Посылка для покойника

Глава 1. Человек в пустой квартире

За дверью восьмой квартиры кто-то ходил.

Сенька остановился. Большой свёрток сползал с локтя, маленький застрял под мышкой, а лестница была такая узкая, что для поворота пришлось бы сперва переставить ноги.

За дверью скрипнула половица.

Потом другая.

Восьмая стояла пустая с февраля. Сенька сам помогал отцу выносить оттуда сухие цветы и держал лестницу, когда снимали карниз. Под шкафом тогда нашлись медная пуговица и вишнёвая косточка. Пуговицу забрал управляющий. Косточка осталась Сеньке, но он её потерял.

Теперь в квартире шли к двери.

Он прижал свёртки покрепче и сделал полшага назад. На карточке «Квартира сдаётся» загнулся угол. Ключ в замке не повернулся.

Сенька наклонился к щели.

За спиной затрещала задвижка.

— Семён! Ты опять лестницы меряешь?

Белова высунулась из шестой. Дужка очков у неё была обмотана чёрной ниткой, и Сенька всякий раз думал, что очки вот-вот переломятся именно тогда, когда она будет смотреть на него.

— Вам наволочку.

— Так чего стоишь? Вноси.

Он протиснулся в прихожую, положил большой свёрток на сундук, маленький отдал. Из кухни пахло капустой. Белова развернула ткань и поднесла к лампе.

Сенька остался у двери.

— У Вельского работают?

— Может, квартиру показывают.

— А вы слышали?

— Что?

— Как ходят.

Белова отложила наволочку, прислушалась. За стеной звякнула посуда.

— Я слышу, как у меня молоко убегает.

Она исчезла в кухне. Сенька осторожно отворил дверь на лестницу. Восьмая молчала.

Вернувшись, Белова сунула в наволочку руку до самого угла.

— Хорошо сшито. Матери передай. И ещё отцу: завтра письма в свёртке на полке оставлю. Переплётчик обещал забрать для папки. Если до обеда не зайдёт, сама возьму обратно.

— На какой полке?

— В дворницкой, на какой ещё. Не на твоём Петербурге.

— Я его пока не кончил.

— Успеешь. Он без тебя давно стоит.

Сенька забрал свёрток с сундука. Выйдя, ещё немного постоял перед восьмой. Ничего. Только возле притолоки крутилась на паутинке пылинка.

Можно было постучать.

Он уже освободил правую руку, когда снизу сказали:

— С бельём! Либо иди, либо дай пройти.

На лестницу поднималась кухарка с ведром. Сенька отступил к перилам, пропустил её и пошёл к Орловой. Мать велела доставить работу до темноты. До темноты оставалось как раз столько, чтобы нигде не задерживаться, — если не считать уже потраченного.

В одиннадцатую вели две лестницы. По парадной — широко и далеко, по дворовой — близко, зато на повороте стоял ящик с досками. Сенька знал про ящик. Он вообще знал их дом лучше городского училища, хотя учитель арифметики отчего-то этим не гордился.

Отец Сеньки, Егор Андреевич Лунёв, служил здесь дворником; мать шила на заказ. Двенадцать лет жизни при доме научили Сеньку обходить ведро, прежде чем его поставят посреди ступенек, и узнавать по стуку утюга, стоит ли сейчас обращаться к Прасковье Михайловне Орловой.

Сегодня утюг молчал.

Сенька боком протиснулся мимо ящика. Бумага зацепилась за гвоздь и хрустнула.

Он замер.

В дырке белел воротничок.

Ещё утром мать гладила его, держа перед собой, будто тот был сделан из стекла. Сенька прикрыл разрыв ладонью. Если принести гладкой стороной вперёд, Орлова развернёт сама. Тогда, может быть, и не спросит, где порвал.

За спиной кашлянули.

Человек в клетчатом жилете нёс деревянную раму. На большом пальце у него белел пластырь.

— Пролезешь?

Сенька вжался в стену. Рама прошла у него над головой, задела паутину. Человек посмотрел на дырку в свёртке, потом на ящик.

— Всё ещё торчит, — сказал он и придавил гвоздь торцом планки.

Гвоздь согнулся.

— Вы из восьмой? — спросил Сенька.

— А тебе туда?

— Мне к Орловой.

— Ну, так и ступай.

На одиннадцатой двери болтался шнурок вместо звонка. Сенька дёрнул, подождал и дёрнул ещё раз.

— Слышу! — отозвалась Орлова. — Чай не на улице.

Он вошёл и положил свёрток дыркой кверху. Орлова сидела за столом, заваленным лоскутами. Возле локтя остывал утюг.

— Гвоздь, — сказал Сенька прежде, чем она успела спросить.

— Где?

— На лестнице. Я зацепил. Там теперь загнули.

Орлова отогнула бумагу, осмотрела воротничок.

— Цело. Ну-ка подержи край.

Она вынула остальное. Сенька держал бумагу натянутой и смотрел, как её пальцы перебирают материну работу. Наконец Орлова кивнула.

