё так же жизнерадостно подтвердила Алина.

Ларик сменил озадаченное выражение лица на задумчивое.

— Да, для пришелицы из морга вы слишком жизнерадостны. И полны сил.

Добавил он, оглядев приятные округлости эксперта. Алина не

Но внезапно девушка-эксперт словно схлопнула одним взмахом ресниц доброжелательность и открытость. Яська поразилась неожиданной быстроте, с которой Алина меняла не только выражение лица, но и внутреннее состояние.

— Кто из вас Илларион? — уже строго спросила она, в упор глядя на двух юношей.

Ларик поднял две руки сразу с видом человека, сдающегося в плен. И тяжело вздохнул. Он не любил вот так, без предупреждения, взаимодействовать с незнакомыми людьми. Казаться кем-то, кем мастер не являлся на самом деле. Говорить слова, которые он говорить не собирался, но от него их ждали. Совершать поступки, которые ему совсем не хотелось совершать. Любого незнакомца Ларик воспринимал посягателем на его личное, отвоёванное возрастом и положением пространство.

Для мастера было пыткой даже отвечать на улице случайным прохожим, которые обращались к нему. Спрашивали, как пройти, зажигалку, сигарету, десять рублей, которых не хватает на хлеб. Хотя как раз всем встречным-поперечным почему-то казалось, что Ларик курящий, основательный, знающий и добрый. Хотя ни один из этих пунктов не являлся правдой.

— Я к вам как к эксперту, коллега, — Алина обратилась к нему. — По рекомендации.

— Чем могу? — буркнул Илларион. — Татуировочку хотите?

— Может, позже? Когда-нибудь, — пообещала Алина, но всем сразу стало понятно, что никогда она не придёт набивать тату. — Пока просто вопрос. В процессе вашей работы случался когда-нибудь шок у пациента? Например, необычная реакция на краску?

Ларик задумался:

— Шок? Нет, я никогда с таким не сталкивался. По крайней мере мне ничего об этом не известно. Хотя основная масса моих клиентов — люди, которые тут на отдыхе. Они в конце сезона разъезжаются по домам, я их больше никогда не встречаю. Некоторые, правда, приходят через год-два подновить рисунок. А если говорить в теории… Аллергия, да, бывает. Чаще всего на красные и жёлтые цвета, но это тоже очень-очень редко. Один раз я видел у чувака сильную аллергию от синего «старбрайта». Одно плечо раздуло до габаритов Шварцнеггера, второе осталось прежним, и это был просто мрак. Но он не у меня кололся.

— А у кого? — быстро спросила Алина, бросив взгляд на мобильник, где традиционно горела лампочка «рек», обозначая, что разговор записывается. Когда она успела включить диктофон, никто, конечно, не заметил.

— Самопально где-то, я не знаю.

Ларик поймал вопросительный взгляд честной Яськи и сказал:

— Правда, не знаю. Он просто зашёл ко мне спросить, что с этим делать. Я же не врач, отправил его в больницу и никогда больше не видел. Такая проблема возникает не из-за самих цветных чернил, а при их смешивании. Кто-то самостоятельно миксует сухой пигмент и растворитель, я предпочитаю брать густую краску и разводить её. Но все профессиональные краски гипоалергенны. А неадекватная реакция — это особенности организма. В конце концов некоторые женщины реагируют шоком даже на покраску волос.

— Да, — задумчиво сказала Алина и почему-то посмотрела на синюю шевелюру Яськи. — Есть такие… Ну, ладно. Извините за позднее вторжение.

— А вы ещё на работе? В такое время? — вдруг засуетился Гера. Как-то всем сразу стало понятно: он не хочет, чтобы Алина вот так внезапно уходила.

Девушка с удивлением посмотрела на него.

— А у вас разве есть граница, за которой заканчивается работа и начинается другое время?

Продавец пончиков сконфузился и второпях произнёс:

— А давайте я вас провожу? Поздно уже.

Он суетливо подскочил к Алине в полной готовности сопровождать её хоть на Марс. Яська хмыкнула и опустила голову, чтобы уходящие не заметили сарказма. Взгляд её упал на кресло, которое, вскакивая, задел Гера. Из-под кресла показалась небольшая сумочка-косметичка в бело-красную клетку. Даже издалека от «конверта» чувствовалась аура дорогой вещи. Яська подошла ближе. Взяла находку, и незакрытая сумочка явила потёртую на внутренних швах подкладку.

Алина, сопровождаемая внезапным поклонником, уже открыла калитку, собираясь раствориться в быстро наступающих южных сумерках. Яська рванула за ней, прижимая к себе находку и перепрыгивая через ступени веранды.

— Алина, вы забыли сумочку!

Эксперт удивлённо посмотрела на искусственно потрёпанный джинсовый конверт, висевший у неё на плече:

— Это не моя.

— Так, наверное, дамочка одна, блондинистая такая, забыла, — произнёс Ларик.

— Какая дамочка? — обернулась Алина.

Сразу стала похожа на немного раздобревшую гончую, которая сделала стойку, увидев потенциальную добычу.

— Странная такая, — пожал плечами Ларик. — Впрочем, у меня клиентов без тараканов в голове почему-то не бывает. Вы же понимаете, что порядочные домохозяйки и солидные отцы семейств толпами ко мне не заглядывают? Она вытащила из этой сумочки рисунок татуировки, а потом, наверное, забыла положить её в большую сумку. Ну как у вас, женщин, принято: маленькая сумочка в средней сумочке, а та, в свою очередь, ещё в одной сумочке, а та…

— В следующий раз, можно? — прищурилась Алина, словно не спрашивая, а утверждая. — Вы бытоописуете мне жизнь женских сумочек в следующий раз.

Ларик согласно кивнул. Он и Яська, все ещё прижимающая к себе находку, проводили эксперта настороженными взглядами.

— Почему не сказал, что это ты делал диетологу татуировку? — Яська внимательно посмотрела на Ларика, когда Алина скрылась из поля зрения. — Твоя работа, верно?

— А что это теперь изменит? — печально ответил друг вопросом на вопрос.

— Она всё равно узнает, — покачала головой Яська. — И подумает: тебе есть что скрывать.

— Но мне же нечего скрывать, — пожал плечами Ларик. — Пусть думает, что хочет. Лишь бы больше не приходила со своими вопросами.

Глава третья

Мастер слышит знакомую песню

«Эни, бэни, рики, таки» неслось вслед Ларику, бежавшему через густую, очень высокую траву. Это был лес, и всё в нём ощущалось невероятно огромным, как не бывает в привычном мире, выглядело так, будто мастер попал в страну великанов. Трава била его не только по ногам, а и по лицу, дотягиваясь до глаз. Хлёстко и больно, оставляя жгущие полосы на руках и щеках. Но сильнее боли был ужас перед тем, что преследовало Ларика.

— Эни, бени, рики, таки

Скоро Ползень тебя схватит

Печальное посвистывание сочилось жуткой нежностью, непостижимой человеческому разумению. И эти обещания запредельной ласки нисколько не обманывали. Едва ветер доносил обрывки шипения, ноги сразу становились ватными. Голос парализовал, словно пытался набросить издалека мягкое, но беспощадное лассо, обвивал тугим коконом, стреножил. Сквозь сопротивление собственного тела, которое замирало от ужаса, отказывалось слушаться, Ларик опять рвался неизвестно куда, только бы подальше от этого жуткого голоса.

— Буль, буль, буль, кораки, шмаки,

Засвистят с вершины раки

Дерзкий свист залихватски и весело ударил в затылок, чуть не сбил с ног. Словно кто-то попал в голову

Рывок. Сопротивление. Ещё рывок. Ноги не слушаются. Опять рывок. Пробуксовка.

Трава, сквозь заросли которой стремился уйти от погони Ларик, на глазах чернела. Умирало всё живое от смердящего дыхания этого нечто. Оно ползло, шипя и грохоча. Ломало огромные деревья, выворачивала непокорных с корнями, сметало всё на своём пути.

— Ноки, роки, риглез, руди

Не услышат криков люди

Мастер и не думал кричать, осознавая безнадёжность любых призывов о помощи. Этот мир пуст и безлюден, как в самом начале времён. Один маленький человек и огромное нечто, зачем-то преследующее его.

Нога зацепилась за стремительно умирающую траву. Ларик попытался удержаться, хватаясь за воздух, но колени предательски ослабли, и он рухнул на землю, прямо в горячую золу, которой покрывалось всё, что до этого цвело и благоухало. Взметнувшийся пепел упал на него, сразу запершило в горле, слезами разъело глаза. Чёрными грязными руками Ларик схватился за лицо, пытаясь вернуть нормальное зрение, надавил пальцами на тут же закрывшиеся веки.

— Это будет наш экстаз

Эус, бэус, дэус — батц!

Сквозь пелену пепла медленно проявлялся мир. Перед Лариком, который одной рукой тёр глаза, а другой погрузился в золу, смутно обрисовалась небольшая скрюченная фигура. То, что непонятно каким образом возникло перед упавшим Лариком, преграждало ему единственную дорогу к маловероятному, но спасению. И оно тоже было чудовищным, хотя и зримым. Существо, скорченное под тяжёлым и выгнутым панцирем черепахи и торчащими в разные стороны лапами лягушки. На месте носа выступал острый загнутый клюв.

ОНО пронзительно вытаращило на Ларика круглые, обиженные глаза и проквакало:

— Ты не должен был убегать от родителей! Плохой, плохой, ужасный мальчишка! Ты должен быть наказан. Я с удовольствием накажу тебя, Мошка!

Ларик, все ещё боясь оглянуться, прислушался. Шипящая песня доносилась издалека, но не прекращалась. Выхода у него нет. Придётся бороться с этим омерзительным существом. Из-под панциря разметались редкие мокрые пряди, с них стекала вода, мешаясь с пеплом и золой. Чудовище прочитало в глазах у человека решимость и утробно захмыкало, причмокивая после каждого слова:

— Давай, давай! Только дотронься до меня, и я вырву твои внутренности, гадкий мальчишка! Ах, как сейчас выпью всю твою кровь. И, поверь мне, лучше я, чем Ползень. Ты же не хочешь стать его обедом? Тогда иди ко мне!

Птице-черепаха плотоядно облизнуло свой клюв длинным малиновым языком. Уже совсем невидимое из-за пыли небо прорезала жуткая раскоряченная во все стороны молния, и на секунду в её вспышке показалось, что с кончика клюва свисает густая капля крови.

Всё ниже и ниже чудовище наклонялось над ним. Ларик, содрогнувшись от омерзения, выбросил вперёд руку, сжатую в кулак…

Чёрный квадрат густоты накрыл всё.

— Ковер ап, — загрохотал он, — ковер ап, значит, прятать.

* * *

Ларик открыл глаза. Понял, что лежит, скрючившись на своей постели, прижимая руку к сердцу. И давит, сам давит с невероятной для спящего человека силой на грудь. Словно хочет проломить её, как птицу из клетки выпустить боль.

«Опять началось», — панически пронеслось в голове. «Теперь уже точно — началось. Нет сомнений».

Этот кошмар уже не раз приходил к нему по ночам. Очень давно. В детстве. Тогда рядом была мама. Она будила Ларика, кричащего, потного, мокрого — в слезах, соплях и моче. Гладила, что-то припевала, убаюкивала. Ларик всегда знал, что мама рядом. И никогда, ни при каких обстоятельствах не отдаст его тому страшному, оскаленному, шипучему, что приходило во сне. Никогда.

Мама прогоняла кошмар, он отступал, становился все бледнее и размытее, а вскоре и совсем перестал случаться.

И вот этим летом вернулся. Сначала малыми дозами, неясно, на пробу. Оставался всё дольше, резче, яснее. И вот сегодня — проявился полностью. А мамы уже нет. Некому отогнать ужасное видение. И даже вспоминать ничего не нужно, потому что сразу ясно: это он, тот самый сон.

Теперь он почти не давал Ларику передышек в виде снов эротических или, наоборот, блеклых и ничего не значащих. Например, тех, в которых приходишь в магазин без денег, но вдруг, как фокусник из шляпы, начинаешь доставать из кармана всё новые и новые купюры. Сон, конечно, приятный, но не без разочарования при пробуждении.

В кошмаре про дикий бег сквозь чернеющие заросли травы его всегда преследовал таинственный и беспощадный Ползень, а путь к спасению преграждала кровожадная, остроклювая птице-черепаха.

Выросший Ларик опять схватился за сердце. Потому что… Там, за чёрным квадратом «ковер апа», было продолжение. Что именно, он забыл, как не помнил своего спасения от неминуемой беды.

И ещё. Мошка. Они, эти фантастические существа, так звали его в кошмаре. Сейчас Ларик вспомнил, что и свистящий голос шипел ему вслед между строчками своей жуткой прибаутки «Мош-ш-шка, Мош-ш-шка…». Он притягивал явно его, Ларика, но совершенно другим именем.

Мастер приподнялся на локтях и глянул на окно. В распахнутых стёклах ещё клубилась сочная южная ночь. Темнота сгустила в одуряющий аромат запах цветов, что росли и у него в палисаднике, и в соседских дворах. Это был словно мамин завет: каждый год сажать однолетники, и не давать пропасть многолетним цветам. Ларик, несмотря на всю свою поглощённость работой и внешний пофигизм, старательно сохранял дом в том виде, что и при маме. Словно она всё ещё оставалась рядом и продолжала оберегать его, Ларика, от кошмаров. Ароматы ночных фиалок, махровых левкой и душистого горошка, соединившись в единый флёр, отгоняли ночные видения.

Ларик полежал ещё немного. Успокаивался, вдыхая этот мощный оберёг от духов. Никакие страсти не проникнут в дом сквозь душистый барьер, поставленный ещё мамой. На веки вечные.

Но страх, который уже собирался оставить его, уходить вдруг передумал. В ночной тишине на самом деле что-то шуршало, двигалось и сопело. Это звук Ларик сначала не услышал из-за гулкого стука сердца. Но тревога окружала сразу со всех сторон. То с улицы, за оградой; то казалось, что кто-то ходит под окнами; то скрип половиц раздавался уже из кухни. Казалось, что целая толпа неведомых существ, рассредоточившись, подбирается к спальне Ларика.

Душистый цветочный флёр, который прогонял ночные кошмары, беспомощно отступил перед явью. Постепенно скрипы и шорохи объединились, переросли в гул, который становился всё звонче и реальнее. Ларик, сжавшийся комком под одеялом, уловил его ритм, в котором стали проступать отдельные слова:

— Эни, бэни, рики, таки,

Я иду к твоей кровати…

Слова складывались в песню, и мастер её услышал. Очень похожа на шипящую припевку из сна, но всё

— Эни, бэни, рики, таки,

Я иду к твоей кровати

Буль, буль, буль, кораки, шмаки,

Обложу тебя я ватой

Ноки, роки, риглез, руди,

Не услышат криков люди.

Кровью пропитал матрац,

Эус, бэус, дэус — батц!

Ларик, обмирая от предчувствия, приподнял одеяло, поддёрнул вверх край белой в мелкий ситцевый цветочек простыни и попытался в тусклом свете далёкого уличного фонаря рассмотреть цвет матраца. Никаких кровавых пятен на тюфяке не нашёл. По крайней мере, при беглом взгляде.

Тем не менее жуткая в своей глупости песня то приближалась, то удалялась, словно некто, посылающий ему сигналы, ходил кругами. Всё в том же тусклом свете фонаря по стенам спальни заплясали неуверенные тени. Мастеру в них виделся то его собственный скорчившийся профиль, то чудились отражения нереального существа, высовывающего из панциря переплетённую венами шею.

И тут Ларик рассердился. Наверное, в первую очередь на самого себя, потому что сердиться сейчас больше не на кого.

Он вскочил с постели, с громким треском запахнул окно и закрыл на шпингалет. В спальне сразу наступила предгрозовая изнуряющая духота. Не обращая на это внимания, Ларик, шлёпая босыми ногами, метнулся в закуток на кухне, где хранились всякие хозяйственные мелочи.

По пути из спальни в кухню он не обнаружил ничего подозрительного и выдохнул с некоторым облегчением. Нашёл старый, но внушительный топор, плотно обхватил гладкое, обточенное временем основание. Ощущать в руке пусть примитивное, но орудие, было приятно и надёжно. Ларик перевёл дух.

Но только он собрался, ругая себя за истерику и выдуманные страхи, отправиться назад в спальню, как за окном, совсем рядом, что-то ухнуло, а затем сразу хихикнуло. Через мгновение упало и покатилось. До Ларика донеслось сводящее с ума «Эни, бэни, рики, таки». Его снова накрыла волна паники. Уже не чувствуя ничего, кроме кулака, судорожно сжимающего топор, он выскочил в коридор и свободной рукой стал подтаскивать все предметы мебели, которые был в состоянии сдвинуть с места, ко входу на открытую веранду.

После того как Ларик основательно забаррикадировал входную дверь, «Эни, бэни» сразу сделались глуше, хотя совсем не исчезли. Тут же он подумал, что оконные шпингалеты не выдержат, если это нечто, хихикающее и распевающее в темноте, поставило своей целью проникнуть в дом. Разве хлипкие задвижки смогут стать помехой для монстра?

Пронзительно вспыхнув, фонари на улице погасли. Наступила кромешная тьма, и даже свет от луны не проникал в это царство темноты и непонятных событий.

Ларик опустился на кухонный пол.

Сел там же, где стоял, прижав в себе казавшееся сейчас таким надёжным древко топора. Единственно реальным в этом странном хаосе обрывков сна, смутных тяжёлых предчувствий, песне, колотившейся о его бедный разум, и непонятных звуков в саду.

Что-то пробежало под окнами, всё так же странно хихикая, затем тяжело поволоклось по земле, словно тащили мешок с перегнившей картошкой, мягкой и уже расползающейся в слизь. Следом наступила абсолютная тишина, а через минуту зашуршали листья, будто некто карабкался на дерево. Одновременно за дверью раздались странные шаги: вкрадчивые и в то же время тяжёлые. Грузный, неповоротливый монстр пытался пройти на цыпочках.

Клацнул металлический предмет, по звуку это напоминало раскрывающиеся садовые ножницы на тугих пружинах. Сразу с этим клацаньем, заскрежетавшим из сада, что-то дёрнулось и упало, покатилось, подскакивая на половицах, в отделённой части дома, где располагался салон — мастерская.

«Только не это», — судорожно подумал мастер. Он попытался встать, чтобы проверить салон, но иррациональный страх сковал его, обездвижил безволием.

От калитки донёсся уже совершенно явно скрип нагло вламывающегося тела. Оно протопало к веранде. Судя по шлепку, споткнулось, затем раздался глухой удар и крик.

Вернее, чудовище сначала пискнуло, затем взвизгнуло, а через секунду заорало благим матом. Ларик, услышав в голосе монстра подозрительно знакомые, а где-то даже родные нотки, передумал немедленно пристукнуть это нечто топором, и сначала осторожно выглянул в окно. Как бы он ни был испуган, благоразумие подсказало: лучше сначала удостовериться, что пострадает именно тот, кто надо.

Под распахнутыми наружу створками бултыхалась костлявая масса, запутавшаяся в пледе, накануне постиранном и секунду назад мирно сохнувшем на верёвке. Очертания фигуры под идущим рванными волнами пледом, как и голос, глухо доносящийся из-под мягкой материи, всё больше что-то напоминали. А когда плед от копошащихся рывков слетел совсем, луна вышла из-за туч. И мастер увидел голову, отливающую мертвенно-синим.

— Яська, твою ж мать! Мальвина грёбанная!

В один прыжок он преодолел расстояние от окна до входной двери, моментально разобрал баррикаду из стульев и выскочил на веранду. Подлетев к сидящей на земле девушке, он помог ей подняться и отряхнуться, приговаривая:

— Извини, извини…

Через минуту, убедившись, что с Яськой все в относительном порядке, он насупил брови и строго спросил:

— А что ты тут делаешь в такой час вообще-то?

— Мне не спалось, — обиженно протянула девушка и громко икнула. — Я думала про аллергию на тату краски. Думала про руны. Думала про этого диетолога, утонувшего в глотке воды. Думала про тебя. Аида шляется где-то, я в доме одна. Ноги меня сами привели сюда.

— Слушай, а ты вовсе не приличная девица, — засмеялся Ларик, на самом деле абсолютно счастливый, что рядом с ним такая тёплая, живая и бестолковая Яська. Тем более что луна, спасительно осветив на минуту опознавательную голубую макушку Яськи, опять скрылась за тучами, озабоченная своими неведомыми делами.

— Чего это я неприличная? — девушка опять громко икнула и шмыгнула носом.

— Какая приличная девушка придёт ночью в дом к незнакомому мужчине? Ты не боишься, что репутация твоя теперь навечно подмочена?

Яська озадачено задумалась на мгновение, затем прыснула, все ещё продолжая икать, очевидно, от пережитого испуга:

— А то я у тебя никогда не зависала сутками в детстве. Нами уже столько ночей переночёвано! Ты — друг, Ларик. Самый лучший и надёжный друг.

И это было правдой, так что обижаться Ларику совершенно незачем. Но в глубине души он всё-таки немного обиделся. Хотя толком и сам не понял, на что именно.

Они опустились на ступеньки, разделив перепачканный в земле, но тёплый плед. Сидели, прижавшись друг к другу под мягкой тканью. Тянуло уже утренней, свежей прохладой. Выражение лица у Яськи опять стало серьёзным.

— Ларь, я действительно не могла уснуть. Мне этот дядька, который покойник, покоя не даёт. Не, ну ничего себе каламбурчик получился: «покойник — покоя». Зацени! И руна эта его свежая. И то, что ты накануне ему тату эту наколол. Ларик, зачем ему вообще

— Он говорил что-то про воду, и что у него есть причина.

— А та тётка, что косметичку оставила… Вдруг они с этим диетологом как-то связаны?

Голос Яськи прозвучал вкрадчиво, из чего следовало непременное продолжение этого совершенно неинтересного Ларику разговора. Про косметичку и тётку.

— Это вообще полная чушь, — фыркнул Ларик. — Тебе нужно успокоительного попить. Валерьянки там, или ещё чего… Я не знаю…

Яська пропустила спорную заботу мимо ушей.

— Честно говоря, я забрала с собой эту сумочку.

— И зачем?

— Красивая такая, видно, что дорогая. И поношенная немного, чувствуется, что любимая. Или единственная.

— И какой в этом во всем смысл? — продолжал недоумевать Ларик, пытаясь быть снисходительным к женским глупостям.

— Я подумала, — призналась Яська, — что твоя клиентка расстроилась, когда поняла, что потеряла такую замечательную вещь. Я в сумочке нашла визитку. Ева Самович. Рекламный менеджер. Как ты думаешь, это она?

Ларик задумался:

— Точно, её, кажется, Евой и звали. Хотя…

Он замялся, пытаясь вспомнить.

— Кажется, да, Евой. Впрочем, паспорта у клиентов не спрашиваю.

Яська обрадовалась.

— Я ей позвоню тогда. По номеру на визитке. Скажу, что сумочка у меня. Думаю, она обрадуется…

Ларик кивнул: «Конечно, мол, обрадуется».

— А, кстати, ты этой Еве-растеряхе, что колол? Что-нибудь такое же символическое? Чего она-то ушла как зомби? И такую важную для женщины вещь забыла…

— О, да! — насмешливо, но непонятно произнёс Ларик. — Я ей такое наколол, такое…

Он сделал страшные глаза и замолчал, заставляя Яську мучиться от любопытства.

— Так что? — Яська стремительно наклонилась к нему и поставила звонкий щелбан. Легонько, но обидно от неожиданности.

Ларик схватился за лоб и заверещал:

— Да, бантик я ей наколол. Маленький симпатичный бантик. Ничего не значащую финтифлюшку!

— Понятно…

Луна выкатилась стыдливо из-за туч. И осветила особенно ярко для уже привыкших к темноте глазам дорожку в саду.

— Ларик… — пролепетала Яська, — что это?

Глазам предстало совершенно дикое в своей бесцельности зрелище. Розовые кусты нещадно обломаны. Флоксы, надломившись, уныло свесили свои яркие шары к земле. Все цветы на высоких стеблях грубо искромсаны, то ли когтями, то ли зубами, а клумбы вытоптаны с таким зверским усердием, что это заметно даже в неярком лунном свете.

Цветник, заботливо выпестованный Лариком, был разгромлен самым варварским образом.

Глава четвертая

Еву убивает время

Ева Самович не собиралась выходить, ей нужно было проехать ещё две остановки, но толпа в переполненной маршрутке напирала и сдавливала. Еву привычно затошнило от мерзкой близости чужих людей, от посторонних прикосновений к её коже, от запахов, которые распространяли незнакомые тела. Она физически ощущала, как молекулы парили в сжатом пространстве, соприкасаясь и взаимопроникая друг в друга.

— Выходите? — спросил кто-то за спиной.

Тошнота усиливалась, и Ева просто молча кивнула.

Когда маршрутка выпустила её наконец-то из недр кипящего молекулярного супа, Ева сделала несколько глубоких вдохов-выдохов. Прижала пальцы к вискам.

«Боже, больше никаких маршруток», — подумала она, и тут же поняла, что врёт сама себе. Деньги катастрофически кончались, и собеседование, с которого Ева возвращалась, она явно провалила. Поездки на такси подорвут бюджет окончательно и бесповоротно. Придётся пользоваться общественным транспортом, полным этих отвратительных, дурно пахнущих чужих людей. Возможно, среди них есть больные. Точно — есть.

Ева посмотрела на своё ослепительное платье. Белое в красный горох. Придётся выкинуть. Кто знает, сколько нечистых частей тела сегодня тёрлось о него. Платье, словно пропитанный ядом пеплос, посланный Медеей сопернице, жгло кожу. На щиколотке ныла свежая татуировка, трепыхавшаяся маленьким ярким бантиком, но ощущение от чужих прикосновений чувствовалось сильнее.

Все ещё немного опухший бантик словно задорно подмигивал ей: «Да мы с тобой, девочка, горы свернём!».

При взгляде на него Еве стало легче. Оставалось только немедленно купить новое платье.

В мире не так много прекрасных мест, и торговые центры, несомненно, самые волшебные из них. Мир, сотканный из света, блеска, замечательных запахов новой одежды и смешанного аромата парфюма. Он дарил ощущение вечной молодости, царства безмятежности, праздника, сулящего жизнь без боли и увядания.

Там не обитали ужасные скрюченные старухи со слезящимися взглядами; старики, у которых штаны свисают пустым потрёпанным мешком с задницы и колен; их дети, уже тронутые надвигающимся тленом, но пока обманывающие самих себя. В торговых центрах даже эти предстарки (так называла про себя Ева всех, кому перевалило за тридцать), казались ещё полными сил и бурлящих соков, чтобы цвести, благоухать и просто жить.

Тату-бантик на щиколотке словно подтолкнул замешкавшуюся Еву, и ноги сами понесли её во дворец молодости, света и новых платьев.

Звонок от брата был некстати. Он ворвался беспощадной трелью в её с трудом поднятое настроение и опять испортил его.

— Мне не очень удобно говорить сейчас, — Ева, не останавливаясь, швырнула в телефон свою обычную фразу.

Но Адам прекрасно знал её способность увиливать от любых неприятных разговоров, поэтому быстро перебил:

— Если ты отключишься, денег в этом месяце не дам.

Притормозила. Зависимость от брата выводила из себя, но сейчас приходилось играть по его правилам. Черная полоса затянулась. Еву сократили несколько месяцев назад (а честнее — почти год), и без Адама ей сейчас просто не выжить.

— Ладно, слушаю, — вздохнула она.

Перед глазами сиял храм удовольствий.

— Почему ты не связалась со мной, когда вернулась? — Адам злился и тревожился одновременно.

Злость и тревога — это то, что он постоянно чувствовал к сестре.

— Откуда знаешь, что я вернулась?

— Ева, не будь ребёнком! Тебя видели все соседи.

Раздражало любое упоминание о возрасте, поэтому на столь невинную фразу Адама она взвилась. Белым факелом в красный горох.

— Какое дело этим соседям, уехала я или вернулась? Почему и ты, и они вечно следите за мной⁈

— Мы беспокоимся, — миролюбиво произнёс брат. — Как у тебя? Не вышло с санаторием?

— Ты уже понял, что нет. — Ева тоже сбавила обороты. — Но всё под контролем. Я сейчас иду с собеседования.

— Да⁈ — радостно — недоверчиво спросил Адам.

— Балда! — не удержалась сестра. — Всё в порядке. Я в норме.

Адам повеселел.

— То есть ты вышла из дома? Не будешь запираться?

— Стою на середине довольно оживлённой улицы. А до этого ехала в переполненной маршрутке. Так что я в полном порядке.

Она сказала про маршрутку и прикусила язык. Голос Адама опять сменился с радостного на тревожный. Брат не знал наверняка, что Ева экономит на еде и такси ради новых нарядов. Но догадывался.

— Ева, я даю достаточно денег, чтобы ты не садилась в маршрутку.

Девушке стало неловко. Она понимала, что у Адама работа, жена,

— Смотри на это, как на эксперимент, который закончился удачно, — вывернулась Ева.

— Ладно, — сказал Адам, — вечером зайду.

И отключился.

Еве не хотелось, чтобы он заходил. Но пока решила не думать о неприятном. Она имеет право на праздник жизни. Всё ещё имеет.

Завертелась круглая дверь на вход. Еву подхватило и понесло на волнах такого любимого запаха: новых вещей, разнообразного парфюма и крепкого эспрессо из притаившихся среди бутиков кофеен. Кожа под татуировкой восторженно зазудела, словно тату тоже радовалась, что наконец-то оказалась в столь прекрасном месте.

Бантик ожидало самое любимое приключение — сезонные распродажи. Время, когда бренды, даже шикарные и дорогие, становились родными и доступными. Те, что никогда не попадут в корзины с тряпьём, выставленным совсем за бесценок и захватанным разными руками.

Ева предпочитала всё непорочное, не знающее чужих прикосновений. Не тронутое ни людьми, ни временем. Это казалось естественным и правильным, и она не понимала, почему другие воспринимают её нормальное желание, как нечто странное.

Пришлось даже как-то пообщаться с психиатром. По милости Адама. Когда закрылась в квартире на несколько дней, и сутками лежала в ванной, меняя воду и душистую пену. Она израсходовала все свои благовонные запасы, потому что выливала воду и снова набирала её, каждый раз наполняя ванну новым ароматом. В ход шли и шипящие шарики, и лавандовые наполнители в виде цветов, и масло, которое взбивалось в высоченную пену.

Пена мягко укрывала Еву, спасала её от всей грязи мира. Она могла бесконечно вытягивать то одну ногу, то другую, любуясь, как из воздушной белизны с мягко лопающимися шариками показывается идеально гладкое колено. Пена собиралась сказочными островами на плечах, груди, предплечьях. Она лопалась и тихо исчезала, не теряя своего белоснежного очарования. Пена обещала уход без боли увядания. Так прошло несколько дней. Самых счастливых в жизни Евы.

Брату пришлось выломать дверь в квартиру. Он ворвался в ванную комнату и увидел сестру, погруженную в пену. Адам вытащил её, хотя Ева отчаянно сопротивлялась, выскальзывала из его рук тонкой рыбкой, просила оставить её в покое. Потом она посмотрела на кончики своих пальцев, сморщившихся от долгого пребывания в воде, дико заорала и потеряла сознание.

С тех пор Ева принимала только душ, а Адам отвёл её к специалисту. На самом деле он собирался отвезти её прямым ходом в психушку, но передумал, решил сначала попробовать мягкую терапию.

Ева злилась. Она не сделала ничего плохого, никому не мешала и была в эти дни счастлива. Неужели быть счастливой в этом жутком мире равно быть ненормальной?

И она никому не сказала о том, что произошло накануне её «пенного протеста». Даже той приятной женщине с мягким круглым лицом, слишком простым, чтобы, по мнению Евы, проникнуть в самые потайные уголки её души.

Там, где грязная, пахнущая немытым телом старуха тянула свои скрюченные коричневые руки сквозь ажурные зигзаги решётки. К столику на веранде, за которым Ева сидела с чашкой кофе. Старуха дотронулась до неё своими обломками когтей. Она что-то приговаривала, эта жуткая ведьма, но Ева уже не слышала. В то же мгновение липкий, холодный пот выступил по всему телу, и пронзила безвольная слабость. В руках старухи словно открылся канал, перекачивающий в этот полутруп молодость и жизненную энергию. Девушке показалось, что она умирает. Как Белоснежка, которой нищенка вручила отравленное яблоко.

Тут же молодой симпатичный официант, обслуживающий Еву, подскочил, прогнал злую ведьму, испугался за резко побледневшую девушку и предложил вызвать «Скорую помощь». Она отказалась, так как хотелось только одного: поскорее добраться домой и смыть с себя эти отравляющие прикосновения. Убрать дыхание старости и тлена со своего тела. Ева даже смогла расплатиться за кофе и держала себя в руках всю дорогу домой.

Плотно закрыв за собой входную дверь в квартиру, она ожесточённо сорвала с себя блузку, так резко, что пуговицы отлетели в стороны. Захлёбываясь в рыданиях, стащила с себя джинсы, бюстгальтер и плавки. Всю одежду она выбросила с балкона на улицу, потому что не могла терпеть её рядом с собой. Даже в мусорном ведре не могла.

И наполнила ванну.

Всё, что было до того, как она включила кран с водой, Ева не стала рассказывать круглой мягкой докторше. Та внимательно слушала, потом задавала какие-то вопросы, Еве показалось: абсолютно дежурные. Словно врач насмотрелась сериалов по телевизору и решила поиграть в психотерапевта.

Самое неприятное, что как раз тогда Еву уволили за прогулы, и она оказалась совершенно зависимой от брата. Адам ещё какое-то время приставал к ней с просьбами «ходить на сеансы». Так он называл эту неловкую и глупую игру, в которую его вовлекла врач, насмотревшаяся по телевизору сериалов про психотерапию. Но Ева несколько раз поплакала, и он отступил.

Она не считала себя больной. Ненормальными были все эти люди: грязные, старые, гниющие, которые ходили по улицам как ни в чем не бывало. Они смеялись, дотрагивались до людей красивых и молодых, хотя не имели никакого права распространять заразу там, где материя ещё не тронута ужасным смертельным вирусом. Вирусом старости.

— В «бантике», — в голове у Евы успокаивающе возник голос татуировщика, — нет никакого глубинного философского смысла. Тату просто придаёт некую пикантность, небольшой эмоциональный окрас. Подчёркивает женственность, грацию, нежность и свежесть образа. По моему опыту, чаще всего его выбирают совсем молодые девушки. Не беспокойтесь, «бантик» не имеет негативного подтекста.

Как раз то, что нужно. Свежесть, нежность, грация. И никакого негативного подтекста. Это воплощённая она сама, Ева.

Не останавливаясь, прошла мимо огромного свального помещения с совершенно неприличными низкими ценами. Там толклось много некрасивого народа. Толстые тётки, расплывшиеся раньше времени; студенты, которые от нищеты ещё через год-два и покроются морщинами беспокойства и неумения наслаждаться жизнью; странные мужчины с затравленными взглядами. Они выхватывали из больших тележек мятые тряпки, лица у этих людей перекосило животным инстинктом. Словно охотничьи псы, схватившие загнанную добычу, устремлялись к кассе, гордо вываливая на ленту свой позор.

Ева шла мимо и слишком «дамских» витрин престижных брендов. Если у постоянных клиенток таковых есть желание становиться «тётками», пусть и в роскошных нарядах, это их дело. Но лично она не собирается входить в образ «королевы — матери на торжественном выходе».

И пусть в бутике для девочек-подростков Ева часто ловила на себе недоуменные взгляды, когда примеряла модели бренда, это был её личный рай. Коротких топиков с кружевной отделкой, просторных свитшотов, мягких джинсов с россыпью блестящих стразов…

Платья Ева всегда покупала только здесь. В горох и полоску, с контрастной отделкой и бантиками, приталенные и свободные, кружевные и шёлковые, шифоновые, вискозные. Настоящие произведения искусства, которые мягко садились на талию, ласкали подолом ноги, заставляли чувствовать себя гибкой, ловкой, женственной. Если бы это было возможно, Ева осталась бы жить в этом нежном, разноцветном раю.

— Мама, а почему она прикладывает платье к себе? — по Еве прошёлся противный визгливый голосок.

Беспощадная тинэйджерка. Худая, вертлявая и некрасивая. Но — боже! — какая тонкая нежность шла от её кожи! Она словно светилась изнутри, и Ева ненавидела всех этих девчонок за чистоту света, который у неё самой с утра ещё был ярок, но к вечеру мутнел, становился тяжёлым и грузным, а к ночи совсем угасал.

— Может, племяннице? Или знакомой?

Ева, не выпуская из рук струящееся платье хамелеон, посмотрела в упор на эту парочку. Уже порядком вытолстившуюся маму и некрасивую, но самоуверенную девочку. Мама сконфузилась, поняла, что Ева услышала их разговор, а дочка ответила не менее наглым взглядом.

— Я беру себе, — произнесла Ева, чётко отделяя каждое слово. — Понятно? А ты…

Она прожгла глазами подростка:

— Ты уже через пару лет станешь такой же развалиной, как твоя мать, и будешь ходить на шопинг в «Крупные люди». Бантики для тебя закончатся очень скоро. А для меня — нет. Никогда.

Женщина почувствовала, что клиенты и продавцы жадно наблюдают за началом конфликта, сконфузилась, схватила свою дочку и быстро выскочила из бутика. Ева победно осмотрела поле боя. Если бы все проблемы решались так просто…

Она выбрала платье. Практически невесомый хлопок, по нежно-розовому, зефирному полю разбросаны тёмные сигналы — ласточки в полёте. Под цвет и в противовес стремительным птицам — тёмный круглый воротничок.

Ева принесла платье домой, хотя хотелось надеть его прямо в магазине, чтобы сразу же стереть чужие прикосновения. Но сначала нужно было принять душ.

Тугие струи прохладной воды жизнеутверждающе били по телу, смывая пот и налипшие молекулы чужих людей. Ева взяла жёсткую мочалку, сделала воду погорячее и с остервенением растёрла плечи. Минуты через три беспощадного истязания стало легче. Она опять входила в своё любимое состояние — свежести, чистоты, лёгкости.

Тщательно и густо нанесла на всё тело омолаживающий крем. Только свежую татуировку старательно обошла. Встала перед зеркалом абсолютно нагая, придирчиво рассматривая себя. Она тронула кожу на ключицах. Нежную, с лёгким налётом загара, который успела получить за три дня пребывания у моря. Сущность Евы опять источала внутреннее сияние. Под этой бархатной, чуть прозрачной оболочкой словно лопались пенные пузырьки, вызывая ощущение движения и роста.

До двадцати восьми лет человеческое тело ещё растёт, значит, у Евы есть ещё два года. Два года — это очень много. Очень. А потом… Косметическая медицина стремительно развивается, учёные обязательно что-нибудь придумают, ведь два года — огромный срок. Это же просто, взять и изобрести какие-нибудь таблетки, замедляющие старение клеток. Ей остаётся только сохранить себя в целости до этого открытия.

Внезапно и противно зазвонил телефон. Ева с досадой посмотрела на кусок пластмассы, отвлекающий от приятных мыслей о главном. Она уже давно не ждала ничего хорошего от этого дурацкого изобретения человечества. Никто не звонит ей сообщить что-нибудь действительно приятное. Наверняка, Адам предупреждает, что уже на подходе. Заявится, как всегда, с каким-нибудь дурацким тортом или куском колбасы. С очередным номером телефона знакомого знакомых, у которого есть работа для Евы. Со своей вечной приторной заботой, от которой трудно дышать.

Ей опять стало нехорошо. Перед глазами, размывая привычную обстановку, замельтешили зелёные пятна. Через их мерцание комната казалась чужой и даже пугающей. Ева до мельчайших подробностей вдруг увидела потрёпанные уголки дивана, чуть облезлую краску у ручки платяного шкафа, царапины на боку маминого фортепиано.

Голова закружилась сильнее. Ева практически наощупь пробралась по коридору на кухню. Она вспомнила, что в дверце холодильника должна быть открытая бутылка с лимонадом. Ей срочно нужно было выпить чего-нибудь прохладного.

Трясущимися пальцами достала из морозильника лёд, бросила в стакан. Шипучка расплескалась, липко лопаясь на пальцах. Залпом выпила, поставила стакан на кухонную стойку. Кубик льда печально звякнул о стеклянное дно. В нос шибануло кислым запахом несвежего мяса, ощущение странной гнили повисло в воздухе, принялось мягко обволакивать со всех сторон, подбираясь к телу Евы. Её зазнобило, словно поднималась температура, но жажда не унималась.

Забыв про стакан, она схватила теперь всю бутылку и прямо из горлышка с наслаждением опрокинула в себя несколько крупных глотков, не замечая раздражающих язык пузырьков. А когда наконец-то оторвалась от бутылки, приложила её, уже полупустую, но все ещё блаженно холодную, ко лбу.

Надо думать о чём-то приятном, чём-то свежем… Новые духи! Ева попыталась вызвать у себя ощущение аромата, который недавно тестировала из пробника. Но посторонняя вонь становилась всё сильнее.

Она случайно кинула взгляд в незакрытую дверцу холодильника и не смогла сдержать крик.

Вкусная дорогая колбаса, которую Адам принёс совсем недавно, стала зелёно-чёрной. Оболочка набухла и треснула. Из надрывов, извиваясь и копошась, лезли белые безглазые черви. Так же ещё утром прекрасный свежий сыр превратился в зловонное густое месиво, и эта тёмная субстанция расползалась по тщательно вымытой полке. Банка печёночного паштета надулась на глазах и тут же с громким треском взорвалась, обдавая внутренности холодильника грязными кляксами.

Ева отшатнулась так стремительно, что не удержалась на ногах и упала на пол, выронила бутылку. Остатки лимонада тут же зашипели как змеи, выползающие на нагретый летним солнцем пол. Девушка хотела закрыть глаза, но ужас, сковавший её, словно заморозил веки. И тогда пришёл явный, уговаривающий голос:

— Всё тлен, девочка, всё смерть. Скоро это случится и с тобой, ты же знаешь об этом? Уже увядаешь, да, с каждой секундой становишься все старее и беспомощнее, так зачем сопротивляться тому, что непременно случится? Сейчас, милая, случится сейчас…

Сквозь мельтешение зелёных кругов, которые, кажется, тут же покрывались плесенью, взгляд выхватил вазу с огромными алыми розами. Розы, наверное, тоже только вчера принёс Адам, поставил сам в воду. Хотел порадовать, забыв, что Ева ненавидела недолговечность срезанных цветов. Она ещё утром хотела выбросить их, но, спеша на собеседование, как-то упустила из вида. Сейчас красные розы съёживались, моментально увядая, от вазы потянуло застоявшейся болотной водой. Стебли потекли, расползаясь от стремительного гниения, засыпали столик скорчившимися лепестками.

Ева опять попыталась закричать, на этот раз у неё все-таки получилось, крик вырвался неожиданно громкий, полный внутренней боли, хотя казалось, сил совершенно не осталось. Прах и тлен теперь окружали

Последнее, за что могла зацепиться Ева, пока бездна не поглотила её, была татуировка. Игриво завязанный бантик, как символ вечной молодости. Ева посмотрела на него. Узел на бантике зашевелился, концы его потянулись в разные стороны. Татуировка принялась… Развязываться?

Ева физически почувствовала, как шёлковая ленточка, уже не сдерживаемая узлом, ласково скользнула по её ноге. Место, которое только что покинула татуировка, сразу же опало, скукожилось, пошло волнами внезапно повисшей кожи. От ноги по всему остальному телу радостно поплыли дряблость и старость. Свесились куски кожи на бёдрах, в мятые, грязные складки собрался светлый и упругий живот. На запястьях набухли синюшные вены, тыльная сторона ладони покрылась тонкими пергаментными морщинами, и рука тут же стала похожа на обезьянью лапку.

— Это всё бред! — закричала Ева, и пронзительной трелью ответил ей дверной звонок. Она забилась на полу, пытаясь подняться, но сил оставалось все меньше, а ползущая по её телу старость, отпущенная развязавшимся бантиком, проникала уже в самые дальние уголки организма, притупляя слух и зрение, вызывая мелкий тремор в конечностях и невыносимую ломоту в пояснице.

Очевидно, Адам её услышал, потому что звонки прекратились, раздались резкие глухие толчки, от которых мебель в коридоре заходила ходуном. Он уже привычно ломал дверь. Но только Ева подумала, что спасение близко, как слепая и глухая темнота накрыла её. Эта темнота окружила трепыхающееся маленькое сердечко и сдавила. Ева, от которой остался древний скелет, обтянутый пергаментной, рвущейся кожей, ушла в мир столь ненавидимого ей тлена. Хватая фалангами крошащихся пальцев ленточку от игривого, не несущего никаких негативных эмоций бантика.

Адам в эту минуту уже выломал дверь и ринулся на кухню. Но было поздно. Так же, как и для звонка, огласившего квартиру Евы бодренькой, весёлой мелодией.

От вибраций телефона задрожали нежные розовые лепестки роз, которые Адам принёс Еве накануне. Их запах до сих пор оставался свеж и прекрасен.

* * *

— Позвоню позже, — сказала сама себе Яська, послушав долгие гудки и всё объясняющую фразу «абонент не отвечает».

Абонент не отвечал и вчера вечером, и сегодня утром, но телефон незнакомой Евы отключён не был, и это давало надежду, что Яська всё-таки сможет дозвониться до клиентки Ларика.

Глава пятая

Аида сдвигает сроки

Яська сладко потянулась в шезлонге, пряча лицо от жгущих лучей в тени дерева. Она не выспалась сегодня, но прекрасное утро скрыло недоразумения минувшей ночи. При свете яркого солнца всё сразу встало на свои привычные, очень симпатичные места. В такие моменты понимаешь, что всему есть объяснение и всё можно поправить, если постараться.

Но тут же поняла, что расслабляться ей не стоило. У калитки переминался Гера, и вид у него был довольно несчастный.

— Ларик не отзывается, — оправдываясь, жалобно забормотал он. — Дрыхнет ещё, наверное. А у меня… Посмотри…

Яська посмотрела. И охнула. Правая штанина Геры была разорвана. Классически: по прямой линии снизу-вверх, от подворотов до бедра. Самое паршивое: сквозь грязный потрёпанный край разрыва, заляпанного кровью, просвечивала рваная рана.

— Поможешь? — жалобно спросил Гера, и Яська, преодолевая приливавшую дурноту, выдохнула: «Ну конечно». Оказалось, что она не очень хорошо переносит вид погибающих людей вообще, и раненых — в частности.

Через полчаса Гера, уже не столь кровоточащий, но не менее трагичный, развалился на любимом Яськином шезлонге. Продавец пончиков красовался в одних плотных трусах-боксёрах, вытянув ногу с обработанной раной, и жаловался на жизнь. Яська, устроившись на крыльце, зашивала его штаны суровой светлой ниткой и недовольно косилась на внезапно оккупированный шезлонг. Гера красноречивых взглядов не замечал.

— Это был всегда чрезвычайно мирный пёс, — недоумевал он. — Ласковый. Ну ты же знаешь Тумбу?

Яська, не отрываясь от своего безыскусного рукоделия, кивнула.

— Это он тебя так? — недоверчиво спросила она, потому что и в самом деле не могла представить общего любимца в роли дикого зверя.

— Честно говоря, больше похоже, что ты в чужой сад лез и о гвоздь на заборе зацепился.

Гера горячо заверил:

— Вот именно! Яська, он мне как брат был…

Девушка в этом месте чуть не проглотила нитку. По её взгляду Гера понял, что с пафосом он переборщил. Поэтому снизил градус.

— Я иду себе, задумался…

— Кстати, как Алина? — догадалась о причине Гериной задумчивости Яська.

Он покраснел.

— Проводил её вчера. Она в районе многоэтажек живёт. Хорошая девушка…

И Гера покраснел ещё сильнее.

— Так вот, иду я по улице, и вдруг из подворотни на меня бросается огромный грязный клок шерсти. Я от неожиданности сначала Тумбу вообще не узнал. Да и кто бы узнал его при таких обстоятельствах? Шерсть дыбом, глаза красные и вывалились из орбит, клыки на полморды. И как кинется на меня, как вцепится за ногу! Словно тигр какой-нибудь. И знаешь, тут всё непонятно, но больше всего поразило, что он молчал. Только уже потом, когда я палку какую-то схватил, как рявкнет! Отпустил и опять в переулке скрылся.

— Гер, — Яська побледнела. — Тебе укол нужно поставить.

— Какой укол? — не понял продавец пончиков, разгорячённый собственным рассказом.

Яська откусила нитку зубами и подала Гере уже зашитые штаны.

— Противостолбнячный. У него бешенство, к бабке не ходи…

— Да ты что⁈ Откуда у Тумбы может быть бешенство?

— Гер, мне его тоже безумно жалко, но факты налицо. Он же шляется, где хочет, наверняка, с дикими животными встречается. Кто-то его заразил…

— Половым путём? — ошарашено спросил Гера.

— Дурак ты! Разве что он с какой-нибудь бешеной лисицей поцеловаться вздумал. Особо извращённым способом. Бешенство передаётся через слюну. При укусе. Так что, Герман, не дожидаясь полночи, которая все близится, а тебя все нет, иди — ка ты в травмпункт и быстренько сделай укол. Пока нас всех кусать не начал. И сообщи в полицию, что по улицам бегает бешеная собака.

Гера с невыразимой тоской посмотрел на Яську:

— Они же его…?

— Да, Герман, да. — Девушка разозлилась, что в этой ситуации ей приходится быть беспощадной. — Ликвидируют. А иначе у нас полгорода бешеных жителей будет. Этакий город безумных покусанных вампиров.

Взгляд Геры приобрёл подозрительно мечтательное выражение, и Яська поняла, что с образностью переборщила. Гера, как и она, любил фильмы про зомби-апокалипсис.

— В общем, ноги в руки и дуй в травмпункт. А затем в полицию.

Когда же Гера скрылся из вида, Яська подумала, как ужасно жалко Тумбу. Она опустилась в любимый шезлонг и заплакала. Потом немного успокоилась, набрала номер Иллариона, но все Яськины абоненты в это утро не желали с ней разговаривать.

— Да где же Ларик,

Она опять принялась звонить хозяйке потерянной косметички.

* * *

А Ларик после тревожной, практически бессонной ночи с трудом приходил в себя. Как будто он основательно перебрал спиртного накануне. Присутствовали все признаки похмелья: тяжёлая, тупая голова, в которую неведомая сила неустанно вбивала огромный ржавый гвоздь, нездоровая муть, сопровождаемая тошнотой, а главное, желание лечь ничком на кровать и никогда больше не вставать. По крайней мере, не сегодня. И не в этом месяце. И вообще не в этой жизни. Ларик тяжело вздохнул, захлопнул дверцу холодильника и опустился прямо на пол. Традиционный утренний бутерброд с куском колбасы и огурцом на белой булке, очевидно, откладывается на завтра. Тошнило даже от мысленного намёка о еде.

Ларик огромным усилием воли собрал себя в единый организм. Вышел на веранду и горестно уставился на порушенный цветник. Ночью это зрелище казалось ужасным, при дневном свете — невыносимым. Словно по цветам за стадом слонов прошёлся рой саранчи, обглодавший всё, что предыдущая колонна не успела вытоптать. Вот таким сад казался при дневном свете. Оценив масштабы бедствия, мастер решил, что обязательно восстановит цветник, но чуть позже.

Ларик помялся около двери мастерской, боясь того, что может там увидеть. Наконец, досчитав до трёхзначной цифры, он открыл дверь и сначала робко заглянул внутрь. В салоне больших изменений не наблюдалось. Лишь полупустая банка с краской валялась на полу, капли собрались в лужицу, но настолько незначительную, что считать это вторжением и разрушением не стоило. Он мог и сам неуклюже поставить препарат на стол.

Мастер тут же распахнул все окна, хоть в салоне было достаточно свежо. Но запахи красок и растворителя вызывали сейчас сильный приступ тошноты.

Он выпил прохладной воды из бутылки и постарался несколько раз присесть, чтобы прийти хоть в какую-нибудь норму. Потом достал чистый лист бумаги и кохиноровский мягкий карандаш. Секунду посидел, закрыв глаза и вспоминая, а когда вышел из задумчивости, из-под острия его карандаша полетели лихорадочные линии.

Первым выплыл большой черепаший панцирь. Тугой, похожий на бубен шамана и так же испещрённый непонятными знаками. Явно символами, которые Ларик сейчас старался просто запечатлеть: быстро, по памяти, механически и не вдаваясь в смысл. Он расшифрует их чуть позже, сейчас главное держать на кончике карандаша тающую в дневном свете память о сне. Из массивного панциря вытянулась перепончатая лягушачья лапка, слишком хрупкая и тонкая на его фоне.

Быстро набросав растопыренную лапку, он, так и не приступив ко второй, широкими штрихами обозначил большой клюв над уже готовой частью эскиза. Ещё через несколько секунд на Ларика с листа посмотрели огромные, по-детски обиженные глаза неведомого существа. Как там звучало во сне, просачиваясь в реальность: «Эни, бэни…»? Дальше Ларик не помнил.

Это существо пришло из бессознательного детства, чтобы наказать неведомого мальчика Мошку, но заявилось почему-то к нему, Ларику. И Ползень… Мастер вздрогнул. Наверное, не просто так этим летом вернулся самый страшный ужас его детских кошмаров. А ещё… Птице-черепаха заговорил с мастером впервые. Что им нужно от него, Ларик не знал. Но должен понять, иначе случится что-то очень страшное. А, может, уже и случилось.

Мастер принялся усиленно думать. Диетолог, имени которого он так и не узнал, вёл себя вполне адекватно, особенно в сравнении с некоторыми клиентами. Вообще чрезвычайно нормальный чел. Ну да… Он немного опасался, но в этом не было ничего необычного, все волнуются в первый раз. Без пяти минут покойник сам процесс перенёс спокойно и потом, когда уходил, не выглядел как-то странно.

Из жилой части дома раздался телефонный звонок. Издалека и приглушённо, но Ларик всё равно вздрогнул. Рука, держащая карандаш, дёрнулась, и линия прочертила на покатом лбу птице-черепахи знак «зеро».

— К чему бы это? — рассеянно подумал Ларик и поковылял в дом, кляня себя за то, что оставил мобильный в спальне.

* * *

— Аида, я ушла! — крикнула в полную мурлыкающих звуков какой-то детской песенки тёткину комнату Яська.

Она только что с трудом уговорила Ларика встретиться на пляже.

— У тебя есть ко мне что-нибудь?

Из комнаты высунулось лицо Аиды, классически и картинно измазанное тёмной маской для улучшения внешнего облика.

— Очень даже есть. Но ты все равно иди. И, кстати, освободи своё чрезвычайно плотное расписание на завтра. Будем варить сидр.

Яблок в саду вызревало из года в год невероятно много, но приморцы, развращённые фруктовым изобилием, их игнорировали. Налившиеся соком плоды тяжело падали в листву, и тогда казалось, что кто-то ходит ночью по саду.

Аида сначала печально взирала на гниющие плоды, а потом разорилась на яблокодавилку. Несколько лет назад они с Яськой поставили свою первую бутыль с сидром, тщательно прошерстив интернет. Яська в тот, первый, год пить ЭТО не рискнула, но, приехав на следующее лето, обнаружила, что вино исчезло без следа, и довольная Аида сообщила ей, что всё получилось.

Теперь это стало у них традицией, обозначенной как праздник созревания яблок. Выбирали время, чтобы обе были свободны и в настроении. Вечером, когда спадала основная жара, выходили в сад с вёдрами и корзинками. Несколько минут просто стояли под деревьями, задрав головы вверх, где в густой листве глянцево отсвечивали налитые яблоки. Лёгкая Аида, обвязав вокруг талии верёвку, на которую цеплялась корзинка, забиралась на дерево. Яська всегда волновалась, что мамина (а теперь уже и её) подруга сорвётся, кричала:

— Аида, осторожнее, ветки хрупкие…

Аида же лишь смеялась своим приглушенным загадочным смехом, от которого у всех окружных кавалеров «чуть за сорок» начинали порхать бабочки в животе (и не только, честно сказать у тех, кому за…), спускала Яське на верёвке наполненную корзинку и поднимала наверх опустошённую. Когда яблок набиралось более чем достаточно, они тащили вёдра на кухню, хорошенько мыли свою добычу и раскладывали на просушку.

Дом наполнялся яблочным запахом, густой дух только что сорванных фруктов висел в нём несколько дней, казалось, он пропитывал насквозь даже стены. Яська заходила с улицы и вертела носом: «Яблочная обитель».

Этот аромат заливал и Аиду. Казалось, он останется в её волосах и коже до следующей весны. «Яблочная женщина», — говорила ей Яська и вытягивала руки над сохнувшими фруктами, словно сама хотела пропитаться этим волнующим, настойчивым запахом.

Аида надевала пёстрый фартук с петухами, который висел весь год совершенно неприкаянный. Готовить она не любила, а несколько блюд, обозначенных в её традиционном меню, не требовали времени и чудесного фартука, разрисованного боевыми птицами. Тётка включала небольшой, но грозный агрегат, и на петухов брызгал кисло-сладкий сок. Они морщились, гребни наливались воинственной влагой, Аида

— Ну с первой каплей!

И они с Яськой, крутившейся рядом на подхвате, смеялись, слизывая с рук терпкие брызги. В густой дух «яблочной обители» мелкой шрапнелью врывались кислинки.

Теперь уже на этот аромат поворачивала головы и носы вся улица. Соседи только вдыхали кружащий голову сладко-кислый флёр, но заходить «на сидр» не решались.

Аида, прибывшая в этот курортный городок много-много лет назад, так и оставалась для аборигенов «приезжей». Впрочем, тётку, насколько понимала Яська, её статус не очень волновал. Мамина подруга сама выбирала близких знакомых. Не друзей, нет. Таким сверхпочётным званием обладала исключительно Яськина мама. Редкие везунчики, которым Аида давала статус приятелей, гордились даже этим. Как-то получалось у неё еле заметным движением подбородка обозначить свою исключительность и подчеркнуть счастье того, кого она удостоила круга избранных.

Яське, получившей эту привилегию по праву рождения, с самого детства хотелось быть похожей на Аиду. Загадкой, непостижимой женской тайной, чуть обозначенной на самом дне никогда не смеющихся тёткиных глаз. И этим притягательным парадоксом: сколько бы ни смеялась Аида своим колокольчатым будоражащим смехом, на дне глаз, в самой их глубине, стыла непреходящая зима.

— Как у тебя это получается? — спрашивала Яська, разливая только что отжатый сок по прозрачным, сияющим банкам.

— Что получается?

И понимала, и вместе с тем не понимала Аида:

— Давить сок на сидр?

— Нет, — смеялась Яська, — быть такой… Особенной.

Аида пожимала плечами, не споря с тем, что она особенная, но тихо и грустно говорила:

— Не дай тебе бог такую особенность…

И сразу сникала, натягивая лопатки крыльями на спине.

Яське с Аидой всегда жилось хорошо. Наверное, даже более свободно, чем с мамой. Здесь она не была скована древними отношениями «родитель — ребёнок» и поэтому могла говорить с Аидой как с подругой. С более мудрой и знающей подругой.

И Яська любила особенно проникновенные разговоры в густом яблочном флёре. Обрадовалась, что и в этом году ночь падения яблок не отменяется. Только никак не ожидала, что Аида решит сдвинуть сроки.

— Не рано ли? — удивилась она.

Обычно происходил этот ежегодный ритуал чуть позже (а вернее, основательно позже), где-то месяц спустя. Под самый Яськин отъезд.

— Разве яблоки уже достаточно вызрели, чтобы дать полноценный сок?

Из летних яблок получался сидр янтарного цвета, чем ближе к зиме, тем светлее сок отдавали плоды.

Аида неопределённо махнула рукой:

— Может, и не совсем вызрели. Только потом у меня времени не будет.

— Да? — просто из вежливости спросила Яська, понимая, что у каждого человека могут быть важные дела. — Завал на работе?

— Завал.

Тётка как-то странно дёрнулась, и глаза её заблестели нехорошим и неизвестным девушке светом. Впрочем, Яська сразу же подумала, что ей это показалось от бессонницы. И ещё от того, что лицо Аиды густо намазано какой-то тиной. Девушка не собиралась продолжать этот разговор, уже отправилась к выходу, когда Аида вдруг добавила:

— Будет важный юбилей. Завальный. Двадцать пять лет великому завалу. Я готовлюсь принять кое-кого важного.

— Ну да, — опять же вежливо произнесла Яська, — значит, будем варить сидр из недоспелых яблок.

И тут же забыла этот разговор. Её мучили мысли более важные, чем эти взрослые и такие далёкие от неё юбилеи.

Через час Ларик и Яська лежали на крупной гальке, больше напоминающей булыжники. Галька-булыжник прогрелась до обжигающего жара, но после купания прикосновение прохладного тела к раскалённым камням казалось даже приятным. Булыжники остужались, тела нагревались. Всё стремилось к золотой середине, как и положено любому сущему, если оно не направлено на саморазрушение.

У Яськи к Ларику созрел очень серьёзный разговор, но она всё не могла никак его начать. Не хотелось говорить ни о чём серьёзном. А желалось беззаботно валяться на горячих камнях, как в те времена, когда они были детьми. Когда призраки исчезали от прикосновения маминой руки.

В ленивом мареве слышался голос Геры:

— Пончики, пончики, сладкие свежие пончики!

Не открывая глаз, Яська представила, как он бредёт по пляжу в неизменных резиновых шлёпанцах, припадая на правую раненую ногу. Тащит свою корзину, куда Василий Степанович, ругаясь на «бисовых детей», сложил испечённые в свежем масле кругляши, старательно посыпав сахарной пудрой. Гера всегда нёс эту пончиковую корзинку с гордым видом гладиатора, вышедшего на арену с дикими зверями. «Умри или продай все пончики» — словно выжигал в полуденном мареве его целеустремлённый взгляд.

Послышался разомлевший голос одной из многочисленных тушек, приподнявшей голову от земного шара, в который всех вокруг вдавила июльская жара:

— А кукуруза?

«Боже, какая кукуруза?» — с ужасом подумала Яська. — «Неужели кто-то ещё способен кусать и жевать?».

Гера ответил любителю экстрима основательно и жизнерадостно:

— Кукуруза будет потом, когда все пончики съедите…

Ларик и Яська, не сговариваясь, открыли глаза, приподнялись на локтях и прыснули вслед прихрамывающему Гере. Яська тут же застыдилась:

— Человек работает, между прочим… И раненый, кстати. А мы тут…

— Только не говори, что прохлаждаемся, — Ларик перевернул подрумянившееся тело на спину, подставив солнцу впалый живот:

— Потому что это противоречит всяческой логике: прохлаждаться в такую жару. Кстати, на лень у нас есть всего полчаса. У меня клиент. О чём ты хотела со мной поговорить?

Яська вздохнула:

— Как раз о клиентах. Ларик, а ты не можешь хотя бы на время, скажем, взять отпуск?

— Чего вдруг?

— Я дозвонилась этой девушке… Вернее, не совсем ей…

— Какой девушке?

Яська удивилась, что Ларик так легкомысленно отнёсся к произошедшему накануне. Кажется, совершенно не переживал по поводу странной и нелепой смерти своего клиента. Пусть человека случайного, мимолётного, так и оставшегося безымянным для них. Но все же Ларик разговаривал с ним несколько дней назад, даже дотрагивался…

— Той девушке, которая забыла у тебя сумочку.

— А — а–а…. И что?

— Ларик, мужской голос ответил, что девушка умерла. Её действительно Евой, звали.

— Почему она умерла? — Ларик наконец-то проявил хотя бы интерес.

— Тот самый мужчина сказал: что-то с сердцем.

— Она же молодая ещё совсем…

— Это-то и странно. Мужчина сказал: неожиданный приступ, такой бывает только у людей в очень пожилом возрасте.

— Жалко, молодая, — Ларик начал одеваться.

— Отмени встречу с клиентом.

— Зачем? — он действительно не понимал.

— Ларик, два человека, которым ты набил тату в один и тот же день, мертвы.

— И что? Один захлебнулся, у второй, как ты сама сейчас сказала, больное сердце. При чём тут мои татуировки? Мне справки у всех о состоянии здоровья требовать? Я не могу отменить встречу.

— Он захлебнулся в стакане воды! Я видела это. А у

Ларик помолчал секунду, затем нехотя, словно признаваясь в чем-то постыдном, процедил:

— Не хочу. Мне нужно сделать эту татуировку.

Яська открыла было рот, но он не позволил продолжить:

— Ты не понимаешь, там такой заказ! Линии, краски, содержание… Это будет моя лебединая песня, правда. Всё идёт к тому, что появится шедевр в мире тату.

— На веки вечные, — мрачно добавила Яська, понимая, что она не сможет переубедить его. — Аминь.

— Анубис, — уже закричал на весь пляж Ларик, не в состоянии справиться с вдохновением, постигшем его прямо посреди бескрайнего лежбища человеческих тел.

Пара голов лениво отреагировала на крик, чуть приподнявшись, и тут же головы упали на место. Остальные даже не шелохнулись, впитывая солнечные лучи.

— Это будет Анубис! На всё предплечье! Ясь, я просто вижу его. Как наяву. Это тату мне по ночам снится. Вернее, клиент назвал его как-то по-другому, но по описанию — точно Анубис. С головой шакала и телом беспощадного бога-воина.

— Ларь, а кто твой сегодняшний клиент?

Он насупился:

— Не скажу. Это тайна.

— Ладно, — сдалась Яська. — Не говори. Только собираюсь…. Не злись, но я собираюсь найти клиентов, которые набивали татуировку в твоём салоне в предыдущую неделю. И это не обсуждается. Ты даёшь мне координаты. Те, которые у тебя есть.

— Ты с дуба рухнула⁈ Как себе это предста…

В разговор ворвался рингтон «Бесаме мучо». Ларик не любил этот «позывной», но поставить что-то другое ему было лень. А может, он не мог определиться, какая мелодия его бы не раздражала.

Несколько секунд Ларик понимающе вслушивался в невидимого Яське собеседника, затем сказал: «Хорошо, я понимаю. Будем на связи» и повернулся к девушке.

— Сегодня твоя взяла. — Он улыбнулся. — Клиент перенёс процедуру. Я свободен. Так о чём ты говорила?

— Давай попробуем связаться со всеми людьми, которые набивали у тебя накануне татуировки. Вот о чём я говорила.

Ларик кивнул.

— А я сказал, что… О! Кстати, вон один из них! Жив-здоров. И, по-моему, в прекрасном расположении духа.

Глава шестая

Массажист появляется, но тут же исчезает навсегда

Яська стремительно обернулась, следуя за взглядом Ларика. Чуть в стороне от шипящего прибоя и весёлых детей, с визгами барахтающимися в пенной полосе, расположилась белая мобильная палатка с кривоватой надписью «Массаж».

Рядом с ней на таком же белоснежном раскладном шезлонге в расслабленной позе старательно делал вид, что он совсем не дремлет, плотный и мускулистый человек. Лицо его закрывал длинный козырёк бейсболки, и Яська могла рассмотреть только накаченные руки, скрещённые на груди, и крепкие мохнатые ноги под светлыми бежевыми бриджами.

— Этот массажист? — уточнила она.

Ларик все так же жизнерадостно кивнул:

— Он самый. И если не ошибаюсь, на нём прямо сейчас заживает мой знак бесконечности.

Яська быстрыми квадратными шагами устремилась к белой палатке. Мастер еле поспевал за ней.

— Здравствуйте, — закричала она издалека.

Дремлющий тут же открыл глаза, но сразу понял, что эти стремительные люди не являются потенциальными клиентами, и лишь лениво шевельнул рукой, обозначая, что он их отразил.

Синеволосая, как Мальвина из сказки, девушка подбежала к нему.

— Извините, у меня, наверное, странный вопрос. Вы делали… То есть кололи несколько дней назад татуировку? Вот у него!

Она устремила указующий перст в сторону плетущегося за ней Ларика.

Массажист не очень удивился. Только внимательно посмотрел на мастера, словно боялся ошибиться. И с небольшим южным акцентом произнёс:

— Точно. Делал. Колол.

Он поддел рукавчик белой футболки и показал припухшее красное пятно.

— Знак бесконечности, — с удовольствием констатировал Ларик. — Объединение начала и конца. Древняя змея Тибета Уроборос, кусающая сама себя за хвост.

— Какая змея? — массажист вывернул глаза, чтобы лучше рассмотреть татуировку. — Там же нет никакой змеи? Я хотел просто знак, этой… Бесконечности. Мы же так договаривались?

— Так и есть, — успокоил его Ларик. — Нет там змеи.

Он, отвернувшись, закатил глаза, сигналя подруге: видишь, мол, с кем приходится работать?

— Да, у вас нет там никакой змеи. Только перевёрнутая восьмёрка, — успокоила массажиста Яська.

При слове «восьмёрка» массажист, кажется, опять занервничал.

— Бесконечность, просто бесконечность, — торопливо поправил он.

«Мальвина» кивнула:

— Меня Ясмина зовут, а мастера — Илларион, ну это вы, наверное, и сами знаете…

Взгляд массажиста потеплел.

— Я — Карен, — взаимно представился он. — Очень приятно. А у вас ко мне… Какое-то дело?

— Верно, — тяжело вздохнула Яська. И мужественно продолжила. — Оно, как бы это сказать, странное и не совсем понятное. Вы к Иллариону какого числа приходили? Это же тринадцатого было, да? Или четырнадцатого?

Карен немного побледнел, но согласно кивнул:

— И что случилось?

Ларик исподтишка показал кулак недипломатичной Яське и попытался исправить атмосферу, которая становилась всё более нервной:

— Всё ли у вас в порядке с тату? Как заживает?

Карен с удивлением посмотрел на странную парочку:

— С каких пор татуировщики разыскивают клиентов, чтобы удостовериться, как те себя чувствуют? Всё-таки что-то случилось…

Ларик хмыкнул и выразительно посмотрел на Яську: «Сама задумала, сама и выкручивайся». Она вздохнула, отметив про себя, как быстро друг её сдал.

— Нет, нет, не беспокойтесь. Просто мимо проходили и вас увидели. Решили поинтересоваться, раз уж вышел такой случай.

Карен успокоился:

— Да нормально! Я боялся, что хуже будет. А сколько оно ещё красным останется?

— До месяца это нормально, — ответил Ларик. — Краснота может держаться несколько недель.

Воцарилась неловкая пауза, и татуировщик решил уже прощаться, когда опять вылезла неугомонная Яська:

— Извините за любопытство, но почему именно знак бесконечности?

Массажист немного сконфузился:

— Глупо, конечно… Стыдно даже рассказывать. Но… Разговор интересный услышал. Что можно татуировкой как бы «запечатать» свои страхи. Скрыть то, что мешает жить. Одна тётка рассказывала, что подсознательные страхи есть у любого человека. Это нормально. «Чувство самосохранения», «инстинкт» — так она сказала. Но иногда в жизни что-то такое случается, и один из страхов обостряется, «выпячивается». Иногда становится настолько навязчивым, что мешает жить нормальной жизнью. Один из способов избавиться от такого состояния: «запечатать» страх в татуировку, поставить себе на кожу несмываемую защиту. Как талисман.

Яська недоуменно посмотрела на него:

— А бесконечность…

Карен хмыкнул:

— Я не то чтобы псих какой или пацан закомплексованный, просто у меня, как и всех, есть некий такой пунктик. Я — нумерофоб.

— Что⁈ — Яська и Ларик одновременно посмотрели на Карена.

— Нумерофобия. Боязнь чисел.

— Извините, но как это⁈

Яська в первый раз слышала о подобном явлении.

— Моя психика выбирает одно число и назначает его «плохим». И я везде, где вижу

Карен горестно вздохнул.

— Я поэтому и приезжаю сюда подработать на лето. Расслабляюсь, так как на пляже не привязан ни ко времени, ни к дате. Нет этого ужасного, испещрённого цифрами графика, как в поликлинике. Люди приходят, принимают сеанс массажа, платят и уходят. Всё.

— А знаком «бесконечность» вы пытались стереть все существующие цифры? Подчеркнуть их, так сказать, ничтожность и незначительность? — догадался Ларик.

Массажист — нумерофоб кивнул. Зачем рассказал про свои проблемы этим двум странным ребятам, он и сам не понимал. Татуировщик и его подруга выглядели несколько озабоченными. И действительно ли они просто проходили мимо?

— Что случилось? — ещё раз повторил он.

Вдруг Яську словно молнией поразила одна догадка.

— Врач тоже был не местным, приезжим… Слушайте, а не ехал ли с вами в поезде такой человек…

Она видела лицо умирающего диетолога в конвульсиях, искажённое, но всё равно вспомнила настолько явно, что сама удивилась. И тут же постаралась набросать его словесный портрет.

— Валентин, да, — сказал Карен, даже не сильно напрягаясь, вспоминая. — Врач — диетолог. Он намекнул, что у него тоже есть пунктик, но какой именно — не рассказал. Хотя мы ехали несколько часов, и беседа была интересная. Постойте, а откуда вы знаете Валентина?

— Он тоже наколол татуировку у Ларика, причём, в один день с вами, — не стала вдаваться в подробности Яська.

— Ну надо же, — хмыкнул Карен. — Тоже повёлся. А что именно он наколол? Мне просто интересно.

— Да так, мелочь, — не очень конкретно пояснила Яська.

Карен рассмеялся:

— Ева посоветовала ему сделать татуировку бутерброда, чтобы он не мучил женщин диетами.

— Кто⁈

— Ева. Странная девушка. Красивая, но безжизненная. Как кукла. В ярком платье с бантиками. Каком-то… Неуместном, что ли. Мне кажется, такое платье лучше бы десятилетней девочке подошло. Но, честно говоря, я не большой знаток…

Яська с Лариком странно переглянулись, и мастер чуть заметно кивнул подруге. Да, это очень похоже на клиентку, что ушла от него с наколкой-бантиком.

— Ева тоже ехала с вами в одном вагоне?

— Почему тоже? — Карен говорил спокойно, но тревога, которую вызывала в нём эта парочка, всё росла и росла. — Откуда вы и её знаете? Ребята, да что случилось-то?

— Вы только не волнуйтесь, Карен, это просто жуткое совпадение. Дело в том, что Валентин и Ева накололи татуировки у Ларика. Они сейчас… как это… В общем, они мертвы.

Яська выпалила это единым махом и тут же поняла, что зря она так. Карен удивился:

— Как⁈

— Совершенно в разных местах и по разным причинам. — Ларик метнул на Яську красноречивый злой взгляд. — Один поперхнулся водой, у второй, насколько нам известно, случился сердечный приступ.

— Такие молодые… — Карен поцокал языком. — Вы поэтому ко мне… прицепились?

— Я думаю, вам не мешало бы проверить здоровье, — сказала Яська. — На всякий случай.

— А есть связь?

— Мы не знаем. — Яська пожала плечами. — Может, что-то не то с красками. Вы все делали татуировку с разницей в два-три дня.

— Так вы бы и проверили свою краску.

— Мы проверили, — успокоил Ларик. — Краска в порядке. И у меня никогда не было подобных проблем. Никогда. Я уже лет восемь этим плотно занимаюсь.

— Знаю, что вы самый лучший мастер, — пожал плечами Карен. — Наводил справки. Хотя, ладно, проверю. Вон в санатории рядом всё необходимое есть. И специалисты, и лаборатория. Хотя, уверяю вас, ничего особенного я не чувствую. Нормально у меня всё со здоровьем. Утром штангу отжимал. Всё как обычно.

Карен согнул руку, и Яська залюбовалась всеми полагающимися для мужчины бицепсами и трицепсами.

— А ещё…. С вами кто-нибудь ещё ехал в поезде?

Ларик, несколько приунывший после демонстрации Карена, встрепенулся:

— Например, такой весёлый рыжий парень в красочных татухах, или чувак, который настолько боится колоться, что его вносят к татуировщику в дупель пьяного?

Карен кивнул:

— Рыжего зовут Даня. Он массовик-затейник, шуточками сыпал всю дорогу — мама не горюй. А второй…. Это вы, наверное, про Рината говорите. С него разговор этот и начался. Когда Мара попросила его бутылку с лимонадом открыть — знаете, такие стеклянные бутылки? Как раньше, с плотными крышечками. Так он открывалку в руки взять не смог. Мы удивились, он и признался, что категорически не переносит острых предметов. С этого разговор про фобии и завязался.

— Была ещё Мара? — спросила Яська.

— Ну да, точно, Мара. Она рассказывала, что грозы боится. Но грозы многие боятся, в этом ничего такого, мне кажется, нет.

— Да, — сказал Ларик, уже понимая, но отказываясь верить, что имеет отношение к случившемуся. — Они все как раз и приходили ко мне. С разницей в три-четыре дня. Вся ваша компания. И первым…

Мастер замолчал, застыл, поражённый догадкой.

— Первым был Валентин? — догадалась Яська.

Ларик, выйдя из ступора, кивнул.

— И двое умерли накануне? — спросил Карен. — Я каким у вас по счёту был?

Он нервно хихикнул.

— Тре… — Ларик быстро оборвал сам себя. — Вы были вторым. А Ева — вообще последней. Так что не волнуйтесь, тут с вашими ненавистными цифрами никакой связи нет.

— Это всё приблизительно, — тоже поняла Яська. — Про Еву мы ничего больше не знаем. Про других тоже.

— Если вам интересно, — проникся моментом Карен, — мы визитками обменялись. На всякий случай. Мало ли кому массаж понадобиться. Или совет диетолога. Или свадьба случится вдруг. Я сейчас.

Он скрылся в палатке и тут же вынес несколько картонных квадратиков.

— Визитка Валентина, насколько я понимаю, уже не нужна.

Яська грустно покачала головой и взяла картонки.

— Спасибо вам огромное. И всё-таки проверьтесь, ладно? Не запускайте.

— Да вот сейчас смену отработаю и пойду договариваться, — согласился Карен. — У меня и лаборантка знакомая есть…

И почему-то тут же покраснел. Сквозь всю свою смуглоту налился нежно-розовым. Яська готова была голову на отсечение дать, что Карен крутит романтику с неизвестной лаборанткой. Он быстро сменил тему:

— И я тут хотел ещё одну татуировку сделать. Но теперь, наверное, не стоит?

Яська попыталась было отговорить массажиста, но Ларик вовремя её опередил:

— Скорее всего, это просто нелепое и жуткое совпадение. Приходите, Карен, когда захотите. Я вам скидочку сделаю за моральный ущерб.

И он жутковато даже для привыкшей Яськи подмигнул бесцветным глазом.

— Ты, Ларик, лучше никогда никому больше не подмигивай, — сказала она, когда они простились с Кареном.

— Это почему?

— Ты тогда на сову похож. Полярную. Нет, скорее, на чучело полярной совы, которое вдруг

— Это мило, — заявил бескомплексный Ларик.

— Нет, — передёрнулась Яська. — Это жутко. Или, знаешь, даже не на сову. На что-то такое….

— На птице-черепаху? — вдруг неожиданно для самого себя выпалил мастер.

— Ну вот точно! — обрадовалась Яська. — Совершенно непонятно, но как точно! А, кстати, какая она, птице-черепаха?

— Пойдём, я тебе покажу, — пообещал Ларик.

Она кивнула:

— А эта вот «восьмёрка»… Ну, та бесконечность, которую ты этому массажисту набил. Она на самом деле о чём?

Ларик улыбнулся. Раньше Яська почти не интересовалась его работой. Стало приятно: пусть и в связи со странными трагическими событиями, но подруга проявила любопытство к теме, очень его занимающей.

— Происхождение этого знака связано вовсе не с математическими науками… Ты про Уробороса, змея, кусающего себя за хвост, слышала?

Подчёркивая свои слова, он взмахнул футболкой, которую так и не успел надеть. Яська кивнула, правда, не совсем уверенно. Что-то она, конечно, слышала…

— Главное желание змея Уроборос: проглотить самого себя. Но длина его тела постоянно увеличивается, и чем больший кусок он пытается съесть, тем больше отрастает вновь. И эти попытки продолжаются целую вечность.

— А почему у него такое странное главное желание? — резонно поинтересовалась Яська. — Поглотить самого себя?

— Никто не знает, — твёрдо сказал Ларик. — Смысл теряется в глубине веков. И сейчас этот знак символизирует объединение начала и конца. В теологии змей приобретает форму спирали — вечного стремления к постижению бога и невозможности этого. В философии — неизмеримость времени и пространства, безмерность природы и безграничность её творческой силы. Главное значение татуировки тоже бескрайность. В смысле стирания границ, постоянного роста, бесконечного процесса развития, желания жить без ограничений, стремления двигаться вперёд. Так что этот Карен где-то и прав. Надеюсь, ему тату всё-таки поможет выйти за пределы конкретных цифр.

* * *

Карен, проводив взглядом странных посетителей, задумался. Не то чтобы он сильно испугался, просто стало неуютно. Словно его резко выдернули в другую реальность, где все радости жизни становились незначительными и пресными. Непонятное тяжёлое предчувствие заполонило его.

«Глупости», — с досадой на Яську и Ларика подумал Карен. — «Выпью сотку хорошего коньячку, и всю эту муть как рукой снимет. И во что я вляпался?».

С прямой опасностью, у которой есть имя, Карен мог бы справиться, но эти неопределённые полунамёки сбивали с толку. Просто нужно заняться конкретным делом, и всё вернётся на круги своя. Орлиным взором, нащупывающим добычу, он осмотрел пляж в поисках потенциальных клиентов, но никакого движения в сторону его палатки не наблюдалось.

Массажист поднялся с шезлонга, разминая затёкшие от долгого сидения ноги, прошёлся туда-обратно вдоль своего «кабинета». Вдруг неудержимо потянуло к прибрежной полосе. Именно туда, где белые клочья пены на обрывках волн соприкасаются с твердью земной. Конечно, Карен не мыслил так высокопарно, типа «соприкасаться со твердью земной», он вообще ничего не думал об этом неожиданном желании. Его просто потянуло с неудержимой силой и всё. Куда-то на грань единства противоположностей.

Карен спустился к морю и присел в светлых бриджах прямо на камни у самой воды. Густонаселённый пляж всё так же плавился под знойными лучами солнца, и люди размывались в томном дрожании воздуха, словно возносились в иные миры, возможно, лучшие, чем этот. Бренный.

А это уже Карен подумал. Про бренный мир. Смотрел на море и размышлял о бесконечности. Как о философской категории, как о символе тату, как об огромном змее Уроборосе, поглощающим свой собственный хвост.

Из этих мыслей его вырвал громкий хлюп свалившегося в море камня, затем негодующе-ленивый женский крик: «Ваня, осторожнее, ты можешь в кого-нибудь попасть». Карен оглянулся и увидел карапуза лет пяти, который метал в море галечные камни, выбирая те, что побольше. Мама мальчика, жирно отсвечивая маслом для загара, чуть приподняла голову с лежака, но убедившись, что никто не реагирует на Ванины действия, расслабилась, старательно вытянув руки кверху. Подмышками у неё все ещё оставалась светлая полоска, которую она срочно «загорала». Карен улыбнулся Ване, который увлечённо волок булыжник к кромке моря, и опять повернулся к бирюзовым безбрежным просторам.

«Как я мало знаю о…», — подумал с печалью Карен, когда голова его взорвалась болью.

Ваня первый раз в жизни попал. Это оказался тот самый, крайне редкий удар в точку у основания черепа в месте сочленения затылка и первого шейного позвонка. Тот самый удар, который перебивает нерв и приводит к немедленной смерти.

Глаза залила красная волна, она пенилась кипящим малиновым вареньем, и Карен упал лицом вперёд в безбрежность моря, которая не спасла его от единственной цифры. Один камень. Всего один камень. Кто-то кричал рядом, но массажист уже ничего не слышал. Он отправился в бесконечность, к которой так неистово стремился в последние несколько дней. В бесконечности не было столь ненавистных ему цифр. Потому что в ней не было ни пространства, ни времени.

Последнее, что он увидел: хвост уходящего поезда. И цифру — тринадцать. Вагон, в который, как Карен до этого момента думал, он запрыгнул совершенно случайно.

Глава седьмая

Мара садится в вагон номер тринадцать

Мара не верила в значение счастливых и несчастливых чисел, но она несколько раз прокляла себя, что взяла билет именно в этот вагон, и несколько раз сама себе сказала спасибо.

Сначала был привычный прощальный поцелуй мужа на перроне, а потом, на всякий случай, ещё и в купе. Привычная верхняя полка, на которой Мара привычно расположилась в надежде замечательно выспаться. И совершенно неожиданная бессонная ночь.

Привычная дорога превращалась во что-то совершенно необычное.

А ведь она сначала обрадовалась, когда обнаружила в плацкартном купе семью с четырнадцатилетним подростком. Никаких орущих младенцев и выносящих мозг своими разговорами стариков, никаких алкашей и весёлых студенческих компаний с гитарой.

Поняла, что попала, она чуть позже, ночью. Нет, семья из трёх человек не делала ничего плохого. Просто она все время что-то делала. Эти люди ели, пили пиво, бегали почему-то все вместе в туалет и обратно, выскакивали даже на самых коротких остановках на перрон… И при этом непрестанно говорили. Говорили. Говорили. Нескончаемым потоком лились монологи, диалоги, хоровые выступления. Вечером, ближе к ночи, ночью…

Когда в окно стал пробиваться рванный бессонницей рассвет, Мару охватило отчаянье. Но тут семья деятельных деятелей вдруг сгребла свои многочисленные баулы и выскочила на одном из полустаночков.

Почему Мара с её великолепной женской и даже где-то метафизической интуицией не насторожилась? Поезд «Москва — Адлер» в это время года набивается под завязку на станции отправления и до Туапсе

Но Мара, обессиленная суетой попутчиков, не уловила эту первую странность путешествия.

Она наконец-то с наслаждением погрузилась в сон, а когда открыла глаза, дело явно шло уже к полудню. Среднерусский ландшафт неуловимо менялся на южный. Среди скромных берёзок и не очень скромных елей замелькали пирамидальные тополя. Сначала изредка, затем все чаще и чаще, вытесняя среднерусскую растительность. Постепенно в этот пейзаж добавились кипарисы. Кроны деревьев на глазах густели и ширились, воздух приобретал звенящую чистую прозрачность, предвещающую близость моря.

Мара ещё припухшими со сна глазами полюбовалась изменившимся пейзажем, затем взгляд её переместился вниз. Там вместо деятельной семьи появилась удивительно тихая парочка. Впрочем, даже полусонного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: мужчина и женщина явно не вместе. Парень, опустивший глаза в гаджет, жался в одном углу полки, девушка уставилась в окно, всем своим высокомерным видом подчёркивая, что вовсе не жаждет общения.

Когда-то, ещё до первого кризиса, у Мары было небольшое брачное агентство, и она научилась с порога определять: выйдет ли клиентка замуж или не стоит и пытаться. Кандидатки на брак, по её классификации, при всём своём многообразии, делились исключительно на тёплых и холодных. К тёплым хотелось прижаться, от холодных — бежать. Вот, собственно, и весь секрет.

Ледяная кукла, которая сидела сейчас на нижней полке напротив Мары, была холодна настолько, что в душном плацкартном вагоне поезда «Москва — Адлер» словно окна покрылись инеем.

Морозное молчание висело в их купе до тех пор, пока не появился весёлый рыжий Даня. Этому парню совершенно не мешало отстранённое отчуждение Снежной королевы. Он просто его не заметил.

— О, — сказал рыжий с порога, а каждая веснушка на его лице засияла от удовольствия. — Какая замечательная компания. Я — Даня.

И протянул руку парню, до сих пор не отрывающего взгляда от гаджета. Спутник посмотрел на солнечного пришельца. И неожиданно улыбнулся:

— Привет. Я — Ринат.

Он пожал протянутую ему руку.

— Ева, — буркнула сердито ледяная кукла, которая явно не хотела знакомиться, но деваться ей из вагона номер тринадцать было некуда.

Мара свесилась с верхней полки и улыбнулась всем сразу.

— Ну тогда будем знакомы. Я — Мара.

Даня посмотрел на неё с любопытством:

— Имя у вас, Мара, очень интересное. Кажется, это славянский мифический ночной демон. Ну надо же какое совпадение! Наше агентство как раз недавно оформляло праздник в славянско-мифическом духе. Точно! Кош Мары — демоны!

Мара рассмеялась:

— Нет, к старым демонам я не имею никакого отношения. Просто это производная от Маргариты. Марой меня стали звать друзья ещё в институте, а потом и все остальные.

— Все равно факт остаётся фактом, — непробиваемо ухмыльнулся весёлый Даня. — Так что вы, Мара, демоническая девушка.

Поезд к этому времени мягко сбавил скорость, за окном поплыли пристанционные домики. Мара спрыгнула со своей верхней полки. Она немного повертела головой, разминая шею, которая затекла от долгого лежания, и села на свободное место рядом с молчащим Ринатом.

Даня теперь казался слишком шумным и вертлявым. Он болтал, не умолкая, хотя, казалось, его уже никто не слушал, оглядывал с большим и явно недружеским интересом приземлившуюся Мару.

— Демон Кошмара садится ночью на грудь, вызывая сладострастное удушье, — он сощурился. — Вы наверняка умеете вызывать сладострастие, Мара?

Ей показалось это уже чересчур, хотя молодой человек явно считал себя эталоном куртуазности.

— Закроем эту тему, ладно? — сухо сказала она.

И не удержалась, язвительно добавила:

— Впрочем, вы можете поговорить об этом с моим мужем.

Мара подняла вверх густые, чуть запутавшиеся локоны, перецепила их резинкой и посмотрела в окно. Поезд остановился на довольно большой станции и очень удачно. Прямо перед вагоном на перроне зазывно расположились симпатичные ларёчки со всякими разностями. Мара кивнула за окно:

— Интересно, долго стоим?

— Это… — Ринат неразборчиво произнёс ничего не говорящее остальным название. — Тут долго. Полчаса. Или даже больше.

Это был один из приятных моментов, которые дарят путешествия по железной дороге, и пропускать эти бонусы — просто грех. Выйти на незнакомой станции, размять уставшие от неподвижности ноги, бодро пробежаться от киоска к киоску, где словно в рождественских подарочных мешках навалено всяческих загадок и неожиданностей. Неизвестная в твоём городе марка мороженого, плотные колечки фигуристых, пряно пахнущих местных колбас, диковинные пирожки с брусникой…

Чудесно даже просто купить бутылочку воды из холодильника вместо нагревшейся в вагоне и открыть её, сразу запотевшую, и выпить всю до капли. Именно такие моменты в пути даются тебе просто так. Не за что-то, не авансом, который нужно потом долго и трудно отрабатывать, а просто как путнику.

Мара с наслаждением выпила всю прохладную воду и с сожалением вернулась в душный вагон. На её месте восседал незнакомец. Он растерянно оглядывался в безлюдном купе, заполненном вещами.

Посмотрев на красивое, хотя немного усталое и напряженное лицо, Мара почему-то подумала: «Ну, вот теперь все собрались». И удивилась тут же своим мыслям. Хотя бы тому, что одно место из шести в отсеке — купе плюс боковушка — всё ещё оставалось свободным.

— У вас какая полка?

— Верхняя, — сказал новый попутчик.

В вагон, не торопясь, зашли остальные, потихоньку утрамбовывались, принимая во внимание новые обстоятельства. Поезд тронулся.

Нового пассажира звали Валентин. Пока все раскладывали и припасённую ещё дома снедь, и купленные тут же на перроне пирожки, баранки, круглые груши, он, не отрываясь, смотрел на руки Дани, разукрашенные во все цвета радуги жизнерадостными змеями-татуировками.

Наглый рыжий, заметив его взгляд, отложил в сторону круг краковской колбасы и протянул обе руки к окну, демонстрируя татушки.

— Нравится? — засмеялся он, явно любуясь и окружающим миром, и собой в нём.

Валентин кивнул.

— Я давно хочу себе что-нибудь наколоть, но всё не решаюсь. Честно говоря, побаиваюсь.

При слове «наколоть» Рината заметно передёрнуло. Он побледнел и быстро произнёс:

— А зачем вообще?

Даня пожал плечами.

— Если задаёте такой вопрос, значит, вам не нужно. Это чувство приходит изнутри. Вот нужно и всё. Объяснить я всё равно не смогу.

Попутчики занялись едой. Протягивали друг другу куски и ломти, предлагали попробовать. Совместный обед сплотил небольшую компанию.

Потом незаметно расползлись по своим полках, и плотный глубокий сон накрыл первый отсек в вагоне номер тринадцать. Никто не ходил мимо спящей пятёрки, не тревожил. И даже проводник словно испарился из вагона.

Когда Мара открыла глаза, выдираясь из этого глубокого душного сна, было уже темно. Несмотря на ночной полумрак, за окнами поезда происходила какая-то суета. Полустанок жил,

— Огурчики, огурчики на бутерброды, свежие, не горькие, хрустящие огурчики, — кричал полустанок.

Ещё не решив, нужны ли ей огурчики, Мара выглянула в окно. Голоса удалялись. В призрачном свете станционных фонарей торопливо семенила отставшая от остальных фигурка. Неопределённого возраста женщина в длинной фиолетовой футболке и игривой шляпе с широкими полями. Поезд чуть скрипнул и поплыл в ночи, медленно покидая огуречный полустанок.

— Что? Всё? Они уже всё? — донеслось до Мары, и тут же поплыло вместе с полустанком в прошлое. — Некогда мне было шуметь, девочки, а они уже всё.

И это удаляющееся «всё» так горько прозвучало в ночи, так зловеще! Только что «всё» дарило надежду, но поезд разогнался, неумолимо пошёл в «уже всё», оставляя в прошлом то, что ты не успел. Поезд не ждёт опоздавших пусть и по очень уважительной причине, у него своё расписание.

Когда за окнами пропали пристанционные редкие огни и начал густеть лес, в вагон, шумно дыша, ввалился человек. Черноглазый, с характерным орлиным носом. Даже издалека чувствовалась его плотно сбитая энергетика. Отдышавшись, он присел на свободное место рядом с Валентином. Когда же чуть огляделся, закинул свою большую спортивную сумку на багажную полку.

Почувствовав нечто новое в сложившемся порядке вещей, попутчики проснулись, приглаживая растрепавшиеся волосы, приподнялись со своих мест.

— Карен, — сухим горлом сказал вновь появившийся, сглатывая густую слюну. Мара подумала, что он изо всех сил бежал, опаздывая на поезд, и теперь хочет пить. Она полезла в свою сумку и достала бутылку с лимонадом. Старинную, стеклянную, с плотной щетинистой крышечкой. Неудобная в дороге бутылка, но Мара очень любила этот лимонад, напоминавший ей далёкое-предалекое детство. Она достала и открывашку-штопор, которую всегда возила с собой именно для таких случаев.

Бутылку и штопор протянула Ринату:

— Откройте, пожалуйста.

Кивнула на Карена:

— Вы, наверное, хотите пить.

Черноглазый благодарно кивнул:

— Буду признателен.

Ринат неожиданно отпрянул от штопора. Мара, ничего не понимая, удивлённо продолжала протягивать ему так и не открытый лимонад.

— Я… Не могу… Пожалуйста, — вытирая пот со лба, промямлил мужчина.

Карен подскочил, перегнувшись через остальных, подхватил и то, и другое, открыл бутылку, из которой тут же, шипя и угрожая залить все кругом, поднялась густая пена. Он припал к горлышку, не давая забрызгать купе.

— Извините, — Ринат казался смущённым, — я не хотел вас обидеть. Никого… Не хотел никого обидеть.

Но попутчики и в самом деле напряглись. Поразило и то, как он отреагировал на простую просьбу, и то, что принялся горячо извиняться после этого. Почувствовав неловкую паузу, Ринат продолжил словно через силу:

— У меня нервное… Боязнь острых предметов. Айхмофобия, страх пораниться. Люди, когда узнают про мою фобию, всегда начинают любопытствовать. В моём мире не существует ножей, вилок, ножниц, булавок, швейных иголок, разбитых стёкол. Я уже не говорю про кинжалы…

Он крупно вздрогнул, так что простыня слетела на пол.

— Неужели существует такая болезнь? — вдруг подала голос молчаливая Ева.

— Да, — потупился Ринат. — Это довольно мучительное состояние: постоянное ожидание боли. Накатывает депрессия. В больницу идти страшно, и, вроде как, незачем. Ну какая это болезнь? А там всякие острые медицинские штуки, я их видеть не могу. Лишь бы эти инструменты не касались меня. Даже зубы лечить не хожу. Потом появляются панические реакции — в виде страха сойти с ума, страха умереть. До…

Он смутился.

— До обмороков. Даже не от прикосновений острых предметов. Только от их вида.

Видимо, много читал о своём заболевании и, наверное, даже неоднократно лечился у психотерапевта.

— А что здесь такого стыдного? — удивилась Мара.

— Ну я же мужчина, — тихо произнёс Ринат. — Со стороны выглядит, как позорная трусость.

— Все чего-то боятся, — твёрдо заявила она. — Вот я, например, каждый год в конце весны начинаю сильно волноваться, так как приближаются летние грозы. Сколько себя помню, боялась, и грома, и молнии. Начинается такое сердцебиение, что несколько часов после грозы болит вся левая сторона тела. Я говорю себе, что останусь в комнате, но, когда приходит гроза, становлюсь, как желе, превращаюсь в ничто. Забираюсь в шкаф, зажмуриваюсь так сильно, что потом ничего не вижу, и, если сижу так более часа, мужу приходится распрямлять меня.

Почему-то никто из попутчиков не удивился рассказу. Каждый словно стыдливо скрывал что-то глубоко своё, личное. «А вы все, голубчики, какие-то странные», — подумала Мара, и ей стало неловко от этой мысли.

— Если твои противники узнают о фобии, они могут этим воспользоваться, — словно прислушиваясь к чему-то тайному в себе, произнёс Валентин.

Мара пожала плечами:

— У меня нет противников. Наверное, были когда-то конкуренты. Ещё во времена существования моей фирмы. Но они вовсе не боги и не умеют вызывать грозу по заказу. Когда им нужно воспользоваться мной, например. Так что я с этой стороны совсем не уязвима.

— Ты даже и представить себе не можешь, насколько уязвима… — вдруг в тишине спящего вагона раздался незнакомый голос.

Глава восьмая

Занимательная история от посланницы Ада

— Ты даже и представить себе не можешь, насколько уязвима…

Вся компания вздрогнула, когда она вошла в вагон номер тринадцать и сказала эти слова. Да, так совпало. Её появление и резко ворвавшийся рёв встречного поезда. Два обстоятельства перепутали причину и следствие. А потом уже и разбираться-то никто не стал. Все приняли случившееся. Как должное случиться. Что вот так: в диком рёве и мятущихся огнях появилась она.

Посланница Ада. Благообразная старушка в вытянутой шерстяной кофточке и какой-то допотопной пёстрой косынке, надвинутой на глаза. Она присела на краешек застеленной полки. Ева тут же почему-то спряталась за Валентина.

Хотя, когда морок, вызванный встречным поездом, рассеялся, старушка оказалась вполне себе симпатичной. Мара даже рискнула бы её выдать замуж, если бы у неё все ещё было агентство. И если бы сквозь благообразную личину опытной мудрости не просвечивала фальшь. Что именно насторожило профессиональное чутье Мары? Сложно сказать. Но какие-то неуловимые признаки подавали сигнал о неправильности.

Старушка обвела поражённую компанию ласковым взглядом:

— Ну вот же, вот вы все, мои родные! Обязательно встречаться, обязательно. Как же я вас давно не видела…

Все как-то сразу расслабились, оставили в прошлом только что пережитый инфернальный ужас, заулыбались приветливой старушке. Веря, в основном, интонации, даже не слишком понимая сути сказанных слов. Кроме Мары, которую никакие фокусники никогда не могли ни одурачить, ни ввести в гипноз, такая у неё была несгибаемая и прямолинейная психика.

— Вы, бабушка, наверное, что-то путаете, — она прямо посмотрела в глаза новой попутчице. — Когда же мы хоть

Старушка разулыбалась ещё шире и добродушнее, словно Мара сказала ей нечто чрезвычайно приятное. Например, что в небесной канцелярии отменили все болезни от старости, и теперь совершенно необязательно начинать и заканчивать день тонометром.

— Да, да! — закивала она согласно. — Точно, точно! Конечно, глупости всякие несу. Иногда заносит, да. Услышала, что интересные люди интересные вещи обсуждают, ну и зашла на огонёк, так сказать. Нужно же с чего-то начинать разговор, верно? Вот и брякнула бабка Ада, что в голову пришло. Хи-хи-хи…

Старушка затряслась мелким дребезжащим смехом.

— Не судите строго бабку Аду…

— Чего-чего? — весело выкрикнул Даня. — Вы из ада?

Если кому и показалось, что он удачно скаламбурил, то это показалось только ему самому. Хотя Ада подхватила как бы шутку, замахала руками в старых лайковых перчатках:

— Да, да, да. Можно сказать, что я прямо из него самого!

И снова затряслась мелко от смеха. Видимо, она привыкла к такой реакции на своё имя. Потом вдруг повернулась к Карену и опять же странно произнесла:

— Тебя-то тут совсем не должно быть. Пойдёшь хором? Ну, ну…

— Не, бабушка, хором я не пою, — улыбнулся на фразу, которую неправильно расслышал, Карен. — Я, честно сказать, вообще не пою. И это, правда, к лучшему…

Разговор становился всё абсурднее и абсурднее.

— Ой, да ладно! — капризно произнесла старушка.

И Мара подумала, что у Ады есть внучка-подросток, у которой бабка нахваталась всяких выражений. В её устах это звучало как-то нелепо. Особенно на фоне темно-зелёной шерстяной кофты, демонстративно вытянутой на локтях.

— Я чего к вам, собственно, подошла? Историю одну хочется рассказать.

Мара не ожидала ничего хорошего от этой истории, и Ада, почувствовав неприязнь, метнула в неё быструю молнию из-под нависшего над глазами платка. Девушку поразил этот ясный взгляд. «А ведь она гораздо моложе, чем хочет казаться. Зачем?», — тут же подумала Мара.

— Была у меня давным-давно соседка, — нараспев начала Ада. — Хорошая такая женщина, здоровалась всегда, лестничную клетку в свою очередь без всяких споров аккуратно убирала. И не шумела никогда, не топала, пылесос строго до одиннадцати вечера включала.

— Очень интересно, — скептически хмыкнул Даня. — Необычно и таинственно.

— Подожди, — прервалась рассказчица и махнула на него рукой с некоей досадой. — Я несколько лет прожила практически стена в стену рядом, а главного про неё не знала. Пока не оказалась с ней и ещё одним соседом как-то в лифте. Мы и жили-то на втором этаже, чего нам этот лифт в тот день сдался, ума не приложу, а вот оказались — и всё тут. У меня — тяжёлая банка с краской, надумала окошки к лету освежить. А силы не рассчитала. Еле-еле эту банку до подъезда доволокла, а дальше по лестнице сил у меня не было её тягать. Зашла я в этот ящик, спаси Господи, мочой пропахший, а тут и Вера в него шмыгает. Только лифт закрываться стал, в последний момент заскакивает ещё и Семён Петрович. Сосед, что надо мной живёт. Вот он, кстати, топал по квартире сильно.

— Не очень хороший человек поэтому? — ехидно осведомился всё тот же неугомонный Даня.

— Почему нехороший? — простодушно («даже чересчур», отметила Маре) удивилась Ада. — Хороший. Только топал сильно. Так вот, не перебивай, а то я все забуду. Набились мы в лифт — Вера, Семён Петрович, я и банка с краской. И поехали. А Вера в одну секунду, как Семён-то к ней случайно прикоснулся, из бледной вдруг вся красная-красная сделалась, руки у неё тоненько так задрожали, гляжу — а под ней лужа расплывается. Стыд-то, а? И всё это моментально случилось, сколько там лифт с этажа на этаж поднимался? А едва створки открылись, Вера как шуганёт к себе в квартиру, я и опомниться не успела. Лишь дверь хлопнула и замки запорные загремели. А вечером Вера ко мне пришла. Сроду не приходила, а тут пришла. Смущается вся, извинения просит. И рассказывает, что болеет она с детства такой странной болезнью, что называется андрофобия. А по-простому говоря, мужиков она не выносит. Только рядом с даже самым завалящим окажется, тут же в жар её бросает, но не в любовную горячку, а в болезненный, как при гриппе. Кости ноют, выворачивать начинает, иногда и лужу напустит так, что сама не заметит.