— Всё. На стул положи. Кошку сперва сгони.

На стуле лежало чёрное пальто.

Сенька потрогал рукав.

— Эту?

Орлова подняла голову и засмеялась так, что уронила на колени ножницы.

— Господи, дошилась. Настоящая под печкой. Пальто не царапается, клади сверху.

Под печкой в самом деле горели два глаза. На Сеньку посмотрели без всякого одобрения.

Он положил бумагу и оглядел комнату. У дальнего окна стоял тёмный сюртук на деревянной стойке. Белый воротник поднимался высоко, а над ним ничего не было. Сенька отвёл глаза. Не любил он этих стоек: платье без человека ещё куда ни шло, но сюртук будто забыл где-то голову.

Орлова сняла с него воротник, поднесла к свету, затем снова пристроила на место. Лампа стояла возле окна; от неё на стекле расплывалось жёлтое пятно.

— У вас отсюда весь двор виден, — сказал Сенька.

— Зато снизу ко мне ноги не несут. Хотят, чтоб я к ним носила.

— Я бы отсюда план рисовал.

— Рисуй, как повырастешь. Сейчас домой ступай, мать ждёт.

Она отсчитала плату, завернула в клочок бумаги и подала ему вместе с запиской.

— Остальное ко вторнику пришлю. Не завтра.

— Ко вторнику.

— И не потеряй.

Сенька спрятал деньги во внутренний карман. Рядом лежала его собственная бумажка с ценой циркуля. Он нащупал её пальцем и убрал руку.

У двери оглянулся. Орлова переставила лампу ближе к работе, и белый воротник снова выступил из темноты.

Во дворе зажгли фонарь.

Отец стоял на стремянке у ворот. Сенька хотел отдать ему пустую обёртку на растопку, но у водосточной трубы поднял голову.

В окне восьмой стоял человек.

Сенька сразу узнал высокую белую полоску. Так носил воротничок Николай Петрович Вельский, когда выходил на крыльцо и подолгу натягивал перчатки. Только сейчас ни лица, ни волос видно не было. Тёмные плечи и белое над ними.

Сенька перестал дышать.

Фигура не двигалась.

Он ждал, что она наклонится к стеклу. Тогда покажется лицо. Он хотел увидеть лицо и вместе с тем совсем не хотел.

Белый край потускнел.

Сенька отступил и пяткой налетел на ведро. Оно загрохотало по камням.

— Сеня! — Отец обернулся, держась за дверцу фонаря. — Ведро-то зачем?

— В окне.

— Что в окне?

Сенька показал.

Отец посмотрел, стоя на стремянке.

— Ничего.

Сенька шагнул к нему. Восьмая почернела целиком. Он бросился обратно к трубе — и снова увидел узкую белую черту.

— Вот отсюда! Иди сюда!

— Со стеклом дай управиться.

В арке показалась Надя Корсакова с пустым кувшином. Она жила в четвёртой, была Сенькина ровесница и умела одним вопросом испортить ему хорошее объяснение.

— Чего кричишь?

— Там человек.

Надя посмотрела на отца, потом на окно.

— Где?

— Восьмая. Второе от арки.

— Там темно.

— К трубе подойди.

Она поставила кувшин возле стены, обошла ведро. Сенька посторонился.

Окно было пустое.

Он вернулся туда, где стоял. Ничего.

Сверху донёсся голос Орловой — она кого-то окликнула из своей комнаты. Во дворе хлопнула дверь.

Надя поднялась на носки.

— Может, в соседнем?

— Я все окна здесь знаю.

— Тогда покажи, которое изнутри у Беловой.

— Шестая, вон. Только я не про Белову.

— У неё другое окно.

— Это со стороны лестницы другое!

Надя хотела возразить, но он схватился за водосточную трубу и поставил ногу на скобу.

— Сеня, слезь, — сказал отец.

— Я на одну.

— Скоба из стены идёт.

Под башмаком шевельнулось железо. Сенька спрыгнул. Отец уже сошёл со стремянки и смотрел на верхнее окно. Белой полосы не было.

— Ты сам видел, как он подошёл? — спросила Надя.

— Он уже стоял.

Она обошла трубу, заглянула из-за Сенькиного плеча, потом вернулась.

— Я завтра сверху посмотрю, — сказала она. — С нашей лестницы.

— С вашей не видно.

— Вот и проверю.

Сенька хотел объяснить ей расположение корпусов. Получилось бы долго, а она уже взяла кувшин. Отец подал ему обёртку, которую он всё это время мял в кулаке.

— Матери деньги отнёс?

Сенька вспомнил про деньги.

— Сейчас.

— Завтра у Антона Петровича спрошу, кто квартиру смотрел. Если ещё увидишь, зови. Только ведро сперва поставь.

Сенька поднял ведро, приставил к стене. Надя пошла к воде, оглядываясь на восьмую. Он тоже оглянулся.

Теперь даже нельзя было показать, где именно кончались плечи.