— Что, что? — вдруг подался вперёд Ринат.

В голосе звучал неподдельный интерес. Впрочем, это было не удивительно. Он сам страдал от странной фобии.

— Непреодолимая боязнь мужчин, — с торжественным видом объявила Ада и обвела присутствующих знающим взглядом. — Такая, что рвало её от случайного прикосновения или п́исалась она непроизвольно от того же. Неудобная болезнь. Мужиков-то вон сколько по улицам ходит, от каждого не убережёшься. А в то время на дому не очень-то работу найти легко было. Никаких тебе компьютеров. Вера, правда, выкрутилась. Как-то она сумела переводчиком устроиться работать. Раз в несколько дней моталась в издательство, свои бумаги переведённые отвозила, другие забирала. У неё и старенький «Запорожец» имелся. Пришлось на права выучиться. В то время и женщина, что автомобиль водит, редкостью казалась чудной.

— И зачем вы нам это рассказываете? — Маре не нравилась Ада. И сама она, и история её, и то, к чему она вела своим нелепым и странным рассказом.

— А поймёшь сейчас, — рассмеялась бабка, которая, по мнению Мары, была совсем не бабкой. — Так вот. Проплакалась мне Вера на плече в тот вечер о болезни своей жуткой, и ушла себе. Кстати, я после долго её не видела. Несколько месяцев, наверное. А! Дачный сезон начался, вспомнила. Я после работы каждый вечер прямо на свой загородный участок выезжала, а утром с него опять на работу отправлялась. Картошка, помидоры, огурцы. На зиму запасала. В августе похолодало резко, я в городе ночевать осталась. И вдруг вечером вижу из окна: идёт Вера, недотрога моя, а с ней мужик какой-то. Держит её под ручку и прямо глаз не сводит. И ей хоть бы что! Смеётся, аж морду свою в небо запрокидывает.

— Так она вас обманула про болезнь? — спросил разочарованно Ринат.

— Не, — Ада покачала головой. — Не обманула. Она, оказывается, татуировку сделала. Чтобы болезнь отогнать. И сработало! Это древние обереги.

— А что колола-то? — Даня забыл о своём скептицизме.

— Этот самый… — Ада понизила интимно голос и похабненько захихикала. — Ну, вы понимаете…

— Нет, — Маре было стыдно и неприятно. — Не понимаем.

— Ну… — Ада заёрзала пуще прежнего. — Он. Мужское достоинство.

И якобы стыдливо

— Фаллос? — строго спросила она.

— Он самый, — опять задребезжала Ада. — Фаллос, да. В очень скрытом месте сделала, тогда это вообще для женщины невиданный позор. Татуировку сделать, да ещё ТАКУЮ! Но помогло, да. Как противоядие.

— Точно помогло? — вдруг заволновался Ринат. — Это может помочь? От страхов, которые фобии?

Ада, прикрыв глаза, помолчала несколько секунд и ласково замурлыкала:

— Слышала, ты острого боишься?

«И когда успела подслушать?», — поразилась Мара, а Ринат послушно кивнул.

Кажется, никого, кроме Мары, эта ведьма из Ада не напрягала и не настораживала.

— Так вот, твой оберег — круг. Фигура, у которой нет ни начала, ни конца, и каждая точка на нём равновесна другой. Совершенная форма без единой острой грани. О круг нельзя пораниться, и о него невозможно зацепиться. Он — беспристрастный, он никакой. Круг — постоянное возвращение к самому себе, к исходной точке. Повторяющееся до бесконечности действие.

— По-вашему получается, — не выдержала Мара. — что круг — это просто какой-то вечный день сурка. В чём прелесть-то?

— Зато без боли.

Даже в тусклом вагонном освещении чувствовалось, что Ада хитро прищурилась. Такой у неё стал голос… Прищуренный.

— Как же совсем без боли? — спросил Валентин. — Для обретения любой силы нужно пройти через инициацию страданием. Нет боли — нет развития. Да та же самая татуировка: боль и есть жертва, которую платишь за рисунок, чтобы он стал Силой.

Он поймал на себе удивлённые взгляды и пояснил:

— Много читал, чтобы лучше знать. Хотел наколоть, я же говорил…

— Ой, — неожиданно произнесла Ева. — Лично я очень серьёзно отношусь к татуировкам, поэтому у меня и нет. Они однозначно влияют на судьбу и энергетику. Особенно если это символы, а не просто рисунки. Ты же, получается, дополняешь тело определенным знаком. Разумеется, это тебя меняет. Любое, даже самое невинное, украшение меняет внешность. А тут — под самую кожу…

— Я согласен, — Даня протянул руку и полюбовался змеями, которые обвивали его запястье. — Только меняет тебя самого или твою судьбу?

Ада внимательно вслушивалась в разговор, чуть покачивая головой в такт движения поезда.

— Судьбу и человека, — глухо произнёс Ринат. — Это взаимосвязано. Нанося себе на тело тот или иной рисунок, человек влияет на свою судьбу. Цветом и глубинным смыслом, заложенным в символе. Татуировка может быть своеобразным оберегом, который всегда с тобой и на тебе. И в то же время, тату — это магия с особой энергией, влияющей на характер владельца, и поэтому — на судьбу.

Мара на секунду задумалась и тут же покачала головой:

— Но мы забыли, что есть ещё тот, кто наносит тату. Проводник между личностью и изменённой судьбой. Татуировщик не может быть просто передатчиком искажений. И тогда получается… Механизм зомбирования, превращения человека в носителя чужой воли, отказа от своей собственной… Так по чьей же воле действует подобный символ? Кто его хозяин — дающий или принимающий?

У Дани вдруг резко испортилось настроение.

— Знаете что, — с вызовом сказал он. — Вы как хотите, а я уже собираюсь спать.

Он демонстративно полез на свою верхнюю боковушку и, прежде чем укрыться простыней с головой, свесился и важно произнёс:

— Мне мои тату помогли. И сделаю ещё. Можете говорить что угодно, а я, как приедем, так и сделаю.

Ада улыбнулась:

— Кстати, могу дать адрес лучшего мастера татуажа в городе. Он, действительно, самый крутой. Из тех, что не просто набивают картинки. Он даёт им необходимую энергетику. Ну… он и в самом деле красиво работает.

Она, словно только этого и ждала, ловко разложила на свободном пространстве стола несколько небольших рекламных проспектов. Мару опять покоробило от слова «крутой» в лексиконе немолодой женщины, но на рекламки она посмотрела с интересом. Фото с рисунками действительно были красивыми. Очень. Мара никогда не собиралась колоть себе татуировку, но что-то в её душе открылось эксперименту.

* * *

Поезд стоял на очередном полустанке. Ада ловко спрыгнула с подножки, достала пачку сигарет и зажигалку. С удовольствием после хорошо выполненного дела закурила. И просто наслаждалась тёплой свежей ночью вне душного вагона, посылая прозрачный дым в густые, тучные звезды.

— Здесь нельзя курить!

Ада краем глаза лениво зацепила сухую, втянутую тётку.

— Вам говорю, женщина!

Тётка, видимо, обрадовалась, что нашла жертву, на которую можно вылить накопившуюся за день досаду. Ада отвернулась. Не обращая внимания на негодующий взгляд, спокойно докурила сигарету и бросила окурок под колёса уже дрожащего в нетерпении поезда.

— А че, — тут же обрадовано взвизгнула тётка, — нельзя окурок в урну выкинуть?

Ада осмотрела платформу, уходящую за горизонт в обе стороны. Ни единого намёка на мусорные урны.

— Нет, нельзя, — ответила логично.

— Это свинство! — тётка взвизгнула, уже сладострастно предвкушая конфликт. — Это явное свинство!

— Свинство — это запретить курить в поездах дальнего следования и не поставить урны на платформах? — уточнила Ада.

— А вот вы и дома так делаете? Свинство вы делаете, свинство! — тётку несло, как дервиша, раскрутившего солнечный круг в религиозном экстазе.

Тогда Ада рывком сняла платок, бросавший тень на глаза, и посмотрела на скандалистку в упор. Когда та, поперхнувшись, сжалась от странного взгляда, тихо произнесла:

— Ещё одно слово — прокляну. И не ходи за мной, дочь раздора.

Больше ничего не сказала Ада, ловко запрыгнула на подножку вагона и скрылась в темноте тамбура. Но этого оказалось достаточно. Скандальная тётка застыла на перроне, по-детски открыв рот и недоуменно глядя вослед поезду, уходящему с её вещами и уже уютно намятой постелью.

Глава девятая

Ларик балансирует на грани

— Если это мир, в котором обитает твоё внутреннее эго, то я тебе не завидую, — Яська склонилась над набросками.

Изобразительное творчество Ларика существовало только в таком, незаконченном, виде, он никогда не доводил начатый эскиз до полного завершения.

— Я сам себе не завидую, — проворчал мастер, пробуя навести порядок на столе, заваленном бумагами, карандашами и ещё чем-то мелким и неопределимым с первого взгляда.

— А что это такое вообще? — Яська пыталась идентифицировать невиданное ей доселе существо.

Оно пялилось на неё с листа бумаги из-под плёнки-века, почти закрывшей большие обиженные глаза.

— Нет, я понимаю, что это птице-черепаха, но где ты его видел? Откуда оно?

Ларик пожал плечами.

— Не знаю. Приснилось.

— Да ладно! — Яська посмотрела на него даже с уважением. — Это какие чудеса нужно в голове иметь, чтобы по ночам из неё подобных монстров на волю выпускать?

— Сон разума рождает чудовищ, — важно процитировал Ларик.

Они в полном молчании уставились на изображение. Ларику не хотелось возвращаться к

— Б-р-р, — наконец сказала девушка.

И отвела взгляд от рисованного монстра. Но забыть его никак не могла. Без сидра тут не разобраться. Так что лучше отложить осмысление глубин Лариковой души до более подходящего момента.

— Ларик, у меня есть план, только он тебе, наверное, не очень понравится. Но мне нужно.

Мастер тут же понял: план ему не понравится совсем.

— И что ты имеешь в виду?

Голос Ларика кислил до оскомины.

— Если у тебя сегодня все равно сорвалась встреча с клиентом, давай, а? Дольмен?

Друг со свистом выдохнул. Как он и предполагал, случилось страшное. Его, ленивого, Яська опять подначивала съездить на дольмен. Что она нашла в этой поросшей мхом груде камней? Но хотя бы раз за лето Яська обязательно тащила его туда. И сегодня Ларик, застигнутый врасплох, не успел подготовить даже самую вялую отмазку. Он попытался судорожно что-то предпринять, но в глазах подруги читалась неумолимая судьба.

— Мы с ним поговорим, а? — протянула она, как бы предполагая, но на самом деле уже всё решив. — У нас же есть вопросы к мирозданию, правда?

Ларик вздохнул, потому что неразрешимые вопросы у них действительно имелись. И пошёл выводить мотоцикл из сарая.

А через пятнадцать минут они уже мчались по горному серпантину, и Яська счастливо ухала за его спиной. Ветер уносил её уханья, оставляя позади крики и счастья, и сожаления о том, что это счастье так быстротечно. Если бы покойный диетолог Валентин мог видеть в этот момент Ларика, был бы удовлетворён. Его представление о классическом облике татуировщика все-таки совпало с действительностью. Потому что…

Да, у Ларика стоял в пристройке мотоцикл, а на антресолях ждали своего часа кожаные, обрезанные на пальцах перчатки и громоздкий мотошлем с большими очками. И куртка — черная косуха с шипами — у Ларика была, только носил он её зимой, потому что в такую жару даже мысль о подобной одежде не просто глупа, а невыносима. Образ довершала синеволосая нескладная подруга, вцепившаяся сзади в мастера.

Жаль не дожил Валентин до этого момента. И вообще, жаль, что не дожил…

* * *

Оставив мотоцикл в тенистых кустах, Яська с Лариком прошли по сужающейся тропинке под густыми деревьями. Сразу стало прохладно и приятно. Здесь всегда парила влажность, спасительная в такую жару. Тяжесть в тупой от зноя голове отступала.

Когда через скрипучий мостик они вышли на другую сторону ущелья, источник радостной лёгкости, запузырившейся под кожей, — дольмен — показался вдалеке. Яська с Лариком спустились по знакомой тропке вниз. На каменистой насыпи сначала изредка, а потом все чаще и чаще выползали корявые корни, словно державшие склон своими мощными переплетениями.

— Здравствуй, дольмен! — где-то в себе, но громко и радостно крикнула Яська, и дольмен так же неслышно, но чётко отозвался в глубине души:

— Здравствуй, Яська!

Что сказал и получил в ответ Ларик, она не знала: вечно сонное выражение на лице друга не изменилось. Но была уверена, что он тоже здоровается с дольменом, хотя никогда в этом не признается.

Им повезло. Несмотря на пик курортного сезона, царило безлюдное умиротворение. Хотя обычно здесь было довольно тесно. На сакральном камне любили медитировать адепты всяких разных религий, вер и течений, а Яська не хотела делить драгоценные минуты с кем-то ещё. Люди, даже замечательные, в тесном сообществе создают помехи друг другу. Незримые линии их судеб переплетаются и путаются при непосредственной близости, закручиваются в замысловатые узлы, мешающие ясному пониманию своего пути. Уникальность отдельного голоса искажается в этой мешанине.

Конечно, Яська слышала, что общинность многократно усиливает потенциал молитвы, но у неё никогда не получалось влиться в единство других организмов. Она уже родилась индивидуалисткой. И врать даже самой себе не хотела.

По выступающим корням, а затем по ступенчатым валунам Яська забралась на вершину древнего сооружения. Растянулась на гладкой, по-живому тёплой, намоленной поверхности. Ларик вскарабкался за ней. Они закрыли глаза и некоторое время лежали молча, надеясь дождаться того состояния, когда их собственных мыслей не останется совсем. Чтобы услышать голос пусть относительной, но всё же вечности.

«Пожалуйста, — думала Яська, — пусть всё встанет на свои места. И не будет больше этих странных смертей, смыкающих кольцо вокруг Ларика».

Что-то неумолимо вторгалось в её мир детства, каникул и полной беззаботности. Мир прекрасных вечерних разговоров о символах и знаках, ленивого лежания на солнце, тяжело падающих налитых яблок в саду у Аиды и выторгованных у Ларика поездок к дольмену.

Она не знала, как остановить тяжёлое и страшное вторжение, и именно об этом хотела спросить сейчас неясные, но высшие силы. Действительность отвечает только на прямо поставленные вопросы, конкретные и видимые, когда же дело касается чувств и ощущений, лучше всего за ответами обратиться к иным сферам.

Ларик же, разморённый, сразу стал засыпать. В голове у него сначала закрутилась странная считалочка «Эни, бэни…», потом она поплыла куда-то, затем появился огромный ластик и принялся стирать считалочку с хвоста.

Жуткий речитатив исчезать не хотел, он убегал от ластика, виляя заключительным «бэмц». Ларику уже практически удалось прихлопнуть елозящее окончание, когда в замедляющееся течение мысли вдруг ворвался голос Яськи. Он показался Ларику невероятно противным и резкий, какими бывают голоса даже самых родных людей, когда они вторгаются в хороший сон.

— Ларь, — сказала Яська, не открывая глаз. — А ты чего больше всего на свете боишься?

— Дурацких вопросов, — вполне ожидаемо ответил Ларик. — Ты хотела медитировать? Так и медитируй себе в тряпочку. В смысле молча.

— Ты странный какой-то последнее время, — Яська пыталась вести себя тихо, но у неё это совсем не получалось.

— Какое время? — Ларик уже с трудом скрывал раздражение.

— Этим летом вообще, — сказала Яська.

— Нормальный я. — Ларик отвернулся от неё, перекатившись на бок. — Это с тобой что-то странное творится. Такое ощущение, что ты меня подозреваешь в какой-то ерунде. Тебе, Яська, замуж пора. Чтобы времени на глупости не оставалось. Муж там, семейные обеды, детишки сопливые…

Яська не любила разговоры на тему неустроенной личной жизни, и Ларик об этом прекрасно знал. Значит, сознательно хотел её обидеть. Она удивилась даже больше, чем расстроилась.

— Ты, Ларик, не уподобляйся старушке-сплетнице, которая не знает, куда деть свободное время и пристаёт к девушкам с ехидным вопросом о замужестве.

Он сначала не ответил, а потом примиряюще произнёс:

— Прости. Но… Знаешь, а я ведь на самом деле не могу объяснить, чего боюсь. Наверное, того, что вызывает у меня настоящий ужас, на

Яська приподнялась на локте:

— Как так?

— Если бы мог объяснить, то сделал бы это. Всё очень глупо на самом деле. Мне снится… Огромный лес, где даже трава выше пояса, а про деревья я вообще ничего не могу сказать: они настолько высокие, что просто их не вижу. И ползущий за мной страх. Нечто сметает всё на своём пути и вот-вот накроет меня с головой. Там я чётко знаю — это будет даже не смерть, а гораздо хуже.

— Как хуже?

— В том-то и дело, что я не знаю. Это все в комплексе — выросший до невероятных размеров лес, в котором я совершенно ничтожный, и ощущение: меня через мгновение что-то накроет. И ужас сиюминутный превратится в ужас непреходящий. Как-то так. Вот сейчас говорю, и самому неловко. Ерунда какая-то получается.

Яська посмотрела на него с сочувствием.

— А я вот пауков боюсь.

Ларик хмыкнул:

— Я знаю. Об этом все знают, потому что ты визжишь как резаная, стоит тебе увидеть хоть малюсенького паучка.

— А тогда… — сказала Яська, и вдруг с другой стороны камня кто-то громко и резко чихнул. Чих прозвучал выстрелом.

Тут же раздался шумный шорох, чьё-то пыхтение, и одновременно с тенью над уступом дольмена возникла лохматая голова. Яська завизжала, Ларик вскочил на ноги.

— Вы чего? — с удивлением спросила Алина. — Я же не ползущее сновидение и не паук.

— А ты… вы чего? — растерянно пробормотала Яська. Ларик, отвернувшись, пытался подавить раздиравший его смех.

— То же, что и вы, — пояснила эксперт, наскоро поправляя растрепавшиеся волосы. — Приехала посмотреть на культурное наследие.

— Мы не на культурное… — хотела обидеться Яська.

Ей не понравилось, что Алина говорит так, словно они какие-то пришлые туристы. Для отдыхающих дольмен был всего лишь огромным камнем, на который, согласно развлекательной программе, они должны «посмотреть». Яська же считала его особенным местом, «своим». Она даже ревновала дольмен к этим многочисленным зевакам.

— Хорошо, — с лёгкостью согласилась Алина. — Пусть будет — бескультурное. Факт в том, что я приехала на него посмотреть.

— Сейчас хорошо, — дружелюбно кивнула Яська, — нет толпы. Обычно тут от туристов не протолкнёшься. Особенно в жару.

— Это алтарь, — покачала головой Алина, — он и предназначен для того, чтобы к нему приходили люди. Если их нет, он останется просто старым куском обвалившейся горной породы. Без человеческой энергии, пробудившей запечатанную в самую жёсткую материю душу, уйдёт в своё минеральное царство, откуда его вызвали.

Яська беспомощно оглянулась на Ларика. И поразилась, каким недовольным взглядом тот уставился на Алину. Не нравится она ему. Но почему вдруг?

— Эй, татуировщик. Хочешь, анекдот расскажу? — нисколько не смутившись под этим взглядом, предложила Алина. — Недавно в интернете прочитала. Тебе понравится. Едет молодая девушка в автобусе, а на шее у неё татуировка из красивых таких, загадочных иероглифов. И эти знаки внимательно разглядывает старушка, что сидит напротив. Девушка ёрзает под её взглядом, ёрзает, наконец, не выдерживает: «Что, бабка, в твоё время, небось, ты таких татушек не видела?» — «Да я, милая, много иероглифов видела. В институте востоковедения двадцать лет проработала, в Китае несколько лет жила. Вот и не понимаю, почему у тебя на шее написано: 'Повторно не замораживать».

Яська захохотала, ей показалось это очень смешным, однако, Ларик радоваться не спешил. И, взглянув на суровое и недовольное лицо друга, она осеклась.

— Глупая байка, — проворчал мастер. — И неприлично старая. С бородой, поросшей мхом. Какой только фигни про татуировки не выдумают.

— Просто у кого-то нет чувства юмора, — авторитетно заявила Алина.

— А у кого-то это чувство специфическое, — парировал Ларик. — Судмедэкспертное. Ничего более жалкого я представить себе не могу.

Но Алину он совершенно не задел.

— А это как? — с интересом осведомилась она. — Стесняюсь спросить, какое такое особое чувство юмора у медэкспертов?

— Неприличное и несмешное, — буркнул Ларик. — В общем, я так и предполагал. Я люблю чёрный юмор, но он у вас, Алина… Как по отчеству?

Девушка сделала знак рукой, очевидно, означающий, что лучше пока обойтись и без оного, и подтвердила для непонятливых:

— Я сейчас не на службе. Можно просто Алина.

— Как будто на службе просто нельзя, — все так же мрачно буркнул Ларик. — И вы бы, Алина, не смеялись над тем, чего не понимаете. Конечно, как и во всяком творчестве, у нас встречаются и дилетанты, которые дают повод для таких вот дурацких и несмешных шуток, но…

Ларик чувствовал, что она вдруг резко изменилась со времени их первой и последней встречи. Тогда Алина казалась вежливо-равнодушной. Сейчас от неё шло прикрытое иронией тревожное неприятие. Уже на автомате, почти не вникая в то, что говорит, Ларик закончил мысль:

— Татуаж — это искусство. Древнее. Это уже признанный факт.

Неприятие было взаимно. Ларик твёрдо знал, что эта размалёванная «экспертша» ему не нравится. И чем дальше, тем больше. В странном противостоянии созревала непонятная и совершенно непростая тревога.

Глава десятая

Древнему дольмену задают вопросы, но он молчит

Яська судорожно соображала, как разрядить неприятную атмосферу. Ей казалось кощунственным, что они мелкие человеческие дрязги принесли на священный для кого-то камень. Пусть сейчас толпы народы не молятся на него. Или ещё дальше — не устраивают тут жертвоприношения, но всё равно… Когда-то же он был объектом поклонения.

Алина, казалось, вдруг вся ушла в сосредоточенное разглядывание поверхности камня. Даже водила пальцем по разломам и углублениям. Наконец она, всё ещё не поднимая взгляда, хмыкнула.

— Слушай… — произнесла она. — Как тебя друзья называют — мастер?

Если она, подобно Яське, собиралась разрядить сгустившуюся атмосферу, у неё это сейчас совсем не получилось.

— Так вот, мастер, не поведаешь ли ты, что могут обозначать эти символы?

Ларик бросил взгляд на сеть трещин, покрывших древний камень.

— Тут нет никаких символов, — ухмыльнулся он. — Дольмен очень старый, смотрите, как он врос в землю! Растрескался от ветхости. Всё разрушается со временем, даже такие монолиты.

— Да посмотри внимательней! Под трещинами какие-то знаки вырезаны, хотя их сейчас сложно различить. Вот женщина-птица…

Алина провела пальцем по прохладной поверхности:

— Клюв… И крылья раскрытые над… Словно под ними маленькие человечки. Ты не видишь?

Яська изо всех сих всматривалась в паутину трещин. Ей тоже вдруг захотелось увидеть, но… Увы. Разломы в её глазах так и остались разломами.

— Чувствую, — продолжила Алина, — будто птица смотрит на меня. Вот, вроде, просто трещины, а кажется, что пронизывает взглядом насквозь. Странный взгляд… не враждебный, а печальный. Такая невыносимая печаль…

Она покачала головой и прицокнула:

— Уж лучше бы страшно, чем так бесконечно печально… Эй,

Ларик пожал плечами:

— Такие легенды придумывают и рассказывают в любой местности. В каждой деревне. И все похожи. О вечном противостоянии добра и зла. Народная мысль примитивна, для неё существует только белое и чёрное. Белые — это, конечно, те, кто рассказывает, чёрные — те, что против них.

— А что в этом плохого? — удивилась Алина.

— Мир состоит из полутонов, — Ларику не хотелось продолжать нелепый разговор, в который его втянула эксперт. — В нём нет абсолютно чистого цвета.

— Интересно, — сказала Алина. — Так вот, значит, как думает о мире мастер…

Яська не поняла, что она имела в виду. Только чувствовала: эксперт почему-то осуждает Ларика. И они говорят о вещах, понятных им двоим, но скрытых тёмным мраком от неё.

— Эй, — позвала Яська. — О чём вы вообще?

— О том, что нет в мире абсолютного добра и абсолютного зла, так, Илларион? — пояснила Алина, всё ещё обращаясь не к Яське, а к Ларику.

Он кивнул.

— Но что там за легенда о борьбе? — Яська решительно сменила скользкую тему.

— Да у нас все её бзды… отдыхающим рассказывают, — рассмеялся Ларик. — О существе, которое жило на заброшенном кладбище. Там когда-то давно горцы хоронили умерших детей. Покой херувимов — так сейчас это место называется. Имени существа они не знали, обозначали просто «Она». Ну, наверное, наши ещё для красоты приплели историю, что существо это — из древних идолов, божеств, когда-то обитавших в этих местах. И что пришла она сюда в поисках пропавшего мужа, беременная. Остановилась тут в ожидании пока не разродится, чужих младенцев охраняла. Очень жалела тех, кто умер гораздо раньше времени. Говорили, что похожа на божественную орлицу: глаза из чистого золота, а крылья и острые когти — из серебра. А сама вся каменная. По преданию, раз в году эта птица будто бы оживала и поднималась высоко в небо — к Богам Вселенной.

Ларик провёл рукой по камню. Девушки слушали на удивление тихо, не перебивали. Едва про любовь услышали, тут же все обратились во внимание.

— Кстати, кто-то из горного племени мог и накарябать на дольмене изображение богини. Только… А вот это, кстати, исторический факт: они все эмигрировали в Турцию. Потомки вольных скифов не хотели принимать российское гражданство, их сильно теснили тогда, жизнь становилась невыносимой. И самая трагическая часть истории как раз и связана с этим фактом. Накануне отъезда всё племя пришло к священному гроту у Покоя херувимов. Спросить совета у богини: уехать на чужбину или остаться. И впервые они увидели её: каменную птицу, которая осуждающе глядела огромными золотыми глазами. Кто-то заметил под крылом богини маленькую, размером с голубя, фигурку — её копию. Они подумали: птица отдаёт в их руки свою новорождённую дочь, чтобы не забывали о ней на чужбине. И забрали статуэтку. Но когда садились горцы на присланные за ними из Турции корабли, поднялась буря. Сверкали огненные молнии, раскаты грома сотрясали море. Страшная была ночь: в Покое херувимов вздыбилась земля, скрыв навсегда святилище. А за кораблями, увозящими несчастных горцев, летело над морем священное божество, разбрызгивая огненные искры. Словно сжигала себя в полёте.

— Ох! — вздохнула Яська.

Ларик довольно кивнул:

— Часть кораблей потонула в разыгравшемся шторме. Поняли горцы: их ждёт вовсе не счастье, а великое горе. Так и произошло: сгинул в чужеземном рабстве вольный народ. И святилище-грот исчез. До сей поры ищут его люди и не могут найти. Как не могут найти и дочь богини.

— А муж её потерянный? — спросила Яська. — Он-то хоть нашёлся? Что-то все в твоём рассказе исчезли… И вообще, почему я никогда об этом не слышала?

— Так это для бзды… для отдыхающих такая душещипательная история. Чтобы завозить их по пути к водопадам на Покой херувимов. Дорога долгая, туристы могут заскучать. Вот и придумали этот «Покой» прямо посередине пути от города до конечной точки. Там и в самом деле место жутковатое. Ходили слухи, что в эту землю до сих пор закапывают «материал» после абортов. А где-то в середине прошлого века выстроили там санаторий. Для восстановления психики нквдшников. Попросту говоря: психбольницу для чекистов. Видимо, не очень-то помогало им «санаторное» лечение, слухи ходили, там творилось что-то ужасное. Точно известно только об одном случае: выродки зверски изнасиловали и убили дочку сотрудницы. Говорят, что замученных детей на самом деле было семеро. Об этом, конечно, в газетах тогда не писали, но люди-то до сих пор помнят. Многие мать эту несчастную знали, она потом сама сошла с ума. И сравнительно недавно — лет двадцать пять назад — в этом самом месте, недалеко от санатория, оползень сошёл на группу туристов. И, вроде, опять дети совсем маленькие погибли. Место стало проклятым. Как наказание за то, что не смогли люди сберечь древнюю богиню.

— А муж-то? — Яська не могла оставить столь интересующий её вопрос. — Богинин муж?

— Да кто его знает? — пожал плечами Ларик. — Где-то бродит, наверное… Если он сам из этих. Древних богов. А если человек, то давно уже помер.

Его точно не интересовали личные отношения высших существ.

— Тут самый смак в том, что место дурное! Может, какое в древности капище было. Ну, алтарь, жертвоприношения и все дела. Если земля кровью пропитана, что хорошего на ней случится?

— А мы можем… — начала беспокойная Яська.

— Сомневаюсь, — тут же понял Ларик.

Тащиться по жаре вдоль унылой дороге на водопады? В толпе гремящих музыкой и распаренных туристов на джипах?

— Нет, нет и ещё раз — нет, — сказал он уже совсем твёрдо, представив себе эту картину.

Если Яська так хочет, пусть отправляется своим ходом.

— Так древнее божество мстит, говоришь? — вдруг спросила его Алина, громко и неожиданно чихнув.

А затем ещё раз. И ещё. Лишь сейчас Яська заметила, что во время рассказа эксперт сосредоточенно молчала, а взгляд её затянулся поволокой. Такой взгляд бывает у людей, которые внимательно вслушиваются в свои мысли. Вывело её из этого состояния только раздражающее чихание.

— Ты… вы чего? — сочувственно спросила её Яська. — Аллергия? Здесь всё время что-нибудь цветёт…

— Аллергия, — кивнула Алина, но в голосе её слышались какие-то саркастические нотки. — Такая вот у меня аллергия. На кое-что… То, что уже расцвело. Буйным цветом.

Она повела плечами, словно сбрасывая с себя то ли морок, то ли наступающую ломоту.

— Кстати, — спросила Алина Ларика. — А где в твоей легенде вечная битва добра со злом? Как мне кажется, тут все хороши. Эти вольные горцы просто какие-то воришки, а громыхающая местью богиня — убийца.

— Я же говорю, чёрное и белое — это для примитивных натур. С точки зрения божества, наверное, добро — это она. С точки зрения горцев — они. Истину можно принять только оказавшись на чьей-то одной стороне.

— Я на стороне птицы, — сразу заявила Яська.

— Почему? — Алина и Ларик спросили одновременно. Получилось почти двухголосное стерео.

— Из-за красоты, — Яська сама себе казалась идиоткой, но зато совершенно искренней. — Ну, а главное: всегда лучше быть на стороне божества. Тут и объяснять не нужно почему.

— Божества тоже разные бывают, — твёрдо сказал Ларик. — На стороне хтонического ты бы долго не продержалась.

— И с чего такие выводы?

— Тебя бы тут же сожрали. Не разбираясь, на чьей ты стороне. Божеству твоя позиция по барабану. Оно кушать тоже хочет. И всё время требует жертв. Кстати, не имея к тебе никаких претензий. Ему всё равно. Тебя же не волнует, насколько твоё мировоззрение близко котлете, которую собираешься съесть?

— А хорошо бы иметь подобную возможность, — засмеялась Алина. — Сколько несварений желудка можно избежать. Я таких историй могу порассказать об отравлениях! В наших сводках…

Ларик почему-то вдруг сильно разозлился. Без всякого разбега. Вот так, на ровном месте.

— Часто вы читаете что-нибудь, кроме полицейских сводок и попсовых новостей?

Буркнул он совершенно не куртуазно. И даже как-то грубо. А потом, не желая слушать, что она ответит, полез с камня вниз.

— Кое-что, помимо сводок, я читаю. — Алина помахала рукой Ларику в подтверждение этих слов, немного свесившись с дольмена. — Иногда вещи очень интересные попадаются. Для чтения, исключительно для чтения. И для размышлений на досуге.

Она неожиданно резво для её пухлой комплекции поползла с груды камней следом за Лариком. Яська отправилась за Алиной. Чего же ей тут одной оставаться?

Ларик наблюдал за девушками молча, всем своим видом показывая, что ему совершенно безразличны какие-то странные намёки и выпады со стороны медэксперта. Подождал, пока девушка спустится, демонстративно не подав руку, и спросил, так же демонстративно переходя на «ты».

— Приведи для примера особенно интересное для тебя чтиво за несколько последних дней…

Алина важно надулась и выпалила:

— «Приключения поросенка Фру-хру в диком лесу»…

— Что⁈ — растерянно спросил Ларик. А Яська, глядя на эту картину, расхохоталась. За ней залилась смехом Алина, а потом и Ларик. Хотя бы для того, чтобы не уронить лицо.

— Мамочки мои, — сквозь смех произнесла Яська. — Боже ж ты мой. Может, вам уже хватит?

Они оба недоуменно и одновременно повернули к ней головы. И оба разом спросили:

— Что⁈

— Хватит дразнить друг друга?

Яська поняла: эти двое и не догадываются, как их пикировка выглядит со стороны.

— Такое ощущение, что вы поссорившиеся влюблённые…

— Ты думай вообще, что говоришь! — возмущённо закричал Ларик. — А то сейчас сама до дома пойдёшь. Пешком. А ты…

Он с негодованием повернулся к Алине:

— Ты-то точно сама будешь возвращаться. Я вас двоих не повезу. И да. Я не джентльмен.

— Это не проблема, — подмигнула ему Алина. — У меня тут рояль в кустах. В смысле, мотоцикл. На стоянке.

«А ведь она совсем незадолго перед нами приехала», — вдруг подумала Яська. — «И просто сделала вид, что давно тут находится. Или вообще… приехала уже после нас. Сразу за нами. Неужели она следит? Но зачем?».

Ей стало неуютно от мысли, что кто-то вообще может следить за ней. Или за Лариком. Или за ними вместе. «И зачем всё время пытается вывести Ларика из себя?». Яське было досадно. Словно она попала в какую-то череду недоразумений и никак не могла выбраться из неудобной ситуации. И ещё немного обидно за то, что она совершенно искренне восхищалась девушкой и даже глубоко в душе хотела с ней подружиться. Так, будто её обманули, воспользовавшись самыми чистыми намерениями.

Алина же наслаждалась обстоятельствами, чувствуя себя во всеобщей растерянности как рыба в воде.

— Ну, тогда до встречи! — радостно крикнула она, уже спускаясь по дорожке, ведущей прочь от дольмена. — Да, да! Как говорится: до новых, радостных встреч!

Звонок мобильника ворвался в её ликующее настроение. Алина поднесла телефон к уху, и через секунду безмятежное веселье покинуло её лицо. Эксперт вся подобралась и даже резко похудела.

— Да, сейчас буду, — коротко ответила она.

А затем обернулась к Яське с Лариком.

— Скорее всего, в ближайшее время я нанесу очередной визит в ваш салон, — жёстко произнесла она. — Не думаю, что это будет простой визит вежливости. Ты же… мастер… делал татуировку погибшему диетологу, так?

Ларик промолчал. Всё чисто. У него всё чисто. Не подкопаешься.

— Да, ладно, — Алина прищурила глаза. — Сделал, так сделал. Но… Почему ты мне сразу об этом не сказал? Ещё тогда. Молчишь?

— Подозревать и иметь реальные доказательства — разные вещи! — Ларик, конечно, ничего не стал отрицать. Это было бы очень глупо.

— А ты наглый… мастер. Продолжай в том же духе. Готовься к вечеру. Разговор будет серьёзный, а у меня сейчас времени нет.

— Что-то случилось? — спросила Яська.

— Кажется, да, — сказала эксперт. — Ждите.

«Ничего так в голову и не пришло, зря приезжали», — с досадой подумала Яська, устраиваясь за Лариком сзади на мотоцикле.

«Хорошо, что приехали. Многое удалось прояснить», — подумал им вослед дольмен.

По крайней мере, позиции определились.

Глава одиннадцатая

Ночь падения яблок

Де-Мир-Дже окончательно пришёл в ночь падения яблок.

Этот проклятый кисло-сладкий, чуть подбродивший дух пропитал весь город, стоял густым маревом над крышами домов, едкой ядовитой змеёй полз по узким изгибистым улочкам, кружа голову, отравляя ядом неосуществлённых желаний. Ломило виски, тянуло мысли из набухшей яблочным соком переносицы. Словно они, эти мысли, растворялись пьяно в сидре, становились вином. И тогда — с предчувствием падения яблок, головной болью и тошнотой — пришёл Дем.

Он долго не открывал глаза, сначала тихо проверяя всё тело, капилляр за капилляром, клетку за клеткой. Затем осторожно шевелил пальцами, совсем чуть-чуть, просто подрагивая. Кончики пальцев скользили по простыне, недостаточно шёлковой и дорогой, но они чувствовали дешёвый ситец, и это было хорошо.

«Я здесь», — подумал удовлетворённо, и тихое счастье от того, что он здесь и он есть, заставляло кровь сильными толчками стремиться по венам. Смертное тело обретало ирреальность, Дем наполнял его иным смыслом, жалкое превращалось в мощное, преходящее становилось вечным.

Дем потягивался, ощущая, как разогревается организм. Потом осторожно встал, поддерживая себя — хрупкий сосуд, боясь то ли разбиться, то ли разбить. Он сделал первый шаг, второй. Небольшая комната сначала плыла перед глазами, затем предметы приняли очертания.

Дем, осторожно ступая, подошёл к запылённому окну, коснулся тонкой слабой рукой пасторальных занавесок в мелкий синий цветочек, распахнул створки. Да, этот проклятый, вытягивающий жилы яблочный дух стоял над городом. А значит, он не опоздал. Пора приниматься за дело.

Первой, как всегда, была собака.

* * *

Яська сидела прямо на полу и аккуратно убирала черенки у яблок. Она раздумывала: рассказать ли Аиде о странностях, которые произошли в небольшом городке за последние несколько дней. С одной стороны, наверняка Аида уже всё знала и, возможно, намного больше, чем сама Яська. С другой стороны, девушке не хотелось лишний раз убеждаться в связи Ларика с этими событиями. Она нисколько не сомневалась, что друг попал в дикий переплёт случайно, но каким боком — не понимала. И это терзало.

Наконец Яська всё-таки решилась:

— Аид…

Аида, мурлыкавшая заунывную песенку, прервалась.

— Что ты думаешь о смерти диетолога в санатории?

Тётка пожала плечами:

— Ничего не думаю. За тебя беспокоюсь… За твою ранимую, нежную психику.

— Но странно же, нет?

— Ясь, все люди когда-нибудь умрут, и это единственное, в чём мы можем быть уверены наверняка. У каждого свой путь в жизни, время и обстоятельства смерти — тоже, определенно, индивидуальные. Но одно неотвратимо: сама смерть. Выбрось из головы, успокойся. Ничего от нас не зависит, какой смысл выходить из себя?

— Тут есть некоторые странные обстоятельства…

Яська всё-таки решила поделиться с тёткой сомнениями. И рассказала о татуировках. И о незнакомой ей Еве. И о почему-то сбесившемся Тумбе. Говорила, а сама знала уже, что никакой связи между этими отдельными друг от друга событиями никто не увидит.

— Интересно, — ответила ожидаемо Аида. — И странно. Но совершенно лишено какой-либо единой теории. Например, о том, что в городе появился маньяк-татуненавистник. Он может на расстоянии гипнозом влиять на людей, сделавших себе наколки, и доводить мирных собак до лютого бешенства. Ах, да. Убивать именно клиентов твоего прекрасного Ларика.

Тётка рассмеялась:

— Сочинительница психологических триллеров, неси сюда бутыли. Будем сок на сидр разливать.

Яська, довольная, что Аида, мнению которой об устройстве мироздания она доверяла, не пришла в ужас от её рассказа, побежала за очередной бутылью.

Когда весь «продукт» разлили и поставили в тёмную кладовку отстаиваться, Яське была торжественно выдана бутылка сидра прошлогоднего. С ней она и пошла на столь любимые вечерние посиделки на веранду тату-салона. Там уже тусовался Гера, непривычно рассеянный и задумчивый. Ларик же наоборот незнакомо суетился и много говорил.

Поднимаясь на веранду, Яська поняла, что мастер уже плотно сидит на своей любимой теме.

— А что ты скажешь, Герыч, о венгерском тату — художнике Роберте Борбасе? Там любой фильм ужасов отдыхает! И люди идут на это, значит, кому-то нужно носить на себе присосавшихся монстров? Я его руку везде узнаю. Чернила — только чёрные, он одним цветом создаёт палитру. Начиная от светло-серого, знаешь, такой особый эффект получается: словно рисунок карандашом на бумаге. Рука мастера, вот я о чем говорю. Узнаваемая рука. А это уже настоящее искусство.

Тут Ларик увидел Яську, а самое главное: бутылку с сидром, и вдохновился ещё больше.

— О, Яська, привет! — радостно крикнул он

И продолжил:

— А японец Гаккин? Это плотный и в то же время масштабный рисунок, его тату — словно одежда. Он покрывает чернилами всю кожу, «одевает» клиента в вечерний костюм. И к нему едут со всего мира.

— Со всем миром ты не справишься, — констатировала Яська, доставая с полки кружки для сидра. — У тебя нет такого коэффициента полезного действия. Ты отвлекаешься на философствования о том, что тату — это искусство, достойное встать в одном ряду с созданием живописи, музыки и поэзии.

— Ты, Яська, — ответствовал проповедник тату-теории, намёк уловивший, но проигнорировавший, — все время ёрничаешь по этому поводу, хотя не понимаешь сути поставленного тезиса. Не знаешь ни истории татуировки, ни теорий и направлений, а берёшься судить с точки зрения невежественного обывателя.

— А вот и нет, — торжествующе сказала девушка, которая буквально вчера прочитала статью о Гаккине в интернете.

Она, взбудораженная своими подозрениями, пыталась найти хоть какую-то зацепку во всемирной паутине.

— Я знаю, например, что к этому японцу обращаются всякие… м-м-м… чудики. Неадекватные клиенты порождают особый стиль. Ты же сам говорил, что добропорядочные домохозяйки к тебе в салон не заглядывают.

— Они и в классические картинные галереи не очень-то заглядывают, — пробурчал Ларик.

— Ага! — сказала Яська, и бутылка сидра в её руках зашлась шипением и пеной, которая выплеснулась наружу. — Я почему-то уверена, что любители классики не будут просить закрасить им чёрным соски. Хотя… В мире так много неожиданностей и тайн. А ещё этот мастер рассказывал в интервью, что нему как-то пришёл парень с фотографией своей девушки и попросил сделать ему татуировку, будто кто-то другой её насилует. А другой клиент требовал вытатуировать на его языке контуры мужского полового органа.

— Это издержки, — парировал Ларик. — Они бывают в любом виде творчества. Но что правда, то правда. Татуировки чаще всего делают нестандартные люди.

— «Синяя болезнь», — вдруг засмеялся молчавший до этого Гера. — Так это называется. Ей страдают одинокие челы, которые в толпу не собьются. Я думаю, они тюнингуют своё мясо, поскольку чувствуют, что мясо по отношению к ним вторично.

Он рассеянно взял кружку, в которую Яська только что налила шипучий сидр.

— Прохладненький, — констатировал с удовольствием.

— А тот, кто им набивает эти… произведения, тоже нестандартный чел? — прищурилась Яська.

— В любом случае я проецирую на чужое тело особенность своего внутреннего состояния, — ответил Ларик. — Логично предположить, что наши с клиентом базисные основы мировосприятия должны как-то совпадать. Наверное, когда всё сходится, татуировка приобретает двойную силу.

— Просто признайся, — Яська сморщилась: пузырьки от сидра ударили в нос, — тебе нравится этим заниматься, потому что в татуировании есть элементы зомбирования. А зомби-мастер — это ты.

Ларик посмотрел на неё с недоумением, словно она сказала нечто непристойное. Но Яська предпочла не заметить этого взгляда, такое её постигло вдохновение:

— Это как бы часть механизма подчинения. Ставишь тавро на человека, проецируешь свои жизненные потоки и понятия об окружающем мире на

Тут Ларик рассвирепел:

— Я бы поспорил сразу по всем пунктам. Но мне жарко и не хочется. А ты… Ты сегодня перегрелась на солнце, Ясмина!

Его всегда сонно прикрытые глаза округлились от злости, а перманентно бледная кожа налилась яростной краснотой.

— Вот вы где, голубчики, — ворвался, разряжая обстановку, жизнерадостный голос Алины. — Все в сборе и, как всегда, в одном и том же месте в тот же час. А у меня к вам просто наисерьезнейший разговор…

— Что-то случилось? — охнула Яська. — Кто-то опять умер?

Алина кивнула:

— Вы знаете Карена? Массажиста, работающего на пляже, недалеко отсюда?

— У него… тату, — с ужасом произнесла Яська

Не спрашивая, а утверждая.

Эксперт хмыкнула.

— Он захлебнулся в стакане воды? — спросил Ларик. — Стало плохо с никогда не болевшим сердцем?

— Нет. Умер от удара камнем по голове…

— Это не мы, — торопливо оправдалась Яська.

— Камень бросил маленький мальчик. Несчастный случай. Невероятная случайность.

— Опять случайность? — Яське хотелось закричать, но она перешла на тихий шёпот.

— Да, — сказала Алина. — И никто из моих коллег не собирается связывать эти трагические происшествия. Там и раскрывать-то нечего. Раз убийства нет, то юридически и «дела» никакого нет. Это как смерть от болезни или там… гибель при аварии — несчастный случай и не больше. Расследования, разумеется, тоже никто вести не будет. Но… Эти две трагические случайности просто невероятны. Что первое, что второе — один случай на несколько миллионов. А тут — в одно и то же время. В одном и том же месте. И… татуировки, сделанные с разницей в два дня в одном салоне…

— Вы подозреваете, что я мистическим образом влияю… Нет, ещё хуже. Вы уверены, что имею прямое отношение к их смерти? — выпалил Ларик.

Алина покачала головой.

— Не знаю. Не уверена. Но мне кажется, вы каким-то боком соприкасаетесь с этими двумя случаями.

— Тремя, — тихо, но твёрдо сказала Яська.

Эксперт повернулась к ней:

— Как?

— Позвоните по этому номеру телефона. Девушка Ева. Сердечный приступ. Она тоже делала татуировку у Ларика, ой, извините, Иллариона, в тот день.

— Только этого не хватало! Ещё одна? И на каком основании я буду делать запрос? Сердечный приступ из-за татуировки? Но как это связано с ударом камня или с ларингоспазмом?

Она повернулась к Ларику:

— И что ты обо всем этом думаешь, мастер татуажа?

— А ничего, — вдруг даже весело ответил тот. — Это не моё дело.

«Ну как он ещё не понимает, что ситуация становится всё серьёзнее и страшнее», — подумала Яська, а вслух сказала:

— Ларик, как так? Твои же клиенты!

— Эти люди мне знакомы не больше, чем продавцам в супермаркете, — сказал Ларик. — А мою причастность к их гибели пусть докажут. Вот пусть пойдут и… Вот вы… Вы, Алина, подняли эту тему, так и доказывайте. Вместе с Ясминой, которая тоже вдруг стала великим детективом, и ей во всём мерещатся тайные многозначительные знаки. А до момента истины нечего мне здесь ходить и народ пугать. И распускать всякие мистические сплетни.

Последняя фраза была обращена к Яське. У неё даже дыхание перехватило от его слов:

— Но ты же, но я же…

— Баночки и инструменты на анализ сам отдашь или мне с ордером на обыск вернуться? — спросила Алина.

— Да забирайте вы всё, что хотите! У меня упаковки фабричные, никакого самопала! Я, между прочим, тоже пострадал, мой сад какой-то полудурок накануне разнёс! Оставьте меня в покое! Забирай хоть всю мастерскую и убирайся! Как вы все достали!

Ларик рванул в жилую часть дома. Раздражённо и громко хлопнул дверью. Яська хотела кинуться за ним, но замерла, осознав: случилось что-то очень нехорошее. Алина, перед тем как отправиться в салон для «изъятия», посмотрела на неё понимающе:

— Не переживай, он отойдёт. Пошли со мной в качестве свидетеля. И ты, Герман, тоже. Чтобы я ничего лишнего с собой не прихватила.

— Представь себя на его месте… — пробурчал Гера, но с готовностью приподнялся.

Яська посмотрела на него и вдруг вспомнила. После той ночи, когда цветник Лариковой мамы оказался беспощадно истерзан, Гера пришёл к ней с разодранной штаниной и нёс какую-то чушь про взбесившегося Тумбу. А брюки были порваны так, словно парень-таки повисел на заборе.

«Ерунда», — подумала Яська. — «Зачем Гере ночью громить сады?»

И тут же об этом забыла. Поскольку внезапно осознала: только что случилась ещё одна самая настоящая трагедия. Первый раз в жизни она поссорилась с Лариком.

* * *

Она никак не могла успокоиться. Словно раненая голубая пантера металась по дому, сшибая непрочно лежащие вещи на своим пути. Аида наблюдала за ней сначала со спокойно-философским выражением на лице, затем оно сменилось на ироническое. Но когда на пол полетела фигурка толстопузого Дайкоку, стоявшего на полке для привлечения в дом денег, она не выдержала и нарушила обет молчания.

— Ну? — сказала Аида, придав голосу как можно больше значения. — И?

— Он! — Яська остановилась. — Никогда раньше. А я…

— Ты хотела как лучше, а это лучше для него оказалось неприемлемым? — спросила Аида и потянулась на диване, сцепив руки сзади в замок. — Добро пожаловать, детка, в мир отношений между мужчиной и женщиной.

— При чём тут отношения? — Яська остановилась. — Ларик всегда был мне другом. И раньше хотя бы старался выслушать, прежде чем…

— От того, что Илларион твой друг, он не перестаёт быть мужчиной. Причём насколько я его знаю, довольно непростым. Со своими — и очень шустрыми — тараканами в голове.

— Мы поссорились навсегда? — Яська поникла.

— Не знаю, — Аида пожала плечами. — Может быть. Если бы жила здесь, скорее всего, со временем ссора и стёрлась бы. Но ты уедешь…

Девушка не ожидала такого ответа. Ей казалось, Аида должна броситься её утешать и сказать, что это такие пустяки, и скоро Ларик придёт просить прощения. Тогда Яська немного подуется и простит. И получится так, что словно не было этой ужасной ссоры. Она метнула в Аиду молнию:

— Как⁈

— Ты хотела услышать правду? То, что случилось однажды, наверняка может повториться. Он, скорее всего, очень испуган. А страх убивает надежду. И…

Тётка сделал короткую паузу.

— Ясь, скажи честно, ты абсолютно уверена, что он — святая невинность? Никак не замешан в этой истории? Почему же так

Аида зябко поёжилась, хотя вечер навис душный — до размазывающей по дивану истомы:

— Страх всегда сначала убивает надежду, а потом — своего носителя.

Яська же почему-то от её слов как-то сразу испугалась, но не нашла ничего лучшего, чем в пику просто нахамить:

— Откуда тебе знать про отношения? Ты всю жизнь прожила одна, — крикнула в запале, тут же пожалев об этом.

Не иначе как Тумба покусал Геру, Гера — Ларика, а Ларик, в свою очередь, заразил её бешенством. Все они выглядели со стороны несколько неадекватными.

Яська застыла от своих же слов, но Аида казалась спокойной. Только сильнее обхватила плечи, словно всё никак не могла согреться от внутреннего холода, преследующего её даже в самый знойный день.

— Почему? — равнодушно спросила тётка. — Я была замужем.

Яська давно, очень давно знала Аиду. Но никогда не видела и не слышала ничего о её муже.

— Я… Я не знала. Ты никогда не рассказывала…

— Ну да…

— А как?

Аида словно сглотнула ком, застрявший в горле.

— Никак. Давно все прошло.

— Вы разошлись? — не унималась Яська. — Кто он? Почему вы расстались?

— Пожалуй, да. Разошлись. На этом закончим, ладно? Всё случилось двадцать пять лет назад, ещё до твоего рождения. Поставлю чай. Тебе нужно успокоиться.

Аида прошла на кухню, и, судя по гробовой тишине, воцарившейся там, тётка тоже пыталась взять себя в руки. На Яську словно внезапно опрокинули ёмкость с глубокой тайной, окатив её и пропитав насквозь ощущением чужого и непростого секрета. Она так и стояла посреди комнаты, погруженная в состояние чуть-чуть, но изменившегося мира. У вдоль и поперёк знакомой Аиды оказалось какое-то прошлое. И, кажется, очень даже сложное.

Потому что у тётки ничего никогда не было просто. Хотя она словно и жила так всегда. Одна. В тихом маленьком доме с красной блестящей крышей, с яблоневым садом. Проводила лечебную гимнастику в санатории. Какой-то доисторический век: лечебная гимнастика. Что-то по древности восходящее к крестовым походам и придворным балам. Но тётка уже много лет исправно ходила на работу, чтобы проводить эту самую лечебную гимнастику. Иногда Аида не приходила ночевать, и Яська делала выводы, что у неё есть какая-то личная жизнь. Может, даже довольно бурная. Но ведь это совсем не её, не Яськино дело, правда?

После инфернальной тишины из потусторонней бездны, пронзительно, словно врываясь в застывшее безмолвие, скрипнула половица. Дом резко начал наполняться привычными звуками. Раздался щелчок чайника. И следом, сразу же, гудение закипающей воды. В саду, прошумев по листве, упало тяжёлое яблоко. Прорезался гнусавый голос радио, никогда не умолкающего у соседей. Мир, остановившись на секунду, опять понёсся вскачь по только ему ведомому маршруту, тут же выпустив из вида и ссору Яськи с Лариком, и глубоко мутную, как омут, тишину прошлого Аиды, и все желания, и надежды уже покойного Карена.

Время одним рывком сместилось из «прошло» в «наступило».

Глава двенадцатая

Каппа в гостях у Ларика

Мастер прислушался к затихающим за дверью шагам. Он опустился прямо на пол перед порогом и уронил голову в ладони. Ему было страшно. Друзья в мгновение ока стали какими-то совершенно незнакомыми людьми. Ладно, Гера, он просто молчал всё это время, чёрт с ним, хотя и мог бы вставить слово.

Но Яська! Зачем она выворачивала ему душу перед этой девушкой при исполнении? И вела странные разговоры о том, что он конченый психопат, получающий удовольствие от незримой власти над своими клиентами, какая это чушь!

Конечно, ему нравится его работа. Линии, образы, символы. Сплетаясь и расплетаясь, они указывают путь. Совместный путь Ларика и человека, в которого мастер вносит недостающие звенья, скрепляющие характер. Подчёркивая то, о чём сам носитель татуировки, может и догадывался, но наверняка не знал о себе.

Как Гудвин из сказки о Волшебнике Изумрудного города, который даёт льву храбрость, железному дровосеку — сердце, а пугалу — мудрость. Куда повернут эти линии, ему неведомо, и поэтому Ларик точно знает, что никакой он не демиург. Не создатель и не вершитель. Просто проводник… А если кто-то дал ему подобную страсть и возможность, значит, это кому-то нужно?

Ларик вспомнил, что на веранде осталась так и нетронутая им кружка с яблочным сидром. Захотелось пить, но обессиливающая тоска накатывала лишь от мысли переступить порог и сделать несколько шагов в сторону стола. Сегодня он закроет салон, наплевав на все договорённости.

А ещё… Эта Алина, она что-то собиралась забрать из мастерской. Наверное, и завтра придётся взять вынужденный выходной. А, может, и послезавтра.

Впрочем, может, и к лучшему — немного отдохнуть. Странную слабость Ларик чувствовал вот уже несколько дней. Поэтому и вышел сегодня так глупо из себя. И Яське нагрубил, чего никогда не позволял раньше. Он поморщился от одной мысли об истерике, которая случилась с ним на веранде.

«Я болен… Наверное, просто болен», — подумал Ларик.

Тело казалось ватным, опустошающее безволие падало на него, словно кто-то извне тянул в этот момент из мастера жизненные силы. Потом пробивал холодный пот, после становилось легче. Бессилие сменялось приступами непривычно агрессивной раздражительности. Все заканчивалось мутью и зелёными пятнами перед глазами.

«Ладно, — решил Ларик, — ладно…»

Что такое это «ладно», он толком и сам не понимал, но почему-то успокоился.

* * *

Ларик резко сел на кровати. И лишь потом открыл глаза. «Эни, бэни, рики, таки» застучало в висках, вытаскивая его из сна.

Ночь была глубока. Из тех ночей, когда, вдруг проснувшись, явно чувствуешь, что не лежишь, а летишь вместе с прочими существующими объектами в неизведанное нечто.

«Меня проглотят звезды», — подумал Ларик совершенно невпопад, и тут понял, что в доме он не один. Почувствовал на уровне инстинкта.

Хотя было тихо. Никто не лез в окно, не скрипел половицами и не стучал предметами. Но Ларик чётко знал, что в доме затаился посторонний.

Ни страха, ни паники не возникло. Только появилась необходимость надеть хотя бы шорты. Мастер не знал, какого пола существо, проникшее в дом, а спал Ларик всегда абсолютно голым.

Через секунду шорты оказались там, где положено, а не скомканные под подоконником. Ларик, размеренно и не торопясь, вышел из спальни. В лунном свете, сочившимся из кухонного окна, прорисовался силуэт ночного гостя.

Птице-черепаха.

В точности такой же, каким Ларик запомнил его во сне, а затем зарисовал.

Он спокойно подошёл к столу, сел напротив, вытянул руки, сцепив пальцы замком на столешнице. В упор посмотрел на странного визави.

Ночной гость тоже смотрел, но ничего не говорил.

— Ты кто? — спросил Ларик, прерывая затянувшуюся паузу.

— Каппа, — прошелестел пришелец.

От едва заметного движения капля воды упала с Каппы на льняную бежевую скатерть. За ней — ещё одна. Капли расплывались на чистом льне темными пятнами.

— Хорошо, — Ларик кивнул.

Странно, но единственное, что его волновало: стремительно мокнущая скатерть.

— Ты — Каппа. Хорошее начало. И дальше, по порядку. Каков же твой род занятий?

— Я древнее японское чудовище.

Ларик согласился, кивнул.

— Ты он или она?

Каппа задумался:

— А это имеет какое-то значение?

Мастер про себя поразился правоте Каппиной мысли. А, действительно, есть ли для него лично принципиальная разница, какого монстр пола? Шорты надел, значит, все приличия соблюдены.

— Нет, — помотал Ларик головой, — но всё-таки комфортнее знать, самец или самка передо мной сейчас. Так он или она?

— Тогда, скорее, он, — выдержав паузу, сообщил Каппа. — Хотя при чём тут твой комфорт? Не понимаю. Честно говоря, мне нет абсолютно никакого дела до твоего комфорта.

Ларик, успокоившись, что вопрос с полом исчерпан, решил допрашивать монстра до самого конца, пока не пропадёт внезапное бесстрашие.

— Что ты делаешь здесь? В смысле, чего же тебе нужно от меня?

— Я наказываю непослушных детей, — печально сказал Каппа. — Выедаю их внутренности и выпиваю кровь.

— Где ты в моем доме нашёл непослушных детей?

— Есть здесь один, — убеждённо ответил монстр. — Определенно, здесь есть один.

— Здесь нет никого, кроме меня!

Мастер решил стоять на своём. Несмотря на то, что сердце сжало очень нехорошее предчувствие.

— Есть. Один такой… Тимошка.

— Здесь только я. Уже давно взрослый, и меня зовут Илларион. Теперь, когда мы всё выяснили, ты можешь уходить.

Каппа дёрнулся, на полотне расплылись новые кляксы. Ларик подумал, что стоило бы убрать скатерть, пусть это водоточивое чудовище заливает голые доски. Он краем глаза уловил, что на полу, под гостем, тоже собралась немаленькая лужа.

— Есть, — как заевшая пластинка повторил Каппа, не меняя интонации. — Его зовут Тимошка.

Ларик наконец-то встал, ему было неуютно сидеть напротив этих страшных детских глаз на сморщенной мордочке черепахи.

— Хорошо. Ищи здесь своего непослушного Тимошку. Только не шуми, не мешай мне спать, ладно? А когда съешь его внутренности и выпьешь кровь, сразу уходи.

— Я нашёл, — почти шёпотом, словно извиняясь, произнёс Каппа и виновато посмотрел на Ларика. — И должен наказать. Тебя.

— За что?

— Ты не слушался родителей.

Ларик задумался.

— За мной, конечно, наверняка числятся какие-нибудь детские проказы. Но не думаю, что они настолько ужасны… Чтобы спустя два десятилетия я расплатился за них своими внутренностями.

— Ты действительно не понимаешь, о чём я говорю? — теперь Каппа казался удивлённым.

— Нет.

— Эх, — вдруг глубоко вздохнул Каппа. — Как же из тебя всё вытянуло-то, обесцветило… До прозрачности вытянуло. Или покров невидимости кто-то набросил. Не мудрено, что я не сразу нашёл. И родная мать бы не признала.

Чудовище некоторое время сверлило пронзительным взглядом Ларика, расхаживающего взад-вперёд по кухне, а потом ещё раз горько вздохнуло:

— Точно. Забыл. Совсем забыл. И что теперь делать?

— Да что забыл-то? И кто?

— Так ты же!

Мастер остановился, пытаясь поймать нить этого ирреального разговора:

— Напомни.

Каппа покачал головой.

— Что сказал твой отец, когда родители расстались?

Ларик задумался.

— Я же тогда… совсем маленький… не помню. Откуда тебе-то знать? А если и так… Он и в самом деле сказал что-то важное?

— Помогу, — доброжелательно согласился монстр. — В конце концов, моя главная миссия: справедливое наказание. А оно возможно только, когда ребёнок понимает, за что именно его наказывают.

У Ларика в голове быстро завертелись картины его жизни. Словно кадры на перемотке, но в обратном порядке.

— Ой!

Он вопросительно посмотрел на Каппу.

— Да, это я, — довольно сообщил монстр. — Я так умею.

Мельтешение картин, которое уже вызывало тошноту и головокружение, вдруг остановилось. Резко. Ларик чуть не упал. От ощущения, будто нёсся куда-то на мотоцикле и стремительно затормозил. Так внезапно, что колёса выбили о шоссе сноп искр.

Когда прилив дурноты схлынул, перед глазами Ларика оставалась эта же самая кухня, только… какая-то изменившаяся. Она выросла в размерах, стол казался теперь огромным-преогромным домом с крышей-столешницей, между его ножками можно свободно ходить, не пригибаясь. Ларик не видел, что именно лежит на столешнице, и это тут же страшно заинтересовало его.

Пытаясь понять «что там такого интересного», он даже не сразу заметил сидящую за столом маму. В смутно вспоминаемом синем сарафане с белыми оборками. Волосы её были непривычно распущены. Последние годы перед смертью мама заплетала косу и туго укладывала её на затылке. Ларик и забыл, какие у неё красивые волосы — густые, пшеничные.

У мастера сжалось сердце от жеста, которым она опрокинула лицо в ладони. Мама то ли беззвучно плакала, то ли молча страдала, скорчившись от невыносимой боли.

Рядом с мамой стоял отец. Невероятно огромный и жуткий, и Ларик вдруг понял, что сейчас смотрит на мир глазами маленького ребёнка. Когда ушёл отец, ему исполнилось… Два года? Три? Явно не больше.

Взгляд малыша упирался в колени великана: бежевые летние брюки, очень мятые, видимо, чисто льняные. Эта натуральная мятость придала достоверности происходящему. Так же совершенно реально мастер осознал, что на нём самом вовсе не надетые наспех шорты, а короткие джинсовые штанишки на лямочках. На непривычно слабых ногах неудобно давило резинкой светлых носочков и ещё — застёжкой крошечных сандаликов.

— Я видеть его не могу! Понимаешь, меня трясёт, когда он ко мне прикасается! — ворвался в ночную тишину голос, перекрывая все привычные Ларику домашние звуки.

И успокаивающий такт старинных часов-ходиков, и отдалённое покашливание соседских собак спросонья, и уютный шелест листвы большого мандаринового дерева об окно спальни. Голос отца убивал все привычные звуки, и от этого становилось жутко, безнадёжно и тоскливо.

— Этот подменыш… — голос стал звучать тише.

Кажется, отец чего-то сам очень боялся. И истерично орал, словно мог напугать это страшное криком. В панике и не понимал: вот так он, наоборот, убивает привычное, родное, то, что на самом деле может защитить от непостижимого инфернального ужаса.

— Я не могу жить с ним под одной крышей, пойми. Он жуткий, словно не из мира сего.

Отец, скрипнув половицей, присел на корточки перед мамой. Она не смотрела на него, закрывшись руками.

— Это не наш сын. Зачем ты привела его в мой дом?

Наконец-то Ларик услышал тихий, но твёрдый голос мамы, пробившийся сквозь ладони.

— Это ребёнок. Несчастный настрадавшийся ребёнок. Я

— Это не ребёнок, — баритон отца перешёл в визг. — Ты не знаешь, что за силы тебе его подкинули! Чья кровь в нем течёт? Может, проверим, человеческая ли это кровь вообще?

Мама отняла руки от лица, и сердце Ларика затопила безбрежная нежность, когда он увидел её серые, добрые и родные глаза. Мастер понял, как он соскучился. Ему захотелось плакать, но он маленьким комочком сжался в углу, стараясь казаться как можно незаметнее. Не мог позволить себе такую роскошь: плакать. Отец разозлится ещё больше, если Ларик заноет.

Малыш давился невысказанным всхлипом. Очередная волна страха поднялась в нём, заполняя всё маленькое, худенькое тельце.

— Это МОЙ ребёнок! — мама сказала так уверенно, что Ларик физически ощутил непробиваемую крепость слов. — Я — его мать. И никому не дам в обиду. Если ты хочешь уйти — уходи! Мне больше нечего тебе сказать.

Отец, наверное, хотел что-то ответить, но вдруг его затрясло мелкой дрожью, и он, словно обезумевший, ринулся к выходу. Ларик сжался ещё больше, когда понял, что убраться с пути разъярённого отца не успеет.

На мгновение тот остановился перед испуганным малышом, странно (впрочем, как и всегда) посмотрел на него и вдруг, набрав побольше слюны, плюнул на бесцветную крошечную макушку. Хлопнул дверью и исчез. Наверное, навсегда, но Ларик сквозь обиду почувствовал облегчение. Теперь ему некого больше бояться. Радость громко закричала сначала внутри него, затем вырвалась наружу.

Он посмотрел вниз. Штанишки были мокрые, а вокруг сандаликов растекалась небольшая, но красноречивая лужа. Ларик уставился на маму смущённо и сквозь слюну, которая скатывалась уже со лба на глаза.

Мама улыбнулась ему и протянула руки. Мастер рванулся к этому оплоту любви, нежности и безопасности, но комната, перевернувшись два раза, снова обрела привычный вид. Мама исчезла. Вместо неё, ласково улыбаясь, поверх столешницы протягивал свои зелёные лягушачьи лапки Каппа.

Единственное, что не исчезло: ощущение влаги на ногах. Под Лариком всё-таки растеклась лужа. Почувствовал насмешливый прищур птице-черепахи, который с удовольствием разглядывал влажные половицы под Лариком. Мастер замахал руками, стыдясь и негодуя одновременно:

— Это ты, мокрый Каппа, натворил! Я тут не при чем. Всю кухню мне залил водой!

Каппа из довольного монстра молниеносно превратился в монстра печального.

— Я тебе сейчас помог вспомнить нечто важное, а ты думаешь только о своей непричастности. Эгоист. Впрочем, все дети эгоисты. Но некоторые, вырастая, становятся сострадательными и благодарными. А ты так и не вырос из детского состояния заботы только о себе…

В чём-то, кажется, ночной гость был прав.

— Ладно, — немного сконфуженно произнёс Ларик. — Понял. Отец ушёл из-за меня, так ведь? Но в чём я виноват? Ещё практически младенец в то время.

— Я тебе уже сказал: ищи связь. Хотя бы между этим событием и тем, как умер твой первый клиент. Из тех. Особенных.

— Диетолог?

— Да, он самый, — подтвердило древнее японское чудовище. — Он боялся воды, так?

Ларик пожал плечами:

— Кажется, что-то такое говорил… Ему нужна была руна Лагуз, как-то он связывал поток и свой страх перед морем.

— И умер он от чего?

— От нелепой случайности?

— От воды, — втолковывал ему Каппа, словно Ларик всё ещё был тем самым малышом.

В сандаликах и с густым плевком на макушке.

— Ищи связь!

— Каким образом я должен что-то искать? — мастер не понимал.

Все объяснения Каппы были дурацкими. Не менее, чем само появление в его доме древнего японского чудовища, проникшего из сна в реальность.

— Для начала выяснить, кто такой Тимошка, и почему я должен тебя наказать. Если не хочешь, чтобы клиенты продолжали умирать. Ни в чём не повинные люди уходят во цвете лет в страшных мучениях только потому, что кому-то лень покопаться в своём прошлом.

Ларик остолбенел.

— Между этими смертями и таинственным мальчиком Тимошкой есть какая-то связь?

— О, есть. И самая прямая. Наконец-то дошло! Будь добр, выясни, что случилось с мальчиком Тимошкой много-много лет назад. О, кей? — совершенно неуклюже, но залихватски добавил Каппа.

— Хорошо, — согласился Ларик. — Ты оставишь тогда меня и моих клиентов в покое?

— Твои клиенты, их жизнь и смерть, не имеют ко мне никакого отношения.

Ларик хоть и не понимал, но где-то в глубине души чувствовал, а, может, и знал наверняка, что есть, действительно есть, некая ускользающая из его памяти верёвочка, которой связаны все эти события.

— Это всё имеет отношение к тебе, — Каппа уловил колебания мастера. — Только к тебе. Я их и не трогаю. А вот ты… В общем, когда поймёшь, в чём дело, я приду и накажу тебя. Договорились?

Ларик, словно в каком-то трансе, кивнул.

— Ладненько, — обрадовался монстр.

И принялся неуклюже выбираться из-за стола, потирая от удовольствия зелёненькие лягушачьи лапки. Между хрупких тонких пальцев с изогнутыми фалангами натянулись перепонки. Несмотря на подступающее отвращение, Ларик преградил ему путь.

— Ладно, последний вопрос. Зачем ты, Каппа, обломал цветы в моём саду?

Монстр испуганно посмотрел на Ларика.

— Это не я. Честное слово, не я.

Каппа попятился, исчезая всё с тем же испуганным выражением в огромных глазах. Он сначала порозовел в отблеске заглянувшего в окно неумолимого рассвета, затем стал таять, становясь все прозрачнее и прозрачнее, пока не испарился совсем.

Глава тринадцатая

Горшки бьются к неожиданной встрече

Яська неуклюжей была всегда, но этим утром почему-то особенно. Не иначе как от расстройства. А, может, от того, что накануне мучилась бессонницей и поднялась с тяжёлой головой. В общем, что-то заставило её подскочить с кровати, лишь первые признаки рассвета забрезжили за ситцевыми занавесками в пасторальный мелкий цветочек. Ещё сонные, растрёпанные лучи восходящего солнца пробивались сквозь кружево оборок.

Первыми пострадавшими оказались два небольших горшочка с чахлыми, скрюченными листьями. Они пали от взмаха Яськиной руки, когда вынужденно ранняя пташка пробиралась на кухню, изо всех сил стараясь не шуметь. И не заметила, как в чрезмерном старании задела этажерку, плотно заставленную плодами Аидиных экспериментов.

А потом Яська тупо пялилась на рассыпавшуюся по полу землю. Среди серых комков и чёрной пыли виднелись крупные черепки и зелёные побеги.

Этим летом Аида, никогда раньше не замеченная в особой любви к растениям, вдруг занялась выращиванием… сорняков. Очень похожих на тех, что густо колосились во дворе и небольшом саду. Тётка зачем-то пересаживала их в маленькие аккуратные горшочки. Горшочки эти заполонили всю веранду и даже часть прихожей, и за каждым пустоцветом Аида бережно ухаживала. Брызгала листья отстоянной водой из пульверизатора, ставила колышки из зубочисток, подпирая завалившиеся растения, следила, чтобы на них не падали прямые лучи яркого солнца.

— Интересно, — пожимала плечами Аида. — Вот станут ли они цвести как-то необычно, если почувствуют себя уникальными? Отзовутся ли на мою заботу?

— Ты их в своём же саду выкапываешь?

— Почти, — уклончиво ответила тётка. — Какие-то в саду, какие-то привезла из поездок. Для чистоты эксперимента мне нужны растения из разной местности.

— И есть результаты?

— Пока ничего такого особого. Но вот что я заметила точно: хотя растения благородно цвести не собираются, но становятся капризными, как только уделяешь им достаточно внимания. Вчерашние голодранцы, радующиеся любой милости от природы, вдруг начинают чахнуть, если о них чрезмерно заботиться. Наверное, как и люди.

Яська, надеясь, что тётка не заметит пропажи двух совершенно безликих горшочков, быстро собрала руками землю и выкинула за окно. Черепки сложила в плотный пакет из-под каких-то химических добавок для цветов, решив закопать их во дворе чуть позже. Сейчас у неё внезапно закружилась голова и тёмные кляксы поплыли перед глазами. На секунду показалось, что окружают огромные пауки из её самых жутких кошмаров, и она чуть было не закричала от страха, но через мгновение видение исчезло.

— Вот ведь какое всякое бывает от недосыпа, — сказала сама себе Яська и заглянула в комнату к Аиде.

Удостовериться, что никто не услышал звуков бьющихся горшочков, а следовательно — не узнал о её преступлении. Тётка сладко спала, укрывшись лоскутным, весёленьким одеялом, из-под которого виднелась только лохматая макушка.

Тогда Яська прошлёпала на кухню босыми ногами, налила себе холодного молока из тут же запотевшей банки. День опять обещал быть жарким. Она вытерла прохладные капли на губах и вздохнула.

Потому что вспомнила вчерашнего злого Ларика. Совершенно незнакомого Ларика. И он явно чего-то боялся и прятал страх за агрессией. Можно сказать, срывался на Яське. Не по-джентльменски, совсем неблагородно. И Гера тоже казался каким-то прибитым, смущённым вчера. Каждый из них явно что-то скрывал, но что именно? И была ли эта тайна общей? Или у каждого — отдельная, самостоятельная? Яська не знала, что и думать.

Она постаралась отключиться от своих обиженных чувств и трезво оценить обстановку. Три погибших клиента Ларика. Алина, которая явно что-то подозревает и даже следит за… За кем-то из их тёплой компании. Испуганный Ларик. Растерянный Гера. Тату, которые запечатывают фобии. Захлебнувшийся диетолог. Мохнатоногий Карен. Чего они все боялись? Все они?

И тут за окном кто-то громко и резко чихнул. Последовал шумный шорох, чьё-то пыхтение, и одновременно с тенью в окне показалась лохматая голова. Яська завизжала, кружка вылетела у неё из рук, остатки молока весёлым ручейком побежали по полу.

— И чего ты всегда такая пугливая? — с удивлением спросила Алина. Потому что это оказалась её голова. — И громкая…

Яська взвизгнула ещё один раз по инерции и коротко, затем просто шумно вдохнула и выдохнула, успокаивая разбушевавшееся сердце.

На кухню заглянула сонная, перепуганная Аида. Говорящая голова эксперта молниеносно исчезла из поля зрения, ограниченного оконной рамой.

— Что⁈ — спросила тётка. — Что у тебя тут происходит?

— Извини, — сказала Яська виновато. — Это всё нервы.

— Какие в твоём возрасте могут быть нервы? — Аида поцокала языком. Она увидела лужу молока на полу и цокнула ещё раз особенно выразительно. — Это просто безобразие, Ясь.

— Я вытру, — оправдываясь, произнесла девушка. — Сейчас успокоюсь и вытру.

Она хотела сказать ещё что-нибудь извиняющееся, но перехватила странный, застывший взгляд Аиды, которым та вперилась в белую лужу на коричневом линолеуме. Сначала Яська заволновалась, что тётка сердится, так как заметила следы «горшечного безобразия».

Но Аида вдруг проникновенно зашептала:

— Белый шакал на тёмном слоне, всадник — к потопу. Белое приходит в тёмное, и начинается игра. Пока белое не оседлает смысл, тянется мир. Не пускай белое, если не хочешь сомнений.

Яська невольно вгляделась в картину на полу. И в самом деле. Было что-то притягательное в молоке, разлившимся на шоколадных квадратах. Но, посмотрев на Аиду, немного испугалась. Взгляд тётки стал таким… В общем, нехороший взгляд, неправильный

— Чего-чего? — переспросила Яська.

Тётка подняла на неё глаза с этим незнакомым взглядом. Очень тяжёлым, мужским. За долю секунды обожгла девушку пламенем, выворачивающим душу, потом вся сникла, печально и устало улыбнулась:

— Глупости, Ясечка. Это сон мне снился, ещё не проснулась, досматриваю. Странный сон, тяжёлый, беспокойный. Кошмар.

— Что за сон? — тут же заинтересовалась Яська, которая растолковывать ночные символы очень даже любила. Но предвкушаемое удовольствие от познания тайны сновидения было испорчено. За тёткиной спиной в окне появилось то самое лицо, что вызвало переполох в приличном доме.

Алина, отмахиваясь от колышущегося тюля и жмурясь в лучах уже набирающего силу солнца, отчаянно жестикулировала, призывая Яську выйти на улицу. Та кивнула, намекая, что жесты эти поняла и приняла к сведению.

Аида, ничего не заметив, добросовестно вспоминала приснившееся.

— Будто я не я вовсе, а кто-то совсем другой. Такой, знаешь, Яська, не то, чтобы мужественный, а прямо супер-супер, до самой крайней, тёмной, степени… Впрочем…

Тётка махнула рукой с некоторой досадой.

— Лучше пойду посмотрю ещё какой-нибудь другой, хороший сон. У меня, кстати, выходной сегодня. Так что убери молоко с пола и больше не кричи, ладно? И чашку убери тоже. А то и в самом деле стану этим тёмным-тёмным, и тебя, может быть, даже покусаю.

— Ага, — быстро согласилась Яська.

Её мучил вопрос: зачем таким невозможно ранним утром под окном дома её дожидается судмедэксперт Алина? Яська проводила взглядом тётку, пока та не скрылась в своей комнате. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, приложила неимоверные усилия, чтобы заставить себя подождать ещё несколько секунд, и пулей вылетела за порог, благополучно забыв и про черепки за диваном, и про чашку на полу, и про разлитое молоко.

Алина мягкой пушистой кошкой уютно устроилась под раскидистым мандарином. Оставив лицо в тени листвы, а босые ноги, закатав светлые джинсы до колен (кажется, она хотела бы и дальше, но штанины не закатались), высунула прямо под лучи пробудившегося солнца. Над судмедэкспертом пели птицы, на голые, плотненькие лодыжки взбирались муравьи, а вся её поза демонстрировала бескомпромиссное довольство жизнью. Можно было сказать, что Алина — чрезвычайно счастливый человек.

Яська опустилась на траву рядом с девушкой. Подождала, пока Алина обратит на неё внимание, но эксперт всё так же радостно щурилась на небо, разбитое густой листвой мандаринового дерева.

— Интересно, — наконец лениво протянула она, и Яська тут же

— Интересно, — повторила Алина. — А когда мандарины будут уже спелыми? Когда здесь спеют мандарины?

Яська сначала разочаровалась, а потом удивилась:

— А ты разве не в курсе? Кто же в городке не знает, когда зреют мандарины?

— Не-а, — лениво протянула Алина. — Не знаю. Так когда?

— В ноябре, — ответила Яська сначала интеллигентно, а потом уже не сдержалась:

— Ты для этого в такую рань поднялась и весь наш дом переполошила? Чтобы спросить про мандарины?

Судмедэксперт повела круглыми плечами, обтянутыми серой футболкой, по которой были разбросаны мелкие кошачьи мордочки с острыми ушами.

— Не-а, — опять повторила она. — Вообще-то я сегодня совсем не ложилась.

— Да неужели?

Алина кивнула:

— Вот те крест. Я всё думала, думала, ходила вокруг да около, кое-что проверяла, а потом собралась и пришла сюда.

— И что ты тут делаешь?

— Я тут продолжаю думать, — пояснила Алина, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Что⁈

Девушка начала казаться Яське не совсем нормальной. «Наверное, заразилась шизой в нашем паноптикуме», — решила про себя.

— Думается здесь хорошо, — эксперт обзорно провела рукой в сторону и дома, и сада одновременно. — Энергетика, наверное. Как там, на дольмене.

Яська подтвердила:

— Мне часто тоже так кажется. Словно сила дольмена распространяется на много километров вокруг. И городок наш захватывает.

— Вот-вот…

В голосе Алины не слышалось радостного восхищения. Вернее, восхищение какое-то присутствовало, но, скорее, настороженное. Словно эксперт не ожидала от этой силы ничего хорошего. Но Яська по наивности душевной не заметила подозрительного «вот-вот». А может, просто ещё не проснулась как следует.

— Но самая сила на верхушке дольмена. Я приезжаю туда с Лариком, чтобы… как бы это сказать… Задать вопросы мирозданию, что ли…

— И отвечает? — полюбопытствовала эксперт.

— Кто? — переспросила Яська.

— Так мироздание же…

Яська не поняла: Алина серьёзно или издевается? Но эксперт тут же, без всякой подготовки, вдруг выпалила:

— У тебя с ним что?

— В смысле? — не поняла Яська. — С мирозданием?

Алина сорвала стебелёк травы и задумчиво откусила пышную метёлку с его навершия.

— С альбиносом этим… С Илларионом.

— А что у меня с ним? — Яська и в самом деле никак не могла уразуметь смысл вопроса.

— Ну… Любовь там — взаимная или односторонняя — присутствует?

— С чего ты взяла? Мы просто друзья. С детства дружим.

— Значит, мне показалось, — протянула эксперт задумчиво. — В общем, это и к лучшему. Ты держись от него подальше, ладно?

— Почему?

— Я немного понаблюдала за ним. В связи с этой историей.

Алина моментально вдруг подобралась, стала очень серьёзной, и Яська вспомнила, с кем имеет дело.

— Парень мутный, честное слово, — кивнула эксперт. — Есть в его славной биографии кое-что странное…

— Это в Лариковой-то биографии? — выпучила глаза Яська.

Алина кивнула.

— А ты не удивляйся. И… не смейся. Я всякие странные вещи за версту чую. Все мои руководители практики удивлялись. Нос у меня такой, что в нужном направлении поворачивается.

— Это как так?

— Как в игре «горячо-холодно». В нём прямо свербеть начинает в сторону подозреваемого.

Она вдруг опять оглушительно чихнула. Яська на всякий случай отодвинулась подальше.

— Это он, твой нос, сейчас на меня так реагирует?

Алина покачала головой.

— Не совсем. Но что-то есть вон там.

Она кивнула на свежевыбеленную стену Ларикова дома, светлым пятном маячившую из-за ограды напротив.

— И что же?

Алина пожала плечами.

— Вот это мне и нужно выяснить. Нос даёт только направление, а уж добыть факты и связать между собой, это задача всего моего организма.

Она постучала себя по голове.

— Я над телом диетолога исчихалась. Хотя всё, на первый взгляд, проще простого.

— Ларингоспазм?

Эксперт кивнула.

— Моё дело — установить причину смерти. А по этим результатам уже другие люди ищут или не ищут преступника. Диетолог умер сам по себе. Никто к нему не притрагивался. Кроме твоего друга с тату-машиной. Нет признаков насильственной смерти и травм, не совместимых с жизнью. Любой эксперт на моём месте быстренько бы обследовал тело и отправил результаты на отказ от уголовки. Но… Знаешь, Яська, говорят мой прапрадед был великим белым колдуном. Охотником за чёрной нечистью.

— А такие и в самом деле существовали? — Яська, несмотря на детскую любовь ко всяким ужастикам, прекрасно разделяла то, что видела на экране, и реальную жизнь. Охотники на монстров очень хороши в кино. Под чипсы и колу. В своём окружении Яська их не встречала. А значит, они оставались по ту сторону экрана.

Алина засмеялась:

— Да кто ж тебе правду скажет? Было-не было… «Ведьмака» читала?

— Смотрела, — виновато призналась Яська.

— В общем, — милостиво простила её Алина. — Факт остаётся фактом: откуда-то из древности лет за мной тянется эта генетическая особенность: чувствовать, когда дело нечисто. На первый взгляд всё ясно и просто, а за белым фасадом скрывается клубящаяся тьма. На самом деле это очень мешает жить.

Яська глянула на неё с удивлением.

— Мне уже не раз прилетало, за то, что больше всех нужно, — не совсем понятно пояснила Алина.

Яська махнула рукой в сторону Ларикового дома.

— И что же это клубится за белым фасадом?

Алина замерла на вдохе, быстро нырнула в траву, потянув Яську за собой. Пригнула ладонью её макушку. Яська собиралась было возмутиться, когда сквозь ажурную ограду, открывающую вид на улицу, увидела Геру. «И он тоже подскочил в такую рань?», — удивилась Яська. — «Мы все сговорились что ли сегодня?».

Вообще-то Гера несколько дней казался не в себе. Задумчивость никогда не являлась его отличительным качеством, но в последнее время продавец пончиков так погрузился в свои мысли, что все попытки Яськи призвать его в союзники против отвергающего действительность Ларика терпели полный провал. И Гера старательно уклонялся от разговоров про Тумбу, которого, кажется, с тех пор так никто и не видел. Это ещё можно понять: он был очень привязан к ничейному псу. Но чем объяснить его явные попытки избежать общения с Яськой?

Она тут же поняла, что Гера идёт странно: шаркающей походкой, жмётся к заборам, внезапно наклоняется, словно старается разглядеть какую-то мелочь в пыльной траве. Перед Лариковым домом он вдруг упал на четвереньки, и Яське показалось, что её старый-старый знакомый начал быстро и судорожно рыть то ли яму, то ли подкоп под забор. Хлопковые стрейчевые штаны обтянули худую задницу, она торчала из-под забора светлым журавлиным клином.

— Это… — Яська почувствовала, что её глаза сейчас выйдут из орбит. — Это что он там делает?

Она сама не заметила, как заговорила вполголоса.

— Ищет, — довольным шёпотом ответила Алина. — Он там явно ищет.

Глава четырнадцатая

Даню кусает скорпион

«Тумба,

Это была самая энергичная волна из всех, что Даня держал в быстрых настройках. Шумная, весёлая, с безбашенными диджеями и с такой же сумасшедшей музыкой.

Но сейчас она совсем не вписывалась в ритм еле ползущей кавалькады авто. Даня досадливо поморщился, глядя в черный зад уже достаточно надоевшего ему BMW. Внедорожник, застивший белый свет, конечно, не виноват, что все они застряли в бесконечной пробке, и Даня понимал это, но всё равно ненавидел задницу «немца».

«Тыц-быц». Он хлопнул с досадой по мягкой оплётке руля. Череда мелких невезений в этот месяц просто зашкаливала. Начиная с момента, когда ему предложили подработать в санатории курортного города. Вернее, когда обломили. Почему он не насторожился сразу: потенциальный работодатель купил ему билет на поезд, а не на самолёт. Оплату пообещал достойную, поэтому затейник не заподозрил его в скупердяйстве. Мало ли, какие там траблы в бухгалтерии? Главное, подписать нормальный договор.

Он взял отпуск. Как последний дурак сел в еле тянущийся поезд и прибыл на место. Там произошла какая-то накладка, и Даня, искупавшись два раза в море и набив ещё одну татуировку, отправился обратно домой. Что делать с уже взятым отпуском он представления не имел. В планах на лето отдых не значился. Даня как раз хотел подработать, и это приглашение оказалось очень кстати. Два месяца на всем готовом, у моря, плюс неплохая оплата…

— Чёрт! — Даня опять в бессилии перед неумолимой судьбой стукнул по рулю. — Чёрт, чёрт…

А самое обидное: город буквально за трое суток Даниного отсутствия просто опустел. Словно вымер. Все хорошо знакомые и не очень хорошо знакомые приятели испарились по каким-то неизвестным весям.

Даня терпеть не мог это состояние. Человека, выпавшего из ритма жизни. Он всегда старался быть в самой её сердцевине, на острие. Поэтому, несмотря на издёвки школьных приятелей, поступил на факультет «массовых мероприятий». И с тех пор с удовольствием кружился в бесконечном хороводе праздников. Сам их создавал, но главное: вокруг него всегда были люди, много людей, толпы. Нарядно одетые, вкусно пахнущие, со счастливыми, пусть и не всегда трезвыми глазами.

Пробка, немного дёрнувшись, встала. Вскоре выяснилось: наглухо.

Даня вышел из своей Хонды, огляделся вокруг. Слева и справа, впереди и сзади, сколько хватало глазу, разливалось разноцветное море авто. Где-то совсем далеко виднелся редкий лес, манил относительной прохладой. Там, под чахлыми деревьями, подразумевалась спасительная тень. Хорошо бы, конечно, бросить всё, рвануть через железные коробки к источникам, на природу…

Бросить Хонду⁈

Он ласково потрепал рукой автомобиль. Кто-то говорит, что Джаз — женская машина, но Даня не парился на этот счёт. Ему удобно и не тесно в Джазике. И приятно, что у авто такое музыкальное имя. Весёлое, звонкое и праздничное. Всё, как Даня любит.

И всё будет хорошо. И пробка, и вообще это неудачное лето — не вечны. И пусть духота и тяжёлый воздух давят сейчас на грудь, главное — Даня не один здесь такой.

Самое страшное наступало, когда он оставался в одиночестве. Учащалось сердцебиение, а руки и ноги начинали мерзко и мелко дрожат. Так случалось с самого раннего детства, как только себя помнит. Он боялся одиночества.

Даня понимал, что остаться без поддержки близких людей опасаются все, но у него это ощущение вызывало просто ирреальный ужас. Поэтому он старался никогда не оставаться наедине с собой. Женился очень рано, на первом курсе, ему едва семнадцать лет исполнилось. В общаге жилось весело, и уж там-то он никогда не оставался один. И девушки у общительного Дани не переводились.

Хотя прекрасные забавы быстро пришлось оставить, потому что большеглазая дева, смущаясь для вида, а на самом деле— нагло, сообщила: ему-таки придётся жениться. «По залёту», — добавила она.

Но Даня был совсем не против. Женились быстро, расстались так же быстро, не сильно беспокоясь друг о друге и о маленькой дочке. Где-то она жила сейчас у бабушки, матери бывшей жены. Даня отправлял деньги. Несколько раз пытался навестить дочь, но всё как-то не получалось, и он отложил общение на потом. Когда наследница повзрослеет и сможет сама навещать его. Визиты к бывшей тёще Даня при всей своей общительности переварить так и не смог.

Больше у Дани семья не получилась. Хотя он в глубине души этого даже хотел. За внешней весёлостью, умением находить друзей в любой ситуации и легкомысленным балагурством скрывалась жуткая, вытягивающая душу тоска. И самое печальное, что тоска эта, как понимал Даня с возрастом все отчётливее, не могла утолиться ничем. Может, и нужен-то был ему только один-единственный человек, который смог бы раз и навсегда избавить его от изматывающего душу патологического ощущения одиночества, но существует ли вообще этот человек во Вселенной? Даня уже очень сомневался. Тоска, кстати, терзала не единственно душу, но и тело.

В юности Даня мучился нейродермитами. Он тянулся к сверстникам, неистово завоёвывая роль если не лидера, то незаменимого шута-балагура, который всех веселит. Трудно казаться настолько интересным, чтобы жестокие дети не замечали красных язвочек, покрывавших всё тело. А у него получалось. По крайней мере, изгоем никогда не был.

Как-то раз пожилая дерматолог, с сочувствием разглядывая Даника, испещрённого рваными бляшками расчёсов, посоветовала проконсультироваться с психиатром. Она сказала, что лечить нужно не следствие, а причину, которая, очевидно, гораздо глубже, чем может показаться.

— Были ли у ребёнка какие-нибудь душевные травмы, испуг?

Мама странно вскинулась, разозлилась, закричала на доктора:

— Он совершенно здоровый ребёнок! У нас нормальная семья, никто его не обижает, никто не давит. Что вы такое говорите? Будто он какой-то сумасшедший.

Врач головой покачала и посмотрела на неё проницательно:

— Думаю, что я права.

Но мама схватила Даньку, поволокла к другому специалисту, который не намекал о душевном здоровье, а просто выписал очередные мази и микстуры.

С возрастом кожные болячки прошли, только иногда, очень редко, напоминали о себе неистовым зудом, но Даня научился справляться и с ним. А вот душевный дискомфорт и постоянное внутреннее волнение даже с течением времени не исчезли.

Даня доставал мобильный телефон, когда в Форде, тоскующим по соседству, стекло поползло вниз. Мужик в раздражающе отпускной рубахе с пальмами (у Дани тоже такая имелась, но он её принципиально не носил в городе, даже в самую знойную жару), перехватил его взгляд и сплюнул через окно на дымящееся шоссе.

— Сколько нам тут ещё? — он задал риторический вопрос в равнодушное пространство, и, очевидно, хотел добавить что-то неприличное, но передумал. Наверное, почувствовал, что повышать накал эмоций не стоит.

Даня неопределённо пожал плечами

— Сколько ни стой, не заплатят за простой.

Он профессионально «чувствовал аудиторию», и заготовленные фразы на все случаи жизни сами собой выскакивали из него пулемётной очередью. Включался затейник моментально:

— Лучше в пробке действа нет, чем талантливый минет.

Мужик захохотал, поглядывая на Даню с благодарностью за эту секунду веселья.

— Да где ж его взять-то? — сквозь смех спросил он товарища по несчастью.

— Да, с услугами здесь туго, — подмигнул Даня, — обеспечение досуга на этом сафари не на высоте. Все своё нужно возить с собой.

— И даже просто воды купить невозможно, — пожаловался ему владелец Форда.

На Даню опять накатило странное обессиливающее удушье. Ещё с утра тяжёлая голова, несмотря на предварительно проглоченную таблетку обезболивающего, как-то непонятно ныла. Время от времени перед глазами всё дёргалось и плыло.

Он вытер резко выступивший пот со лба, облокотился на машину. Любимый Джазик обдал жаром, обжёг накалённым на солнце металлом, но помог сохранить равновесие. Поплывший было мир тут же вернулся на своё место. «Это от жары, — подумал Даня, — ещё несколько часов в пробке, и меня можно будет выносить вперёд ногами».

Мужик продолжал смотреть на него выжидающе, словно требуя новую порцию веселья.

— Маркитанский обоз затерялся в пути, — Даня на минуту утратил связь с аудиторией, шаблонная заготовка выскочила явно не из этой программы. Мужик уставился на него с недоумением.

— Отгремели песни нашего полка…

— Чего?

— Маркитанка юная убита, — все так же рассеянно подтвердил Даня.

Он наконец-то заметил непонимающий взгляд Форда.

— Губит людей не пиво, губит людей вода, — поправился Даня, привычно выдавая то, чего от него ждут.

Мужик опять с готовностью захохотал.

— Да ты весельчак! На дачу едешь? — кивнул он в сторону пригорода, куда изначально стремились плотно прижатые друг к другу автомобили.

Даня собирался ответить что-то необязательное и глупое, но у мужика зазвонил мобильный, и тот тут же углубился в какие-то громкие распоряжения.

Что-то Даня намеревался, но забыл сделать. Кинул рассеянный взгляд на руки, сжимающие телефон. Зацепил новенькую, ещё воспалённую татуировку. Небольшой аккуратный скорпион притаился чуть выше локтя. Он словно прятался за одной из змеек, к которым Даня уже привык.

«Ну конечно», — он чуть не хлопнул себя классически по лбу, но вовремя осёкся. — «Конечно же».

Дашка, греющая свои не хилые бока где-то на просторах Египта, откликнулась сразу. Хоть и проворчала:

— Имей совесть, у меня роуминг.

— Даш, меня интересует всё, что ты знаешь о скорпионе. Как о символе.

— Блин! — крикнула распалённая горячими лучами солнца Дашка. — Сейчас⁈ Срочно?

— Да, — сказал он. — И побыстрее, подруга. У тебя роуминг.

На самом деле в их конторе такие странные звонки и вопросы были в порядке вещей. Клиенту может понадобиться всё что угодно. И когда угодно. Поэтому Дашка, ходячая энциклопедия всех символов, легенд и мифов, ничего не стала выяснять, а быстро затараторила. Даня не переспрашивал, потом на записи прослушает.

— Его считают символом мести и вестником смерти, но при этом ценят справедливость и стойкость скорпиона. В древности ему поклонялись воины. Скорпион считался судьёй, который может убить или исцелить одновременно, но исцеление нужно заслужить. Для индейцев Северной Америки скорпион — воплощение богини-матери, которая повелевала душами умерших людей и назначала им наказания за совершенные при жизни поступки. В древнем Египте скорпион был знаком богини Селкет — покровительницы умерших душ. Его часто изображали при входе в гробницы как священный, оберегающий талисман. Если говорить о скорпионе, как о знаке зодиака…

— Дальше, — перебил Даня. — Зодиак не нужен. Про татуировки давай.

Дашка после секундной паузы, словно проматывая в голове ненужные файлы, пошла дальше:

— Скорпион кажется маленьким, безвредным и скромным, и в то же время обладает смертельным оружием, которое навевает страх смотрящим на него. Такую тату часто делают люди, желающие подчеркнуть свою внутреннюю духовную силу. Для уголовников — символ одиночества и предательства. Его, как правило, изображали заключённые, которые долгие годы изводились в одиночных камерах.

— Спасибочки. — сказал Даня, и Дашка тут же отключилась.

Из окна Форда рассерженный мужик, увидев, что Даня освободился, красноречиво помахал своим телефоном.

— Слушай, друг, у меня сдох мобильный. Не одолжишь на минуту? Важный разговор прервался.

Даня нехотя, но протянул ему свой.

— Только недолго, ладно? Я тоже жду звонка.

Мужик благодарно кивнул. Даня на самом деле не ждал никакого звонка, просто ему страшно было оставаться без связи даже ненадолго. Зажатые в пробке машины плыли в разогретом асфальтовом мареве, и картина перед его глазами словно плавилась, начиная с краёв. Окружающий мир удалялся, оставляя Даню одного в перепечённом, немом пространстве. Исчезали даже звуки и истончались запахи.

Неприятное состояние нездоровья не проходило, он и хватался телефон, чтобы почувствовать себя нужным, утопить панику в разговоре, весёлым балагурством стереть зелёные пятна, плывущие перед глазами. Ощутить живое дыхание у уха. Позвонить и говорить, говорить, говорить. Нести всякую чепуху, выслушивать чужие глупости… Лишь бы не тонуть в нависшей тишине, где бухает сердце, разрывая грудную клетку.

Даня уже всей спиной навалился на дверцу Джазика. Пытаясь сфокусироваться на чём-то конкретном, принялся разглядывать маленького симпатичного скорпиончика. Он сделал эту татуировку, потому что захотелось чего-то нового, потому что расстроился из-за облома с работой, потому что порекомендовали хорошего мастера татуажа. И скорпион был его знаком по гороскопу. Как Дашка сказала? Одиночество и предательство?

Захотелось протереть глаза. В мареве дымного зноя скорпиончик сначала поплыл вместе с окружающим миром. Затем он выпукло замаячил, заслоняя собой реальную действительность. Дане показалось, что он махнул хвостом, с тихим, но зловещим хрустом отдирая его от Даниной кожи. С неприятным щекотанием скорпиончик одну за другой освобождал лапки.

Парень понимал, что это ему кажется, но наблюдал за своей как бы оживающей татуировкой с некоторым мистическим ужасом. Скорпиончик, задорно задрав хвост, побежал по руке, прямо на скользящей тут же змейке. Она попробовала приподнять голову, но у неё не получилось, и змея только тихо и беспомощно зашипела на маленького хулигана, потревожившего её покой.

«Что он делает?» — подумал Даня, словно и в самом деле принимал ошибку зрения за реальность. Проявленная галлюцинация вдруг приподнялась на хвосте и начала кружиться, забавно перебирая лапками. «Это он для меня танцует что ли?», — Даня совсем не умилился, а, наоборот, испугался. Что-то, приковавшее его взгляд к татуировке, так и не отпускало, заставляло с содроганием наблюдать за этим скорпионьим танцем.

Мужик-Форд, не переставая давать указания по Даниному мобильному, с удивлением заметил, как владелец телефона уставился с жутким видом на свою руку. Что-то в этом сосредоточенном беспомощном взгляде насторожило Форда, но тут его собеседник на другом

Тот же продолжал смотреть на скорпиона, который кружился всё быстрее и быстрее. Мелькали лапы, вдруг выросшие в Даниных глазах до огромных размеров, и сама татуировка, которая уже казалась чем-то жутким, чего не бывает и в природе, становилась все больше и больше прямо на глазах.

— Это неправда, — прошептал Даня скорпиону. — Ты — это неправда. Нет, нет и нет.

Скорпион остановился на мгновение, как-то хитро (Даня мог поклясться в этот момент, что именно так) посмотрел на него, опустился на все конечности и угрожающе поднял хвост.

— Что ты собираешься… Что⁈ Нет!!!

Скорпион вонзил хвост в руку Дани. Это было настолько больно, ощутимо и реально, что парень не мог сдержать крик, прокатившийся небольшим, но упругим мячиком по крышам измождённых авто. Из окон высунулись люди, кто-то выскочил из машины.

Забираясь всё глубже, в тело Дани стремительно просачивался яд. Там, где проходила эта волна, органы набухали, раздувались, теснили друг друга, выталкивали прочь. По руке взад-вперёд бегал, задорно подняв хвост, маленький скорпиончик, то ныряя внутрь затейника, то выскакивая наружу. Ему явно доставляло удовольствие бороздить тело.

Наконец он остановился и произнёс:

— Ну ты чего? Иди смелее. Иди за мной. В вечное одиночество, которое не будет причинять муки. Ты им будешь наслаждаться.

Затем он прибавил зловеще:

— Наверное…

И скрылся теперь уже в навсегда дебрях затухающего разума. Даня уходил в свой последний путь одиноким. Среди толпы прижатых друг к другу людей в железных коробках.

Форд, ещё несколько минут назад хохотавший над Даниными шутками, увидел, как балагур двумя руками схватился за горло. Лицо резко набухало отёком. Набрякли веки, повисли щеки, распухли губы, вывалился язык, уже не помещающийся во рту.

Парень попробовал что-то сказать, но голос его сипел. Невозможно было разобрать ни единого слова. Ещё через мгновение Даня, потеряв равновесие, большой безвольной куклой свалился на капот машины, скатился по гладкому боку авто и упал.

— Эй, парень, слышь, ты живой? Потерпи, сейчас скорая приедет.

Мужик выскочил из авто, на ходу соображая, что нужно сделать в первую очередь, кинулся к упавшему, пытаясь вспомнить номер, по которому вызывают амбуланс. «Как врачи проедут в этой плотной стене машин?», — подумал он судорожно, кляня судьбу, которая в очередной раз подкинула ему ребус с неизвестным.

Глава пятнадцатая

Продавец пончиков что-то скрывает

Яська пялилась в погасший экран, остолбенело застыв у калитки. Только что посторонний человек ответил, что владелец мобильника — клиент Ларика — умер. Полчаса назад. Скорая еле протиснулась в пробку, и было уже поздно: медики лишь констатировали смерть от аллергической реакции. «Видимо, оса», — так сказал врач.

Ответивший на звонок передал только это. Больше ничего не знал. Даже расстроился, услышав, что Яська никто несчастному парню. Так как, очевидно, жаждал скинуть с себя ответственность за случайного собеседника, с которым не в добрый час заговорил в автомобильной пробке.

Оставались ещё два клиента Ларика, севшие, как сказал покойный Карен, в тот день в один вагон. Но даже если у Яськи получится связаться с ними… Они же предупредили Карена, но это не спасло от случайного и нелепого камня, брошенного пятилетним мальчиком.