Мать ждала в дворницкой, раскладывая на столе рукав.

— Я уж думала, Орлова тебя себе оставила. Садись, будешь намётывать.

— У неё пальто вместо кошки.

Марья Сергеевна подняла голову.

Сенька рассказал, и мать засмеялась. Он положил деньги и записку на свободный край стола, потянул из-под рукава свою тетрадь. На обложке остался кусочек нитки.

— Руки помой, — сказала мать. — Потом свои дома раскладывай.

Пока он умывался, пришёл отец. Сенька передал ему просьбу Беловой про письма. Отец кивнул, достал хлеб. Мать пересчитала плату, убрала записку Орловой под игольник и начала освобождать место для еды.

— Что ты там увидел? — спросила она.

— В окне восьмой человек был. Белый воротничок.

Егор опустил ковш в ведро.

— Николай Петрович там, бывало, сидел, — сказал он.

Мать посмотрела на отца.

— Зачем ты ему ещё…

— Я и сам помню, — быстро сказал Сенька.

Отец присел, стягивая сапог.

— Люди квартиру смотрели. Ключ дают для показа.

— В темноте?

— Завтра спрошу.

Сенька подвинул миску. В сенях кто-то протащил метлу по полу, и он обернулся прежде, чем успел подумать.

Мать поставила перед ним хлеб.

За ужином отец говорил про уголь, который привезут утром; мать вспомнила чернила для училища. Сенька спросил, нельзя ли пока обойтись старыми, и получил баночку: на дне поблёскивало столько, что даже самому спорить расхотелось.

После еды он разложил план двора.

На первом листе крупно стояло: «Весь Петербург». Пока удалось нарисовать два двора и кусок переулка. Булочная никак не помещалась рядом с прачечной. Сенька уменьшил её ещё немного. Булки у булочника и без того были небольшие, мог бы и сам потесниться.

На свободном углу оставалось место для Невы. Сенька заранее провёл там две длинные черты, чтобы город не разросся раньше реки. Между чертами стояла миска, которую мать ещё не убрала.

— У тебя вода в воде, — сказал отец.

Сенька переставил миску.

— Это Нева.

— Я понял. Суп-то не разлей.

Марья протянула руку за ложками. Сенька подержал карту, пока она вытирала под нею стол. Пришлось поднять весь город за два угла. С одного края бумага провисла, и нарисованная булочная сложилась пополам.

— Вот для чего большой стол нужен, — сказал он.

— Для ужина, — ответила мать.

— А после ужина.

Она усмехнулась и поставила миски на полку. Теперь Сенька мог положить лист ровно. Он достал короткий карандаш, подул на кончик, будто от этого тот станет тоньше, и принялся обозначать окна.

Окна получались одинаковые, а квартиры — нет. В одних из окна видели ворота, в других только крышу сарая. Если бы Вельский стоял у своего стекла, он видел бы Сеньку целиком. Если Сенька стоит возле трубы, то видит… Он остановился и закрасил последний прямоугольник темнее остальных.

— Чернил жалко, — заметила мать.

— Это карандаш.

— Тогда карандаша.

Она села рядом со своей работой. Ей нужно было сметать длинный край, и Сенька придержал ткань, чтобы та не сползала на пол. Линия шва уходила из комнаты будто ещё одна дорога. Когда мать потянула ткань, ему пришлось встать и переступить к другому краю стола.

— У Орловой стол меньше нашего, — сказал он. — А всё помещается.

— Ты видел только сверху.

— Под ним кошка.

— Значит, и под ним занято.

Сенька засмеялся, вспомнив чёрное пальто на стуле. На секунду белый воротник из окна отступил. Был просто сюртук на стойке, кошка у печки и хозяйка, которая забыла, что куда положила. Потом в голове снова появился тёмный прямоугольник восьмой, и смех кончился.

Он хотел спросить мать, бывают ли покойники в своём прежнем доме. Но такой вопрос сразу сделал бы увиденное страшнее, а отец наверняка велел бы перестать выдумывать. Сенька спросил другое:

— Николай Петрович далеко ходил?

— Когда? — ответил Егор.

— Раньше.

Отец подумал.

— Как все. По делам. К доктору под конец ездил. Зимой больше дома сидел.

— А по лестнице как ходил?

— Ногами, Сеня.

Марья подняла глаза. Егор перестал улыбаться и посмотрел на сына внимательнее.

— Ты его шаги не узнаешь. Я сам по шагам не всегда разберу, кто идёт. Половицы под всеми одинаковые.

Сенька кивнул, но уверенности не прибавилось. Шаги могли быть чьи угодно. Воротник он видел сам.

Он вернулся к карте. Возле ворот нарисовал отца — маленького, с лопатой, хотя лопата была нужна не каждый день. Возле дворницкой хотел нарисовать мать, но она не стояла целый день у дверей. Сенька изобразил ножницы над окошком. Получилось, что они висели снаружи.

— Это вывеска? — спросила мать.