Яську охватило чувство бессилия. Вот что она могла предпринять? Посоветовать закрыться и не выходить на улицу? Но, по словам брата Евы, она так и умерла — дома, на кухне, и одна.

И ещё. Молодая женщина, которую Карен назвал Марой, своих координат не оставила, а визитка последнего известного клиента, кажется, затерялась у Ларика. Как теперь её забрать?

Утром, когда Яська вышла за хлебом, Ларик её видел. Но демонстративно отвернулся. Так и ждал, пока она дойдёт до поворота и скроется из глаз. Сидел за забором.

Если Ларик имел целью досадить ей этой выходкой, то своего явно добился. Девушка была раздосадована. Она ещё надеялась: Ларик образумится и перестанет прятать голову в песок как страус. Говорить, что происходящее его не касается. Но детская молчанка за оградой закрыла перспективу вернуть Ларика в ближайшее время на истинный путь.

Тем не менее Яська, хлопнув калиткой, с надеждой покосилась на дом обидевшегося друга. Там всё оставалось, как и вчера, — обижено, глухо и равнодушно.

Зато из переулка вынырнул Гера с небольшим пакетиком. Сквозь плотный целлофан просвечивались медицинские бутылочки и упаковки со шприцами. Яська радостно замахала Гере руками и закричала. Поздно заметивший её парень хотел повернуть обратно, но вовремя понял, что это движение выходит не только за рамки приличия, но и вообще за всякие рамки. Поэтому он остановился и обречённо уставился на стремительно приближающуюся к нему девушку. Справедливости ради стоит сказать, что Гера даже пытался дружелюбно улыбнуться. Пряча пакет за спину.

— Привет, Гера! — радостно сказала Яська. — Как поживаешь?

Друг буркнул что-то неразборчивое, но, очевидно, означающее: поживает он не так уж плохо. Яська коснулась его плеча, стараясь вложить в этот жест как можно больше доверия:

— Гер, ты с Лариком общаешься?

У неё почему-то вдруг закружилась голова. Не так чтобы совсем ужасно, но нехорошо. Улица немного сдвинулась в сторону, привычный угол съехал набок. Яська схватилась за виски. Она, кажется, ничего не ела с утра. Если в городе этот номер ещё прокатывал, то под горячим южным солнцем стоило хоть иногда вспоминать о завтраке. Солнечный удар при пустом желудке — сочетание губительное.

Яська моргнула. Поплывшие в весёлом хороводе аккуратные домишки остановились, вернулись каждый на своё место. Дурнота прошла так же внезапно, как и нахлынула.

Гера, кажется, даже ничего и не заметил:

— С Лариком? Вообще-то, да. Но сейчас — не очень.

— А вчера? Вот вчера ты его видел?

— Вчера? М-м-м… Нет.

— А сегодня ты его увидишь?

Гера задумался.

— Не знаю. Я, правда, не знаю, Ясь…

— Он не хочет со мной разговаривать. Совсем. А у меня — важные новости, — пожаловалась девушка.

И добавила для убедительности:

— Фатальные.

Гера посмотрел с тревогой:

— Что? Ещё кто-то из его клиентов окочурился?

Яську в очередной раз покоробила Герина способность выражать мысли, но она проглотила грубость:

— Ты прав.

И рассказала ему про человека, который погиб от аллергического шока. Гера покачал головой:

— Вот же, блин… Но как Ларик-то с этим связан? Я всё равно не понимаю, хоть убей.

— Думаю, что-то было в тату-чернилах. Может, партия бракованная, а может…

— Яська, не дури, — на удивление рассудительно сказал Гера. — Алина…

Он покраснел. Тут же быстро исправился:

— Криминалисты забрали все его баночки. Если бы в них было что-то

— А чего тогда Ларик ведёт себя как-то…. Странно себя ведёт.

— Хорошенькие дела… Ты ещё спрашиваешь. Близкая подруга подозревает, что он маньяк-отравитель, как себя мастер должен вести?

— Да не подозреваю я его, — Яська произнесла в сердцах. — Просто разобраться хочу.

— Ну, ну, — сказал Гера.

И сделал шаг в сторону, явно выражая намерение распрощаться.

— Бог в помощь.

Но Яська опять преградила ему путь.

— Теперь о тебе, Гера…

— А что обо мне? — парень опустил глаза.

— Ты чего от всех прячешься?

— Не прячусь я. Не прячусь, — Гера начал уже раздражаться.

Если бы Яськины глаза могли метать молнии, она бы на месте пронзила его насквозь. Гера тоскливо повертел головой по сторонам, но ничего и никого, обещающего спасение, не наблюдалось. Улица была пустынна. И даже неприлично и непривычно тиха. Как-то разом исчезли все звуки.

— Колись, Гера! — Яська совсем уже не шутила. — Ты как-то связан с этой историей?

— Ты чего? — парень отвёл взгляд, но голос нагло повысил. — С какого бока меня приплетаешь⁈ С чем я могу быть связан?

Яська увидела в его глазах безвыходно мрачное выражение. Оно постепенно наливалось безумной отвагой, как у мелкой зверюшки, которую загнали в угол.

— Ну зачем? — совсем тоскливо спросил её Гера. — Зачем ты в это лезешь?

Он протянул руку, которую всё это время прятал за спиной, и в его ладони что-то блеснуло. А может, Яське показалось, потому что буквально через секунду всё вокруг потемнело.

— Почему тебе больше всех надо? — донеслось как из густого тумана.

«Сейчас пройдёт», — подумала она, но тут же поняла, что тело как-то непривычно обмякло, стало чужим и само по себе стремительно рвётся к земле. Разум ещё мгновение сопротивлялся, пытаясь опять перехватить контроль над всем, что являлось Яськой, но в конце концов сдался.

Она провалилась в небытие, почувствовав напоследок, как острый дорожный камешек впивается в щёку.

* * *

Они не виделись очень много лет. Очень. Даже сказать страшно, сколько лет не виделись Дем и Каппа. Ходили вокруг да около, примеривались, вынюхивали, выжидали. Чувствовали, конечно, друг друга, да разве кто первый раскроет заинтересованность? Каппа и думать не знал, что это будет Дем. Тот, кто решится первым назначить встречу.

Решили поговорить в саду Лариковой мамы. Днём Каппа никак не мог, сущность его проявлялась исключительно ночью. Зато в любой тёмный час — пожалуйста, стоит лишь захотеть. У Дема всё сложнее, так как срок ему отмечен регулярный, но краткий. Только все яблоки опадут с деревьев, и — прощай, Де-Мир-Дже! До новых, так сказать, встреч.

Каппа пришёл первым, ему далеко ходить не нужно. Сумерки едва занялись, а он уже сидел себе в разорённом цветнике Лариковой мамы и ждал Дема, перебирая про себя слова, которые можно сказать. И ещё слова, которые обязательно должен сказать, а в последнюю очередь — чтобы уже точно не забыть — то, что говорить ни в коем случае не нужно.

— Привет! — сказал ему Дем.

Так просто, словно они были старинными приятелями. Хотя дело обстояло, скорее, наоборот. Древними врагами являлись японское чудовище и местный распорядитель жертвенных свадеб. Сцепились как-то давным-давно по личным мотивам, едва разошлись, с тех пор и избегали ненужных встреч. Но тут разминуться не получится. Птице-черепаха чувствовал, как распорядитель сжимает кольцо вокруг этого дома. Неужели? Знает?

Каппа выразительно посмотрел на Дема своими огромными глазами, но ничего не сказал. Лишь затеребил в пальцах сухой стебель цветка, уже начинающего чернеть.

Дема это не смутило.

— Всё такой же мокрый! — брезгливо кинул он Каппе. — Сколько помню, ты всегда мокрый.

— Говори, что надо, и проваливай, — важно ответил птице-черепаха, за презрением скрывая обиду. И тревогу.

— А обсудить погоду? — Дем, видимо, совсем недавно воплотился.

Поэтому был словно пьяный, ему и море бы по колено в таком-то состоянии. Вёл себя непривычно развязно, и весёлость эта залихватская очень не нравилась Каппе. Лучше бы от Дема, как всегда, веяло загробным ужасом.

Каппа незаметно принюхался. Но даже запаха сырой древней земли не чувствовалось от распорядителя, а только смешно и трогательно пахло лёгкими цветочными духами и сгущённым озоном. Таким в больничных палатах когда-то очищали воздух от вирусов. Древнее японское чудовище часто бывало в больницах, где в больших количествах водились непослушные дети. Оттуда и знало этот запах.

— Ну, — весело повторил Дем, источая цветочно-озоновый аромат. — Так как насчёт светских бесед о погоде?

— Сам, сам, всё сам, — проворчало древнее японское чудовище.

— Ладно, — согласился Дем. — Если ты не в духе, перейдём сразу к делу. Я пришёл спросить про мальчишку. Помнишь, тогда… ровно двадцать пять лет назад? «Эне, бене, рики, таки»? Он умер, тот пацан? Ты его точно встречал, вижу по глазам. Мне нужно твёрдо знать, он остался в мире живых или нет?

Каппа наклонил чуть влево свою птичье-черепашью голову, но опять ничего не ответил.

— Это важно, мокрый! — голос Дема становился всё настойчивей. — Я отправил к нему гонцов возвестить, что скоро прибудет невеста, но они не нашли его среди мёртвых.

— Какой облом, — сказал Каппа.

И сочувственно покачал клювом.

— Но ты же можешь сейчас видеть и по эту сторону. Так в чём проблема?

— В том, что его и среди живых нет тоже! — прорычал Дем, не в силах держаться в рамках приличий.

Милое человеческое лицо пошло волнами, и шакалья пасть клацнула зубами в негодовании. И тут точно — от дыхания потянуло могилой, перебивая нежный, вовсе не свойственный распорядителю, флёр. Каппа удовлетворённо сам себе кивнул. Всё встало на свои места, и это хрупкое тело перед ним не сбивало больше с толку. Теперь он не только знал, но и чувствовал, с кем имеет дело.

— Так ты видел, как он умер или нет? — Дем смотрел на него, уже не мигая.

В глазах, прежде серых, разгорался жёлтый огонь.

— Нет, — сказал птице-черепаха. — Я ничего не видел. И никого не видел, Де-Мир-Дже.

«Врёт», — понял Дем.

Этот мокрый зачем-то врёт.

— Но пойми, как это важно, — зачем-то принялся ему втолковывать. — Ритуальная невеста появляется редко. Свежая, только что перешедшая. И красивая!

Дем зажмурился.

— Очень красивая. И свидетели с ней. Все свидетели, ты же понимаешь, как сложно всех собрать вот так вместе? Свежих, ещё наполненных светом солнца. А жениха нет. Если всё пройдёт впустую, мне этого никогда не простят. Я обязательно получу эту свадьбу. Это моё право. Много-много их придёт на свадьбу. Столько, что смогу

— Ну да, ну да, — закивал Каппа. — Никто и не оспаривает. Только как быть с тем обстоятельством, что не видел я никакого мальчишку? И не знаю, жив ли он или умер… И, кроме того, разве Тхаба не защитила тогда младенцев?

— Ты думаешь — она? — если Дем и разволновался при этом имени, то ничем не выдал себя. Равнодушно-жёсткий, как всегда, цинично-насмешливый. Величественный архонт, надменный распорядитель.

Сколько веков он ищет Тхабу? Понимает, что никогда не покажется она ему на глаза, ибо Де-Мир-Дже — страх, а бывшая его возлюбленная, вольная птица с золотыми зрачками — надежда. Надежда всегда уходит, когда появляется страх. Так было во веки веков. Но упрям архонт, ох как упрям! А со временем только твёрже становится и несгибаемей.

Каппа прищурился. Его огромные, вечно обиженные глаза превратились в узкие щёлочки:

— Как ты сам заметил, я был там. И её своими глазами не видел, но кто бы, кроме Тхабы, смог пойти против тебя? Ты же помнишь…

— Это было так давно, — оборвал его Дем. И рыкнул набрякшим горлом утробно. — Они опять голодны. А младенцы выросли. Даже если это дело птицы, её покров уже сполз с них. И грот давно разрушен. Никто с тех пор, как разрушился грот, не видел Тхабу.

Не смог скрыть комок, подступивший к горлу, тяжело и громко сглотнул.

— Но это вовсе не значит, что её нет, — резонно ответил Каппа. — Я слышал, что кое-где ещё помнят о гроте Тхабы, Прекрасной каменной орлицы с глазами из чистого золота, крыльями и острыми когтями — из серебра. Кажется, она на тебя очень обижена. Тхаба не хотела, чтобы ты…

Тут Каппа, фигурально выражаясь, прикусил свой язык.

— Ну вот что ты можешь знать, заморский монстр? — предупреждающе рыкнул Дем.

— Так говорят, — спешно сообщил Каппа, тут же открещиваясь от своих слов.

— Это древние дела только между мной и Тхабой. Не лезь.

Дем опять гулко сглотнул.

— И вообще, что в наших краях забыло древнее японское чудовище? Заблудился, наверное? Шёл на восток, попал на запад?

— Дети — они везде дети, — не смутился Каппа. — Кто-то должен учить их уму-разуму. Я не страдаю ксенофобией. Для меня все дети равны. И если вижу, что какой-то младенец сбился с пути истинного, не могу никак пройти мимо. Везде, где есть ручьи, реки, моря и даже небольшие болотца, имею право и возможность заниматься своим делом. Особенно — где есть небольшие болотца.

Он довольно причмокнул. Каппа любил застоявшуюся, чуть подгнившую воду.

— Ты уже не первую ночь возле этого дома околачиваешься, так? Значит, у тебя здесь есть большой интерес.

— Ну и что? Я здесь живу. Съел? Как докажешь обратное? Ты тоже околачиваешься. Признавайся про цветник… Это ты разорил?

Дем промолчал.

— Подожди… — Каппа сказал про цветник просто так, чтобы поддразнить высокомерного архонта.

Но тот так красноречиво молчал… И кажется… Нет, не может быть! Ему… неудобно?

— Это и правда был ты, — охнуло древнее японское чудовище. — Цветник-то зачем?

— А ты как думаешь? — осклабился Дем.

Опять эта шакалья ухмылка. Она всегда вызывала в душе птице-черепахи некоторую неустроенность. Хоть и был Каппа сам древним японским чудовищем, но ужас до чего не любил этот оскал Дема. И то, как песочные зрачки вытягиваются в вертикальную линию.

Распорядитель устало махнул рукой:

— Я уже почти всех собрал. Осталось найти мальчишку.

Глава шестнадцатая

Прах херувимов

Тот, кто всегда приносил дохлую ворону для игры «найди покойника», был Гера.

Прогретый солнцем задний двор Ларикового дома, небольшая бамбуковая роща. Между вытянутыми голыми стволами — странные пространства, свет преломляется в пустотах, становится нереальным, нездешним. Словно кусок заколдованного леса, вырванного и перенесённого невиданной силой в наши края из волшебной страны. И земля будто обнажённая — никакой опавшей листвы, никаких обломков веток, никакого мусора. Чистая, гладкая ровность, из которой редкими палками тянутся к небу стволы бамбука.

И цветными мелками по ней — почти невидимые, запутанные стрелочки. Указатели к свежевырытой могиле птицы. Кто найдёт первым, тому и быть верховным жрецом. Придумывать наказания для проигравших: не сумевшему хорошо спрятать и не успевшему отыскать. Их же всегда было трое. Во всех играх. Яська, Ларик и Гера. Победитель и двое проигравших.

Мёртвая птица придавала будоражащую жуть детской игре.

— Именем смерти повелеваю…

Откуда у него бралось столько мёртвых птиц, Яська раньше не задумывалась. И вдруг первый вопрос, который возник в мутной голове, когда пришла в себя:

— Где Гера каждый раз доставал мёртвую птицу?

И лишь потом она открыла глаза. Непривычно белело небо.

— Странно, — сказала Яська вслух.

И удивилась, что слышит свой голос как бы со стороны.

— С чего вдруг небу быть таким белым?

— Ясечка, — прохладная ладонь коснулась её лба. — Очнулась.

Голос оказался очень знакомым.

— Аида? — спросила Яська. — Почему небо такое белое?

И тут же сама поняла, что это вовсе никакое не небо, а потолок. Секунду назад она разговаривала с Герой на улице, откуда тут взялся потолок?

— Ты меня так напугала!

Яська повернула голову и увидела тётку, которая сидела на краю кровати — встревоженная, готовая каждую секунду вскочить и бежать. Но куда?

— Пить хочешь? — рука поднесла к Яськиному лицу стакан прозрачной воды. Запотевший, даже на вид приятно прохладный.

Она кивнула. Подняла руку и взяла стакан. В голове всё ещё плавали в непривычной слабости обрывки размякших мыслей.

— Что случилось? — спросила встревоженную Аиду.

Она помнила, как в руку вонзилось что-то холодное и острое, а потом улица закружилась, сжимая вокруг Яськи темноту. Или наоборот? Сначала тронулись с места домишки, а потом прохладное жало впилось чуть выше локтя?

— Ты в обморок грохнулась, — ответила та. — Прямо посреди улицы. Хорошо, что твой друг был рядом… Этот… Герман, кажется.

— Почему ты до сих пор не можешь запомнить его имя?

Аида пожала плечами:

— А я должна?

Она приняла пустой стакан, когда Яська напилась.

— Иду, смотрю: вы разговариваете, а потом ты на землю оседать начала. Я тут же скорую вызвала. Сказали: обморок. Как себя чувствуешь?

— Да ничего так, — ответила Яська.

Потом немного подумала, прислушиваясь к своим ощущениям, и почти радостно призналась:

— Я первый раз в жизни падаю в обморок!

— И чему ты радуешься? — тётка с облегчением рассмеялась.

— Ну как же! — торопливо пояснила Яська. — Все нормальные девочки должны хоть раз в жизни упасть в нервный обморок. Это как посвящение в нежные барышни. Я-то до сих пор думала, что со мной не так? А оказывается, в глубине моей

— Барышня ты моя, — Аида с нежностью погладила её по голове. — Да разве дело в обмороках? Дело в том, что ты ведёшь себя так, словно всё ещё не перешагнула порог половой зрелости.

— Ага, — согласилась Яська, — мама тоже всегда говорит, что я очень инфантильная. Никак не могу расстаться с детством.

— Ну, — сказала уже совсем весело Аида, — это у вас семейное. Твоя мама тоже… Та ещё затейница.

Яська приподнялась на локтях:

— А где Гера?

— Как скорая приехала, он тут же убежал. Удостоверился, что с тобой всё в порядке, и умчался. Сказал: неотложные дела.

Яська вспомнила последнее, промелькнувшее у неё в глазах перед обмороком: что-то блестящее в руке у Германа. Но решила пока ничего не говорить Аиде. И эти его зловещие слова…

— Ясь, — тётка посмотрела на неё серьёзно. — Они сказали, что это пустой желудок плюс голову напекло, но мне всё не кажется таким уж очевидным. Ты бы осторожнее вела себя сейчас. Руки тщательно и часто мой, не хватай всякую шнягу в забегаловках. И фрукты… Будь внимательней, ладно?

— Ты говоришь так, словно я никогда руки не мою и жру, как Тумба, всё подряд.

Яська вспомнила приветливого пса и загрустила.

— Тумба-то как раз никогда и не жрал всё подряд, — покачала головой Аида. — Очень переборчивый был пёс. Но я не просто так тебе говорю. Насколько понимаю, в воздухе тут что-то витает. Странное. Может, пестициды какие на полях распылили.

— На каких полях?

— Чайные плантации, — пояснила тётка. — Чуть выше в горах есть деревенька, где выращивают чай. Там главный — тот ещё экспериментатор. Периодически выписывает из-за границы какие-то новые составы для удобрений и дезинсекции. Инсектициды непроверенные, могут быть опасны. Ветер с горы периодически к нам на побережье приносит оттуда… Всякое. Пока обходилось без особых последствий, но… Один раз вдруг блефарит часть побережья поразил, но всё быстро закончилось, и дело замяли. Удостоверились, что это не грибковая инфекция, и успокоились.

Яська вспомнила неистово чихающую Алину и кивнула:

— Тут постоянно что-то цветёт… Аллергикам сложно.

— В общем, пока фрукты не ешь. Даже из нашего сада. И я договорюсь, пройдёшь анализы в санаторной лаборатории. Не нравится мне твой обморок. И в принципе не нравится, и без принципа. Нужно удостовериться, что в тебя никакая зараза не попала.

Аида по своей привычке вдруг спустилась с нормального разговора до бабьего тона. Яська не любила эту её особенность: говорит-говорит нормально, как интеллигентная женщина, и вдруг, словно опомнившись, переходит на простонародные интонации.

Она умоляюще посмотрела на тётку:

— Аид, а может, не нужно анализов?

Яська не то чтобы отказывалась пройти обследование, она не хотела этого делать именно в санатории. Аида поняла:

— Не хочешь вспоминать встречу с диетологом? Ясечка, я могу договориться и в местной поликлинике, но там оборудование допотопное. Всё равно случаи посложнее в санаторий отправляют. Впрочем, ладно. Сдашь кровь в поликлинике, а результаты я в нашей лаборатории заберу. А сейчас — поправляйся! Я тебе кашку овсяную сварила. Поесть-то сама сможешь?

Только Аида ушла, как позвонила мама. И когда тётка успела сообщить ей об Яськином обмороке?

— Всё в порядке у меня, мам, — Яська, скрывая досаду, пыталась щебетать «ничегонеслучилосным» голоском. — Не нужно немедленно вылетать. Просто не поела утром. Ну я же совсем взрослая, мне уже двадцать три, а ты носишься со мной как с ребёнком! А потом укоряешь, что инфантильная…

Яська вспомнила о череде событий, которые предшествовали обмороку.

— Ты мне лучше вот что скажи: может ли какое-либо вещество проникнуть в кожу через чернила для тату? Ну, когда накалывают?

Мама не понимала, чего Яська от неё хочет.

— О чём ты? У тебя точно всё в порядке?

— Всё в порядке, — терпеливо повторила Яська. — Просто хочу знать, можно ли какой-нибудь яд растворить в чернилах для тату, а потом его ввести человеку под кожу? У Ларика тут некоторые неприятности с клиентами случились…

— Ясь, — кажется, мама всё ещё не понимала, — ты лучше спроси у Иды.

Она всегда так называла тётку, ещё со времён их совместной бурной юности.

— А она чего может знать?

— Так мы же вместе учились. Она подавала большие надежды ещё в университете. Потом в лаборатории одной, как ты говоришь: «навороченной», работала. Ида — химик от бога, я — просто производственник.

— Аида была учёным? — Яська офонарела.

— Да, и очень перспективным. Это потом, когда…

Связь прервалась, и Яська с сожалением констатировала: у неё на телефоне закончились деньги. Она ругнула себя, что так и не удосужилась купить местную симку, и опять попалась на роуминге так не вовремя, но, решив перезвонить маме вечером, тут же забыла об этом.

Что-то саднящее и непривычное осталось после разговора, какая-то фраза беспокоила её. Но Яська собиралась встретиться с Алиной, чтобы поговорить о подозрительной чайной плантации. И, конечно, в первую очередь, о Лариковом клиенте, что погиб несколько часов назад от укуса насекомого.

Чёрт, ну почему телефон так не вовремя сожрал все деньги? И как она сейчас выберется из дома? Голова кружилась. Яська потянулась к ноутбуку, судорожно вспоминая, есть ли у неё что-нибудь на банковском счёте.

Алина пришла без всякого звонка и приглашения. Наверное, у эксперта и в самом деле работала некая «чуйка» на нерядовые события.

— Эй, болящая! — крикнула она с порога и тут же звонко чихнула.

— Я здесь! — радостно завопила Яська с кровати. — Иди сюда скорее.

Она, торопясь и перебивая сама себя, рассказала Алине обо всём. И о своём звонке «затейнику», и о чайной плантации, которая могла оказаться виновницей странных смертей. Тогда бы вина с Ларика полностью снялась. Только о Гере она решила пока не говорить.

— Про плантацию — чушь, — сразу опровергла Алина. — Наши сделали замеры. Ничего такого на полях не распыляли. Уже года два как. Раньше — да, баловались экспериментами, но сейчас хозяйство на ладан дышит, им не до дорогостоящих препаратов.

— Но Аида… Зачем ей врать?

— Она просто предположила, — улыбнулась Алина. — Откуда инструктор по лечебной физкультуре в курсе наличия вредных веществ в атмосфере?

— Она же хи…

Яська начала, но почувствовав глупость ситуации, осеклась. Может, Аида и была когда-то учёным, но сейчас она просто инструктор. Доверие к словам определяется действующей профессией. Мало ли кто кем когда-то был?

Алина выглядела уставшей.

— А про Даниила Успенского знаю. Того, кого ты называешь «затейником». Я тоже… Не успела.

— А остальные?

— Ясь, я не буду тебе все докладывать, ладно? Не имею права.

— Скажи хоть, они живы?

— Да, — ответила эксперт.

— И что? Их

— Я не должна тебе этого говорить, — строго сказала Алина

Яська поникла.

— Но я скажу, — продолжила эксперт.

И Яська опять обратилась во внимание.

— В общем, в крови у покойного диетолога обнаружены остатки «праха херувимов».

— Чего⁈

— Препарат, называемый «прахом херувимов». Серебристый порошок, содержащий от пятидесяти до ста процентов наркотика. Вызывает острый психоз — экстренное состояние с высоким риском самоубийств или насильственных преступлений. Принимающий препарат видит галлюцинации, которые заключаются в аномальном искажении образов, что часто приводит к паническим реакциям. Смерть наступает во время психотического бреда от гипертензии, гипотензии, гипотермии, судорог и травм.

— Я знала, — прошептала Яська, — чувствовала что-то не то.

— Но мы не может сказать наверняка, — добавила задумчиво Алина. — Вдруг он принимал наркотики сам по себе? Или накануне, или именно в этот день принял. Во флаконах и на инструментах твоего Иллариона ничего не обнаружили.

— Нужно проверить всех остальных, — торопливо прошептала Яська.

Алина посмотрела на неё с нескрываемым снисхождением:

— Ты одна такая умная, да? Какие у меня основания? Впрочем, на наше счастье у меня в городе, где проживала Ева Самович, проходит практику однокурсник. Я попросила его сделать анализ сыворотки. Он, конечно, сначала послал меня, потом долго ругался и всё такое, но…

— У неё тоже?

Алина кивнула. У Яськи от напряжения заболели даже какие-то окологлазные мышцы. Ну, те, которые всё это время придерживали её глаза, вылезающие из орбит.

— Так вот же, вот, — прошептала опять она. — Но я всё равно не понимаю… Как Ларик…

Алина пожала плечами.

— Больше я ничего тебе не могу сказать. Ребята из отдела и так очень на меня сердятся.

— Почему? — спросила Яська. — Ты же ищешь истину. В смысле, мы. Мы ищем истину.

Для большей убедительности она ткнула пальцем себе в грудь.

— Лишняя работа, — пояснила Алина. — Если бы не я, то закрыли бы дела и всё. Их, скорее всего, действительно закроют. За отсутствие состава преступления.

Она секунду подумала и пожаловалась Яське:

— Издеваются надо мной. Кричат: «Алина, маньяки-татуировки разгуливают по городу!».

— Взрослые люди? — удивилась Яська. — Зачем они так кричат?

— Мстят за то, что мне больше всех надо.

— О, — с особой теплотой произнесла Яська. — Мне тоже так всё время говорят. И издеваются.

— Или просто развлекаются, — добавила эксперт.

Яська всё равно не поняла, зачем коллеги так изводят Алину, но другая, более важная, мысль поразила её.

— Кто-то хочет подставить Ларика?

— Зачем? — Алина удивилась. — Он кому-то настолько перешёл дорогу, что его решили убрать таким очень нелёгким и смутным способом? Конкуренты-татуировщики? Или с криминалом связался?

Она засмеялась.

— Банда татуировщиков…

Яська поняла, но не приняла шутку.

— Алин, мне мама рассказывала, что была такая банда когда-то. Картёжники. Играли на место в кинотеатре. Проигравший подписывался на убийство человека, взявшего на это сиденье билет. Такое вот «клеймёное» кресло. Может, и здесь что-то подобное? Ну, не прямо такое, а в плане клейма. Метка татуировкой. И Ларика, вне его ведома, как-то вслепую используют?

— Версия интересная, — Алина сделала паузу. — Но лишённая всякого основания. Пока нет ответа на вопрос «зачем», все твои доморощенные догадки не имеют смысла. Прости, подруга, но вынуждена тебя попросить, пока не лезть в эту неразбериху. О кей? И моё дело: только выяснить истинную причину смерти. А не искать убийцу. Этим занимаются другие люди.

— Как так? — Яська удивилась, потому что Алина ей казалась всесильной. Ну, типа, народ в панике и обмороке, а тут приходит Алина — вся в белом, с ярко накрашенным ртом — и всё становится на свои места.

— А вот так. Меня интересует лишь состав чернил, которыми Илларион пользовался в тот день. Сегодня получу данные по Еве Самович и это, вкупе с имеющимися у меня выводами по диетологу, позволит мне сделать заключение. Виновен ли «прах херувимов» в этих смертях или нет. А уж как он попал в их организм — это будет выяснять другой специалист. Так что, Ясмина Девятова, студентка в академическом отпуске, сиди пока, пожалуйста, тихо. Вот покупаться в море сходи, позагорай…

Алина встала, подчёркивая, что аудиенция закончена. Яська вздохнула и вдруг произнесла:

— А ты что вечером делаешь? Давай сходим куда-нибудь. Думаю, к вечеру совсем оклемаюсь.

Тут же поняла, что фраза прозвучала странно, словно она приглашала Алину на свидание, торопливо добавила:

— Давай, а? По магазинам прошвырнёмся? Мне нужно краску для волос подобрать, а то надоело, что все Мальвиной дразнят. И ещё, может, у тебя есть знакомый хороший парикмахер?

Алина улыбнулась:

— Я же тут недавно совсем. И город-то плохо знаю. В основном, отделение, морг и лабораторию. Вот ещё тебя знаю, и этого подозрительного Иллариона. Откуда у меня знакомый парикмахер?

Яська посмотрела на Алину умоляюще:

— Я целое лето напролёт с мальчишками. С ними толком о нужных вещах и не поговоришь. Честно говоря, мне так не хватает подруги…

— Ладно, — улыбнулась Алина, — спрошу у своих, наверное, кто-нибудь знает приличный салон. Только учти: нашим, в основном, известно о заведениях, промелькнувших в полицейских сводках. И, кстати, может тебе пока повременить со всеми этими химикатами? В одном твоя тётка права: что-то нехорошее носится в воздухе.

И Алина в подтверждение своих слов опять оглушительно чихнула.

Глава семнадцатая

Начало конца Демира Дже

Яблоки и дым. Кисло-сладкая густая пена и поджаренное на углях мясо. Запах такой знакомый. Тянется вдоль побережья, уносится в горы, чтобы растаять в облаках.

Прошли века, но запах остался тот же.

Его звали Демиром. Владетель земель Дже, архонт по крови, княжеский наследник. Тонкие сильные пальцы натягивают нити-судьбы всех, кто рождается на его земле. Каждый взгляд тёмных глаз — надежда или приговор. Поворот головы — милость или наказание. Жизнь и смерть.

Особенно — смерть.

Мясо на углях. Этот запах всегда окутывал ущелье, когда наступала пора жертвенной свадьбы. Только начинали падать под собственной тяжестью яблоки в садах, разжигался самый главный костёр. Раздирающее небо крики и дым, уносящий их в трещины и разрывы пространства.

Всегда было семь: невеста с женихом и пятеро, что держат по краям звезду. Остриё, вспарывающее завесу между тем и этим миром. Пронзающее вечность, за которой кипит ярость древних богов, не знающих, что такое время.

Древние боги никуда не ушли. Они спали глубоко и спокойно в недрах земли, заметённые песками небытия. Люди могли их забыть, но от этого факт существования древних не исчезал. На их костяках держалось всё, что после возникло в этом мире. Беспощадные и не ведающие ничего, кроме голода и насыщения… Тем не

Они дышали вечностью в безбрежном сне, чем-то похожим на человеческую смерть. До тех пор, пока не начинал мучить голод. Тогда древние просыпались в жадной ярости, той самой, что раздирает растревоженного на середине зимы дикого зверя. В неистовой жажде, голоде, что затмевает все остальные чувства. Да и доступны ли им иные чувства? Могли ли вообще быть? Голод и жажда. На них вырос этот странный мир, древние же и оставались его основой.

Проснувшийся голод необходимо утолить. Дать древним то, что они хотят. Иначе в слепой ярости снесут с лица земли народ, за который отвечал кровью по праву рождения Демир Дже.

И тогда он разжигал костёр жертвенной свадьбы.

Но архонт только назначал действо. Его участников устанавливал не он, знаки богов метили избранных. Волей архонта было лишь определить: когда и кто из них созрел для жертвенного огня. Если он ошибётся и примет простое родимое пятно за знак, его ждёт ярость древних. Даже если не теперь, она неминуемо настигнет в потустороннем мире.

Де-Мир-Дже, вдыхая тягучую, кружащую голову смесь кисло-сладкого и горького, переносился в шатёр, выложенный коврами. Там, в Ущелье Праха, вдали от разукрашенного города, что стоял на перекрёстке торговых путей, задолго до главного дня готовилось костровище. Низшие жрецы собственными руками таскали в кучу ими же и порубленный лес, высушенный на жарком солнце до хрупкой ломкости. Изодранными в кровь ладонями складывали из истомившихся досок и звонких веток символы. Знаки, по которым древние боги поймут, что их зовут на пиршество.

Де-Мир-Дже и сейчас чувствует запах горячего вина, исходящего пьяным паром из семейного кубка. Ладонь помнит гладь, выдолбленную из пожелтевшего рога уже несуществующего зверя. Настолько древнего, что сосуд хранит дыхание, наверное, ещё и прадеда, и прапрадеда. Сколы по его краям — память о предках. Губы чувствуют неровности, и от этого кажется, что пьяный горячий пар — дух тех, кто стоит за спиной. Лица давно скрылись во мраке столетий, но кровь, которая клокочет в Демире, мешаясь с вином, — это и их кровь.

Тонкая стена шатра не спасает от зноя высокого солнца, по коврам разливается полуденный жар. Демир пьёт вино, точно воду, большими глотками утоляя жажду. Слышит, как снаружи всхрапывает горячий белый конь, подарок от соседнего князя. Любимец застоялся, просится на волю, но придётся ему ещё подождать.

Когда знаки будут сложены, зацепятся один за другой, образуя вязь немой молитвы, выйдет высший архонт к жертвенному алтарю, проверит: все ли символы на месте, крепко ли сцепились между собой, нет ли где ошибки или пропуска. Если Демир допустит хоть малейшую оплошность, боги неправильно прочитают приглашение. Кто захочет лишний раз злить древних? Уж точно — не он.

В Ущелье не пустят родных и близких жениха, невесты и их свидетелей. Никого не пустят, кроме жрецов, до той самой минуты, когда погаснет последний уголёк жертвенного костра. Конница архонта патрулирует все окрестности, а сильные воины из его личного окружения перекрыли единственный путь, тонкую ниточку горной тропы, ведущую в Ущелье.

Большое горе может быстро привлечь древних богов. Но навряд ли они смогут различить в спутавшихся воплях главное послание, которое высший архонт дымом от высушенного дерева и сгоревшей заживо плоти отправляет по ту сторону мира. Общение с богами не терпит человеческой суеты.

Он всегда должен помнить это. Знать, как говорить с древними. И, конечно, знал и помнил. Только Де-Мир-Дже был тогда человеком. Слабой плотью, подверженной соблазнам.

Тем летом яблок в садах созрело очень много. Огромные, как головки младенцев, небывало сладкие — до сахарной липкости. Пенились пьяным соком на губах, когда зубы прорывали нежную кожицу. И люди боялись трогать эти странные плоды.

Ему привезли несколько огромных корзин с яблоками. Даже не для удовольствия, а чтобы узнать, не сулит ли беды такой дикий яблоневый урожай. За сверхъестественным изобилием жди краха. Это люди, что жили на землях княжества Дже, усвоили очень хорошо. «Плоды с изнанки мира», — перешёптывались во всех домах — от самого роскошного, родственному архонту, до жалкой лачуги.

Дьявольские огромные яблоки переливались из-под тонкой кожуры тихим сиянием. Демир рассмеялся в ответ на застывший испуг в глазах своих суровых воинов, что сгибались под тяжестью корзин. Подошёл, взял тонкими княжескими пальцами огромный плод, показательно надкусил. Прорвавшийся сок брызнул с таким напором, что покрыл лица воинов, остался на них липкими потёками.

— Это всего лишь яблоки, — брезгливо бросил через плечо Демир Дже. — Скажите всем, чтобы не думали всякие глупости и скорее собирали урожай. Пока они не сгнили.

Просто это были яблоки или всё же знак? Он до сих пор так и не понял.

Через несколько дней после того, как ему доставили эти корзины, Демир Дже с отрядом лично поехал собирать назначенную свадьбу. Дар от его народа древним богам.

Тхаба. Дочь пастуха. С явным знаком на щиколотке, такой тонкой, что Демир мог бы переломить одной ладонью. Синий штрих, похожий очертаниями на птицу, кричал: «Жертва!», и ошибиться у архонта не оставалось ни единого шанса.

Он знал, что забирает у древних назначенное. Только уже не думал. Когда Тхаба смотрела снизу вверх огромными глазами с брызгами золота вокруг зрачка, Демир вообще ни о чём не думал. Не в состоянии был думать. Высший архонт не выдержал самого банального и от этого самого безнадёжного испытания. Страха за близкое существо.

Когда в гроте под Ущельем Демир скрывал Тхабу, носящую его ребёнка, не сомневался: наказание не минует. Владетельный князь знал, что такое ответственность за решение. Но не готов оказался к тому, что гнев древних обрушится на весь его народ.

Поколение за поколением люд, за который отвечали и предки Де-Мир-Дже, и должны были — его потомки, мельчал и вымирал. И закончил в позорном рабстве на чужбине. А самого владетельного князя Дже оставили на веки вечные архонтом, распорядителем жертвенных свадеб. Бессильно наблюдать, как стираются с лица земли его золотые города, превращаются в прах роскошные дворцы, сгибаются попрошайками дети великих воинов. И потомок его единственный, наследник архонства и земель некогда цветущего княжества, застрял волей богов на долгие века камнем в чреве Тхабы, обращённой в птицу-плакальщицу. А потом и вовсе пропал в грязных руках расхитителя святынь.

Но Демир нашёл конец этой долгой-долгой верёвочки-судьбы. Всё равно одного угла жертвенной звезде не хватало.

Де-Мир-Дже посмотрел на своё обнажённое плечо, отразившееся

Прошлое тело было грубым, мужским. Пахло и двигалось так, как Демир помнил. В нём архонт чувствовал себя привычно и комфортно, если бы не… Тот, в ком проснулся распорядитель жертвенных свадеб, оказался туп и прямолинеен. Всё, что кипело в нём, это больная страсть, неутомляемая жажда нежного и невинного.

Он гнил изнутри, но ещё не знал об этом, подсознательно пытаясь детскими страданиями отсрочить подступающий тлен. Взрослые уже не удовлетворяли ненасытную бездну, разверзающуюся в проклятом. Демир почувствовал даже слабый отголосок жажды древних богов в незаметно разлагающейся плоти.

Они очень хорошо совпали в целях, архонт и идеальный сосуд для осуществления его планов. Но распорядитель не мог побороть отвращения к извращённому разуму. Демир никогда не испытывал сладострастия от своего предназначения. Это была его обязанность — кормить древних богов, жестокая, но необходимость. Малым покупать большее. Страдание нескольких человек за жизнь целого народа. Он не колебался, делая выбор, но не получал удовольствия от терзаний жертв.

Этот же получал. Ещё крепкое тело, сплошь покрытое жёсткими рыжими волосами. Глаза ярко-голубые, на макушке — вихор догорающего огня. Белая кожа, здоровые зубы. Он казался красивым тем, кто не знал о гнили, медленно созревающей в его плоти.

Официально санаторий не являлся закрытым учреждением, поэтому у пациентов оставалась пусть относительная, но свобода. Выделялись даже несколько часов днём, когда они могли выходить за пределы санаторной ограды. Не все, конечно. Но тот, в чьём теле проснулся Демир, прекрасно умел манипулировать податливым на его чары женским персоналом. Белозубой улыбкой он покорил главврача, которая и выписала ему разрешение покидать пределы лечебницы.

Психушки, зло поправлял он про себя. Всё-таки — психушка, куда его отправили после нескольких покалеченных во время допроса. С ненормальной, особой жестокостью и изобретательностью. Но даже не за это. Спустили бы с рук, если бы удержался и не рубанул пальцы своему коллеге, который как-то нехорошо смотрел на него во время совместных операций.

Впрочем, всё к лучшему. Здесь и в самом деле было так хорошо и спокойно. И эти деревенские непуганые дети. Наивные и легковерные. Конфета из города в яркой обёртке, плюшевый мишка, обещание покатать на лодке по санаторному озеру, куда не пускают посторонних…

Всё было так легко. А за последней малышкой даже и выходить не пришлось. Девчонка крутилась в коридорах и спальнях, пытаясь помочь матери. Сменить бельё в палатах, протереть пыль, полить цветы в огромных кадках…

То тело собрало хорошую свадьбу, Демир смог накормить древних богов, несмотря на брезгливость, которую вызывал выродок, чьей оболочкой он воспользовался для последнего штриха.

У него всегда получалось. Кроме последнего раза. Распорядитель из небытия почувствовал близость свадьбы, огромное горе шло волной по участку его земли. Оставалось только проснуться в подходящем теле и собрать кровавый урожай.

Но что-то вмешалось в планы архонта.

Тхаба…

Так сказало это мокрое японское чудовище, неведомо как проникшее на исконные земли Де-Мир-Дже.

Тхаба…

* * *

Она была единственной, кто не испугался отряда архонта, явно явившегося по её душу. Хотя, конечно, знала, зачем в их бедное жилище прибыл сиятельный. Все повитухи обязаны докладывать, если новорождённый появился на свет с отметиной на теле. И Тхаба не могла не понимать, что с самого первого мгновения в этом мире уже принадлежит древним богам.

Бедная, но добротная мазанка с узкими оконцами и недавно чиненной крышей. Весь двор был завешан старыми покрывалами, лежанками, детской ветхой одеждой. Нехитрое хозяйство прокаливалось на солнце перед сырой зимой. На упавшем одеяле грелись два кота — рыжий и чёрный — и одноухая собака.

Хрупкая девочка с огромными глазами, в которых плескалось золото, заслонила собой сбившихся в стайку малышей. Отгораживалась от вооружённого отряда каким-то черпаком на длинной ручке, что оказался в её ладонях. Из дома тянуло подгорающей кашей, перед нежданным визитом высших дочь пастуха готовила обед для братьев и сестрёнок. Они выглядывали из-за её спины со страхом и любопытством, во взглядах горело всё то же золото. Словно солнце, разбившись о землю, плеснуло в глаза всему этому выводку яркими брызгами.

— Тебе выпала великая честь, Тхаба, — сказал низший жрец, которому Демир дал позволение говорить. — Сам архонт явился за тобой, невеста.

Она должна упасть на колени и принять судьбу. Но девочка медлила, и это казалось архонту очень странным и… Что-то глубинное взволновала в душе её непокорность. Не глупость, нет. Храброе отчаянье. Желание защитить малышей любой ценой. Тхаба понимала безнадёжность ситуации, но этот инстинкт был выше её самой.

Ну смешно же — боевой конный отряд личного окружения архонта и маленькая девушка в старой, потрёпанной одежде и с половником в руке.

— Я пойду с вами, — она склонила голову, но на колени так и не упала.

Может потому, что за ноги и талию цеплялись сразу много маленьких ладошек.

— Только нужно предупредить отца, — жертва казалась либо безумной, либо неоправданно храброй. — Я не могу оставить их одних.

Она кивнула себе за спину, глаза её опять полыхнули золотым блеском.

И архонт сделал то, чего никогда бы не сотворил ни раньше, ни позже. Он послал воинов на далёкое пастбище, чтобы привезти отца Тхабы. Что-то кольнуло предупреждающе в правом виске.

Виноват ли бы прозрачный день, с самого утра напоённый предгрозовой свежестью, вязкий дым от подгоревшего зерна или золото, то вспыхивающее, то гаснущее в глазах дочери пастуха, отмеченной на жертву древним богам? А может всё вместе, стечение этих сложившихся в единое целое обстоятельств, стало причиной того, что Демир Дже, царственный внук, вдруг услышал речь жертвы, изначально предназначенной на заклание. И более того — для него стало важным то, что она говорит.

Начало конца. Вот что случилось в тот день перед надвигающейся грозой.

Глава восемнадцатая

Гера открывает свою тайну

Кровь, выталкивая иглу из вены, бурно хлынула в прозрачное нутро шприца. Яська отвернулась. Мало кому, если он нормальный человек, понравится смотреть, как из него выкачивают кровь.

Взгляд, старательно уходящий от неприятного зрелища, поблуждал немного по столу с медицинскими склянками и жуткими инструментами, понял, что хрен редьки не слаще, и вперился в лицо молоденькой лаборантки. Девушка была светленькая, белокожая, прядь волнистых русых волос непослушно выбивалась из-под медицинской шапочки. Очень симпатичная девушка.

«А глаза явно заплаканные», — тут же отметила Яська про себя.

— Вот и всё, — тихо сказала лаборантка, прижимая к месту прокола влажную ватку. — Чтобы не осталось синяка,

Она сделала несколько мелких движений пальцами, растирая кровоточащую ранку.

— Но мягко, не сильно давите.

Яська улыбнулась ей благодарно.

— Спасибо.

— Посидите немного, сразу не вставайте, — предупредила та бесцветно.

Голос казался выплаканным. Словно все силы девушки недавно истощились в рыданиях.

Она наклеила на пробирки с Яськиной кровью этикетки и поднялась, забирая штатив с колбами.

— Аделаида Романовна сказала, что у вас накануне обморок был, любое резкое движение, особенно после сдачи крови, может плохо отразиться…

Девушка не закончила фразу, просто развернулась и в каком-то отстранённом ступоре вышла из кабинета, прижимая штатив к белым лацканам халата. Яська растеряно завертела головой, соображая, сколько ей здесь сидеть. И вообще: нужно ли это делать.

— Ниночка сама не своя от горя, — вдруг донеслось до Яськи.

Оказывается, она осталась не одна в кабинете. Видимо, с перепугу не заметила лаборантку, сидевшую в прохладном углу. Туда не падали жаркие лучи солнца из окна, и, наверное, по этой же причине Яськин взгляд — тоже. Но внезапно обнаруженной медсестре явно хотелось с кем-нибудь поговорить. Немедленно. И теперь Яська оказалась в её полном распоряжении.

— У неё что-то случилось? — это и так понятно, но вежливость принуждала поддержать беседу.

— Ниночка долго парня не могла найти, — с удовольствием поведала ей лаборантка. — А этим летом срослось у неё. Парень симпатичный, очень приятный.

— Бросил? — с сочувствием догадалась Яська. — Козлом оказался?

— Эх, если бы… Помер он.

Тут Яське и в самом деле этот разговор стал интересен. Хотя слово «интересный» не очень подходило для её состояния. Лучше сказать: по позвоночнику прошёл тревожный холодок. И все — даже самые мелкие — волосы на теле встали дыбом.

— Когда? — это был лишний вопрос, и Яська тут поправилась:

— Как⁈

— Несколько дней назад, — ответила коллега несчастной Ниночки. — Камнем ему голову пробили.

— А он… Он, случайно, не массажистом подрабатывал на пляже? Его не Кареном звали?

— Имя не скажу, но массажистом — точно, — кивнула лаборантка. — Эх, у них только конфетно-букетное закрутилось… В самом разгаре!

Яська, забыв и о болтливой лаборантке, и о недавнем обмороке, резко рванула с места. Ниночку, бредущую отстранённой от действительности сомнамбулой, она догнала в конце длинного обшарпанного коридора.

— Простите, — тронула Ниночку за накрахмаленное белое плечо. — Я соболезную… Не очень хорошо, но знала Карена, мы встречались как-то.

Худенькое плечо под её ладонью судорожно дёрнулось, и Яська разозлилась на себя. «Вот и правда, чего мне всегда больше всех надо? Зачем лезу, где не просят? Почему сначала делаю, а потом думаю?».

Девушка обернулась. Вопреки ожиданиям Яськи, её глаза вдруг зажглись тихим светом, нарёванная муть из них ушла. Ниночка, кажется, была благодарна Яське. Непонятно за что.

— Правда? — тихо спросила она. — А когда?

Яська прикусила язык. Не нужно вспоминать, что они встречались за несколько минут до его гибели.

— Как-то, — неопределённо сказала Яська и в подтверждение своих слов неловко махнула рукой куда-то в сторону. — Говорили о татуировках. Он вспоминал вас.

Карен и в самом деле упоминал знакомую лаборантку. И даже покраснел при этом.

— Да? — Ниночка уже совсем расцвела. На глазах. — Я думала, только мы вдвоём знаем. Ну надо же…. Говорил…

Она негромко засмеялась. Ещё придушенно, но всё-таки проявила хоть какие-то эмоции.

— Ага, — кивнула Яська.

Стало неловко. Она не представляла, о чём говорить дальше. Это случалось всегда: Яська поддавалась первому импульсу, резко что-то предпринимала, а потом не знала, как быть со всем предпринятым.

— Мы на улице познакомились, — сказала Ниночка, и Яська преисполнилась благодарности за прервавшуюся неловкую паузу. — Я тяжёлые пакеты несла, он помог. Банально, да?

— Нет, что вы, — с пылом опровергла Яська. — Сейчас мало кто поможет незнакомой девушке донести тяжёлые пакеты.

Ниночка кивнула:

— Угостила его кофе, потом вечерами стали встречаться на набережной. Он ласковый был и заботливый.

Она всхлипнула, опять изменившись в лице.

— У него же никого… кроме меня… Одну и вызывали на опознание. В телефоне только номера клиентов, я единственным близким ему человеком оказалась. Это было… ужасно.

Яська промолчала. Прикосновение к смерти и в самом деле ужасно, это она теперь знала. А уж близкого человека…

— Мне и вещи его отдали, — Ниночка вдруг засуетилась, крепче прижала к груди штатив с пробирками, неловко полезла одной рукой за халат, в карман, прятавшийся за накрахмаленным хлопком.

— Родители его похоронены где-то в Турции, он рассказывал. Карен не смог там, вернулся, плохо у него дела в Турции шли. И мать с отцом… Авария, кажется. Карен говорил, что они из древнего княжеского рода. Эмигрировали за границу, давно, правда. Какое-то кораблекрушение, все погибли, только его предок спасся. Вот!

Ниночка наконец-то достала из внутреннего кармана маленькую фигурку. Очень старую, со множеством сколов на странной бело-серой глине. В безделушке смутно угадывалась неведомая птица.

— Это фамильная ценность, — сказала Ниночка. — Как вы думаете, стоит попытаться найти кого-то из его семьи, чтобы вернуть? Вещи Карена мне отдали: тряпки, совсем немного наличных денег и вот это. Кажется, что важно, но не знаю — кому вернуть. Где искать его родственников?

Яська пожала плечами. Она вдруг вспомнила легенду, которую на дольмене рассказывал Ларик. Всё как-то сходилось один в один: глиняная птичка, древний род и кораблекрушение. Кажется, Карен тоже принял во внимание этот миф. И весьма находчиво приспособил к своей биографии.

Всё же она с некоторой осторожностью протянула руку, чтобы дотронуться до фигурки. Глина даже под мимолётным прикосновением отозвалась живым и тёплым. Яська вздрогнула: в одном из сколов мельком почудился насмешливый взгляд.

Слишком много событий навалилось на Яську в эти дни. Столько, что она принялась во всём выискивать какое-то скрытое значение. Птичка, проболтавшись за пазухой у Ниночки явно не один час, конечно же, нагрелась от живого тепла. Старая, сколотая фигурка. Представляющая разве что смутную историческую ценность.

— Думаю, лучше в какой-нибудь музей сдать, — посоветовала Яська. — Там она может к месту прийтись. А родственники, если объявятся, пусть с музейным руководством разбираются. Кто не успел, тот опоздал.

Ниночка задумалась. Так и осталась стоять в длинном обшарпанном коридоре — одной рукой притиснула к груди штатив с буро-красными пробирками, а другой сжимала побитую временем птичку.

Яська сразу поняла, что за ней следят, как только вышла на крыльцо поликлиники. Почувствовала пронзительный взгляд сквозь пышную крону кустов и огромных шаров-цветов, разомлевших на клумбах небольшого прибольничного скверика.

Она демонстративно свернула к одной из лавочек, стоящих вдоль аллеи с клумбами, и призывно села. Показывая всем своим видом, что и с места не сдвинется до полного выяснения сложившихся обстоятельств.

Обстоятельства вскоре засопели у неё за спиной.

— Гера, — сказала

Гера вышел из-за спины и сел рядом. В руках у него опять болтался пакет. Большой пакет с собачьим кормом.

— Яська, я так испугался, — сказал он, понурившись. — Подумал, ты из-за меня. Ну что я, может, сейчас заразный какой.

Девушка презрительно покачала головой.

— И мне показалось, что у тебя в руках шприц, когда я валилась без сознания?

— У меня был в руках шприц. Из ветеринарки. И лекарства оттуда же. Я хотел тебе всё рассказать и показать. Что шприц этот… Не для тебя, в общем.

— А для кого? — вопрос с её стороны казался вполне резонным. А не таким, что ей «больше всех надо».

— Для другого… Друга, — тихо ответил Гера.

— Опять секреты? — она попыталась пнуть его пакет. — И зачем тебе собачий корм? Все знают, что твоя бабка терпеть не может собак! У вас нет собаки.

— Есть… теперь, — виновато потупился несостоявшийся преступник. — Ты только пообещай, что никому не скажешь. Обещай!

— Ладно. Не скажу. Так что ты собираешься делать с пакетом? Кому хочешь скормить?

— Я, Яська, нашёл Тумбу. Он нормальный совсем, только болеет. Но ему уже гораздо лучше. А тогда я просто испугался, что он не вылечился до конца, и я тоже… заразился. И тебя заразил.

И Гера наконец-то стал рассказывать. Без утайки.

Всё это время, пока Яська с Лариком вертелись на медленном огне сжимающейся вокруг них трагедии, он искал Тумбу. Продавец пончиков знал, что полиция пыталась выследить пса, но не нашла. И был рад этому обстоятельству. Потому что при любом раскладе чувствовал себя предателем. Напуганный Яськиными прогнозами, он сдал своего старинного друга. Пришёл в отделение и написал заявление. Руку свою приложил, старательно выписывая каждую закорючку имени и фамилии.

Прямо сказать, он поставил Тумбу под пули. В голове у Геры крутилась страшная картина: Тумба, распятый на грязной серой стене под дулами автоматов. «Взвод, готовсь! Пли!». И мохнатое ушастое тело конвульсивно дёргается, медленно оседая на землю.

Душа Геры разрывалась и от предательства, и от невыносимости после этого жить дальше, и от жалости к мохнатому другу.

И ещё немного от обиды. Почему Тумба так поступил с ним? Накинулся диким зверем на Геру, который всегда угощал его пончиками, оставшимися после трудового дня? Чесал колтуны за ушами, разговаривал бесконечными южными вечерами, особенно долгими, когда поговорить не с кем, доверял псу самые сокровенные свои тайны…

Отныне Гера передвигался по знакомым улицам странными зигзагами. Заглядывал во все места, где любил валяться Тумба. Парень раньше непременно находил пса на каком-нибудь из них, и Тумба всегда, абсолютно всегда был рад видеть его.

Гера заглянул в дыру под бетонным забором у дома Людмилы Степановны, на источник под тремя берёзами, в трещину между гаражом и оградой у Михаила Сергеевича. Везде пусто.

Он совсем отчаялся. Но, возвращаясь домой, у самой своей калитки услышал тихий то ли плач, то ли стон. Гера насторожился, крадучись зашёл во двор и увидел Тумбу. Вернее, тень, которая осталась от жизнерадостного пса.

Едва живое создание лежало у крыльца на самом солнцепёке, очевидно, уже не имея сил отползти в тень раскидистых кустов. Шерсть, обычно задорно и непринуждённо свалявшаяся, но не терявшая блеска и даже некоторого определенного собачьего лоска, сейчас выглядела драным половиком. В ней не осталось и намёка на живой свет пусть чумазой, но независимой собаки. Даже за несколько шагов Гера увидел, что уши и глаза у Тумбы гноятся, а нос сухой и горячий. Как всем известно, это самый верный признак собачьего нездоровья.

Гера, конечно, очень обрадовался, с одной стороны, но с другой, испугался плачевного состояния пса. А с третьей позиции, помня свою последнюю встречу с четвероногим другом, как-то опасался подходить близко.

Тумба приподнял больную голову, чуть шевельнул хвостом и попытался встать. Это движение, выражавшее последнюю степень собачьей преданности, настолько растрогало Геру, что необходимое в нашем жестоком мире чувство самосохранения оставило продавца пончиков, и парень кинулся к мохнатому поникшему комку.

Он осторожно гладил его, смотрел в виновато-испуганные круглые глаза, а Тумба тоненько повизгивал и всем своим видом выражал глубокое сожаление о случившемся.

— Что произошло с тобой, Тумба? — со слезами спрашивал Гера, но тот только скулил, повизгивал и сожалел.

Парень задумался. Он не может вызвать ветеринара. Потому что сам написал заявление, и все профильные службы города знают приметы бешеного пса, блуждающего по окрестностям. Разве можно теперь пойти и сказать: «Мне показалось, и это я сам себе порвал штанину и прокусил ногу»?

Ответ очевиден: ни в коем случае.

Значит, в первую очередь, пса нужно спрятать. А потом уже, если Гера сможет поставить Тумбу на ноги, он разберётся со всем остальным. Пусть даже будет выглядеть идиотом в глазах окружающих.

С этими мыслями Гера не без труда приподнял обессилевшее мохнатое тело и потащил его в дом. В свою комнату. Он спешил, пока бабка не вернулась с базара. Иначе она обязательно устроит истерику по поводу нахождения в доме не просто посторонних, а посторонних четвероногих, хвостатых и, что самое ужасное, явно больных.

А ещё Гера в тот момент разозлился на Яську, которая и надоумила написать заявление, совершенно при этом не понимая, в какое ужасное положение она поставила его, Германа. Поэтому не хотел с ней общаться. А потом, когда подруга упала в обморок, стоило ему приблизиться, продавец пончиков испугался, что теперь является разносчиком заразы. Потому что никогда раньше Яська не падала ни в какие обмороки.

Она же выслушала всё очень внимательно и шумно выдохнула.

— Гера, ты дурак? Я же тебе говорила, что бешенство через слюну передаётся. Не по воздуху. Ты меня кусал?

— Нет, — вспомнил он. — Не кусал. И я не дурак. И Тумба не сумасшедший. Его кто-то отравил. А я… это… вылечил. И в обиду теперь никому не дам. Делай что хочешь, сообщай куда нужно, но твоя санитарная служба зачистки сначала убьёт меня, а лишь потом — его.

— Боже, боже! — только и смогла произнести Яська, поражённая воинственным видом Геры. — Ладно, ладно. Ох, ты какой: грудь впалая, спина колесом! Бэтмен, блин. О, нет, Энс Вентура! Остынь! И кстати… Я тут подумала…

Ей не очень хотелось сейчас напрягать и без того виноватого друга, но вопрос этот мучил Яську уже не первый день.

— Гер, а откуда ты столько дохлых ворон тогда брал? Ну в детстве ещё, когда мы…

— В «Найди покойника» играли? — он сразу понял. — Так это… У бабки моей в огороде их в одно лето появилось видимо-невидимо.

Так как все загадки Геры очень просто объяснились, девушка потеряла к нему интерес.

— В общем, ты, Гера, хоть и не дурак, а всё же будь осторожнее. Нам только и в самом деле твоего бешенства не хватало!

Она поднялась и быстрым шагом отправилась по своим важным делам, не расслышав, что пробурчал в спину Гера. Кажется, его короткая и невнятная речь сводилась к презрению трусов, предающих друзей. Как-то приблизительно так.

Гера, хотя и отрицал это, но точно был дурак. Яська могла понять его стремление защитить и спрятать пса. Но при этом вести себя так нервно и нелогично? Тут кто угодно заподозрит, что дело нечисто. А Гера наскрытничал на воз и маленькую тележку недоверий.

Глава девятнадцатая

Кому нужна любовь в этом равнодушном мире?

— Ну чего ты от меня хочешь, в конце концов?

Аида, лениво потянувшись всем своим прекрасным и гибким телом, вдруг резко соскочила с кровати. Прошлась босыми ногами по прохладным плиткам ламинированного пола, накинула белый сестринский халатик на голое тело. Сейчас она напоминала кошку — мягкую, податливую и одновременно совершенно независимую. Тихим взглядом уставилась в окно, сразу вся отдалилась, ушла в свой внутренний мир, в который никому не позволялось входить. И для самой Аиды, казалось, из него не существовало выхода.

Закрылась в нём, своём внутреннем мире. Словно не было ещё несколько минут назад накала страсти, невероятного слияния двух совершенно отдельных людей в одно восхитительное целое и неделимое. Любимая. Недосягаемая. И, наверное, поэтому неутолимо желанная.

— Чего ты хочешь, Артур? — повторила она, не оборачиваясь, словно там, за оконным стеклом в знакомом до мельчайшей чёрточки пейзаже, может появиться ещё что-то неведомое.

— Ты знаешь. — Артур накинул на себя лёгкую простынь.

При всех стараниях возрастной животик, наметившись, уже никак не уходил. Это генетическое, все мужчины в их роду грузнели и плыли к сорока годам. Артур продержался несколько дольше, но в конце концов спор с генетикой стал проигрывать, уступая наследственности килограмм за килограммом.

— Хочу тебя, — сказал он твёрдо, любуясь очертаниями фигуры Аиды под мятым хлопком.

И горько вздохнул, облизывая в момент высохшие губы. Снова просыпалось желание. Эта невероятная женщина будила в нем чувства, о которых он даже не подозревал.

— Я только что была твоей, — мягко, но непреклонно ответила она. — Всё, как ты хотел.

— Не так. Не о том.

Любовник заводил этот разговор уже далеко не в первый раз. Они оба знали, что спор ничем не закончится, но опять и опять возвращались к бессмысленной беседе.

— Только моей. Всегда.

— Ты хочешь жить со мной вместе, я знаю. Но тебе не понравится. Это тоже знаю. К чему нам? Мы взрослые люди. Ещё совсем немного, и мы станем людьми старыми.

Аида подошла к мягкому и грузному креслу, где аккуратно сложила свою одежду два часа назад. Как всегда, у Артура защемило сердце от мысли, что она уйдёт.

— Аида! — голос прозвучал горько. — Ты мной вертишь, как хочешь! Просишь так, словно отдаёшь приказы. А я иду на поводу, слепо бросаюсь выполнять все твои желания. Заметь, желания странные…

Аида остановилась с юбкой в руках, она успела надеть только нижнее белье и светилась золотом в белом кружеве. Смотрела на него молча, вопросительно, словно подталкивая к продолжению монолога. Он, как всегда, не выдержал её взгляд, сдался, насупился, уставился в кремовую пену постели.

— Я понимаю, если бы тебе захотелось клубники со сливками в феврале, или бриллиантовые серьги, или поездку в Европу. Но ты же не разрешаешь никакие подарки. Даже ремонт в доме…

Артура захлестнула вдруг обида.

— Ты не разрешаешь заботиться о тебе, а вместе с тем…

Он прервался на полуслове, понимая, что выглядит жалко, выдвигая эти сопливые претензии. Артур был мужчиной при власти, он знал, как должен звучать его голос, но с Аидой никогда не мог настоять на своём. Это наваждение длилось далеко не первый год.

— То, что просишь, всегда странно. Я боюсь твоих желаний. Например, выделить комнату для химических опытов. Зачем тебе? Захотела — выписал реактивы первого класса опасности. Ртуть, цианид калия, никотин… Что ты делаешь там, Аида?

— Приворотное зелье! Что же ещё?

Как всегда. Она издевается над ним? Не принимает всерьёз?

— И последняя твоя прихоть…

Независимая кошка неторопливо и грациозно скользнула в юбку, повертелась немного, чтобы шов встал на место:

— Я прошу у тебя чего-то совершенно невозможного?

— Ладно. Ладно. Я заставил отдел кадров выслать приглашения на работу абсолютно ненужным мне специалистам, зачем-то оплатил им билеты на поезд. Как ты хотела, места были рядом, в одном купе.

Аида прищурилась:

— Билеты оплатила я.

— Да, но каких трудов мне стоило провести твой платёж через бухгалтерию! И я бы купил эти чёртовы билеты из своего кармана, если бы ты позволила… Если бы хоть что-то объяснила. В придачу один из этих твоих протеже, единственный, которого я действительно взял на работу, как-то очень странно умер.

— Хорошо.

Ничего хорошего ни в чём не было. Полуодетая Аида подошла к нему, села край кровати. От запаха её кожи у Артура опять начала кружиться голова. Чуть забродившие яблоки. Кисло-сладкий сок. Вспенившийся сидр.

— Хорошо. Скажу тебе, что это дети моих старинных друзей, и я захотела сделать им приятный сюрприз: несколько дней на море в разгар знойного лета. Безвозмездно, то есть инкогнито. Такой ответ тебя устроит?

— Зачем настолько сложный путь? Взяла бы им путёвки. В наш санаторий. За полцены, и ту я бы мог компенсировать. Ты же знаешь, я для тебя… Всё что угодно. Даже такие странные желания.

— Нет.

Аида отрицательно покачала головой.

— Нет, путёвки не надо было. Поверь, всё получилось именно так, как я хотела. Сюрприз вполне удался.

Она тихо засмеялась своим колокольчатым смехом, и Артур не смог удержаться, глупо засмеялся вслед за ней.

— Ведьма, — сказал он, лучась безосновательным счастьем и разрываясь от непереносимой нежности, которую испытывал к этой необычной женщине. Нежность такая… такая.… на кончиках пальцев. И она тесно переплеталась с неудержимой животной страстью.

В подобные моменты Артуру казалось, что он погружается в безумие. Но она, эта головокружительная дикая опытная кошка, вполне могла свести с ума и его, уважаемого директора санатория. С сединой и, несмотря на все старания, плывущим животом. С солидными сбережениями и весом в обществе. К его услугам могли быть самые юные и длинноногие девочки — от пациентов до медперсонала, но только эта сумасшедшая баба в увядающем возрасте вызывала чувства, неподвластные человеческому

Словно она, вторгаясь в уже знакомый инстинкт продолжения рода, шла дальше, глубже, длинными тонкими пальцами перебирала все оттенки желания, вносила нюансы своим неповторимый запахом, пропитывала им каждую ноту страсти, добиралась сущностью до самого истока и обнаруживала за ним ещё одну нескончаемую бездну. И это состояние — противостояние между ними — длилось, не теряя своей остроты и горькой сладости, уже даже не годы, десятилетия.

— Ведьма? — задумалась Аида. И тихо протянула. — А если старая, выжившая из ума ведьма? Что тогда? Что ты скажешь, о чём будешь просить, мой Ромео, сходящий со сцены?

Его потянуло за глубиной голоса в омут фраз. Опять раскис, потерял волю, хотя уже прекрасно знал, что она может говорить так — не словами, а смыслом за гранью реальности. Или за гранью разума? С Аидой всегда было непонятно.

Это состояние не отпускало даже через несколько часов после её ухода. А Аида обязательно уходила. Просачивалась сквозь пальцы, не давала схватить, остановить, присвоить. Её всегда не доставало.

Артур подумал всего лишь долю секунды и выдохнул:

— Я всё равно буду любить тебя.

Аида покачала головой.

— Не зарекайся. Может, совсем скоро ты развернёшься на девяносто градусов. От любви к ненависти. От обожания к презрению.

Она наклонилась к нему и быстро, прохладно провела губами по щеке. Затем вскочила и вышла из комнаты. Артур не заметил, когда полностью оделась и привела себя в порядок. Шаги были настолько легки, что, даже тщательно прислушавшись, он ничего не мог отразить в теперь пустом и глухом пространстве тонких стен и длинных коридоров.

С горечью Артур подумал, что ему опять не хватило Аиды. Без неё всегда хочется чего-то ещё.

В тишине, наполненной тоской по только что ушедшей, резко раздался звонок телефона.

— Артур Борисович! Подрядчики по поводу переделки правого крыла вас ожидают.

Артур посмотрел на время и крякнул от досады. Он опаздывал на важную встречу. Ругнувшись на самого себя за излишние сантименты, стал торопливо одеваться.

Аида же, выйдя за ворота санатория, тоже посмотрела на часы. Только в отличие от Артура, она вовсе не расстроилась, а напротив — улыбнулась, и лёгкой походкой отправилась вдоль по улице.

Но чем дальше она удалялась от санатория в безлюдные улицы, тем поразительнее менялось выражение её лица. Улыбка медленно исчезала, переворачивалась в угрюмую гримасу, а лёгкость и безмятежность скатились по внезапно прорезавшимся возрастным стокам — от носа, от внешнего края глаз и от уголков губ.

По три складки с каждой стороны, три реки времени бегут по лицу стареющей женщины, от истоков — вниз, куда стекается в конце концов всё сущее. К земле. Аида, резко постаревшая, вдруг остановилась как вкопанная среди пустынной улицы, провела рукой по глазам и сказала фразу абсолютно никому, кроме неё самой, ничего не говорящую.

— Ева и Адам первыми были, — забормотала в пустоту, — Ева упала, Адам вышел. Кто остался? Один Адам. Страх Еву забрал, страх идёт за тобой по пятам. «Эни, бэни, рики, таки…»

Затем она, словно очнувшись от сонного морока, оглядела улицу, на которой так никто и не появился, и бодрым, хотя уже и не танцующим шагом направилась к своему дому. Однако до калитки не дошла. Аида уверенно открыла дверцу в палисадник Ларика и с видом человека, которого давно ждут, подошла к веранде.

С Яськой, появившейся на другой стороне улицы, они разминулись буквально на три минуты. Если бы девушка не потратила время на дохлых ворон в биографии Геры, возможно, история закончилась бы иначе. Несомненно, Яська бы полюбопытствовала, чего ради Аида отправилась к Ларику, к которому никогда не испытывала особого расположения. И, что самое главное, с которым сама Яська была в ссоре. Минимум, что бы сделала девушка с голубыми волосами: безапелляционно навязалась бы с тёткой в гости. А максимум…

Ну Яська точно бы отговорила Аиду от задуманного. Но она так никогда и не узнала, что её задержка на три минуты стоила жизни близкому человеку. Она даже не подозревала, что однажды так фатально опоздала.

В данный момент её очень заботило совершенно другое обстоятельство. Яська, вернувшись из поликлиники домой, не обнаружила не только Аиды, но и кое-чего привычного.

А именно: с веранды и прихожей исчезли сорняки, заботливо высаженные тёткой в горшочки. Все эти многочисленные эксперименты, заполонившие хлипкие пластиковые этажерки, вдруг как по волшебству исчезли с глаз. Словно их никогда и не было.

Яська даже выбежала во двор, покрутила головой, высматривая странного вора-флорофила, но горшочков и след простыл. Она тут же позвонила тётке, чтобы рассказать об ужасном преступлении, произошедшем в доме, но Аида долго не брала трубку, а когда взяла, ответила как-то странно-тягуче, словно нахлесталась алкоголя или была под кайфом. Конечно, ни того, ни другого и быть не могло — ни разу Яська не ловила Аиду на подобных штуках, скорее всего, тётка просто безмерно устала.

— Я… — голос доносился как будто очень издалека, и слова Аида произносила с большим трудом. — Это я… убрала… Обморок… Вдруг от…

И связь прервалась. Или тётка, не в силах больше вести беседу, отключилась сама.

Яська не стала настаивать и перезванивать. Аида в последнее время действительно казалась непривычно уставшей. В ответ на самые обычные фразы она замирала на несколько секунд, потом отвечала что-нибудь невпопад. И совершенно непонятно.

Один раз Яська застала Аиду за внимательным разглядыванием картинок в большой детской книге.

— В каждом негативе, — чётко, словно перебирая что-то в уме, приговаривала Аида, склонившись над картинкой, — есть позитив. Минус на плюс, будет минус, а он был к тому же…. О, да! Бог аптекарей, маэстро ядов. Он не давал людям и богам разнежиться, потерять вкус к жизни и к борьбе. Насылал на города страшные песчаные бури. Да, именно бури, чтобы не забывали…

Девушка даже не успела посмотреть на обложку книги, так быстро Аида закрыла и спрятала её. И именно то, каким виноватым и растерянным детским движением она сунула за спину этот пёстрый том, напугало Яську.

— Ты что смотришь? — спросила она, пытаясь простым вопросом отогнать непонятный страх.

Вспомнила, как Гера совсем недавно загораживал собой пакет из ветеринарки. «Да чего они все от меня в последнее время что-то скрывают?», — подумала Яська, — «И все — за спиной?».

Аида ответила все так же потусторонне и задумчиво:

— Значение может быть в том, что человек должен всегда спокойно относиться к темной стороне…

— Какое значение? — продолжила гнуть своё Яська.

Аида встряхнула головой и даже как-то рассержено произнесла:

— Никакое. Глупости, не обращай внимания.

А вчера Яська

— Тесто, тесто, будет нам невеста… Не эта, готовая, а та, что скоро преставится… Эта нам не нравится, не по Сеньке шапка…

Гулким, каким-то чужим голосом.

Правда, тут же опомнилась, глаза приобрели привычную ясность, а голос — хрусталь колокольчика, вызывающий у мужчин бабочек в животе:

— Ясь, давай перенесём пироги, ладно? Я что-то устала сегодня. Честно, сверх всякой меры устала. А ты сходи за хлебом и молоком, поужинаем ими. Стройнее будем без пирогов, верно?

И засмеялась тихо и беспомощно.

Так что Яська решила больше не приставать к Аиде с глупостями, вроде похищения экспериментальных сорняков. Или вопросами, куда и зачем тётка отправилась в своё личное свободное время.

Глава двадцатая

Ларик навещает отца

Ларик ехал в рейсовом загородном автобусе. Маленький трудяжка пыхтел, сопел, разбрасывал вокруг себя клубы дыма, скрипел тормозами на поворотах, но неуклонно поднимался в гору.

В спину бился быстрый говорок, две девушки негромко, но внятно вели беседу. Ларик не хотел прислушиваться, но волей-неволей приходилось.

— Я вот ходила последнее время с пауком на ноге и гнобила мастера. Почему он сделал мне его, почему не отговорил? Ведь видел меня, как рука поднялась наколоть это? Думала ещё, а почему сама захотела? А потому что соскучилась по ощущениям, потому что жизнь тогда кажется ярче.

Это могла быть его клиентка. Повернуться и посмотреть не захотелось. Всё равно в лицо, скорее всего, не узнает. Ларик поймал себя на мысли, что запоминает чужих людей только по татуировкам. Не вглядывается в лица клиентов.

Девушка продолжала щебетать.

— Давно ничего себе не делала. Поэтому первое, что увидела, так и сказала: «Давай!». Это было года два назад. А последняя капля: когда я гламурная такая иду, и слышу вслед «О, смотри, что по ней ползёт!». Дома гляжу на себя в зеркало и понимаю: всем довольна, всем хороша, вот только этот паук меня разрушает. И знаешь, когда мне его перекрывали, было такое чувство… Ну… Это лишь бабы поймут… Когда задержка, а тут — оп! — и всё нормально!

На ближайшей остановке девушки выпорхнули из автобуса.

Ларик с удовольствием погрузился в безмолвие пустого салона. Шум чихающего мотора не мешал думать, в отличие от разговоров.

Отца в последний раз он видел на похоронах матери. Почти незнакомый мужчина так и не подошёл к Ларику, избегал даже смотреть в его сторону. Словно проводил невидимую, но ощутимую границу между ними. Такая получилась прозрачная, но непробиваемая стена. От этого потеря мамы становилась ещё невыносимей.

Люди шептались за спиной, Ларик чувствовал. Не знал, осуждали ли они отца. Но обрывками доносилось: «узнал, что сын не его…», «… бросил», «ребёнок-то тут при чем?».

Наверное, осуждали. А его, Ларика, жалели. Только от этого парню пришлось не легче. Он пытался вспомнить, глядя в автобусное окно, какой вид тогда был у отца. На самом деле такой, словно тот имел право не подойти к Ларику. Ничего не сделать. Ни успокоить, ни сказать слово поддержки, ни просто положить руку на плечо.

«Как такое вообще возможно?», — шептал кто-то невидимый из переполненного скорбью пространства.

Отец много пил на похоронах, молча, не пьянея, только наливаясь тяжестью потери и сожаления. Тосты не говорил, вслух по имени покойную не называл. Под вопросительными взглядами на поминальном застолье отводил глаза. Наполнился до краёв личным, отдельным от всех присутствующих горем, встал и ушёл. Как он жил до похорон и как — после, Ларик не знал.

И ехал в полную неизвестность, в дальнее село. Откуда приходили деньги. Алименты? Неофициальные, наверное. Мама бы никогда судиться не стала. Скорее всего, присылал по доброй воле, сколько мог.

Ларик вздохнул. В унисон с его вздохом автобус, пронзительно скрипнув тормозами, остановился на пыльной площадке перед обшарпанным сельским магазином. Конечная, к бабке не ходи. Все маршруты деревенских автобусов заканчиваются на таких вытертых колёсами пятачках перед сельскими магазинами.

Мастер остался единственным пассажиром к концу пути. Он спросил водителя, когда отправляется назад последний рейс, и вышел под пронзительное знойное солнце. Автобус радостно зафырчал и газанул вниз с горы.

Ларик оказался один на пустынной улице. До возвращения автобуса было несколько часов. Он успеет.

Пошёл по растрескавшемуся асфальту вниз. Единственное направление, так что раздумывать не приходилось. В бумажку не заглядывал, адрес у него намертво закрепился в голове. Так много раз Ларик смотрел на этот конверт, единственное письмо, которое отец прислал маме за все годы. Само письмо пропало, но оболочка с адресом осталась.

Ведомый потрёпанным конвертом Ларик вышел к небольшому, обвитому плющом домику. Отец всегда был крепким хозяином. Так мастер слышал от соседей, знавших их семью ещё во времена, когда все они жили вместе. И мама тоже несколько раз обмолвилась.

Ларик толкнул свежевыкрашенную калитку. Она поддалась беззвучно, мягко, как и положено у крепкого хозяина. В ухоженном дворе перед непременной на юге летней верандой стояла сушилка с бельём. На ней не было ни женской, ни детской одежды. Суровое полотенце, тёмный пододеяльник в клеточку, несколько застиранных ветхих рукавиц для работы в саду и мужская старая, но ещё добротная рубашка.

Почему-то Ларик вздохнул с облегчением. Словно его касалось, живёт ли отец с кем-нибудь.

Он замешкался у калитки, разглядывая сушилку с бельём, и не заметил, что уже не один в этом дворике.

— Я знал, что когда-нибудь придёшь, — Ларик как ужаленный подскочил, обернулся на тихий голос.

И увидел отца. В руках у того телепался старый пакет, мягко обтекающий молочную бутылку и батон. Парень поперхнулся от неожиданности.

— Я… ты… Вот…

На самом деле он не знал, что скажет отцу. И когда собирался с силами, чтобы приехать сюда, — не знал, и пока ждал автобус. И всю дорогу — не знал.

Отец обошёл его со спины, держа дистанцию, словно боялся ненароком прикоснуться. Ничего не изменилось. Он все так же брезговал Лариком, как когда тот был малышом. Избегал любых контактов. Что физических, что эмоциональных. Мастер не расстроился, просто равнодушно отметил про себя.

— Проходи, — бросил все так же тихо отец.

Поднялись на веранду молчаливым куцым гуськом из двух человек, отец резко остановился.

— Подожди здесь, — и скрылся за дверью.

«Не хочет, чтобы я вошёл», — подумал Ларик, но опять же совершенно не расстроился.

Он облокотился на перила веранды. Вспомнил, что Яська любит сидеть, забравшись на ограждения, свесив длинную худую ногу и покачивая ей. На душе стало ещё муторней.

Отец вышел буквально через пару минут уже с пустыми руками. Чашку чая с дороги не предложил. Привалился спиной на входную дверь, защищая свой дом от нагрянувшего врага, руки сложил на груди крест-накрест. Молчал.

— Ты постарел, — глупо и беспомощно отомстил Ларик. — Сдаёшь понемногу…

Отец чуть шевельнулся, не выражая никаких эмоций, всё так же смотрел вдаль, куда-то за спину Ларика.

— У меня вопрос, — мастеру тоже не хотелось надолго задерживаться в этом неприступном бастионе. — Один-единственный. Ответь на него честно, и я уйду. И не приду больше. Никогда.

— Да, — полувопросительно, полуутвердительно отозвался отец.

— За что ты меня так ненавидишь? Что я такого плохого сделал? Лично я — что?

Отец помолчал ещё немного, словно ответ на вопрос давным-давно уже знал, но произнести вслух было выше его сил. Наконец, собрался с духом.

— Потому что ты — подкидыш. Подменыш.

— Как так?

— Ты не мой сын. И не сын Анны.

— Но чей? — растерялся Ларик.

Этого он не ожидал. Вернее, мог предположить, что отец ему неродной, но мама…

— Ничей. Ты ничей сын. Вообще непонятно кто. Тварь, пришедшая из леса. Шишига, подменыш.

Отец говорил все быстрее и громче, казалось, ещё секунда — и он сорвётся на крик.

— Не наш, пришлый. Не знаю, чего ждать от тебя. Боюсь! До ужаса, до смертельного кошмара боюсь. Может, ты пьёшь по ночам кровь невинных детей, может, сманиваешь девушек в болото. Я не знаю, кто ты.

— Подожди, — Ларик протянул к нему ладони, машинально, мягко, чтобы успокоить. От этого движения отец шарахнулся, ударился плечом о закрытую дверь. Охнул и схватился за место ушиба, глядя на Ларика исподлобья колючими, судорожно мерцающими глазами.

— Ты говоришь как сумасшедший!

«Неужели отец давным-давно уже сошёл с ума, а этого никто так и не заметил?», — пронеслось у Ларика в голове.

Ситуация выглядела странно: они с отцом одновременно боялись друг друга.

Да, странно. И нелепо. Но отец, выпалив весь этот бред, мгновенно исчез за дверью. Ларик крикнул отчаянно в ощетинившийся навстречу ему дом.

— Что ты вообще имеешь в виду?

— Тебя Анна привела из леса, — голос из-за двери звучал глухо, но гораздо спокойней.

Отец почувствовал себя в безопасности, как только Ларик остался вне его поля зрения, за толстой спасительной стеной.

— До тебя всё было хорошо у нас. Семья, дом, любовь. Наш сын умер, но мы бы вместе перенесли это горе и жили как раньше. Только однажды Анна привела из леса тебя. Сказала, что сказочные существа подарили взамен нашего Ларика. Но ты не Ларик, не вместо него, ты вообще непонятно кто. Илларионом деда моего звали, не имеешь права его имя носить.

— Но как меня звать⁈

Вопрос оказался глупым, но Ларик понимал: если сейчас он не узнает всё, что может, то не узнает уже никогда.

— Понятия не имею! — закричал отец из-за двери.

И вдруг натурально завыл:

— Шиш-и-и-га ты-ы-ы ле-е-е-с-с-сная.

Мастер понял, что на этом всё. Больше отец ничего ему не скажет. Наверное, потому что и сам не знает.

Он развернулся и пошёл прочь. Вслед ему из-за плотно закрытой двери долго ещё раздавался ужасный плач-вой. Беспросветное сожаление о разбитой жизни.

До прихода рейсового автобуса оставалось довольно много времени. Ларик в растерянности топтался у дома человека, который вовсе не был его отцом. Мастер пожалел, что не поехал на своём мотоцикле. Честно говоря, ему это почему-то и в голову не пришло.

Тот, кого он долгое время, несмотря ни на что, считал близким человеком, сошёл с ума. И, кажется, уже давно. И никто не замечал этого? Почему всё, что отец делал, было разумным и правильным, если только его поступки не касались Ларика?

«Шишига»? «Тварь из леса»? Как вообще такое возможно? Ларик на всякий случай прислушался к своему внутреннему миру.

«Найди в себе шишигу», — с горьким сарказмом подумал он.

Внутренний мир молчал. Только глухо и недовольно заурчал голодный живот. В утренних суматошных сборах молодой организм не получил положенный ему завтрак и сейчас, не понимая, что совсем не ко времени, принялся возмущаться.

«Сам ты шишига», — со злостью в сторону отца подумал Ларик. — «Хрен неадекватный. Всё детство мне своими фантазиями испортил и сейчас издевается. Извращенец».

Хотя, конечно, отец вовсе не был извращенцем, а просто жутко испуганным человеком.

Ларик вдруг заметил, что в соседнем доме приоткрылась калитка, и на него уже какое-то время смотрит пара маленьких, но шустрых и пронзительных глаз. Улица всё так же была пустынна, несмотря на то что крики и вой отца могли поднять мёртвых на кладбище. Значит, эта сухонькая, но наполненная жизнью старушка в цветастом платке выглядывает на улицу по его, Ларика, душу. Увидев, что парень заметил, улыбнулась и поманила рукой. Он вопросительно показал на себя, затем на калитку, за которой она стояла.

«Почему мы общаемся жестами?» — удивился Ларик, но вслух так ничего и не сказал. Старушка, ещё раз призывно махнув рукой, исчезла, оставив калитку гостеприимно приоткрытой.

Во дворе, в тени шумных крон и одновременно под зонтиком-навесом, стояли два небольших лёгких кресла и такой же невесомый белый ажурный столик. На столике (Ларик сглотнул слюну и попытался унять опять заворчавший живот) расположилась большая плетёная корзинка с румяными булочками и дымился блестящий металлический кофейник. Запах свежего кофе и корицы окутал Ларика, вводя в экстаз.

Старушка кивнула парню на одно из креслиц, быстро налила густой ароматный кофе из кофейника в чистую чашку, которая словно поджидала Ларика, сама села напротив. Всё это в полном молчании, с лёгкой, задумчивой улыбкой на губах. Он понимал, что прямо сейчас поступит очень невоспитанно, поэтому виновато потупился. И тут же вцепился зубами в булочку. А затем сделал большой глоток божественного напитка из симпатичной чашечки.

— Ты Илларион? — вдруг спросила старушка, несколько минут до этого с любовью наблюдая, подперев ладонью щеку, как Ларик насыщается. Вернее, перекусывает.

Голос у неё был медовый, сладкий. Но от неожиданности Ларик чуть не подавился.

— Ну, да. Илларион я.

— Так и будем знакомы. Я — Аграфья Тимофеевна. Не Аграфена только, ладно? И не Агафья, хорошо? Аграфья я, от слова граф.

Ларик, все ещё ничего не понимая, тупо кивнул. Конечно, ему было совершенно без разницы, как точно

— Спасибо вам, Аграфена, — попытался выразить всю свою признательность, но она тут же мягко перебила его.

— Ну вот! Я же просила. Только что просила: Аграфья я.

— Аграфья Тимофеевна, спасибо вам! — поправился Ларик, смутившись.

— Так я, вроде, родственница тебе выхожу. В смысле, получаюсь тёткой. Вот так-то…

Она посмотрела на Ларика почему-то с победным видом.

— Сестра я троюродная этому башибузуку.

Аграфья кивнула в сторону отцовского дома. Её тон не оставлял сомнений: действия брата она не одобряет. Но тут же тётка как-то очень славно улыбнулась, и сеть мягких чистых морщин пробежала по её лицу. Ларик с удивлением подумал, что первый раз в жизни видит человека, которому так идут морщины. И старость вообще. Аграфье Тимофеевне шла старость.

— Вы слышали, как он меня… — Ларик осёкся и сглотнул горький ком, вдруг ставший поперёк горла.

Агафья, ой, извините, Аграфья, кивнула. Понимающе и ласково. Что-то в ней было от мамы. Всепонимание и предварительное всепрощение. Как-то так. И Ларика прорвало. Все годы отцовской ненависти вдруг подкатили разом, поплескались в носоглотке бурлящим потоком и вырвались во вне. Ларик заплакал, размазывая по лицу горькие слезы грязными кулаками. Как в детстве.

— За что? За что он меня так ненавидит? И не говорит за что. Он вообще разговаривать не хочет.

— Поплачь, поплачь, Илларион, — Аграфья не сдвинулась с места, ласкала только словами, оглаживала, успокаивала.

Вместе со слезами и её голосом уходила с души тяжесть.

— Напуган он. На всю жизнь напуган. Дело-то странное случилось много лет назад.

Ларик тут же затих. То ли выплакал уже всё разом и устыдился своего порыва, то ли боялся упустить хоть слово из того, что собирается сказать ему вдруг обретённая родственница.

— Такое вот дело, — охнула Аграфья, тут же ловко подливая в чашку Ларика ещё кофе. — Женились они с Анной по большой любви. Он её на руках носил, подарками заваливал, на работе убивался, только чтобы любимая жена ни в чем нужды не испытывала. Редко в наших краях заботу такую кто видел. Завидовали, наверное, люди, кто-то сглазил.

— Кто⁈ — спросил Ларик, подавшись вперёд. — Зачем⁈

— Да разве же кто признается? Народ у нас такой, в глаза улыбаются, а за спиной фиги крутят. Кому-то счастье твоих родителей поперёк горла стало. Долгожданный сынок у них родился, радости полный дом! А потом — раз, полиомиелит…

Аграфья выговорила сложное слово легко, словно много раз произносила его прежде.

— У меня? — поразился Ларик. Тётка посмотрела на него долгим взглядом.

— У тебя ли? Не знаю. Никто не знает. Тайну эту Анна с собой в могилу унесла.

— Так какую всё-таки тайну, Агафья Тимофеевна⁈ — вскричал, взмолившись, Ларик. — Какую?!!!

Тётка опять укоризненно покачала головой:

— Аграфья я. Аграфья. А тайна такая, что был у Анны младенец болезнью скрюченный, а вдруг с каких-то пор народ замечать стал, что ребёночек-то здоровый. Вот так дело было. А отец твой радоваться чудесному выздоровлению не торопился, а вроде как умом тронулся. Всё твердил, что Анне в лесу ребёнка шишиги подменили. Какие шишиги, в каком лесу? Про то я не знаю, не пытай. Вот не знаю и всё. Только думает он, что ты подменыш. Вот такие дела, Илларион…

— Значит, меня никто не усыновлял? — Ларик пытался подвести хоть какую-то реальную базу под этот странный рассказ.

— Так ты, вроде, в браке-то и родился. И свидетельство о рождении имелось. Чего тебя усыновлять? С какой стати?

— Но это как бы и не я у родителей родился? Это был не я? Кто-то другой, который больной был, а потом пропал?

— Может — так, а может, это ты выздоровел, — развела руками Аграфья. — Каким-нибудь совершенно волшебным способом. Так что и следов от болезни не осталось. Правду Анна, мать твоя, знала. Только тайну эту она с собой в могилу унесла. «Это мой ребёнок», и всё. Впрочем, об этом разве кто спрашивал…

— И примет никаких у младенца не было, чтобы обман понять?

— Да кто ж вас, младенцев, разберёт, — Аграфья поджала губы, и по этому жесту Ларик понял, что у неё самой детей никогда не было. — Вы все похожи. А как младенец заболел, так Анна полгода вообще никого к нему не подпускала. Ни родственников, ни знакомых, ни соседей. Только врачиху нашу. Сглаза боялась. Хотя куда уж больше сглазу-то, чем приключилось? А врачиха и тогда уже в возрасте была, а ныне, так померла давно. И её ни о чём не спросить теперь. Не у кого тебе правду узнать, милый…

Аграфья вздохнула и подвинула к Ларику корзинку с булочками.

Глава двадцать первая

Селедка с молоком

Яська наконец-то взялась за дело, которым хотела заняться уже давно. Накануне она вспомнила, как в одном детективном фильме следователь рисовал на большом листе схему преступления, включая в неё все новых и новых участников.

В её голове всё уже окончательно запуталось от поступающих вводных, и Яська решила, что этот метод для приведения в порядок информации очень даже неплох. Она взяла с веранды уже ненужный кусок старого картона, которым Аида прикрывала свои драгоценные сорняки от палящих лучей солнца, и написала на нём фломастером: «Ларик». Потом от имени подрисовала несколько стрелочек, под каждой подписав шестерых клиентов мастера. «Ларик» стал похож на солнце, обрамлённое кривоватыми протуберанцами.

Яська полюбовалась на получившуюся картину и подписала рядом с Лариком Геру, а в число жертв внесла ещё и Тумбу. Гера сказал, что пса, похоже, отравили, значит, внезапно взбесившаяся собака оказалась невольной участницей событий. Если кто-то специально испортил чернила для татуажа, он вполне мог испытать препарат на Тумбе, который постоянно тынялся в Лариковом дворе.

Придя в восторг от своего вдруг открывшегося таланта к дедуктивному мышлению, Яська застряла. А когда поняла, что уже целый час угрюмо и безрезультатно взирает на всю ту же картину с известными ей лицами и даже одной мордой, новоиспечённая сыщица решила отложить картонку. До момента, когда снизойдёт очередное озарение. Тем более что она, погрузившись в размышления, потеряла счёт времени и теперь опаздывала на встречу с Алиной, которая в конце концов согласилась помочь ей с покраской волос.

— Я думаю, можем попробовать покрасить сами, — сказала Алина. — Всё равно уже хуже не будет.

Яська, твёрдо решив избавиться от голубого сияния, притягивающего недоуменные взоры к её голове, даже немного волновалась, предвкушая предстоящие перемены. И ещё раздумывала о степени своей безалаберности:

Девушка знала, что тётка не будет иметь ничего против визита порядочной барышни в свой дом. Но почему-то ей не хотелось, чтобы Алина встретилась с Аидой. На уровне интуиции она не ждала от этих встреч ничего хорошего. Они обе — Алина и Аида — просто замечательные в Яськином представлении, но совершенно не монтировались друг с другом. Не сочетались. Как…

«Вода и масло», — подумала Яська.

Или как селёдка с молоком. Можно, конечно, попробовать, но зачем, если результат предсказуем и не обещает ничего хорошего?

Факты говорили сами за себя. Алина вызвала своими подколками раздражение Ларика. Позволила за собой ухаживать, а потом круто дала от ворот поворот Гере. Кажется, из всего их окружения эксперт сейчас нравилась только Яське. И она представления не имела, какая ситуация может возникнуть, если неуживчивая правнучка ведьмака столкнётся с Аидой.

В придачу ко всему прочему Алина попросила зайти за ней вечером в морг. Это не показалось Яське хорошей идеей. Она не стала спорить, но вся сжалась внутри, представляя, как пойдёт туда и что может увидеть.

Только вот приглашение было озвучено, и идти на попятную уже поздно.

Но, на счастье, Алина быстро передумала (наверное, Яська слишком красноречиво промолчала) и предложила встретиться в кафе за углом. Уже легче…

Яська, не сильно-то заморачиваясь, заскочила в ближайший косметический маркет за краской и отправилась в условленное место. Кафешка оказалась точь-в-точь как она представляла в их первую встречу, когда ей захотелось дружить с Алиной. И даже эти самые граммофончики, про которые она опять забыла — как называются, обвивали летнюю веранду с ажурными столиками. За тем исключением, что подруги не стали беззаботно щебетать о девичьих приятных делах за чашкой кофе, а отправились красить Яську.

Аида не ночевала сегодня дома, это Яська знала точно. Она думала, что тётка появится за время её отсутствия, но, судя по всему, Аида так и не заходила.

«И где она опять шляется?», — Яське стало смешно. Потому что ситуация должна выглядеть наоборот. В силу возраста это она обязана гулять по ночам, а тётка ломать голову, где девушка с голубыми волосами шляется. Но Аида и в самом деле была совсем необычной взрослой.

Алина, войдя в комнату, с насмешливым прищуром уставилась на кусок картона, испещрённый знаками, затем перевела этот свой прищуренный взгляд на сине-буйную голову Яськи. Пользуясь моментом, девушка как бы ненароком уронила картонку и принялась ногой запихивать её под кровать.

— Слушай, — сказала эксперт, безучастно и бессмысленно перебирая в ладонях тюбик с краской для волос.

Кажется, она несколько раз собиралась что-то сообщить Яське, ещё с момента их встречи в кафе. Но передумывала, а сейчас вот решилась.

— Я тут порылась в архивах и узнала кое-что… Твоя тётя…

Из комнаты Аиды раздался треск. Девушки разом вздрогнули. Они не слышали, когда та вернулась. Они вообще не слышали, чтобы кто-нибудь заходил.

* * *

Но Аида вовсе и не стремилась проникнуть незаметно в свой собственный дом. И уж тем более кого-то пугать. Ей, честно говоря, было совершенно плевать, что творится вокруг.

Действительно важное, неизмеримое со всем остальным, происходило сейчас в ней самой. Аида слушала, как оно, это главное, зарождается острыми покалываниями. И ждала. Безумно надеялась, что боль, мучающая её уже несколько десятилетий, наконец-то затихнет.

С хрупкого плеча, спускаясь ниже лопаток, шла воспалённая краснота. Из тревожно-багровой опухоли на Демира смотрел лик бого-зверя. Чем-то смутно похожего на него самого. Как они звали это? Анубис?

Де-Мир-Дже слышал о нём, но ни разу не встречал. Да и как бы мог? Он был привязан к этому побережью, ничтожный в глазах высших, не прошедший испытания и наказанный за страх архонт. Всё, что он видел и слышал, сосредоточилось на небольшом пятачке земли, которую когда-то владетельный князь считал своей. Так и остался на веки вечные призрачным жрецом. Распорядителем жертвенных свадеб.

Демир рыкнул негромко. Люди… Они больше знают о богах чужеродных, чем о тех, кто всё ещё держит землю, на которой эти неблагодарные червяки живут. Забывшие и древних богов, и тех, что пришли следом. Выплясывающие на костях, каркасе мира. Глупые и жалкие.

Не ведающие, что такое настоящая жажда. Настоящая страсть.

Де-Мир-Дже ясно услышал: в саду с ветки сорвалось яблоко. Для него — последнее. Он чувствовал, как перекручивается ставший хрупким черенок, как надламывается его сухой хвостик, как приближается высушенная летним зноем земля. Распорядитель жертвенных свадеб падал этим яблоком, и знал, что ударом налитого бока отлетит в блаженное и невыносимое одновременно бытие.

Демир обхватил чужими руками чужое тело, которое так недолго принадлежало ему, и тихо завыл.

Саднило горло с непонятным першением. Плечо выворачивало опухолью. Аида знала, что будет физически тяжело. Невыносимо. Но она надеялась: именно эта телесная мука перекроет самую страшную боль, которая делала адом её земное существование.

Кто-то бы сказал, что это болит душа. Больше Аиде ничего в голову не приходило. Только она знала чётко: нет, не душа. Душа может ныть, но не разрывать ржавыми крюками живую плоть изнутри. Это другое… Другое…

И на всю жизнь — и эту, и за гранью… Каждая мелочь, каждое слово, впечатанное в боль.

Весело верещала тупая дура: «О, мы непременно должны встречаться и в городе! У нас столько общего! Мы просто сказочно понимаем друг друга». И Олежка, кретин незабвенный, кивал радостно головой и вторил: «Конечно, конечно! У вас же такая чудесная невеста для нашего богатыря подрастает». Сватал Олежка маленького сына, не подозревая, что через несколько часов…

— Да, — хрипло захохотала Аида, глядя в зеркало на седую, всклокоченную женщину с набрякшими от бессонной ночи веками, — мы непременно будет встречаться потом, и станем лучшими друзьями! Суки, уроды, гады!

Она опять захохотала, смех рвался на клочья, переходил в зловещее карканье. Перепуганная Яська возникла на пороге комнаты, и застыла, словно заколдованная этим безумным клокотанием:

— Аида, что с вами?

От испуга и неожиданности перешла вдруг на «вы». Абсолютно нагая старуха повернулась к Яське, и девушка увидела, что все её плечо покрывает свежая, воспалённая татуировка.

— Мы будем встречаться, непременно. На том свете. Вы там все встретитесь. И Тимошка давно ждёт.

Яська зажала руками рот, чтобы не кричать. С плеча сползающей на пол Аиды смотрел Бог с головой шакала.

— Тётя, нет! Только не это! Зачем⁈

Анубис гордо и презрительно повернул голову в профиль, чуть удостаивая Яську взгляда

Это было жутко, и девушка застыла на месте, не соображая, что Аида нуждается в помощи.

Впрочем, кто-кто, а Алина, появившаяся следом на пороге, мгновенно поняла ситуацию. Она кинулась к тётке, колотившейся всем телом о пол:

— Похоже, эпилептический припадок! Яська, вызывай скорую… Быстрее…

— Аида, Аида, — забормотала Яська, падая на колени перед тёткой, у которой уже закатывались глаза. И зачем-то глупо спросила. — Тебе совсем плохо?

Ясно же, что та её не слышит.

— Яська, скорую, — уже грозно закричала Алина.

Швырнув в остолбеневшую подругу мобильным телефоном, обвела взглядом незнакомую комнату, соображая, что можно запихнуть Аиде в рот. Это действительно было похоже на эпилептический припадок, и первым делом, нужно проследить, чтобы пострадавшая не прокусила себе язык.

Яська опомнилась, судорожно принялась тыкать в экран мобильника. Аида то мелко тряслась, то крупно дрожала, продолжая невнятно бормотать. Словно кто-то другой из сжимающегося в судорогах тела вещал монотонным голосом:

— Сначала страх убьёт надежду, потом убьёт сам себя. Он всегда убивает сам себя от горя, что уничтожил надежду. Не будет ни надежды, ни страха. Друзья идут, все придут. Невеста придёт, одиночество уйдёт. Мама спешит, всех рассмешит…

Аида внезапно перестала колотиться, успокоилась, посмотрела Яське в глаза пронзительным, на удивление спокойным взглядом и ясно произнесла:

— Он ушёл. Тот, кого, оказывается, звали Да-Мир-Дже. Он так всё время надеялся, что она придёт защитить, укрыть, и он поймает, и уже не отпустит птицу… Не нашёл седьмого. Свадьба не состоялась, древние не насытились до конца. Сон их будет тревожным, и проснутся прежде времени и очень злыми. Когда? Скоро… Теперь скоро…

И закрыла глаза, обмякнув на Яськиных руках.

* * *

Ноги гудели от непривычно долгой ходьбы. Да ещё и по горам. Ларик в который раз пожалел, что не взял мотоцикл. Ни один автобус в эти места не ходил, проехать по узкому серпантину через бурелом могли только джипы, и то — за отдельную цену. А желающих посетить «Покой херувимов» по пути к водопадам сегодня не наблюдалось.

Но что-то тащило Ларика в долину, спрятанную в огромном ущелье. Любопытство или страх? Он затруднялся определить. Просто что-то стонало в его душе — жутко и сладострастно одновременно. Чужое и незнакомое, оно всегда таилось в нём, заставляя совершать поступки, которых Ларик от себя не ожидал.

И с чего он вообще взял, что сможет узнать правду о своём прошлом? И именно в этом ущелье? Деревня, в которой жили его отец и внезапно приобретённая тётка, была последним и единственным на десятки километров вокруг селением перед «Покоем херувимов». Аграфья Тимофеевна сказала, что родители с маленьким Лариком до того, как он чудесным образом выздоровел, тоже жили здесь. Но почему вот это в нём, чужое, решило искать ответы на вопросы именно в ущелье, куда завозят только особо мистически настроенных туристов?

Ларик не знал. Но упорно карабкался, раздирая руки, ноги и даже лицо в кровь, по непролазным зарослям.

Он с содроганием миновал заброшенный мёртвый санаторий, стены которого покрылись от времени и непогоды зеленоватыми трупными пятнами. Стёкла в окнах остались целыми, нетронутыми, они жуткой, непонятной радостью бликовали от солнечных лучей. И это пугало ненормальностью: светило, отражающееся в окнах мёртвого, давно покинутого санатория.