— Где ты работаешь.

— Тогда нарисуй внутри. А то прохожий подумает, я на голову ему уроню.

Он стёр ножницы. От ластика по карте пошли тёмные крошки. Чтобы смахнуть их, пришлось поднять лист и снова согнуть булочную.

Отец придержал угол. Сенька заметил, что на отцовском большом пальце засела чёрная полоса, которую вода не смыла. Ещё утром этим пальцем Егор прижимал доску у ворот; завтра должен был принимать уголь. Всё, что отец делал на самом деле, в маленького человека с лопатой не помещалось.

Но ворота можно было нарисовать правильно. И дорогу от них — тоже.

Сенька расправил лист и протянул отцу карандаш.

— Покажи, где я ошибся.

Отец наклонился к листу.

— Эту калитку обычно запертой держим. Под поклажу откроем — и назад.

Сенька поставил у калитки крестик. Потом провёл линию к водосточной трубе и отметил восьмую.

Тёмные плечи рисовать не стал. Получились бы какие-нибудь смешные, а он их видел совсем не смешными.

— Надя завтра сверху смотреть хочет, — сказал он.

— С её лестницы другой корпус заслоняет, — ответил отец, уже снимая со стола лампу.

Сенька улыбнулся. Завтра Наде придётся спросить у него дорогу.

Ночью он долго лежал с открытыми глазами. За перегородкой мать ещё шила; светлая полоска под дверью то закрывалась, то появлялась снова.

Сенька пытался вспомнить, как выглядело лицо Вельского.

Вспоминались перчатки. Сухие пальцы. Белый воротник.

Лицо не вспоминалось.

Глава 2. Николай Павлович

— Восьмая где?

Сенька поднял голову от тетради.

У ворот стоял мальчишка с коробкой под мышкой. Куртка велика, штаны коротки, на левом рукаве белела мука. Сенька сразу увидел, что незнакомец ждёт короткого ответа и собирается уйти, прежде чем с ним толком заговорят.

— Тебе кто нужен?

— Вельский.

Карандаш остановился над листом.

Надя ещё не выходила. Отец возился у канавки, оставленной для стока воды, а мать за перегородкой кроила подкладку. Самое обыкновенное воскресное утро — до этой фамилии.

— Какой Вельский?

Мальчишка вытащил коробку из-под локтя. Серая бумага была перехвачена синим шнуром крест-накрест.

— Николай Павлович. Квартира восемь. Тут?

Сенька встал с ящика.

— Тут. Только он умер.

— Кто?

— Николай… Вельский.

Мальчишка посмотрел на него, потом на адрес, затем опять на него.

— Мне смешно, что ли?

— А мне зачем выдумывать?

— Затем, что дорогу лень показывать.

Он решительно шагнул под арку. Сенька загородил проход. Получилось особенно неприятно: чужой мальчишка, в его собственном дворе, ещё и не верит.

— Я говорю, иди к дворнику.

— А я к Вельскому иду.

— Он там с февраля не живёт!

— А где живёт?

Сенька уже приготовился ответить, когда из второго двора показался отец с пустым зольным ведром.

— Что у вас?

Мальчишка сразу подался к нему, будто Сеньку здесь вообще не было.

— К Вельскому. Восьмая. Мне вручить надо.

Егор поставил ведро, вытер ладони и взял коробку. Прочёл адрес.

— Петрович.

Посыльный моргнул.

— Здесь Павлович.

— Здесь неверно. Николай Петрович. Помер в феврале.

Мальчишка перевёл взгляд на Сеньку. Тот смотрел прямо перед собой. Очень хотелось сказать «я же говорил», но так отец сразу поймёт, из-за чего они шумели.

— От кого? — спросил Егор.

— Господин послал. Возле булочной. Я при ней служу, у здешней. Он хозяина спросил, можно ли меня на одно поручение. Хозяин разрешил.

— Тогда обратно господину отнеси.

— Ушёл он. Велел расписку принести, потом платить будет.

— За покойного не расписываюсь.

Егор протянул коробку назад. Мальчишка принял, перехватил поудобнее. Внутри глухо стукнуло.

Сенька глянул на серую бумагу.

— Я не ронял, — быстро сказал посыльный.

— Да я ничего.

— Вот и не смотри так.

Он перехватил коробку, стараясь, чтобы больше не стукнуло. Сенька теперь смотрел нарочно в сторону. На левой руке у мальчишки белела мучная полоска, а у большого пальца темнело пятно.

— Ты из булочной, значит? — спросил Егор.

— При ней служу.

— Давненько?

Мальчишка кивнул, но времени не назвал. Поставил коробку ребром на подставленный отцом ящик и придержал ладонью: край был неровный, могла соскользнуть.

— За поручение сколько?

— Две копейки. Когда расписку отнесу.

Сенька глянул на него. За две копейки пришлось идти в чужую квартиру, спорить у ворот и теперь стоять со свёртком, которого не принимают. Он сам за такое, наверное, просил бы больше. Или прежде посмотрел бы, до какого дома.