Ларик как можно дальше обошёл застывшие корпуса, стараясь не приближаться ни на метр. И пока он брёл по разбитой, едва различимой в траве дорожке, что тянулась вдоль проржавевшей ограды, расслабиться не мог ни на секунду: казалось, из этих окон за ним кто-то следит.

Хотя чётко знал: никого там быть не могло. Даже в лихие девяностые, когда все места на перспективном побережье расхватывались как горячие пирожки, не нашлось желающих взять этот комплекс. И асфальт к далёкому от центральной трассы санаторию содержать несоизмеримо дорого, и вообще все корпуса поддерживать в порядке…

Но даже не это… Потенциальные хозяева строения сразу понимали главное: никто сюда не поедет. Пусть и основательно вложиться в рекламу и приманить отдыхающих, не знающих о дурной славе бывшей лечебницы НКВД, они надолго тут не задержатся. Народ будет бежать.

«Неперспективное место, далёкое от инфраструктуры, требующее огромного вклада в подъездные пути и ремонт зданий», — так охарактеризовали санаторий в деловых кругах. И словно смущённо забыли о нём.

А сейчас даже бомжи обходили это место стороной, и птицы тут не пели. Впрочем, последнее Ларик мог внушить сам себе. Просто в голове у него не прекращался какой-то монотонный гул, как если бы мастер слышал шум своей крови, спешащей к сердцу.

Ведомый этим гулом, он продрался через колючие кустарники и облегчённо вздохнул. Чужой, бурлящий в его голове, не ошибся. Вывел Ларика прямо к долине, которая сейчас лежала перед ним — торжественная и обречённая в своём спокойствии.

Мастер пошёл по густой высокой траве, приминая какие-то мелкие беленькие цветочки, россыпью покрывшие зелёный покров. Вышел на берег озера, вгляделся в противоположную сторону. Ему нужно туда, стучало в висках.

Заброшенный причал с прогнившими остовами лодок издалека казался прямым путём в ад. Переплыть огромное озеро на одной из трухлявых посудин? Безумие. Чего вообще пёрся сюда? От злости словно какая-то пелена слетела с его глаз и разума. Ларик осознал нелепость всей затеи.

В бессильной досаде мастер пнул земляной камень, вросший в почву. Взлетели мелкие комья, густая пыль, поднявшись, осела на ботинки. Из-под камня выкатилась старая металлическая чашка, покрытая грязью и ржавчиной.

— Туристы, — сказал вслух Ларик и удивился, как странно прозвучал в тишине человеческий голос. — И сюда добрались, насвинячили…

Он поворошил ботинком ещё один холмик, из-под которого с готовностью появилась старая младенческая бутылочка с соской. Это становилось уже интересней. Кровь опять застучала в висках. Ларик оглянулся, почему-то нисколько не сомневаясь: тут найдётся что-то подходящее для раскопок.

Лопата оказалась, конечно, тоже тронутой ржавчиной, а черенок виделся таким трухлявым, что грозился рассыпаться в руках. Но она была — воткнутая в землю около кустов, через которые пробирался сюда мастер, и он удивился, что сразу её не заметил. И ещё… Кто-то пользовался ей совсем недавно.

Ларика обуял исследовательский азарт. Что-то в этих находках было необычное, неправильное для беззаботных туристов. Те оставляли всякий хлам, явный мусор, а вещи, которые появлялись из-под земли, явно не носили

Мастер понял. Их не выкинули. Бросили. Уходя в спешке или даже убегая от чего-то страшного настолько, что оно заставило людей покинуть стоянку налегке, унося лишь самое ценное.

Обрывки брезента, которым покрывают палатки. Крошечная кукла. Детские пинетки. Закопчённый котелок. Пачка из-под макарон, наполовину обгрызенная какими-то зверьками, чтобы добраться через картон до съедобного. Мужской кед — старый и прорвавшийся на мыске.

Эти вещи, которые появлялись из-под лопаты Ларика, всё больше убеждали, что когда-то здесь произошла катастрофа. Он вспомнил слухи об оползне, накрывшем семейный дикий лагерь. Это и в самом деле было где-то здесь.

— Прекрати! — сказал Ларик сам себе. — Это похоже на безумие. Копаться в чужом могильнике…

Из-под лопаты, которую он завершающим аккордом вонзил в землю, выпрыгнуло какое-то существо. Мастер от неожиданности заорал и отпрянул. Когда понял, что сглупил, непроизвольно оглянулся по сторонам, словно кто-то в этом полном безлюдье мог заметить его истерический постыдный испуг.

А потом подошёл поближе. На земле, покрытая слоем застывшей грязи, лежала небольшая игрушка. Пластиковая черепашка, несмотря на своё столь неприглядное положение, пыталась сохранить воинственную позу. Даже с прогрызенной дырой на месте откушенного клюва.

Глава двадцать вторая

Ринат замыкает круг на крови

— Поколение, рождённое в двадцатом — двадцать первом веках, в отличие от предков, очень боится боли. И причина этой «поголовной тревоги» скрывается вовсе не в мутации организма, которая снизила болевой порог. Люди боятся страданий потому, что привыкли находиться в полном комфорте, и, испытывая малейшее болевое ощущение, стремглав бегут в аптеку и пьют бессистемно и бесконтрольно медикаментозные препараты.

Ринат сначала внимательно прислушался к авторитетному и даже безапелляционному голосу, доносившемуся с экрана телевизора, но почему-то рассердился и в сердцах бросил пульт в угол дивана. Пульт не долетел, брякнулся о стол, упал, отколовшись острым куском пластмассы.

— Черт побери!

Ринат не хотел смотреть, но уже зацепил глазом ощерившийся острыми гранями разлом. Больной жар разливался внутри тела, словно на сердце опрокинулось ведро с кипятком. Сам виноват, но от этого не легче, а намного хуже.

— Тань! — спешно крикнул он, почувствовав первые признаки панической атаки.

Из кухни доносился запах свежего микса из чеснока, болгарского перца и ещё каких-то изумительных приправ. Вместе с ароматами грядущего борща долетал нежный голос жены. Таня мурлыкала весёлую детскую песенку, но тут же, одновременно с криком Рината, прервала её.

В голове мельчайшими деталями раскручивалась картина: острый угол разбившегося пульта входит в его тело. Капли крови сначала едва просачиваются, затем угол проникает глубже, разрывая хрупкую кожу, капли превращаются в струи. Боль заставляет выгибаться дугой его высокое, тренированное тело. Ринат чувствовал, как бесстрастный пластик вспарывает кровеносные сосуды, режет жилы…

Таня вбежала в комнату, на ходу отшвыривая половник. Ринат задыхался. Грудь сдавило невидимым, но беспощадным обручем, он сжимался. Всё поплыло перед глазами, ускоряя темп, как на тронувшейся с места карусели. Ринат уже терял сознание, когда руки жены — тёплые, пахнущие свеженарезанным чесноком — обхватили его лицо.

— Дыши, Ринат. Милый, я здесь, всё хорошо.

Карусель из кровавых картин в его сознании постепенно замедляла свой бег, жуткие образы истончались, таяли, становились все менее и менее реальными. Ринат зацепился за мягкий голос жены, схватился за него, подтянулся, выкарабкиваясь из ужаса видений. Дыхание становилось спокойнее, предобморочные зелёные пятна под веками тускнели.

Страх и тяжесть во всем теле отступали. Он открыл глаза, ещё слабо, но улыбнулся в родное лицо Тани, нависшей над ним. Голова лежала на её коленях. Ринат так и не заметил, когда жена успела его подхватить. На Таниных ногах лежать было уютно. Он опять прикрыл глаза, чтобы она не распознала его маленькую хитрость. Поймёт, что с ним уже все хорошо, и убежит на кухню.

Ринат знал, что после приступа паники ему очень захочется есть, но сейчас важнее ощущение спокойствия на её коленях. Здесь начинался и заканчивался весь его мир.

«Бросит она меня», — сквозь слабость и облегчение от того, что атака прошла, подумал он. Обречённо, уже привычно, с тихой грустью. «Сколько можно со мной возиться? Бросит. Но потом. Чуть позже. А сейчас…».

Он все ещё с закрытыми глазами поёрзал, устраиваясь удобно на пахнущих супом, травами и сквозняком коленях.

— Ну и? — голос Тани пробивался смехом, она разгадала его невинную хитрость.

— Обошлось, — признался Ринат, открывая глаза.

— Тогда, может… — Таня замялась. — Ещё раз попробуем то, что рекомендовал Иван Яковлевич?

Этот метод психотерапевт считал особо эффективным. Постепенное «сближение» больного с предметом, который вызывает у него приступы панического страха. Систематическая десенсибилизация. Тане понравилось это научное определение, сложно выговариваемое словосочетание давало основательность и надежду. Ринату оно казалось таким же острым, опасным, как всё то, чего он панически боялся.

Быстро замотал головой.

— Убери его… Совсем убери.

Таня обвела внимательным взглядом комнату.

— Что на этот раз? — нет, в голосе её не было никакого раздражения, только тихая усталость. И мысль о кипящем на плите борще.

— Там, — Ринат мягко махнул рукой в сторону, где лежал расколотый пульт. Он не хотел называть причину своей паники вслух. — Там…

Таня мягко опустила его голову на пол. Ринат отвернулся, и только когда затихли её шаги и раздалось успокаивающее: «Ну всё, всё», стал потихоньку подниматься. Таня успела сбегать на кухню и выключить борщ, находящийся уже на грани нервного срыва, опять возникла на пороге комнаты. Вроде, посмеиваясь, а в глазах всё равно застыло беспокойство. Она указала на плечо, где проявилась свежая татуировка, Ринат только что снял пропитавшуюся потом рубашку:

— И как ты смог сделать тату? У меня до сих пор в голове не укладывается.

Ринат тихо, но уже уверенно засмеялся:

— Я же рассказывал. Договорился заранее с татуировщиком в салоне, благо, он тоже со странностями, пошёл мне навстречу, проникся проблемой. Потом я напился до беспамятства и сделал. Хотел преодолеть этот страх в себе. Думал, поможет. На самом деле, ничего не помню. Проснулся утром в гостиничном номере, голова раскалывается, тошнота подкатывает, в глазах темно. Пока в себя приходил, мне не до татуировки было. И не до фобий. А потом за давностью происшедшего, вроде, уже и незачем…

Таня опять покачала головой.

— Ты, наверное, всё-таки глупый. Или ещё из детства не вышел. Не хочешь пробовать научные методы, специалистов не слушаешь, а всякую фигню — типа татухи в неизвестном сарае, рискуя жизнью, всегда готов сотворить.

— Да никакой там не сарай. Вполне приличный салон. Чистый. И татуировщик — нормальный мужик.

Ринат посмотрел на тату. Крест, заключённый в круг.

«Это заявка

«Что именно?», — не понял Ринат.

«Сам круг. Мандала — колесо мира. В анкхе — египетском знаке вечности — круг и есть её символ, а крест — жизнь».

«Значит, крест в круге?»

«Вы же хотите победить свою фобию? Значит, считайте, что мы острые края жизни заключаем в вечный ограничитель. Так что не заморачивайтесь на символах. Важен результат»…

Таня с возрастающей тревогой посмотрела на него.

— Ты опять побледнел…

Ринат оперся о спинку дивана, сел.

— Я себя последнее время постоянно как-то не очень хорошо чувствую. Мне кажется, здесь ещё что-то другое…

Он вдруг ощутил, что на плече, там, где подживала не доставляющая ему до сих пор особых хлопот татуировка, уже какое-то время неприятно покалывает. Сначала тихонько, но все настойчивее вспарывая кожу. Ринат охнул и схватился за плечо. Знакомый по многолетним приступам жар, на этот раз непривычно интенсивный и реально жгучий, распространялся от татуировки по всему телу.

— Тань, посмотри, посмотри… Крест порвал круг, так? Он порвал круг?

Ринат чувствовал, как острые грани, вырвавшись на свободу, режут его от плеча все глубже и дальше.

Таня проверила пульс, сунула ему невесть откуда взявшуюся у неё таблетку валидола под язык.

— Дыши, Ринат, дыши. Медленно, глубоко, молодец, вот так дыши, так…

— Посмотри, посмотри.… Там! Что там?

На руках Рината проступали странные пятна. Сначала бледные, еле различимые и незаметные, теперь нарастали кровавыми кляксами,

— Ничего нет, ничего. Все так же, как и минуту назад, — голос жены был спокоен и размерен.

Она разговаривала с ним чётко и ласково. Как с маленьким ребёнком.

— Крест… Он порвал… Крест, — каждое слово давалось с трудом. — Порвал круг…

— Да нет же, нет.

Она взяла его за плечи, мягко надавила, укладывая на диван:

— Там всё в порядке. Всё на месте. И круг, и крест.

— Кровь… Он режет…

— Нет никакой крови. Всё чисто.

В подтверждении своих слов Таня провела ладонью по его плечу и показала руку. Ладошка была розовая, пухлая, без всяких признаков крови на ней. Сознание Рината металось между реальным ощущением лезвия, вспарывающим его тело, и доводами рассудка.

Очнулся от резкого запаха нашатыря. Таня уже по привычной схеме приводила его в чувство. Раздался звонок мобильного телефона. Она посмотрела на Рината вопросительно.

— Возьми, — все ещё задыхаясь, сказал он. — По работе… Может, важно…

Таня взяла мобильник, второй рукой продолжала делать сразу несколько дел: непрестанно вытирала его мокрый лоб, по которому опять побежали капли пота, проверяла пульс, поддерживала голову, когда он пытался откашляться.

— Да, — торопливо произнесла она. — Он не может подойти. Его жена. Да. Кто? Кто вы? Почему вы кричите?

Ринат даже сквозь волны паники увидел, как округлились её глаза.

— Необычного? Это шутка? Что? Отравление? Только этого нам не хватало! Чернилами для татуажа? Смертельно? О, боже!

Поддерживая сползающего с дивана бледного, словно из него действительно выпускают всю кровь, Рината, она быстро набрала короткий спасительный номер. А больше Ринат ничего не видел. Потому что сознание оставило его.

* * *

Яська действовала на свой страх и риск, когда решилась несанкционированно позвонить по этому номеру, но надежда, что успела предупредить, радовала. Может, она сейчас спасла человека. Рината. Так его, кажется, зовут.

Хотя…

— Не могу вынести окончательный вердикт, процесс ещё не закончен, — сказала ей накануне Алина, — но, как и в первый раз, на предварительном этапе галлюциногена в чернилах, изъятых у твоего друга, не обнаружено. Упаковки фабричные, всё чисто. И те, что открыты, тоже в полном порядке. Ничего сверх заявленного производителем.

— Как так?

Яська была уверена, что все нити начинаются и заканчиваются на Лариковой полочке с препаратами для татуажа. Кто-то подменил бутылочки. Почему, кроме неё, никто больше этого не понимает?

Алина раздражённо пожала плечами.

— Не знаю.

Но бросила внимательный взгляд на расстроенную Яську и повторила уже мягче.

— Ясь, я действительно не знаю. Может, дело в чем-то другом, а татуировки — невероятное, но совпадение. А, может, кто-то уничтожил все улики.

— Вот видишь! Я всё это время пытаюсь донести до тебя мысль, что некто неизвестный хочет подставить Ларика.

Алина опять посмотрела на неё до обидного снисходительно.

— Где логика? Если его хотели подставить, ещё бы и сверху улик навалили. Зачем в этом случае убирать то, что указывает на него, как на преступника?

— Ты хочешь сказать, он — сам? Но зачем? Ларик не мог этого сделать.

— Слушай, я не рассуждаю, мог — не мог. А соединяю между собой факты и делаю выводы. Ты случайно попала в эту историю. И решила, что сейчас, как все эти дамы в книжных детективах придёшь и — оба-на! — развяжешь все нити хитросплетённого преступления. Я тоже очень любила детективы в школе, и тоже представляла, как ловко и красиво буду распутывать узлы извращённого человеческого мышления. Но всё оказалось совсем не так, Яська. Уверяю, многое в этом процессе тебе не понравилось бы.

— Я не люблю детективы, — почему-то обижено ответила Яська. — Я всего один в школе прочитала. Про Шерлока Холмса. И то, потому что ангиной заболела посреди лета, и Ларик мне его подсунул. И вообще я же не сама в это впуталась. Может, и не хотела, но получилось так, что оказалась по уши… В общем, оказалась. И поэтому стала очень заинтересованным лицом.

— Тем более, — куда-то в пространство произнесла Алина, — тем более, что нити эти сходятся к человеку, близкому к тебе… Кто-то из них: не один, так другой.

— Но зачем этому кому-то близкому… Кто все эти люди? Чего они такого страшного могли совершить? Никто из моих знакомых их до этого момента знать не знал.

— Им всем предложил хорошую работу отдел кадров местного санатория. — сказала Алина. — Но взяли почему-то только одного. Причём оплатили дорогу туда-обратно. Они все живут в разных городах. Зачем? Зачем собирать специалистов из других городов, оплачивать им дорогу, а затем отказывать и отправлять обратно? Вот вопрос. Впрочем, есть у меня одна мысль… Кое-что нужно проверить.

— А директор санатория? Артур Борисович. Что говорит?

— Ничего. — Алина расстроено вздохнула. — Он вне себя от горя, практически невменяемый. Оказывается, очень любил Аиду. Ты знала?

Яська подумала:

— Видела, что старинные друзья, но вот до такой степени… Пожалуй, нет. Они это хорошо скрывали.

— И как твою тётю так угораздило? Зачем ей эта наколка понадобилась? — уже не профессионально, а чисто по-человечески и даже несколько по-бабьи удивилась Алина. — Ты не могла предупредить: с салоном твоего друга что-то не то?

— Откуда же я знала, что ей такая идея придёт в голову? Она же не бунтующий подросток. Да и говорили мы об этом… Фигня какая-то непонятная. А сейчас неизвестно, выживет ли вообще. Я надеюсь, конечно…

Алина сочувственно посмотрела Яське в глаза и продолжила:

— В общем, от Артура Борисовича сейчас толку мало. В отделе кадров говорят, что это была его прямая инициатива. Допрашивать Артура Борисовича как преступника или подозреваемого я не могу, опять же нет оснований. Мало ли кто кого на работу пригласил и по какой причине отказал. И, между прочим, один человек из этой трагической шестёрки не доехал домой.

— Да⁈

— Маргарита Вышевцева, психолог. Она точно приехала сюда, прошла собеседование в санатории, работу не получила. От обратного билета отказалась. Так что Маргарита Васильевна ещё где-то в нашем городе. Если, конечно, не уехала отсюда на такси. Или не ушла пешком.

— А телефон?

— Вне зоны действия…

Этот разговор произошёл вчера, и с тех пор Яська не видела Алину. Которая, конечно, делилась своими мыслями с новой подругой не для совместных выводов. А просто потому, что коллеги не принимали её желание докопаться до истины. И вообще не понимали. Они все были старше и гораздо опытнее. Терпели эту молодую прыть только потому, что штатный эксперт раз в кои веки неожиданно ушёл в отпуск. Говорили, что он собрался жениться, но приглашения на свадьбу так никто в отделе и не получил. Обида совершенно нелогичным образом перекинулась на новенькую. И теперь все дружно относились к Алине пренебрежительно.

Причину смерти диетолога, погибшего на вверенной ей территории, она установила. А всё остальное — не её дело и не её истина.

Честно говоря, Алина вообще являлась просто стажёром, изрядное рвение которого, выходящее за пределы компетенции, коллеги объясняли энтузиазмом новичка от недостатка опыта. Оценить её усилия в данный момент могла только Яська. Девушка уважительно смотрела на эксперта и не подвергала сомнению результаты её изысканий. Веру в профессионализм новой подруги Яську не поколебала даже информация, что Алина — просто интерн мединститута, и в данный момент проходит практику с дальним прицелом остаться на этой работе.

А ещё Яська думала, что её старый друг Ларик по своей беспечности встрял в какую-то историю, а она ему помогает выпутаться. Несмотря на то что он наглое хамло и самовлюблённый самодур. И его нет рядом, когда она совершенно запуталась, переживает за Аиду и вообще не знает, как жить в этой новой для неё суровой действительности.

— Ну и где ты блуждаешь, Ларик? — Яська растёрла холодными пальцами виски, прикосновение её немного успокоило. — И что вы с Аидой наделали? И зачем? Мало вам проблем?

Ощущение беспомощности просто пригвоздило её к любимому шезлонгу. Паника, спровоцировавшая желание срочно куда-то бежать и что-то делать, резко отступила, нахлынула безнадёжность, вяжущая ноги и руки ватным покоем.

Хотя Яська составила даже список на ближайшее время:

'а. Найти Ларика,

б. Бежать в больницу к Аиде,

с. Узнать, что происходит с Ринатом,

д. Сообщить об этом Алине'.

Но сил не было ни на первое, ни на второе, ни на четвёртое.

Глава двадцать третья

Яська вдруг затевает уборку

Несмотря на широкую дверь: в проёме без труда разворачивалась каталка с пациентом, в палату Яська протиснулась боком. Настолько ей было жутко перед встречей с Аидой, что она вся скукожилась невнятной закорючкой.

Очутившись на месте, Яська вздохнула с облегчением. В палате она оказалась не одна, у кровати Аиды скорчилась поникшая фигура. Яська узнала старого друга и поклонника тётки Артура Борисовича, директора санатория. Даже на расстоянии чувствовалось, что он вне себя от горя.

— Уже сутки так сидит, — шепнула доверительно за спиной медсестра. — А она бредит, бредит… Жуткие вещи говорит, а он всё слушает.

Яська подошла поближе, стесняясь, положила руку на плечо посетителя. Наверное, общие переживания за Аиду их так сблизили, что этот жест показался не только не бесцеремонным, но даже необходимым.

— Артур Борисович!

Он вздрогнул, словно очнулся от сна, медленно повернулся. Глаза у старинного друга Аиды воспалились и опухли, белки прорезала кровавая сетка лопнувших капилляров. Рассеянно кивнул девушке и опять уставился на страшную беспамятную старуху, в которую превратилась в считанные мгновения тётка. В его взгляде было столько нежности, что Яська поняла: он видит Аиду совершенно другими глазами, внутренним зрением. И не замечает, что она напоминает подсохшую мумию. Словно Аида бежала по какому-то важному делу, питая жизненными соками необходимость его завершить, и вдруг, добившись своего, резко остановилась, выжатая до капли. Рухнула, как подкошенная, разом израсходовав запасы энергии, которая даётся человеческому существу на все годы жизни.

— Что мне делать, если её не станет? — словно в никуда сказал Артур Борисович.

Он не смотрел ни на Яську, ни на застывшую на пороге медсестру. Спрашивал кого-то незримого, но ощутимо нависшего над больницей, над палатой, над Аидой бескрайней философской пустотой.

Яська не совсем понимала и принимала такую пожилую любовь, ей всегда казалось, что страсть — это для тех, кто в состоянии танцевать и целоваться всю ночь, а утром, брызнув в лицо воды, отправиться в институт. Впервые в жизни её пронзило понимание: любовь может быть навсегда. И это тяжёлое бремя и величайшее счастье одновременно.

У кровати умирающей тётки Яська словно прикоснулась к какой-то острой грани мироздания и на секунду почувствовала, как в этой жизни всё устроено. Впрочем, за моментом озарения тут же пришло его полное забвение.

Аида слабо пошевелилась и вдруг резко схватила Яську за руку, не открывая глаз. Начала быстро и словно в бреду проговаривать, вместе с тем чеканя каждое слово:

— Шестеро одного не ждут, седьмого не ждут. Пятеро круг замкнут, он будет крут. Он пятерых подождёт, сладок небесный мёд. Солнце на запад встаёт, каждого страх убьёт.

Девушка оглянулась на Артура Борисовича, затем посмотрела на медсестру. Та кивнула:

— Вот так всё время. Говорит и говорит. Что-то эдакое… Странное…

— Она бредит? — спросила Яська.

— Наверняка, — медсестра пожала плечами, — под завязку галлюциногенами накачена была… Фенциклидин… Промывали, конечно, но львиная доля успела всосаться.

Аида всё сильнее и сильнее сжимала Яськину руку. Прозрачные гибкие трубочки, ведущие к капельнице, дёргались и дрожали. Девушке стало больно от этого бредового рукопожатия, но она не вырывалась. Казалось, что Аида пытается выкарабкаться из ниоткуда, вцепившись в чужую тёплую ладонь.

— Эни, бэни, рики, таки, — вдруг тётка сменила тон, забормотала курлыкающе, словно говорила с младенцем. — Тимоша большой уже, Тимоша может сам дойти до кроватки. Спать хочешь? Буль-буль,

— О чём это она? — Яська растерянно обратилась к Артуру Борисовичу.

Сестра вышла из палаты, а директор, как и следовало ожидать, ничего не ответил. Наверное, и не услышал.

— Я маме позвонила, она вылетает, — зачем-то добавила Яська, уставившись в тяжело повисший над кистями рук затылок. — Мама моя… Они лучшими подругами всю жизнь были.

Удивительно, но на эту её фразу Артур Борисович отреагировал. Приподнял глаза, посмотрел из-под нависших век:

— Хорошо. Хорошо, деточка…

Яська тихонько вышла из палаты и направилась искать лечащего врача. Вслед ей неслось протяжным бредом:

— Поток дорогу открыл. Время ушло, бесконечность за собой потянуло. Пространство на одиночество замкнулось. Крест всем им путь прорежет. Боли не будет скоро, тоски не будет. Невесту жди…

Яська думала о том, что ей необходимо найти Ларика.

* * *

Каким бы странным это не казалось в нынешней ситуации, но, вернувшись, Яська принялась за уборку. Одна из немногих её полезных особенностей: когда что-то путалось в голове, она начинала упорядочивать мир вокруг себя. Постепенно привычные действия уравновешивали мысли. А вернее, приводили к пониманию, что всё как-нибудь обойдётся.

Никакая ситуация не может застыть в пространстве и времени навечно. Значит, нужно просто успокоиться. А лучше всего, подождать, что-то при этом делая. Желательно, полезное. Например, оттирать с подоконника тёмное пятно неизвестного происхождения.

Судя по всему, грязь недавно пытались замыть, но халтурно, впопыхах. Яська удивилась: Аида никогда не была небрежной. Видимо, тётка накануне уже чувствовала себя плохо, что-то просыпала или пролила, а сил — как следует убрать за собой — не оставалось.

Телефонный звонок разорвал сосредоточенную на уборке тишину. Хоть Яська ежесекундно ждала каких-то событий, всё равно вздрогнула. И прежде, чем взять мобильный, она перекрестилась: новости могли быть только плохие или очень плохие. Жест, лишённый логики, так как не мог повлиять на случившееся. Тот, кто звонил, уже явно знал, что скажет.

В мобильнике раздался сначала какой-то потусторонний треск, вызвавший у Яськи мысли об инфернальности происходящего, затем пробился расстроенный женский голос:

— Вы просили позвонить. Что-то знаете, да? Мне нужно понять, в чём дело…

Яська посмотрела на номер. Незнакомый…

— Вы о чём? И кто вы? — удивилась она.

— Извините, я сейчас сама не своя. Вас беспокоит жена Рината, Татьяна. Вы нам звонили вчера. Ринат в коме. Врачи говорят сложная интоксикация организма. Я не знаю, придёт ли он в себя. Вы же… Вы же сейчас в том городе, да? Подруга татуировщика? Скажите, что это… Мне необходимо знать, чем его отравили. И кто. Кому это было нужно?

Яське показалось, что жена Рината еле сдерживает рыдания. Голос звучал гулко и зажато. Словно кто-то из последних сил пытался пропихнуть дыхание через тонкую ниточку, ненадёжно связывающую их сейчас.

— В его организме нашли большую долю фенциклидина. Я не знаю… не знаю. Что это такое, откуда в организме Рината. Они говорят: передозировка наркотиком… Муж и наркотики? Полный бред! И мне не к кому больше обратиться.

Яське очень хотелось помочь сдерживающей рыдания женщине, но она не знала: как?

— Вы… Вы…

Больше ничего сказать и не могла.

— Вы говорили о чернилах для татуажа, — продолжала незнакомая Татьяна. — Ринат принимает антидепрессанты, у него нервное заболевание. Может, это как-то повлияло, может, состав оказался несовместимым? Врачи говорят, что ничего подобного, но я думаю, может, дело в этом? Просто случайность. Мне хочется верить, что случайность. У него были галлюцинации. Казалось, татуировка разрезает его на части.

— А что именно там наколото? Какая татуировка? — перебила Яська собеседницу.

— Крест. Крест в круге. Ему казалось, что…

Как-то вдруг Татьяну словно прорвало, сдержанность оставила, и она начала совершенно незнакомой Яське рассказывать всю их жизнь с Ринатом. Наверное, ей не с кем было поговорить.

Из потока обрушившихся слов Яська выхватила самую важную, по её мнению, информацию. Ринат договорился с Лариком, что тот сделает ему тату, когда клиент до беспамятства напьётся. Совершенно против правил мастера, он никогда не работал с клиентами, которые приходили даже просто немного навеселе.

С какой стати Ларик согласился? И…

Кто это скрипнул калиткой во дворе?

* * *

Тумба медленно, но шёл на поправку. Гера с удовольствием отмечал, что с каждым днём в глазах пса всё яснее появляется былой интерес к жизни, нос становится всё влажнее и любопытнее, а шерсть — шелковистей. Тумба уже вовсю вилял хвостом, когда Гера приходил домой, но не лаял, вёл себя неслышно. Умное лохматое существо понимало, что раскрыть своё присутствие в доме чревато изгнанием.

Гера и так каждый день встречал с тревогой, но бабушка почему-то до сих пор не обнаружила несанкционированного постояльца в доме. Это было чудо, и парень воспринимал его ни больше ни меньше как знак судьбы.

А пёс не переставал удивлять и восхищать. Например, он научился быстро и бесшумно прятаться под кровать, только услышав шаги в коридоре. Сидел там тихо-тихо, кажется, даже не дышал. Что касается туалета, Тумба оказался так же на редкость терпелив и всегда дожидался Гериного прихода. Под покровом ночи они оба-двое вылазили в окно и совершали бесшумный променад по тёмному двору, совмещая приятное с полезным. В смысле необходимое с ещё более необходимым.

— Ты, Тумба, хороший пёс, — не забывал Гера хвалить друга, подсыпая в миску собачьего корма.

Тумба тыкался ему в ладонь влажным носом, с благодарностью подставлял лохматую ушастую голову под локоть.

— Что же это случилось с тобой-то?

Пёс виновато оправдывался, тихонько повизгивая.

— А дальше? — вздыхал Гера, задумчиво перебирая мягкую шерсть. — Куда я теперь тебя могу определить?

В глубине души он уже решил, что делать. Только никак не мог собраться с духом попросить Ларика приютить опального пса. Всё искал самые убедительные доводы и даже приготовил целую пламенную речь, в которую каждый день вносил всё новые и новые аргументы.

Решимость Геры достигла наивысшей точки в тот вечер, когда бабушка заявила о грядущей генеральной уборке. Это означало, что в доме всё перевернётся вверх дном, и тайна собачьего существования обязательно откроется.

— Ты, Тумба, только посмотри на Ларика этим своим печальным взглядом и слабо помаши хвостом, — он давал псу последние наставления перед тщательно продуманной операцией. — Ну так, как ты умеешь. Выразительно.

Гера был убеждён, что только взглянув в умные

Но эту парочку у Лариковой ограды ждал неприятный сюрприз. Дом оказался безжизненным и тщательно закупоренным. Так не закрывают двери и окна, когда на минутку выбегают за хлебом. И лениво собираясь пару часиков позагорать, не запечатывают ставни на шпингалеты.

Веранду замело мелким мусором. Его оказалось достаточно, чтобы понять: никто не входил и не выходил за порог уже давно. Не меньше суток стоял дом одиноким и покинутым. Странно.

Гера, из-за личных переживаний упустивший большую часть происходящего в жизни его друзей, переглянулся с Тумбой. Они только кратко посмотрели друг другу в глаза и отправились в дом напротив. О последних событиях могла знать Яська.

Она вышла на крыльцо. В лучах ярко заходящего солнца сначала не разглядела, кто такой жизнерадостный приветливо машет руками на ходу. Прищурилась, потёрла глаза, увидела живописную группу — мальчика с собакой — и моментально всё поняла.

— Гера, нет! — вместо приветствия прокричала она. — Сразу — нет!

— Ну чего ты так прямо с порога…

— У меня тётка при смерти в больнице, мне не до устройства судьбы твоего пса.

Тумба посмотрел на неё из-под серой кудлатой чёлки с мягкой укоризной, но Яська была непреклонна.

— Где Ларик — непонятно, Аида после его «работы» на пороге смерти, четверо клиентов уже мертвы, ещё один в коме, я маму жду, она вылетела… И каким рейсом, не сказала, даже встретить не могу. Я не знаю, когда мама здесь будет. А ты со своей собакой…

— А где Ларик? — Гера словно пропустил мимо ушей всю её жёсткую, но справедливую тираду.

— Исчез, — уже спокойнее ответила Яська. — Понятия не имею. И никто не имеет.

— А-а-а, — Гера задумался. — Он мне очень нужен.

— Представь себе, — ехидно заметила девушка, — не только тебе он нужен. Вот полиция им тоже интересуется.

— Всё так серьёзно?

— Ты не слышал, что я секунду назад сказала? И как думаешь, не будут ли им после всего этого интересоваться соответствующие органы?

— В самом деле интересуешься или издеваешься? — не понял Гера. — Ой, Тумба, ты чего?

Они не заметили, когда у пса поднялась на загривке шерсть. Тумба скалил зубы и предупреждающе порыкивал в сторону сада. Его агрессивное внимание адресовалось яблоням, наклонившимся над ковром из переспелок, которые так и не успели стать золотистым сидром.

— Слышишь, как твоя собака рычит? Грозно и страшно. Тем более я не могу её взять. Он, похоже, всё ещё немного бешеный. Как минимум — не совсем адекватный.

Гера с досадой посмотрел на Тумбу, который не выдержал роль воспитанного пса из приличной семьи. Потом вернулся к Яське:

— Да подожди ты, не горячись. Во-первых, я собирался его временно не у тебя, а у Ларика устроить. А во-вторых, это на него совсем не похоже. Там что-то…

Он уставился на деревья, которые вызвали столь бурную реакцию Тумбы.

— Там что-то не так…

Яська вздохнула от Гериной непонятливости.

— Ну что ещё? Что там может быть не так? В яблонях?

Гера продолжал попытки разглядеть что-нибудь подозрительное в тени густых крон.

— Может, кто-то на дерево забрался?

— И притаился? — хихикнула Яська.

Получилось как-то нервно. Всё-таки психика у неё в последнее время расшаталась.

— Яблочный ниндзя?

Гера шумно сглотнул.

— Тумба! — твёрдо сказал он собаке. — Ищи!

Умный пёс словно ждал этой команды. Он, пронзительно лая и отчаянно крутя хвостом, бросился к яблоням. Однако, вопреки ожиданиям Яськи, Тумба не стал выискивать затаившегося на дереве недоброжелателя, а быстро заработал лапами, разбрасывая в разные стороны яблоки с отбитыми и чуть забродившими боками.

С таким усердием, словно ему до смерти надоел этот южный приморский городок, и пёс отчаянно стремился прорыть земной шар насквозь, чтобы выйти в каком-нибудь более подходящем ему месте. Может, на Кубе? На берегу океана, говорят, неплохо. Хотя зачем собаке Куба? И океан? Собаке нужно счастье здесь и сейчас. Разве псы могут мечтать о дальних странах и сожалеть об упущенных возможностях?

Гера и Яська бросились к Тумбе, заинтересованные настолько, что тут же забыли о недавнем страхе.

— Наверное, зарытую кость почуял, — предположил Гера.

— С какой стати в нашем саду будут храниться кости? — усомнилась Яська. — Кто бы их стал зарывать? И чего он тогда рычит? На кость, да?

Гера пожал плечами, расписываясь в беспомощности, и они продолжили наблюдать за Тумбой. Он же неистово разгребал землю, не переставая рявкать и повизгивать. Мелькали лапы, и вокруг пса клубился небольшой пыльный цунами, вызванный стремлением добраться до истины, затаённой в недрах.

— Тумба, Тумба, — тщетно взывал к самозабвенному копателю Гера.

Но тот не обращал на него никакого внимания, пока что-то не показалось из-под земли. Только тогда судорожное мелькание лап прекратилось, и пёс замер, оскалившись. Обернулся на Геру. Шерсть у Тумбы на загривке все ещё стояла дыбом.

Друзья подошли ближе.

— Ох, ты ж! — произнёс Гера.

Наверное, присутствие Яськи не позволило ему сказать именно то, что хотелось, а больше слов у него не было. Среди лопнувших яблок и комьев земли валялись бутылки из-под чернил для татуажа. Некоторые, потревоженные собачьими лапами, отлетели в сторону, но большинство небольшой кучкой виднелись на дне разрытой Тумбой ямки. Окружённые какими-то мелкими черепками, в которых Яська смутно узнавала горшочки из-под любимых Аидой сорняков.

— Это… как? — Яська уставилась на странное захоронение бутылок, тюбиков и острых осколков керамики.

— Это… кто? — второй вопрос стремительно возник вслед за первым.

Гера присел на корточки и протянул руку к ближайшему пыльному артефакту.

— Стой, — закричала девушка. — Не надо! Это, наверное, те самые. Которые с прахом херувимов.

— С каким прахом? — Гера ещё не закончил фразы, как быстро одёрнул руку и даже для надёжности спрятал за спину. — Кого — прахом?

Яська мысленно ударила себя по губам за то, что выдала лишнее. Эксперт не брала с неё обещание никому ничего не говорить, но это подразумевалось априори.

— В общем, просто не трогай. И всё.

— А что с ними делать? — удивился Гера. — Любоваться? Смотри, их совсем недавно закопали.

— Надо сказать Алине, — Яська потянулась в карман за телефоном. Она тут же подумала странную, ничем не подкреплённую мысль: «Ведь, наверное, никто, кроме Аиды не мог… Или кто-то ещё мог?»

В этот момент со стороны калитки послышался крик.

— Яся! Ясмина! — голос был нежным и женским.

Яська обрадовано выдохнула:

— Мама! Наконец-то!

И все они — Яська, Гера и Тумба, оглядывающийся на раскопанный клад сомнительного свойства, — побежали встречать Яськину маму.

Глава двадцать четвертая

Мара чувствует себя

Огонь занимался неторопливо, но надёжно. Это был основательный костёр, со своими характером, привычками и особенностями. Он собирался с духом, копил силы, и даже заставил поволноваться, когда казалось, что у пламени не хватит сил разгореться. Но едва налился ровным тёплым огнём, сразу успокоил приятной стабильностью. Мара, положив голову на плечо Алекса, смотрела в эту замечательную, дарующую свет субстанцию с невероятным покоем на душе. Зарево, облизывая сгущающуюся темноту, словно шептало, мягко потрескивая: «будет, всё будет…», и от этого жизнь казалась бесконечной.

— Ты чего затихла? — Алекс склонил голову, посмотрел в лицо жены, непривычно тихой и даже какой-то подозрительно покорной. — Демон Кош Мара?

Муж явно запомнил её рассказ о попутчиках.

— Ребёнок затих, значит, шкодит, — улыбнулась Мара. — Думай, что я прячу от тебя очень личные мысли.

— Преступные?

— Скорее, аморальные, — загадочно протянула она.

— В чём разница? — в голосе Алекса прорезалось неподдельное любопытство.

— В точке зрения со стороны Уголовного кодекса, — Маре стало смешно, но она сосредоточенно сохраняла серьёзный вид.

Лёгкий порыв ветра донёс запах каши с мясом, что булькала в котелке над костром. Рот наполнился слюной, и тут же из жаждущего каши желудка поднялась тошнота.

— Как я могу доверить воспитание своих будущих детей такой глубоко аморальной особе?

Мара, отгоняя дурноту, несколько раз сглотнула ставшую вязкой и густой слюну, попыталась ответить как ни в чем не бывало:

— Тогда тебе нужно бы жениться на пуританке. Только, во-первых, я не знаю, где её найти на всем постсоветском пространстве, а во-вторых, не ручаюсь за то, что в головах английских протестантов не бродит грязных мыслишек.

— Опа-на, — огорчился муж, — а я-то уже…

Тошнота не уходила. Мара не хотела портить такой замечательный вечер, поэтому изо всех сил старалась делать вид, что чувствует себя превосходно.

Алекс, узнав, что работу она так и не получила, бросил все свои дела и примчался к жене. Он всегда старался неприятные обстоятельства обернуть на пользу. Столь необходимой подработки у Мары не получилось, зато в их распоряжении оказалось несколько великолепных дней совместного отдыха. Она даже не успела расстроиться из-за отказа. Алекс не ограничился купанием в море, а, раздобыв где-то палатку, привёз Мару в горное безлюдное место. Такое прекрасное, что просто дух захватывало.

Целый день они просто валялись в густо заросшим разнотравьем поле, а под вечер Алекс затеял великолепный ужин с мясной кашей и красным вином. Несмотря на то, что каша была самая простецкая, она одуряюще пахла, доходя на костре, а вино Алекс купил хорошее, дорогое, но Маре как раз алкоголя совершенно не хотелось.

«Да что ж это такое, когда тошнота пройдёт уже?», — с раздражением подумала Мара. Всё прекрасное, окружавшее её, тонуло в подступающем нездоровье.

Кажется, Алекс о чём-то спросил, потому что она вдруг поймала на себе обеспокоенный и недоумевающий взгляд. На всякий случай улыбнулась:

— Ну да, а как же…

Хотя что — «ну да», понятия не имела. Алекс наклонился ближе и заглянул в глаза:

— Тебе плохо?

— Пустяки, — отвернулась Мара. — Наверное, от перепадов давления. Ничего, выходящего за границы нормы.

— Может, вернёмся? Пока ещё не совсем ночь? Обратно по серпантину будет в темноте ехать сложнее.

— Ну вот ещё! — Мара недовольно покачала головой. — Ни за что на свете!

— Главное, чтобы не началась гроза.

Голос Алекса опять стал шутливым:

— Иначе даже и не знаю, что с тобой делать. Шкафа-то, чтобы спрятаться, здесь нет.

Мара, разворошив плед, в который они вдвоём уютно закутались, с победоносным видом вытянула ногу с подвёрнутыми джинсами. Под отворотом показался весёлый и аккуратный маленький зонтик. Вернее, его изображение.

— У меня теперь есть защита, — похвасталась она. — Всегда со мной.

— До первого блеска молнии, — продолжал поддразнивать её Алекс.

— Зонт, между прочим, вообще в символике тату считается мощным и самым безобидным оберегом. Что бы ни случилось, он смягчает неприятности, отводит от носителя потери.

Мара повертела ногой:

— Нужно было к нему ещё крылья и сердце пририсовать. Тогда символ бы приобрёл и любовный смысл. Охраняющий наши с тобой чувства.

Алекс не стал заострять внимание на отсутствие у зонта крыльев и сердца. Он наклонился над высунутой из-под пледа ногой, и, как показалось Маре, слишком уж внимательно стал разглядывать картинку.

— Надо же, вроде бы безобидная дамская вещица, а какой острый клюв у этого зонта!

Мара хотела что-нибудь возразить и уже совсем собиралась это сделать, когда вдруг увидела татуировку под необычным углом в отблесках вечернего костра. Почему-то выглядевший весёлым ещё несколько минут назад зонтик теперь казался ей действительно немного зловещим. Тут же опять накатила тошнота.

— Всем большой привет!

От жизнерадостного женского голоса испуганно взметнулось пламя костра. Алекс вскочил на ноги. Мара пронзительно завизжала.

— Ой, ой, простите, — незнакомка вошла в освещённый круг и приветливо развела руками, — я к вам с миром.

Молодая девушка в тесных джинсах и с ярко накрашенным ртом оставалась в самом центре света, терпеливо давая время Алексу и Маре разглядеть себя.

— Боже, как вы нас напугали! — выдохнула Мара, а Алекс молча кивнул, подтверждая, что эту девушку они никак не ожидали здесь увидеть. Собственно, они никого не ожидали тут увидеть. И даже совершенно этого не хотели.

Впрочем, незнакомка, судя по выражению лица, знала это, но совсем не комплексовала из-за недовольного приёма. У неё был вид человека, который имеет право заявиться без предупреждения. По очень важному делу.

* * *

— Сейчас быстро перекусим и опять в больницу, — сказала мама, как только Гера с Тумбой занесли её сумку в дом, — я уже по дороге к Иде заехала.

— И как она? — робко спросила Яська.

Боялась новостей об Аиде.

— Мне кажется — плохо, — призналась печально мама. — Совсем ужасно. И так неожиданно.

Они пили чай с пирожками, которые мама привезла с собой. Пирожки успели остыть за время её путешествия, но всё ещё хранили дух столичного дома.

— Бедная Ида, — мама вздохнула и рассеянно потрепала Тумбу по голове. Псу это понравилось, и он застыл на месте, надеясь на продолжение. — Как пошла её жизнь под откос с самого начала, так и не даёт судьба передышки.

Яська замерла с куском откушенного пирога во рту.

— О чём ты? Почему под откос? Аида до сих пор выглядела вполне спокойной и беззаботной. Если не считать этих последних дней.

Мама продолжала задумчиво гладить Тумбу, который, поверив в свою счастливую звезду и обнаглев от этого, уставился на пирог в Яськиной руке.

— Я никогда не говорила тебе, Ида категорически не хотела, чтобы окружающие знали. Она просто пыталась выжить после того, что

— А что случилось-то? — влез не очень воспитанно Гера.

Яська на него шикнула, но мама ответила:

— На её глазах погибли маленький сын и любимый муж. Тимоше чуть больше года было, он только на ножки начал вставать.

Яська удивилась и расстроилась одновременно. Она каждое лето приезжала к Аиде, жила с ней бок о бок несколько месяцев, они вместе смеялись над общими шутками и забавными ситуациями, вели долгие интересные разговоры по вечерам. И Яська ничего не знала. Не замечала, думать не думала.

— Она мужественная, Ида. — сказала мама, и Яська увидела, что глаза её влажно заблестели. — Боролась с судьбой, как могла. Отрешилась от прежнего, бросила работу, дом, уехала из города, полностью всё поменяла в своей жизни. Видно, до конца так и не смогла, догнала её эта катастрофа, подкосила, когда она совсем и не ожидала. Что-то в голове у неё тронулось, поехало…

— Почему же сюда переехала? — спросила Яська.

— Наверное, это самая большая её ошибка. Именно где-то здесь, в горах, погибли её родные. С одной стороны, она хотела забыть всё, что напоминало о трагедии, с другой, её тянуло именно к этому месту. Такое вот противоречие. Наверное, губительное. Я пыталась отговорить: в нашем городе у неё оставались друзья, любимая работа, наука, где ей прочили большое будущее. Но что я могла поделать? Так она решила, а характер у Иды всегда был железный.

— А что…

Яська проглотила ком в горле, который появился вместе с невыносимой до слез жалостью к Аиде.

— А что случилось с её мужем и сыном?

— Они поехали в какой-то продвинутый лагерь для родителей с маленькими детьми. Что-то вроде «Дикие младенцы». Я не помню сейчас точно. Тогда узнала, что у меня будешь ты, и остальное уже не имело значения. Основная суть лагеря — полное погружение малышей вместе с родителями в естественную природную среду. Это было модно. Звенящие кедры и все такое. Палатки, горы, реки, еда на костре и много-много естественной природной среды. Поехали семей пять-семь, все с детьми от шести месяцев до трёх лет. На место, где они разбили лагерь, сошёл оползень. Олег, муж Аиды, и Тимоша погибли.

— А остальные?

— Не знаю, — вздохнула мама. — Меня тогда только состояние Аиды волновало. А потом… Двадцать пять лет прошло.

* * *

Мара слушала Алину и ловила себя на мысли, что ей хочется спрятаться от этого рассказа.

— Вы же были в том палаточном лагере?

Мара кивнула.

— Я, конечно, совершенно не помню, но папа рассказывал. Настоящий кошмар! И вы говорите, что люди в поезде… Валентин, Даня… Мы когда-то младенцами побывали вместе в этой катастрофе?

Алина кивнула.

— Пятеро. Всего собралось шесть семей, я подняла архивы. Один мальчик погиб. Сын…

— Ады? — вздрогнула Мара.

— Аиды, — Алина достала фотографию женщины.

Мара кивнула, она уже знала, кого именно увидит на фото. «Очная ставка» являлась просто формальностью.

— Она и в самом деле очень красивая. Не спрячешь. Я ещё все время испытывала ощущение какой-то неловкости. Чувствовала: что-то не то. Ада на самом деле была гораздо моложе, чем пыталась казаться. Для женщины это совершенно ненормально. Зачем ей?

— Насколько я понимаю, она следила издалека за каждым из вас и потихоньку сходила с ума. Разум никак не мог принять то обстоятельство, что сын погиб. Считал это несправедливым. Или никто, или все сразу. Наверное, ей казалось, что мальчику на том свете холодно и одиноко. И воспринимала оставшихся в живых, как предателей, бросивших её малыша одного. Ну это я так думаю. Кто может сказать, что у Аделаиды происходило в голове? Но она точно знала: у каждого из вас после катастрофы остался неизгладимый след в психике.

— Фобия одиночества, паническая боязнь острых предметов, — вспоминала Мара своих попутчиков по поезду.

— Ну да, — кивнула Алина. — Она подготовила всё, чтобы собрать всех вместе и внушить мысль, что нужно прийти в салон к её соседу и сделать себе татуировку-оберег. В прошлом талантливый химик, сложила галлюциногенную композицию и смогла подменить бутылки с чернилами в салоне. Влезть ночью в окно никак не защищённого дома не составило труда. Надо сказать, что у Аделаиды и в самом деле блестящий ум. Пару компонентов, введённых в состав ангельской пыли, наши лаборанты так и не смогли распознать. Хотя… Свидетели говорят, что видели её несколько раз в легендарном Покое херувимов. Ну, то самое место, где по слухам обитают души младенцев. И где… В общем, это то самое ущелье, в котором, по стечению обстоятельств, и стоял ваш лагерь. Может она убивалась по сыну, а может… Говорят, этой весной Аделаида что-то там выкапывала, собирала. Мне кажется, эссенцию каких-нибудь растений она могла добавить в формулу наркотика.

— Но это же… — Мара не могла прийти в себя от изумления. Она даже забыла про тошноту. — Невероятная вера в судьбу! Мы могли бы не собраться в одном вагоне, проигнорировать приглашение на работу. Пропустить мимо ушей её рассказ про обереги. А если и поверить, то пойти не к этому татуировщику, а к другому. У плана Ады одни сплошные дыры…

— Однако он сработал, — подвела решительную черту под сказанным Алина. — И, насколько я понимаю, именно так, как она замышляла. Может, судьба почему-то помогает сумасшедшим. Я не знаю. Только план сработал. Словно какая-то сверхсила вела руку преступницы.

— Столько людей погибли, даже не подозревая причину своего преждевременного ухода. Не догадываясь о ненависти, которую вызывали невинные и тоже пострадавшие малыши…

— Я не думаю, что она вас ненавидела, — вздохнула Алина. — Скорее, считала себя инструментом восстановления справедливости в руках судьбы. И, как любая мать, хотела, чтобы её ребёнку было хорошо. В бреду Аделаида говорила о какой-то свадьбе. Наверное, она вас прочитала на место потусторонней невестки. Вроде как двадцать пять лет назад с вашим отцом об этом договорилась.

Мара почувствовала загробный холод, пробежавший по позвоночнику. Дыхание смерти. Только сейчас она поняла, что означает это заезженное сочетание.

— Я, конечно, сочувствую матери, потерявшей ребёнка, но разве можно оставить это все просто так?

Алина печально развела руками:

— Она уже наказала и себя тоже. Последняя татуировка, которую сделал Илларион отравленными чернилами, — на её коже.

— О, боже! Она… сама? Зная… и… сама?

— Да. Сейчас она умирает в жутких мучениях. Поэтому я прошу вас срочно поехать со мной. Ничего странного не чувствуете?

Мара задумалась:

— Я… Слушайте, а сейчас… Мы сейчас не на этом же месте находимся? Я как-то действительно странно себя чувствую. Мне кажется, что это случилось именно здесь.