— Так тут же рядом, — сказал он.

Посыльный повернулся.

— Вот и сходи. Потом спросишь, почему тебя обратно гонят.

Егор поднял ладонь, пресекая новый спор.

— Никто его не гонит. Отправитель должен знать, кого разыскивает.

Мальчишка опустил глаза на коробку и потёр большим пальцем потемневшую бумагу возле края. Сенька заметил, как белая мучная пыль легла поверх серого. Не всё пятно было старое.

— Он адрес сам писал? — спросил отец.

— Не при мне. Готовый дал.

— Имя своё назвал?

Посыльный помедлил.

— Сафонов. Хозяин спросил, кому сказать, если меня долго не будет. Вот тогда.

Сенька повторил фамилию про себя. Она была как любая другая, не Вельский. Живой человек, который ходил по улице и отправлял коробку туда, где никто его не ждёт.

Отец посмотрел под арку, где проходили к булочной.

— А сейчас где?

— Говорил, по делу отойдёт, потом там же. Не сказал, ждать ли, если не застану.

— Ясно.

Егор провёл пальцем по нижнему краю свёртка, проверяя, не намок ли. Сенька решил, что сейчас отец всё-таки велит отнести назад и мальчишка опять рассердится на него. Но Егор только повернул коробку адресом к свету.

Посыльный следил за ним.

— Мне её так и носить?

Не жалобно спросил, а деловито. Если носить — надо знать, в какой руке, сколько ещё ходить, что объяснить хозяину булочной. Сенька вдруг перестал считать две копейки совсем лёгкими деньгами.

Он отодвинул тетрадь, освобождая на ящике ровное место. Посыльный заметил и переставил свёрток туда. Не поблагодарил, но руку от бумаги отнял: теперь коробка стояла крепко.

На перегибах бумаги темнели две сургучные печати. Одна круглая, другая неровная, с поднятым краешком. Шнур возле узла распушился. Коробка была слишком плоская для пирога, слишком тяжёлая с виду для писем; Сенька не мог придумать, что ещё посылают человеку спустя семь месяцев после смерти.

— На почту не ходил? — спросил отец.

— Меня от лавки послали. Куда на почту? Сказано: восьмая квартира, если хозяина нет, дворнику оставить.

Последние слова он произнёс с облегчением. Нашёл наконец нужное распоряжение среди остальных.

Егор оглянулся на дверь дворницкой.

— Марья, листок есть?

Мать появилась с ножницами. На плече у неё висел кусок подкладки, и от этого одно плечо казалось наряднее другого.

— Пусть записку отнесёт, — сказала она. — Что адресат умер, а отправитель сам за своим придёт. Ещё весь день мальчишке ходить с коробкой.

Посыльный не шелохнулся, только крепче прижал к ящику ладонь. Сенька понял, что тот сейчас боится не мёртвого Вельского, а пустой дороги назад.

— До полудня забрать, — сказал Егор. — Так и передай.

— Передам!

— И не о том расписка, будто я что внутри получил. Давай свою бумагу.

На принесённом листке уже стояло «Получено». Ниже оставили место для подписи.

Отец придвинул к себе чернильницу, взял перо и начал писать рядом. Посыльный следил за его рукой, не дыша. Сенька встал с другого края стола. Отцу мешали оба, но он только повернул лист.

«Принял для возвращения отправителю один свёрток. Содержимого не знаю. Е. Лунёв».

— Теперь забирай, — сказал Егор, промокнув написанное. — Адресат умер. За свёртком до полудня. Повтори.

— До полудня за свёртком. Вельский умер.

— Петрович.

Мальчишка посмотрел на листок, будто отчество собиралось убежать с бумаги.

— Петрович, — повторил он.

Отец протянул руку к карандашу. Чёрный закатился под книгу, Сенька подал красный плотничий. Егор перевернул свёрток и крупно вывел над адресом: «Адресат умер».

Последняя буква пришлась на шнур. Грифель перескочил через него, отец нажал сильнее. На синем осталась красная черта.

— Опять тупой.

— Очиню.

Сенька забрал карандаш. Отец поставил коробку на полку возле банки со щётками. Шнур свесился над самым краем.

— Как звать?

— Филипп Сорокин.

— Ну, Филипп, ступай.

Тот спрятал бумагу под куртку. У двери замялся, обернулся к полке. Сенька подумал, что сейчас он снова схватит коробку и потребует проводить его наверх. Но Филипп только сказал:

— Вы её не отдавайте никому. Я сказал, где.

— До полудня пусть заберёт, — ответил Егор.

Посыльный выскочил во двор, возле ворот коротко свистнул и исчез.

Сенька потянулся было за свёртком.

— Не тронь, — сказала мать. — Егора потом спрашивать будут, куда положил.

— Я адрес посмотреть.

— Ты его уже знаешь.

Она вернулась за перегородку. Сенька вытащил тетрадь и написал сбоку, под планом восьмой: «Николай Павлович». Подумал и зачеркнул отчество. Получилось, будто само имя не соглашалось оставаться на месте.

На пороге остановился жилец из четырнадцатой.

— Кого не застали, Егор Андреевич?

Аркадий Павлович Ракитин был одет так, словно воскресенье нарочно придумали для его коричневого пальто с бархатным воротником. Перчатки он держал в руке, широкий кожаный портфель прижимал локтем. По бокам портфеля мягкая кожа собиралась в складки.

Отец показал на полку.

— Вельскому прислали. Отчество перепутали. Велел обратно взять.

Ракитин посмотрел на коробку, потом на записанную Сенькой фамилию.

— И ты ведёшь учёт?

Сенька захлопнул тетрадь.

— Рисую.

— Видел. Весь Петербург обещаешь.

Он улыбнулся. Сенька не помнил, чтобы прежде показывал ему обложку. Вероятно, отец рассказывал. От этой мысли стало приятно: рассказывать могли и о чём-нибудь другом.

— Вы вчера восьмую смотрели? — спросил он.

Ракитин поправил перчатки.

— С Антоном Петровичем. Людей водили. Что?

— А долго?

— Кому квартиру нанимать, тому и долго смотреть. Ты ведь не нанимаешь?

Отец тихо хмыкнул. Сеньке шутка не понравилась.

— Я слышал, как ходили.

— Вот и слышал нас. Мы люди тяжёлые, половицы старые.

— А вечером…

В воротах затрещало дерево.

Отец поднял голову. Второй треск был громче, с улицы заорали:

— Осади! Назад не тяни!

Егор вскочил. Сенька побежал следом и в дверях оглянулся: Ракитин уже положил перчатки на край стола, вынимал из внутреннего кармана сложенную записку.

— Я карандаш возьму? — спросил он.

Отец махнул рукой, даже не оборачиваясь.

Угольная телега стояла наискось. Колесо провалилось в канавку, угол кузова упёрся в створку ворот. Возчик тянул вожжи, лошадь переступала, а кузов всякий раз скрёб по дереву всё глубже.

— Не тяни! — крикнул Егор. — Поднять надо.

— Как не тяни, когда сама идёт!

Сенька кинулся к заднему колесу. Отец перехватил его за ворот.

— Доску. Толстую. Со второго двора.

Он помчался.

В арке навстречу попалась Белова с плоским серым пакетом. Держала его на обеих ладонях, чтобы не намок шнур.

— Забрал переплётчик? — спросила она.

— Не видел!

— А я забираю. Передай отцу…

Сенька уже выскочил на второй двор. Доску придавило двумя тонкими, пришлось сперва стащить их. Мокрая кора отходила от дерева длинным языком. Он взялся за конец, попробовал поднять — другой конец скрёб по камням. Если нести посредине, можно. Только не развернуться.

В арке он едва не угодил доской Ракитину под локоть.

— Осторожней!

Сенька застыл, удерживая тяжесть. Аркадий Павлович боком обошёл его, портфель прижал к коричневому пальто. Застёжка блеснула совсем рядом с мокрой корой.

— На ребро возьми, — посоветовал Ракитин. — Так легче пронести.

Сенька повернул доску. И вправду легче. Он вытащил её из арки и протащил остаток пути волоком.

— Подержи, — сказал отец.

Доску подсунули под колесо. Возчик стал поудобнее, набрал в кулак вожжи.

— Не теперь! — рявкнул Егор. — По команде!

Сенька прижимал конец, чтобы тот не выскочил. На пальцы сыпался уголь, в нос лезла сырая пыль. Доска дрожала. Сенька сам себе обещал не отпускать, пока отец не скажет.

— Давай.

Лошадь потянула. Отец навалился плечом на кузов; колесо качнулось и взобралось на доску. Сенька отскочил, задев сапогом лужу. Вода плеснула на штанину до колена.

Телега поползла во двор.

Возчик оглянулся.

— Во! А то «назад»! Кто назад-то кричал?

— Ты и кричал, — сказал Егор.

Возчик почесал под шапкой, но спорить не стал.

Остановить её теперь оказалось труднее, чем сдвинуть. Возчик придерживал лошадь, Егор махал людям у стены, а двое жильцов всё никак не могли решить, в какую сторону им отойти. Один держал длинный зонтик, хотя дождя не было, другой — пустую корзину. Зонтик попал в корзину и застрял между прутьями.

— Вы выньте, — сердито сказал человек с корзиной.

— Так вы держите ровно.

Сенька видел, что ещё немного — и колесо прижмёт обоих к столбу. Он подскочил, подхватил нижний край корзины и развернул её боком. Зонтик освободился. Жильцы отошли, каждый уверенный, что второй ему помешал.

— Сеня, от колеса! — окликнул отец.

Сенька отступил на мокрую доску. Нога поехала. Он махнул руками, поймал равновесие и тут же оглянулся: никто ли не видел. Видели все, но у всех было другое дело.