— Нет, нет, — слишком поспешно сказала Алина.

Но Маре этого

А Алина подумала… Подумала, что только истерик ей сейчас не хватало.

— Но получается, — мысли Мары метались от одного факта к другому, — что детей изначально должно быть семь. Погибший мальчик и нас… Нас собралось шестеро в вагоне.

— Карен оказался в вашей компании случайно. Его семьи не было в том лагере. Странно, конечно, что у него тоже нашлась фобия. И я, расследуя эту историю, всё больше прихожу к выводу, что, очевидно, нет человека без навязчивых страхов. И каждый — индивидуален. Отпечаток личности, по которому можно предположить её прошлое.

Алина грустно усмехнулась.

— А теперь поехали. Прошу вас, Мара. На оставшиеся вопросы могу ответить по пути. Яд уже, по всей видимости, бродит по вашему организму. И, как это ни цинично звучит, вы — пока единственный оставшийся в живых пострадавший. И очень нужны мне.

Мара вдруг радостно улыбнулась:

— Нет, яд не ходит. По крайней мере, от татуировки.

— Но, — Алина кивнула на красочное изображение зонтика, мелькающее на щиколотке у подвёрнутых джинсов «потерпевшей». — Вы же…

Мара засмеялась.

— Что вы! Это наклейка. Мне нельзя татуировку. Мы, — она кивнула на Алекса, тревожно наблюдающего за их разговором издалека, — ждём ребёнка.

И Мара бросилась в кусты, не в силах больше сдерживать тошноту, вызванную токсикозом. Она переживала третий месяц беременности.

Глава двадцать пятая

Эни-бэни-рики-таки

'Эни, бэни, рики, таки,

Буль, буль, буль, кораки, шмаки.

Эус, бэус, дэус — батц!'

Олег играл с маленьким Тимошей на покрывале, разложенном прямо по сказочно зелёной траве. Тимоша, ещё не определившийся, как ему легче передвигаться — на двух ногах или на четырёх, терпеливо штурмовал ногу отца. Он молча сопел, подползая к сидящему Олегу под обнадёживающее «эни, бэни», хватался руками за отцовские колени, приподнимался на ножках, раскоряченных как у пьяного матроса. Но только добирался до вершины, тут и случался громкий «батц». Олег, смеясь, опрокидывал сына на мягкое покрывало, и «эни-бэни» начинались сначала.

Аида, перебирающая походную утварь, умилялась их вознёй. Тем не менее выговаривала Олегу, стараясь казаться сердитой:

— Он же маленький ещё совсем, Олежка, что делаешь? Здоровая ты дубина, прекрати издеваться над ребёнком!

Олег, в очередной раз вызвавший разочарованное сопение малыша, откликнулся сурово:

— Я учу его стойкости, терпению и умению достигать цели. Несмотря на неудачи и во что бы то ни стало.

Аида, восхитившись про себя дальновидностью мужа, вслух произнесла:

— Да ты же просто самоутверждаешься за счёт младенца. Нашёл с кем соревноваться в достижении цели. Эх ты, голова садовая! И монстров этих для ребёнка накупил…

Аида кивнула на разбросанные по одеялу пластиковые фигурки. Одна из них, похожая на черепаху, вставшую на задние лапы, была особенно искусана Тимошкой, у которого беспрестанно чесались растущие зубы. Кажется, у черепахи когда-то имелся клюв, но если он и существовал, то сейчас на его месте зияла рваная рана. Тимошка расправился с монстром привычным ему способом: просто откусил то, что не понравилось.

— Он мне потом спасибо ещё скажет, — Олег был доволен своими методами воспитания.

Это он откуда-то узнал о клубе продвинутых свежеиспечённых родителей. Ещё до рождения Тимошки. Будущий отец с восторгом рассказывал брыкающемуся Аидиному животу, как славно они все вместе будут путешествовать с рюкзаками по всяким невероятно красивым местам. В компании людей, которые разделяют жизненные ценности Олега.

Аиду вовсе не обуревал бешеный восторг от этой идеи, большая часть бытовых хлопот от такого «отдыха» с ещё совсем маленьким сынишкой ложилась всё-таки на её плечи. Но Олежка был так увлечён будущим путешествием! У него глаза горели, когда он планировал поездку. Созванивался с участниками «младенческой экспедиции», что-то распределял, координировал. И подспудно боролся со Стасом, инициатором клуба, за негласное звание Главнокомандующего в небольшой группе молодых родителей.

Она решила поддержать Олега, несмотря на все грядущие трудности. Аида понимала, что в лаборатории совершенно задавила мужа своим талантом и перспективностью. Ей дифирамбы начали петь ещё во время их с Олежкой студенчества. Пока муж бегал с хвостовками на пересдачу заваленной сессии, Аида на равных участвовала в практических испытаниях докторской своего научного руководителя.

Но по-настоящему её талант химика расцвёл пышным цветом, когда перспективная выпускница, отказавшись от аспирантуры, пошла работать в практическую лабораторию. Там занимались одним из самых многообещающих направлений: модификацией активных веществ. Группа, в которую они с Олегом влились после университета, работала над созданием модифицированных антибиотиков и противораковых препаратов. Аида предложила заменить атом водорода на атом фтора, и её идея сработала на предварительном этапе. Ферменты биосистемы терялись при новых вводных, не знали, что делать с незнакомцем, и антибиотик начинал вести себя по-другому.

Очень скоро Олегу стало понятно, что жена всегда идёт на шаг впереди него. Про таких говорят «поцелованная Богом». Он сник, когда почувствовал, что при всем старании не успевает за ней. И начал ревновать. То ли Аиду к науке, то ли науку к Аиде. Иметь талантливую успешную жену — сложное испытание для любого мужчины.

Только рождение Тимошки на время примирило Олега с ролью второго плана. И тут уж он с головой погрузился в воспитание сына, чувствуя себя главным хотя бы на этом участке, определенном ему судьбой. Отпуск по уходу за ребёнком тоже взял он. Молодую маму всё равно днём и ночью дёргали в лабораторию, и все вопросы оказывались жизненно важными.

Так что, не успев погрузиться в традиционную послеродовую депрессию, Аида продолжала свои научные разработки. За несостоявшуюся депрессию было даже как-то немного обидно. У всех, судя по разговорам знакомых женщин и мнениям психологов, она имела место быть, а Аида словно оказалась обделённой очередной женской «радостью».

И даже эти несколько дней на природе она выбила у жизни в целом, и у начальства в частности, с большим трудом.

— Эни, бэни, — замурлыкала Аида, протирая большую металлическую чашку относительно сухим полотенцем (по утрам выпадала роса, безжалостно окутывая влажным покровом всё вокруг палаток), и, словно очнувшись, сплюнула:

— Чёрт! Вот же навязчивая считалочка.

Из соседней палатки раздался детский плач. Аида посмотрела на наручные часы, охватившие тонким золотым браслетиком её запястье, и улыбнулась: скоро обед. Валя настолько любил покушать, что по нему можно сверять циферблат. Его взволнованный бас раздавался ровно за пятнадцать минут до кормления.

«На всякий случай», — подумала Аида, — «чтобы не забыли».

— Ты чего улыбаешься? — муж всегда ловил её каждое, даже едва заметное, движение.

— Валя… Время обеда.

— Точно.

Олежка тоже засмеялся.

— Повар растёт.

Они все так сдружились и перезнакомились за эти несколько дней, что считали

Изящная Ева. Она приехала с бабушкой, потому что заболел её братишка-погодок, и родителям пришлось остаться дома. Брата звали Адамом, и все взрослые участники лагеря постоянно подшучивали над библейскими именами карапузов. Вчера у бабушки Евы схватило поясницу, видимо, от сырых ночей, проведённых в непривычной палатке. Теперь Ольга Васильевна не могла ни согнуться, ни разогнуться, и вся компания дружно взяла маленькую Еву под свою опеку.

Особенно переживали за бабушку и внучку родители Даника — весёлая семейная пара, никогда не расстававшаяся с гитарами. Это они были инициаторами вечерних песен у костра, от которых у Аиды наутро болела голова и в глазах рябило от недосыпа. Светлана, мама Даника, взяла Еву в свою палатку, и у них теперь стало тесно, но ещё веселее. Аиде, несмотря на суету, которую постоянно устраивали Светлана и Алексей, очень нравилась эта жизнерадостная пара. «Наверное, Даник тоже вырастет балагуром и затейником», — думала Аида, наблюдая за Светланой, весело воркующей над двумя малышами: своим и чужой девочкой.

Ещё одна семейная пара — родители Рината — была наоборот, серьёзна и научно-сосредоточена на воспитании сына. По-татарски широкоскулые и черноглазые, похожие друг на друга, словно брат и сестра, они всё делали обстоятельно, полностью отдаваясь занятию. Будь то смена памперса или мытье посуды после ужина: любое действо имело под собой серьёзную основу и предварительно подвергалось дебатам. Рассуждений обычно в этом тандеме было гораздо больше, чем собственно дела.

С маленькой Маргаритой приехал только папа. Маму в городе задержали какие-то важные дела, но они ждали её со дня на день. Аида восхищалась ловкостью, с которой Стас управлялся с годовалой девочкой. И вообще…

Он ей очень нравился. Стас залихватски и незаметно включался в любую работу. С одинаково ровным настроением рубил дрова, менял Рите измазанные травой штанишки, готовил обязательную вечернюю кашу с мясом на костре и мыл посуду. Оказывался мгновенно в любой части лагеря там, где была необходима его помощь, и вносил ощущение спокойствия и надёжности в их небольшой, но спевшийся коллектив. Он и был главным инициатором поездки, к которой примкнули постепенно все осмелившееся и желающие.

Как казалось Аиде, Олег даже начинал ревновать её к Стасу, словно догадываясь на подсознательном уровне о восхищении, которое жена испытывает к этому симпатичному, надёжному парню. Тому самому, с кем изначально включился в мужское соревнование: «У кого дальше, больше, лучше».

Аида бросила тихий взгляд в сторону яркой палатки, где жили Стас с малышкой. Над тентом трепетала связка разноцветных воздушных шаров. От этого палатка казалась ещё более особенной. Аида посетовала про себя, что не умеет вот так немудрёными средствами создавать праздник в будни. Не дано ей это.

И Олег тоже… Со своим вечным «эни, бэни». А дальше никуда не идёт. Так вся жизнь и «пробэнькает».

— Эй, эй, эй, — услышала она за спиной голос мужа и обернулась.

Вот же чёрт! Оказывается, Аида у всех на виду уставилась на чужую палатку и стоит так уже довольно долго.

Олег тоже заметил её отстранённость от реальности, и был этим фактом очень недоволен. В праведном гневе он даже на мгновение забыл о сыне, который сосредоточенно направился в самостоятельное путешествие, пересекая границу положенного ему покрывала. Молодой отец вскочил, пытаясь остановить беглеца, но Тимошка проявил невероятную прыть. Он улепётывал на четвереньках, оставив попытки встать на ненадёжные ножки.

Стас возник словно ниоткуда, с Ритой, умиротворённо сопящей в сумке «кенгуру» за спиной. Перехватил беглеца, засмеялся:

— Не зевать, родители! В этом возрасте они могут быть очень быстрыми. Впрочем, и во всех последующих тоже. И всё норовят сбежать.

Недовольный Олег выхватил из рук Стаса сына, буркнул что-то и скрылся с Тимкой в палатке.

Стас проводил его недоуменным взглядом.

— Спасибо, — сконфуженно произнесла Аида.

Ей стало неловко за надутого мужа.

— Он почему-то сердится на меня? — Стас был явно озадачен.

— Не обращай внимания, — всё ещё виновато сказала Аида. — У него просто плохое настроение. И может…

Она немного кокетливо посмотрела на парня:

— Обычное мужское стремление быть во всём первым.

— Чем же я ему помешал?

Стас нисколько не кокетничал, и Аиде стало неловко, что она пыталась пусть и подсознательно, но флиртовать.

— Ты решил проблему. Не дал ему справиться с ней самому.

— Просто я оказался ближе, — Стасу было непонятно, за что он оправдывается.

— В том-то и дело. Ты всегда ближе. И всегда решаешь проблему. Ты. А не он, — пояснила Аида.

Стас пожал плечами и, пробормотав о скором обеде, вместе с рюкзачком-Ритой отправился посмотреть, что там с костром и вскипела ли вода в чугунке.

На шум, стеная и охая, из палатки выползла бабушка Евы.

— Мальчика потеряли? — она держалась за поясницу, а тени под глазами и неестественная бледность говорили о том, что ей всё ещё нехорошо.

— Он у нас очень быстрый, — с материнской гордостью произнесла Аида. — А вы как?

— Ох, — страдальчески поморщилась женщина, — и угораздило же меня. Только проблемы всем вам лишние создаю.

— Вы, главное, не волнуйтесь и выздоравливайте скорее, — пожелала Аида, — а то обидно. Приехать в горы, на такое замечательное озеро, и проболеть всё время.

Ольга Васильевна кивнула в знак согласия:

— Постараюсь. А Ева где? Её у меня ещё с вечера забрали. Я обезболивающих таблеток напилась и проспала всё это время.

— В палатке Даника, — Аида махнула рукой в нужном направлении. — Они там тоже обедать собираются. И Еву покормят. Не волнуйтесь. У Светланы всё под контролем. Отдыхайте, а к вечеру, я надеюсь, вы придёте в себя, и ещё песни с нами будете петь под гитару.

Вечером песен не получилось. Сразу после обеда небо резко затянули тучи, а к закату заморосило нудным, затяжным дождём. Детей попрятали по палаткам, натянув над временными жилищами плотные брезенты и укрепив основания дополнительными колышками. Взрослые выползали в прозрачных дождевиках только по необходимости, неуклюже двигались в белёсой пелене мороси, как большие блестящие привидения, и быстро стремились обратно.

— Обещали на всю неделю солнце, — не теряя оптимизма, сообщил Стас, — но и на старуху бывает проруха. Приглашаю всех в нашу палатку на вечер сказок. Спешите, потому что поместятся не все. А лишь те, которые придут первыми. Да, и ещё: не забудьте подготовить свою сказку. Обязательно сочинённую только что.

Аида в очередной раз умилилась, как получилось у Стаса из противного дождливого дня сделать нечто особенное. Она даже попыталась добросовестно сочинить сказку, но дальше фразы «Жил-был ёжик» у неё дело не пошло. Просто она совершенно не имела понятия,

— На базаре водку пил, — поддразнил совершенно не смешно Олег, когда она сунулась к нему с этим вопросом.

Он категорически отказался участвовать в «дурацкой затее». Может, именно потому, что Аида считала её великолепной. Совершенно нелепая и пока невидимая глазу трещина в их отношениях, ползла все глубже и шире, вот-вот норовя перейти черту, за которой исправить что-либо будет уже непросто. Сейчас они балансировали на мягких подколках, шутках, в которых скрывалась доля правды, и внимательных, но пока ещё не убийственных взглядах.

Олег метнул в неё очередной такой взгляд, когда Аида заикнулась о том, что Стас придумал сказочный конкурс.

— У тебя других дел нет? — спросил муж. — Только по чужим палаткам шляться?

И Аиде стало обидно. Олег словно намекал, что она не справляется с ответственной ролью жены, матери и вообще хозяйки. Хотя, по её мнению, у неё и здесь всё получалось просто прекрасно. Но ссориться не хотелось. Аида, проглотив застрявший в горле ком, сипло произнесла:

— Нужно выйти. По надобности…

Олег засуетился, разыскивая налобный фонарь, с которым он сопровождал жену по неотложным делам. Тимошка уже сладко посапывал, брать с собой разомлевшего малыша не стоило.

— Нет, нет, — покачала головой Аида, — я сама, быстро…

Она как раз и хотела побыть одна. Чтобы успокоиться и пережить его грубые слова. Схватила маленький фонарик и выскользнула из палатки.

— Далеко не отходи, — крикнул Олег в закрывшийся полог.

Аида выпрямилась под тёмным, угрожающим сводом. Дождь прекратился, но, очевидно, ненадолго. От неба веяло угрозой, словно природа набиралась сил перед следующим рывком. Что-то словно предупреждающе урчало — и сверху, и со стороны высокой отвесной скалы, защищающей их небольшой лагерь от ветра.

Она посветила фонариком в сторону странных звуков. Небольшое светлое пятнышко пробежало по мокрой траве, петляя между палатками, на секунду присело у прибитого дождём пепелища от костра, превратившегося в вязкую, жидкую кашу. И только совсем вдалеке, упёршись в огромный камень, остановилось окончательно, почти уже неразличимое.

Аида вздрогнула. На мгновение ей показалось, что свет её фонарика уткнулся не в обвалившийся кусок скалы, а в огромную отрубленную волчью голову. Голова лежала на боку, придавив одно ухо и один глаз к расквасившейся в ливне земле. Но испугало Аиду вовсе не само видение.

Взгляд. Явный живой взгляд оставшегося на поверхности глаза. Она видела очень издалека и в тусклом пятне маломощного фонарика, и знала, что таких огромных волков на свете не бывает, а привиделась ей эта жутковатая картина лишь из-за игры тусклых теней, что создал её дохленький фонарь. Но взгляд…

Пронзительный, мудрый, безжалостный и… Неизмеримо печальный. Так могли бы смотреть низвержённые боги, если бы Аида в них верила.

— Ты меня хочеш-ш-шь?

В ушах то ли просвистел мокрой листвой неожиданный порыв ветра, то ли голос, такой же безмерно уставший, как и взгляд,

Она попятилась, уронив фонарик в грязь, и даже не стала его искать. Спиной почувствовала кол палатки, опустилась на четвереньки и быстро-быстро заползла внутрь.

— Жен-щ-щ-щина…

Казалось, ветер нёс вслед за Аидой эти слова. С интонацией тётки из магазинной очереди «Жен-щ-щ-щина, вас тут не стояло», словно издевался.

— Ты чего? — удивился Олег.

Он нашёл налобный большой фонарь и теперь чистил стекло одним из мягких кухонных полотенец. Тимошка всё так же уютно сопел. Аида и вышла-то минуты три назад.

— Показалось, — кивнула она.

— Что?

— Ерунда какая-то, — Аида уже готова была смеяться над собой. — Будто там, в темноте, огромная волчья голова…

Олег насторожился:

— Волки?

— Да нет, говорю же, показалось. Не бывает волков, с головами величиной с двухэтажный дом…

— Точно, не бывает, — успокоился Олег. — Но ты бы одна не шастала, всё-таки…

И не смог удержаться, добавил:

— По чужим палаткам.

— Ну так пойдём все вместе…

Вся недавняя обида казалась сейчас совершенно глупой. Будто рассосалась в шипящем: «хочеш-ш-шь…».

— Вот ещё! — фыркнул Олег. — Что я там забыл, у этого… сказочника.

Глава двадцать шестая

Ида становится Адой

Хотя Олег идти не хотел, но и одну её в палатку к Стасу не отпустил. Вернее, сначала сказал, что пусть идёт одна, а потом всё-таки отправился следом. Вломился с сонно посапывающим Тимошкой в тесное пространство. Поворочался, расталкивая присутствующих, втиснулся между Аидой и Стасом, которые совершенно случайно оказались рядом.

Вечер сказок был в самом разгаре. Несколько свечей, мерцавших тихим светом, придавали таинственную атмосферу небольшому острову волшебства, затерянному в дождливом мире. Кто-то принёс бутылку лёгкого красного вина, и они передавали её по кругу, делали по глотку, грелись, чувствуя, как разливается тепло по продрогшим организмам.

Дети спали. Дыхание людей согревало маленькое помещение, и в нём клубилось ощущение тайны и нетерпения. Все ждали историю, которую приготовил Стас. Он торжественно откашлялся, явно дурачась, и прищурил хитро глаза.

— В некотором царстве, в некотором государстве, жил-был…

Рассказчик многозначительно замолчал. Покачивал Риту, свернувшуюся комочком у него на руках, словно специально испытывал терпение слушателей.

— Страх…

Это было неожиданно.

— Так вот. Этот страх жил-был, жил-был, — продолжил Стас, — а потом захотел жениться.

— Это как? — рассмеялся Олег, но на него шикнули, и он обиженно замолк.

— Это так, что стало ему неуютно одному, — объяснил Стас. — Решил искать себе спутницу жизни.

— У него — что? Руки, ноги, голова были, у страха? — влез Алексей. — Или это человек с такой фамилией?

На него тоже шикнули, но Лёшу не так-то просто было смутить.

— А что⁈ — деланно удивился он. — Хорошая фамилия — Страх. Ёмкая.

— Ни первое, ни второе, — улыбнулся Стас. — Это был просто древний, первобытный страх, живший себе одиноко до поры до времени где-то в головах и в сердцах людей. Он был, между прочим, для них хорошим другом, оберегающим от гибели. Всегда предупреждал, когда надвигалась опасность. И ни у кого никогда не возникало мысли просто поблагодарить его за спасение. Например, внушит он человеку: поздно вечером в подпол спускаться не стоит. Тот заглянет в яму, испугается, что лестница ветхая, и не полезет. А бесстрашный навернулся бы и шею сломал. И благодарит человек страх за свою спасённую жизнь? Вовсе нет. «Вот не перебдел бы, хавал бы сейчас огурчики маринованные из подпола». Люди не понимали и не любили страх, считали его позорным. Живя среди людей, он так и оставался бесконечно одиноким. Ну он и решил жениться. Потому как жена мужа, хоть позорного, хоть гонимого, а любить обязана.

— Это кто ж такую обязанность придумал? — строго спросила Светлана.

Женщины в палатке зашевелились, зашептались, словно тихо протестовали против обязанности любить в любом случае. По стенам палатки заметались растревоженные тени. Они плясали на брезенте огромными неведомыми существами, которые вышли к палатке послушать людские байки. А затем опять сжимались в маленькие беззащитные комочки, словно просили прощения за недавнее буйство.

— Слушайте, слушайте, — голос у Стаса становился всё напевнее, чем дальше, тем больше он вживался в роль сказочника.

— Стал страх присматриваться к потенциальным спутницам жизни. Очень ему нравилась пламенная Любовь, но…

— «Там, где страх, места нет любви», — пропел Лёшка. Кстати, неплохо.

— Да, — кивнул Стас, — понимал, что никак они не уживутся вместе. Слишком разные. А вот с Изменой, наоборот, могло бы что-нибудь получиться, только она ему абсолютно не нравилась. Та же история и с Обречённостью. Гордыня на него давно глаз положила, Жадность неоднократно заигрывала, даже Власть флиртовать пыталась. Но страх как-то больше тянулся к девушкам нежным, которые его стороной обходили. Невинность, Искренность, Милосердие. Ходил вот так страх по свету, бродил, невесту искал, пока однажды в глухом ущелье не увидел прекрасную незнакомку. Она сидела на краю обрыва и смотрела вдаль. Страх подошёл, сел рядом. Незнакомка не отодвинулась, не убежала от него. Просто продолжала смотреть в бесконечную синеву, словно не замечая, что вокруг происходит. Страх побежал на ближайшую поляну, нарвал букет цветов, самых красивых, каких только увидел, положил этот душистый сноп на колени незнакомке. Она улыбнулась чуть заметно, не повернув головы.

«— Ты…» — спросил, волнуясь, Страх. — «Ты не считаешь меня отвратительным?»

«— Я надеюсь, что ты не такой, каким кажешься», — ответила незнакомка.

Голос её был прекрасен, словно сладкие грёзы о будущей жизни, в которой нет места невзгодам и боли. Наполнен душистым мёдом и терпким вином. Пьянил и нежил одновременно.

И страх в одну секунду только от её голоса влюбился окончательно и бесповоротно, и преисполнился решимости во что бы то ни стало добиться девушки.

«— А ты… Ты смогла бы полюбить меня?» — спросил он, весь сжавшись внутри от ожидания отказа.

«— Нет ничего невозможного», — обнадеживающе сказала незнакомка.

И тут страха осенило:

«— Я… Кажется, я знаю, кто ты», — вскричал он. — «Ты — Надежда!»

Она опустила ресницы в знак согласия. Так страх встретил надежду. И был счастлив. С надеждой может быть счастлив кто угодно. Она никогда не говорила: «Нет», и жизнь страха перестала быть беспросветной. Единственный недостаток омрачал их прекрасную совместную жизнь: иногда надежда обманывала. Но как-то по мелочам, а к этой мелкой изворотливости, честно говоря, тяготеют все жены. Так что страх не ошибся: надежда оказалась идеальной спутницей. Их союз был таким безоблачным и ярким, когда вдруг заметил страх, что стала его возлюбленная таять не по дням, а по часам.

«— Что с тобой, любимая?» — спросил он, проснувшись однажды ночью от её надрывного кашля.

«— Не беспокойся», — еле слышно сказала она и подавилась новым приступом. — «Просто простыла».

И с той поры все слабела и чахла спутница страха. Иногда она сутками не поднималась с постели. Лежала, тихо свернувшись клубочком, и всё тоньше и прозрачнее становился этот клубок.

«— Что с тобой?» — всё спрашивал и спрашивал страх.

«— Не волнуйся», — неизменно отвечала она ему. — «Просто устала».

И наступил тот момент, когда страх понял, что это он пьёт жизненные соки из любимой. Чем лучше себя чувствовал он, чем счастливее становился, тем меньше оставалось надежды. Однажды он решился. Подошёл к ней, всё так же лежащей без сил на кровати, взял за руку, посмотрел с безбрежной тоской в глазах.

«— Я отпускаю тебя», — сказал страх. — «Как бы я ни любил, мне придётся это сделать. Иначе ты погибнешь».

«— О чём ты?» — подняла на него большие ясные глаза надежда. — «Вовсе нет».

И впервые сказала она это «Нет». А страх с печалью увидел, как под любимыми глазами пролегли глубокие тёмные тени, а лицо осунулось и постарело:

«— Мы сможем. Всё сможем, если вместе».

Только покачал страх головой, потому что видел уже наперёд. И впервые сам боялся. И ушёл навсегда от надежды. Он понял…

— Страх понял, что он убьёт сначала надежду, а затем сам себя, — закончил торжественно Стас.

— А что с надеждой? — тихо спросил кто-то из глубины палатки.

— Живёт и здравствует. Ищет ушедшего мужа. Но он не собирается сталкиваться с ней. Поэтому надежда всегда приходит туда, откуда уходит страх…

* * *

Ночью, когда Аида и Олег остались наедине (если не считать крепко уснувшего Тимофея), между ними разразилась ссора. Тихая, полушёпотом, но всё-таки ссора.

— Он нёс какую-то чушь, — категорично заявил Олег, едва они вползли в палатку и застегнули полог.

— Если ты про Стаса, то он сочинил очень трогательную сказку.

— Он нёс какую-то чушь, — упрямо повторил муж.

И добавил:

— А вы все смотрели ему в рот и боялись дышать. Это было смешно.

— Чего ты завёлся? — попыталась успокоить его Аида.

— А ты…. Ты смотришь на него так, — Олегу не терпелось высказать накопившуюся обиду. Вечер сказок оказался последней каплей, которая прорвала эту хлипкую стену молчания. — Неприлично смотришь.

— Что ты имеешь в виду? — Аида притворилась непонимающей.

Конечно, ничего не произошло и навряд ли произойдёт, но почему же ей тогда так неловко и виновато? Что она сделала такого ужасного?

— На кого я как-то по-особенному смотрю?

— Ты знаешь, — Олег не оставил ей лазеек, чтобы избежать этого разговора. — О сказочнике вашем. О Стасе. Он явно нравится тебе. Как мужчина.

Аида подумала, что эта ревность ей сразу же до чёртиков надоела, и решительно произнесла:

— Прекрати придираться к нему. Стас замечательный человек, и смотрю я на него только как на замечательного человека. Ничего более.

— Ну и целуйся тогда со своим Стасом, раз он такой замечательный, — как-то совсем по-детски пробормотал Олег, и Аида поняла, что муж никогда и ни за что не позволит ей это делать.

Они ещё поворочались обиженно, каждый о своём, вслушиваясь в шум ливня, который становился все сильнее и настойчивее, и заснули.

А утром их разбудил неприятный сюрприз.

— Сбор, общий сбор, — раздавался с поляны голос Стаса, и он звучал так непривычно тревожно, что все тут же и выскочили из палаток.

— Нужно собираться ребята, — сказал Стас, прислушиваясь к странному отдалённому хрусту.

Треск шёл с соседнего склона, чуть сбоку, но уже явно нарастал приближаясь.

— И собираться срочно. Сматываемся немедленно. Мне это всё очень не нравится.

Все кинулись к палаткам, скользя на мокрой траве и ругаясь на разъезжающуюся под ногами

Аида вдруг впала в транс, она просто стояла и смотрела это странное кино, не двигаясь с места.

— Да помоги ты мне, — крикнул зло Олег и сунул в руки Тимошку, который мешал ему упаковывать вещи и остатки еды.

Аида всё понимала, но почему-то не могла пошевелиться, даже когда мальчик вывернулся и скатился с её рук на землю.

Они бы не успели собрать всё, как положено, даже если бы Стас доверился своим предчувствиям и скомандовал сборы на час раньше. Потому что…

— Е… твою мать! — крикнул кто-то (кажется, это был Алексей) в нарастающем, странном, пока ещё далёком гуле.

Все застыли, не в силах оторвать взгляды от разворачивающейся перед ними картины.

Часть отдалённого от их палаточного лагеря склона с изумрудной свежей травой покрылась серповидными трещинами. Они стекали по нему, раздвигая вставшие на пути деревья, легко разрывали могучие стволы. Затем от склона отделилась огромная масса — мешанина из всего, что росло там, она казалась неповоротливой, но только сначала. Скорость её движения нарастала. Раздался хлоп, когда весь этот кусок земли сполз в воду. А на месте яркого травяного ковра осталась лишь бурая рваная рана. Глубокая впадина с отвесными стенами, внизу которой ещё размывалась грязными водоворотами часть грунта, только что пропавшего под водой. По краям впадины виднелся «пьяный лес», согнутые в разные стороны стволы деревьев.

Аида схватила выскользнувшего сына за маленькую ладошку, присела, уже окончательно перестала воспринимать реальность. Будто не существовала в этом моменте времени и пространства, сметённая не физически, но эмоционально вздыбившейся и обрушившей стихией. Было что-то невероятное, до полного ужаса великолепное в этом процессе, и она, забыв обо всём, смотрела и смотрела в одну точку. Туда, где только что прошёл оползень.

— Аида, твою мать! — кто-то схватил её за руку, рванул сильно и больно, выбивая из состояния транса. — Он идёт несколькими волнами! Бежать! Нужно бежать!

Во внутреннюю, наполненную ужасом тишину Аиды резко ворвались звуки. Матерись мужики, взвизгивали женщины, орали дети. Она осознала, что в руке больше нет Тимошкиной крошечной ладошки. Судорожно завертела головой, ещё надеясь, что он где-то рядом. Но мальчика не было.

— Олег! — Аида завизжала дико и страшно, на грани ультразвука от нечеловеческого животного страха, который вбил вату в её ноги, — Олег! Тимошка! Где Тима⁈

Олег вместе со Стасом быстро и споро кидали вещи в небольшой катер, доставивший их на этот, ещё совсем недавно благословенный, райский уголок, который на глазах превращался в адский кошмар. Муж обернулся, увидел перекошенное ужасом лицо Аиды. Он что-то негромко сказал Стасу и спрыгнул за борт. По колено в воде, разбрызгивая прозрачные капли, рванул к жене.

— Где он⁈ Как⁈

Аида опять завизжала, не в силах произнести ни одного вразумительного слова.

— Ребята! — закричали сразу несколько голосов со стороны катера. — Мы грузимся! Быстрее, быстрее!

Олег тут же сориентировался. Огромными прыжками двинулся в сторону леса, рассчитывая, что мальчик, недавно научившийся ходить, далеко не продвинется. Аида принялась переворачивать все вокруг себя, заглядывая под сваленные грудой палатки, между кольями, спешно выдернутыми из земли. Зачем-то она разметала сложенные для костровища дрова. Послышался плач, метнулась туда, но это кричал Ринат, оставленный без присмотра и опустивший нож себе на палец. Мальчик сидел весь в крови, но Аида искала Тимошку, ей в данный момент было не до чужого ребёнка. Она крикнула маму малыша и продолжила свои поиски, посекундно оглядываясь в сторону, куда убежал муж.

И тут вдруг наступила пронзительная тишина, перекрывшая людские голоса, крики и суету. Невероятная тишина, в которой тут же послышался зловещий треск. Это где-то уже прямо над человеческим лагерем гнулись и ломались деревья. Люди на секунду замерли, и тут, бросив все такие нужные им только что вещи, стали прыгать в катер, прижимая к себе самое дорогое — детей.

К непрекращающемуся крику раненого Рината добавился визг Евы, которую бабушка, скрученная ревматизмом, не смогла удержать в руках, уронила на землю, горько плача и причитая. И ребёнок, и бедная женщина елозили по мокрой траве, у бабушки не слушались руки. Девочка, пытаясь подняться с земли, хваталась за неё, а та тряслась всем телом от слабости и бессилия, и плакала уже навзрыд. Впрочем, спустя несколько минут замешательства, и Еву, и бабушку подняли, отряхнули и доставили молниеносно на катер. Это был Стас, да, это он. Кто-то (и это, вероятнее всего опять Стас, как обычно, умудрявшийся быть везде и сразу) потянул отбивающуюся Аиду по воде, она кричала, дико подвывая:

— Помогите! Помогите! Олег, Тима! Там!

Кажется, она расцарапала ему лицо, отбиваясь, но её уже затащили и изо всех сил втолкнули на урчащий в нетерпении катер. Стас сунул ей в руки удивительно спокойную в этом хаосе Риту, рванул за Олегом, но…

Со склона уже совсем над ними с невероятной скоростью оторвался и пополз вниз ещё один огромный пласт земли. В мгновение ока накрыв и похоронив под собой то, что несколько минут назад было их тихим семейным лагерем. Взметнувшиеся комья и пыль покрыли тьмой египетской всё вокруг, а сила удара земли о воду породило такую волну, что она тут же накренила судёнышко, на котором в ужасе сбились люди.

Инга, судорожно прижимающая к себе Валю на палубе, за какую-то долю секунды (никто даже прореагировать не успел) вылетела за корму вместе с ребёнком. Вслед за ней, не удержавшись на завалившемся катере, оказались в воде и родители Даника. В общий шум ворвался и истошный вопль мальчика, спокойного до сих пор, но в одно мгновение оставшегося одиноким перед лицом смертельной опасности.

Несчастная женщина уже не слышала ни криков, ни рёва, ни всплесков. Она ещё мгновение всматривалась в пыль и ад, который создала земля, поглотившая самое дорогое, что у неё, Аиды, было.

А потом на мгновение ей показалось, что огромная, невероятно огромная птица накрыла их всех сверху крылом, и тень от него простиралась всё дальше, дальше, дальше — перекрывая кладбище, в которое превратилась уютная долина.

Аида потеряла сознание.

Глава двадцать седьмая

Ларик впервые пробует смузи

Ларик бежал, бежал и бежал от ползучего ужаса, переворачивающего земляные пласты и вырывающего деревья с корнями. Что-то грохотало за его спиной, чей-то голос истошно, на самом надрыве нерва кричал вслед: «Тимошка, Тимошка». Эти невозможные рыдания сплетались

Правая ладошка, сжимающая колючую, обкусанную по краям игрушку, онемела. Ноги, ставшие на удивление хлипкими и неудобными, слушались невпопад. Он ещё не привык к тому, что у него есть ноги, и надеяться на них никак не мог. Ларик уже не понимал, бежит он или катится комочком, ничтожным перед лицом катастрофы. Его просто несло первобытным ужасом… Прочь… Не зная куда, не зная как, просто — прочь, прочь, прочь…

В какой-то особенно неустойчивый миг ноги так и подвели, он запнулся о ставшую вдруг высокой траву, упал ниц, лицом в землю, и лишь успел подумать, что всё пропало. А что именно — «всё», он не знал, но ощущал пропажу этого «всего», как нечто невыносимое и безнадёжное. Ларик больше не чувствовал ладонью игрушечную черепашку, которую он так боялся выпустить из рук. Она исчезла.

И тогда вдруг он услышал чей-то ласковый голос. С другой стороны добра и зла. Этот голос курлыкал, убаюкивал, успокаивал. Выносил из грядущего ужаса, отодвигал кошмар в прошлое.

И Каппа, присевший перед ним, жалким и измазанным землёй и экскрементами, поднялся и шагнул в кухню. Одним спокойным движением он перенёсся из прошлого в грядущее и теперь сидел за Лариковым обеденным столом, покрытым недорогой, но тщательно вытертой клеёнкой. А капли с древнего японского чудовища бились о клеёнку, не причиняя ей никакого вреда.

— Теперь всё? — тихо и устало спросил его Ларик, прислонившись к дверному косяку. — Эту историю можно считать законченной?

— Зависит от тебя, — ответил Каппа. — История закончена только для тех несчастных, что никогда так и не узнают, почему они погибли.

— Мне жаль, — искренне извинился Ларик. — Не буду врать, они все для меня совершенно чужие люди, чтобы убиваться по их безвременному уходу из жизни, но в глубине души мне действительно жаль. Это очень печальная история. Она рвёт мне сердце.

Каппа посмотрел на него прозрачными глазами, прикрытыми плёнкой век. Взгляд был грустный. Как и всегда, впрочем.

— Я не пойду до конца, — сказал Ларик, извиняясь. — Больше ничего не хочу знать.

— Это твоё право, — согласился Каппа. — Я отпускаю тебя. Ненадолго.

— А навсегда никак нельзя?

— Нельзя, — покачал головой Каппа. — За тобой охотились, а я тебя нашёл. И спас. Теперь я за тебя в ответе. Поэтому отпускаю, пока Дем опять не вернётся. А он вернётся. В ночь падения яблок. Может, и раньше, но через двадцать пять лет — точно.

Ларик засмеялся:

— Тогда мне уже…

— Думаешь, в пятьдесят меньше хочется жить? Поверь древнему японскому чудовищу: чем дольше живёшь, тем больше к этому привыкаешь. И тем труднее уходить.

Тут мастера осенило.

— Зато я теперь знаю, кто ты, — воскликнул он. — Ты — моё второе «я». Мой внутренний голос. И оберёг. Но почему ты в таком странном виде? И капает с тебя постоянно…

— Потому что! — ответил птице-черепаха. — Каков ты, таков и твой внутренний голос.

— А тогда… Раз так… Я сделаю тату. Тату Каппы, — загорелся Ларик. — Себе. На всё плечо. Единственное и неповторимое!

— А вот уж нет. Увольте, — тут же, словно уже ждал подвоха, заартачился Каппа. Голос его стал непривычно капризным. — Сохрани меня в тайне. Это обязательное условие.

— Ну вот, началось. А я уже показал тебя Яське…

— Значит, теперь, как порядочный человек, ты должен на ней жениться, — сказал Каппа.

Как-то особо омерзительно усмехнулся и по своему ужасному обыкновению начал истончаться и таять.

* * *

Ларик изумлённо оглядывал вечернюю набережную, блестевшую разноцветными огнями в ночи. Море отражало их, перерабатывало, многократно увеличивало и посылало обратно. Как ни на что не годный мусор, вместе со щепками, раскисшими листьями и дохлыми медузами. Светились мерцающим неоном вывески вечерних кафе, несанкционированно вырывая у ночи ещё кусок бессонницы.

Столовая «Парус», кафе «Лагуна», бар «Флибустьер». Музыка гремела со всех сторон разная, но неизменно традиционная по тональности и непритязательному набору тем. Где-то страдали, где-то радовались, но суть примитивных ритмов была одна — любовь.

Вся вечерняя набережная пропиталась памятью о только что ушедшем солнце и грядущей любовью. Мимо кафешек катились небольшие жестяные бочонки, грохоча и повизгивая в диссонанс с грёзами о любви. Конечно, бочонки — то ли с пивом, то ли с мороженым — катились не сами по себе. Их сопровождали несколько смуглых большеносых парней в кепках. Парни были сосредоточены и деловиты, а бочонки жизнерадостны и полны надежд.

Яська с улыбкой посмотрела на Ларика, который с ошалевшим изумлением крутил головой в этом радостно-праздничном бедламе.

— Ты что⁈ Никогда не появлялся вечером на набережной?

— Неужели ты думаешь, у меня есть силы и желания на это бздыховское времяпрепровождение? — сердито ответил друг. — Я и сейчас не понимаю, зачем ты меня сюда притащила? Ещё и эта попса…

Ларик обвёл рукой звучащее пространство, которое будто специально в подтверждение его слов взорвалось «Нежным поцелуем меня пленила…»

— И что ты имеешь против поцелуев? — засмеялась Яська.

Очередной всплеск громкого аккорда унёс куда-то в чёрную и вечную гладь моря окончание её фразы. Ларик поморщился с таким выражением на лице, словно у него только что разболелся зуб. И, конечно, ничего не ответил.

— Смотри на вещи положительно, — бодро проорала ему в самое ухо Яська. — Например, подумай, что ты можешь для себя хорошего извлечь из вечерней набережной.

Ларик задумался.

— Я давно хотел попробовать этот… Как его… Смузи грёбанный, вот!

Яська тут же схватила мастера за руку и с торжествующим видом потащила за собой вдоль целого ряда всевозможных кафешек, радостно приговаривая:

— Ну вот, видишь, видишь, во всём есть свои положительные стороны…

— Какие? — скрывая улыбку за видимым недовольством, сурово спросил пыхтящий за подругой Ларик.

— Я угощу тебя смузи! — Яська остановилась на секунду, широким жестом указала на белоснежную веранду кафешки. Чуть подсвеченные мягким светом столики словно уходили на этой ажурной яхте прямо в море, растворялись в далёкой черноте.

— Добра-то! — поморщился Ларик, но отказываться не стал.

Яська молча и с удовольствием несколько минут наблюдала, как он с видом барина в окружении раболепствующих крестьян потягивает через трубочку детскую сладкую пену. Наконец не выдержала:

— Ну как?

Он недовольно отставил пустой бокал — смузи выпил всё-таки до самого дна — и капризно протянул:

— Да я ж говорил: добра-то…

Яська вовсе не обиделась, а счастливо рассмеялась.

— Ты чего? — удивлению Ларика не было предела.

— Не знаю, — радостно призналась она. — Я просто довольна, что мы помирились. Что этот кошмар закончился. Что ты снова — старый, добрый брюзга Илларион, которого я

— Ну… ты полегче, — нахмурился сурово парень, скрывая в глубине души удовольствие от её слов и самое главное — эмоций.

— А то с сюрпризами у нас, как знаешь, не заржавеет.

Но тут же улыбнулся и сам. Он ведь тоже был рад. Яська ухватилась за его улыбку и наконец-то спросила о том, что мучило её все последние дни.

— А ты сам как?

Он сразу стал серьёзным, и девушка тут же пожалела о том, что завела неприятную тему. Пусть бы лучше всё оставалось легко, весело и с распитием смузи. Но Ларик всё же ответил. Спокойно и с готовностью, словно ждал этого вопроса:

— Знаешь, а вот нормально. Сам удивляюсь, но совершенно нормально. Ясь, может, я действительно, выродок какой-то? Люди погибли, а я не очень переживаю, на самом деле. И ещё… Я должен тебе кое-что рассказать.

И Ларик, волнуясь и путаясь в словах, поведал Яське о своём визите к отцу.

— Я сопоставил все факты и… Как ты думаешь, может ли быть… Ну… что я и есть тот самый потерянный мальчик, который выжил во время оползня? Иначе — откуда мои сны, где я убегаю от какой-то катастрофы? И как резко выздоровел? Возможно ли, что я не больной сын Анны, а тот, который…

— Ты, Ларик, даёшь… — только и могла сказать Яська.

— Понимаешь, — подождав, пока она придёт в себя, опять заговорил парень, — этого мы вообще никогда не узнаем. Никогда. Всё обыскал в доме, нет абсолютно никаких документов, подтверждающих, что я — приёмный ребёнок. Никаких. Вообще. Лишь слова отца, который что-то лепечет про подменыша и шишигу. Это разве доказательство?

Яська помотала головой:

— Это больше похоже на бред сумасшедшего.

— Вот я ещё думаю: а если рядом со мной много лет настоящая мать жила, а я даже не почувствовал ни разу ничего? Ну абсолютно ничего во мне не всколыхнулось. Никакого голоса крови. И вот она умерла, а у меня на душе пусто. Опять же — никакой реакции. Одна злость, что эта сумасшедшая столько людей погубила. И меня в свои смертельные разборки втянула. Небось, ещё и свалить всё хотела. Подставить. Ну вот что я ей плохого сделал?

Яська пожала плечами:

— Разве что открыл тату-салон… Он у Аиды круглыми сутками перед глазами торчал. Так она, наверное, всю эту операцию и придумала.

Ларик кивнул:

— Ага. Придумала, как меня подставить. Теперь понимаешь, что во мне нет никаких к ней сыновних чувств? Моя мама — Анна. И она умерла много лет назад. Вот тогда я действительно не находил места от горя…

Яська по-бабьи оперлась подбородком на ладонь и так же глубоко по-женски и горько вздохнула:

— Честно сказать, если так оно и есть, то почему и Аида не поняла, что её погибший сын много лет жил с ней по соседству? Сколько я её знала, а ни намёка, ни единого слова, вообще ничего о том, что у неё был сын. Мама тоже не слышала о том, что… Тиму похоронили. На могилу Олега, мужа Аиды, мама приходила. Его как положено похоронили: тело удалось откопать из-под оползня. А малыша так и не нашли. Любая мать бы надеялась до последнего, что ребёнок остался жив. Даже вне всякой логики. А она всю жизнь свою положила, чтобы к нему на тот свет людей отправить. Странно… Может, действительно, весь этот голос крови и материнские предчувствия — выдумки для слезливых мелодрам? Но… знаешь… Я не понимаю, почему она тётю Аню всегда так не любила?

— А вдруг и в самом деле чувствовала чего-нибудь? Цветы она у меня в саду с особым цинизмом обломала, когда чернила подменить полезла.

— Может, случайно? — усомнилась Яська.

— Нет. Она знала, что цветники всегда были маминой гордостью. Тем немногим, что ей доставляло удовольствие.

— Значит, всё-таки чувствовала… Только трактовала неправильно. Но этого мы у неё никогда не сможем спросить.

— Странно, что сидим сейчас и вообще говорим об этом, правда? — вздохнул Ларик. — Словно о чем-то постороннем, о том, что нас напрямую не касается…

— Словно это случилось не с нами? — уточнила Яська.

— Угу, — сказал Ларик и уткнулся в пустой бокал.

Поелозил соломинкой по налипшей на стенки пене и вдруг задумчиво произнёс:

— Через год эти события станут для нас, наверное, далёкими и чужими. И мы будем вспоминать только хорошее. По крайней мере, смешное.

— Например, будем издеваться над Герой, что на него напал ленивый добродушный Тумба?

— Если сможем забыть, что пёс принял первый удар на себя, послужив подопытным экземпляром для проверки отравы. Кстати, интересно, какой из своих страхов Тумба увидел, когда напал на Геру?

— Или вот… — Яська пыталась вспомнить что-нибудь весёлое, но у неё так и не получилось.

Всё ещё было грустно, и на дне души копошились остатки тревоги. Ринат висел между жизнью и смертью. Только что похоронили Аиду. Ларик до сих пор не может прикасаться к своей тату-машинке.

— Мы обязательно вспомним что-нибудь через год.

— Или пойдём в лес искать шишиг, — на полном серьёзе сказала невыносимую глупость Яська.

Ларик оторопел:

— Каких шишиг?

— Которые могут что-то знать о твоём происхождении.

Ларик хотел покрутить пальцем у виска, но вспомнил Каппу и передумал.

— Ты же всё равно вернёшься следующим летом? — больше утверждая, чем спрашивая, произнёс он.

Это было незыблемое правило. Как смена времён года. Каждое лето Яська возвращалась.

Тем более сразу после похорон обнаружилось, что Аида завещала ей всё своё имущество.

— После всего, что случилось… Я не знаю, смогу ли остановиться в этом доме. Хотя, да, хорошего в нем происходило больше, чем плохого.

Память услужливо повеяла густым запахом лопающихся о землю яблок. Смеющаяся Аида в фартуке, расшитом петухами. В хрупкой руке — большая ложка, капающая густым янтарным сиропом.

Яська подавила рыдания. Такая она, жизнь. И не поймёшь, где в ней чёрное, где белое. Кто правый, а кто — виноватый перед лицом судьбы. Всё так намешано!

— Оставь мне ключ, — решительно озвучил Ларик мысль, мгновение назад пришедшую ему в голову. — Я начну ремонт. Всё переделаю, и это будет только твой дом.

— Ага, — Яська незаметно (как ей казалось) смахнула высыхающие слезы, — по всем стенам — руны и черепа. Или чёрные квадраты, как у твоего… этого… как его…

— У Честера Ли, — догадался Ларик с полуслова. — Ты имеешь в виду «blackout»…

Он опять прищурился на заходящее солнце.

— Только нет. Обещаю: как бы мне ни хотелось внести что-то своё, я сделаю ремонт в твоём

Яська покачала головой и смущённо призналась:

— Я отклонила предложение. Знаешь, Ларик, я поняла, что мне совсем этого не хочется.

Ларик вытаращил глаза:

— А что тогда?

— Я… Я пойду в медицинский. Хочу вернуться сюда специалистом и работать с Алиной.

— В морге и с трупами⁈ — глаза Ларика уже просто вылезли из орбит.

И имени Алины он до сих пор спокойно слышать не мог. Кажется, они теперь неприятели на всю оставшуюся жизнь.

— С несчастными жертвами.

— И как ты им сможешь помочь? — язвительно спросил друг. — Жертвам-то, поди, уже вообще всё равно.

— А их близким совсем нет. Всегда нужно восстанавливать справедливость. Выявлять истинное из-под наносного. Проявлять реальность из иллюзий и галлюцинаций.

— О чём ты?

— Алина, между прочим, — Яська, несмотря на некоторую пафосность момента, рассмеялась, — обложилась психологическими книгами о фобиях. Она пытается вывести теорию, что у каждого человека есть свой пунктик, завязанный на глубинном патологическом страхе. И умение их просчитывать поможет ей в работе. Но мне кажется, она, впечатлённая этим нестандартным, с её точки зрения, преступлением, пытается найти фобию у себя. Какая-то очень личная заинтересованность в ней явно присутствует.

При упоминании об Алине Ларик сразу потерял интерес к разговору. Яська опомнилась и попыталась вернуть непринуждённую беседу в прежнее русло:

— В общем, говоря твоим языком, я научусь распознавать самый тщательно замаскированный рисунок прошлого. Мастерски выявлять любой cover up. Какая бы красивая картинка ни лакировала старую боль.

— И зачем? — в общем-то, Ларик на самом деле уже знал ответ, и вопрос прозвучал очень риторически.

Яська не ответила, но подумала о том, что тщательно спрятанное и похороненное прошлое может прорваться в любой момент. А прорвавшись, ударить по человеку и его окружению с особо жестокой силой. И чем раньше выявишь эту опасность, тем менее болезненно распрямится туго затянутая пружина.

А Ларик… Ларик хотел ещё что-то сказать, и может даже очень ехидное, но неожиданно увидел, как заходящее солнце красит выцветшие до бледной голубизны синие волосы Яськи в совершенно фантастический цвет.

— А ты красивая, Яська, — еле слышно даже для самого себя произнёс он.

Прекрасная «Мальвина» ничего не поняла. В то время как на Ларика словно упало озарение. И он понял вдруг, что перед ним сидит вовсе не боевая подруга детства, а прекрасная девушка. Гадкая ухмылка Каппы промелькнула в подсознании, но Ларик теперь ничего сделать не мог. Как-то странно у него уже застучало сердце.

«Это всё из-за мерзкого Каппы», — подумал мастер, — «Из-за того, что японское чудовище произнесло слово 'жениться».

Но Яськины глаза в один миг уже приобрели необыкновенную глубину, в которую он вдруг согласился падать до бесконечности. Ларик ещё тут же подумал, что ей об этом не скажет. По крайней мере, не сейчас. Вот, может, следующим летом… Когда она вернётся. Ведь Яська всегда возвращается.

КОНЕЦ.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Прах херувимов