У сарая телега наконец встала прямо. Лошадь опустила голову; с железа под оглоблей на камни капала вода. Возчик спрыгнул и пошёл смотреть, сколько содрал с ворот.

— Так-то и не заметно, — сказал он.

На створке белел свежий задир длиной с Сенькину руку.

Отец провёл по нему пальцем.

— Тебе не заметно. Мне вечером заметят.

— Ворота старые.

— Тем более ломать нечего.

Сенька встал у створки, примеряя в уме, как закрыть царапину. Если повернуть скамью поперёк, никто не увидит, но скамья перед воротами была ещё хуже сломанной створки. Краска в чулане наверняка осталась с лета. Он мог бы принести, промазать сам. Только отец, увидев мокрый светлый край, покачал головой.

— Потом. Теперь доску с дороги.

Она лежала под самым колесом. Сенька потянул за свободный конец. Не шла. Он упёрся пятками и потянул сильнее, но от этого только соскользнули ладони.

Один из угольщиков поставил ногу возле колеса, посмотрел и взялся за другой край.

— Не поднимай. На себя, потом боком.

Сенька сделал, как тот показал. Доска сразу освободилась.

Угольщик был широкий в плечах, с серой пылью в бровях. Чёрные руки на мгновение легли поверх Сенькиных; от них пахло сырой мешковиной. Он переложил доску к стене и только после этого спросил, где выгружать.

Отец показал сарай. Дверь туда открывалась плохо: на пороге набухло дерево. Пришлось поддеть снизу, повернуть створку и прижать камнем. Сенька сбегал за камнем, выбрал самый плоский и сунул не с той стороны. Дверь соскочила, чуть не ударив его по пальцам.

Угольщик придержал.

— С этой. Теперь стой, я сам подставлю.

Сенька стоял рядом, досадуя, что всё приходится показывать. Зато когда камень наконец встал, дверь держалась крепко. Он хотел крикнуть отцу, но тот уже оборачивался к другому жильцу.

Тот вышел из арки с чайной чашкой в руке. Посмотрел на гору угля, на разъезженную воду и спросил, нельзя ли было привезти в другой день.

— Можно, — ответил возчик. — Только он тоже в угле будет.

Человек не нашёлся что сказать, допил чай прямо во дворе и ушёл. Сенька едва не рассмеялся, но отец смотрел на сломанную створку, и смех пришлось оставить при себе.

Начали носить корзинами. Чёрная пыль ложилась на камни, на рукава, на мокрый край доски. Отец стоял возле сарая и считал ноши, сгибая палец после каждой. Сенька попытался считать вместе с ним. На четвёртой сбился: один угольщик вернулся с пустой корзиной, другой в тот же миг прошёл с полной, а ему показалось, что это одна и та же.

Он посмотрел в сторону дворницкой. С этого места открытая дверь казалась тёмной щелью; полки видно не было. Мать за перегородкой шила, и сквозь шум двора доносился редкий стук ножниц о стол.

Сенька вдруг вспомнил вчерашнее окно.

Днём восьмая была обыкновенным стеклом. В ней отражалось небо, неровное и светлое, без всякого белого воротника. Он поднял голову повыше, но отец уже звал его к заднему проходу.

Утро оказалось занято всем сразу. Даже думать о покойнике приходилось на бегу.

Сенька держал руки врозь, не зная, за что ими взяться: ладони чёрные, одна штанина мокрая, в рукав забилась щепка. Зато доску он принёс сам. Лошади приходилось тащить целую телегу, ему — одну доску, но сравнивать их было бы несправедливо: лошадь на четверых ногах, и есть ей дадут раньше.

Уголь стали выгружать. Отец послал Сеньку проверить заднюю калитку, чтобы никто не прошёл мимо людей с тяжёлыми корзинами.

Калитка была заперта. Сквозь щель виднелся пустой переулок. Сенька подёргал засов, вернулся. Возле дворницкой уже ждал возчик с бумажкой на уголь.

С улицы коротко свистнули.

Филипп стоял у столба. Руки свободны, на лице больше нет прежней тревоги.

— Идёт господин, — сказал он. — Всё передал.

— Деньги дал?

Посыльный прищурился.

— Тебе сколько?

— Я спросил.

— А я ответил.

Он обогнул ведро и побежал к булочной. Сенька проводил его взглядом. Вот человек: пришёл в чужой двор, поспорил, деньги получил и опять спорит.

— Пап, за коробкой сейчас придёт.

Егор подписал угольную бумагу, вернул возчику. Потом повернулся к полке.

Банка лежала на боку. Щётка свалилась на подоконник.

Отец поднял её и почему-то посмотрел в освободившееся место.

Сенька уже видел: синего конца нет.

Отец переставил банку, провёл ладонью по полке. Заглянул за книгу, хотя коробка за ней никак бы не поместилась.

— Марья, ты перекладывала?

Из-за перегородки ответили:

— Что?

Сенька отступил к двери. Полку было видно целиком. На ней стояли книга, жестянка с гвоздями и банка, которую отец всё ещё держал в руке.

Коробки не было.

Глава 3. Серебряные часы

Они искали так, будто коробка могла уменьшиться.

Мать подняла лоскуты на столе. Отец отставил ведро. Сенька полез под лавку, нашёл рукавицу, щепки, старую пробку и место, где коробка не могла лежать, даже если бы очень захотела.

— Не было её здесь, — сказала мать.

Сенька всё равно провёл рукой до стены.

За воротами кто-то громко спросил дворника. Отец обернулся к двери. Сенька вылез из-под лавки, ударился затылком и не сказал ни слова.

Вошёл человек с рыжими усами. Шляпу снял ещё на пороге; на руке блеснуло жёлтое кольцо.

— Лунёв?

— Я.

— Сафонов. За свёртком.

Сенька подумал о Беловой. Она унесла серый пакет. Можно было добежать до шестой и спросить; если там окажутся обе коробки, вернётся он раньше, чем взрослые начнут разговаривать всерьёз.

Но отец уже сказал:

— На полку положил, отлучился к воротам. Свёртка нет.

Рыжие усы дрогнули.

— Как нет?

— Ищем.

Сафонов поставил шляпу на край стола. Она легла на материну выкройку, и мать потянула бумагу к себе. Шляпа съехала. Сафонов подхватил её, но не посмотрел на мать.

— Мальчик передал, что адресат умер. Я забирать пришёл. Вы приняли?

— Принял для возвращения.

— Вот и верните.

Отец молчал.

За открытой дверью телега шла к воротам уже пустая, легко подпрыгивая на камнях. Сенька видел, как отец повернул голову на стук колеса. Только что они вместе вытаскивали её из канавки. Теперь возчик уезжал, а они оставались перед пустой полкой.

— Там часы, — произнёс Сафонов.

Сенька перестал смотреть во двор.

— Серебряные. Тридцать рублей, если мало сказать.

Мать положила лоскут на стол. Аккуратно, по самому краю. Сенька знал, сколько дней она шила, прежде чем на этом месте появлялись завёрнутые в бумагу монеты. Тридцать рублей не помещались рядом с ними даже в воображении.

— Про часы вы мне не говорили, — сказал отец.

— А вы от меня принимали? Мальчик вам принёс. Часы Вельского, с прошлого года в починке. Я болел, сам он не приходил. Нашёл вчера его письмо, отправил. А теперь, извольте, их нет.

— Отчество почему неверное?

Сафонов тронул ус.

— В письме инициалы. Николай Петрович, Николай Павлович — не в букве дело.

Он развернул расписку и придвинул отцу.

— В подписи дело. Ваша?

— Моя. Там написано, что содержимого не знаю.

— Зато я знаю.

Сенька глядел на отцовскую подпись. Утром она была обыкновенной: такую же отец ставил на бумажке за уголь. Теперь под этим росчерком будто открылась яма.

У ворот остановились двое. Один спросил другого что-то про дворника; оба посмотрели в дверь.

Сафонов повысил голос:

— Я не с пустыми руками за распиской посылал!

— Пройдите дальше, — сказал Егор.

— Я стою, где мне удобно.

Мать отложила ножницы.

Сафонов посмотрел на них и отступил от стола. Голоса, однако, не понизил.

Во дворе остановилась женщина с небольшой муфтой. Сенька знал её по материным примеркам: она всякий раз просила, чтобы справа сидело так же, как слева, и поворачивалась к зеркалу тем боком, который только что называла неудобным. Сегодня под мышкой у неё была бумажная выкройка.

Марья увидела её через дверь.

— Я сейчас, — сказала она и хотела выйти.

Сафонов сделал движение шляпой, как будто приглашал всех оставаться на месте.

— Мы сначала наше окончим.

Мать посмотрела на него. Не на часы, которых не было, не на расписку — на человека, загородившего ей собственную дверь.

— Мне надо принять работу.

Она прошла мимо. Сенька посторонился следом, чтобы женщина не ушла. Ему хотелось, чтобы у них всё ещё могло происходить обычное: примерки, обеды, уголь, папина ругань из-за ворот. Сафонов пришёл несколько минут назад и уже распоряжался, что будет сначала.

За порогом мать негромко заговорила о длине рукава. Женщина протянула выкройку, но смотрела через плечо Марьи в комнату.

— Что у вас случилось?

— Свёрток ищут.

— А я слышала, часы.

Мать взяла бумагу за край.

— Закрытый свёрток. Я вечером к вам подойду с примеркой, как условились.

Женщина сказала, что вечером принимает гостей, лучше накануне ещё раз уточнить. Разговор, прежде помещавшийся в две минуты, стал длинным и неудобным. Сенька чувствовал это даже не слушая: мать держала выкройку обеими руками, женщина одной всё придерживала муфту, будто собиралась уйти при первом громком слове.

Сафонов тем временем снова вынул расписку.

— Вы хотя бы понимаете, какая вещь? — спросил он отца.

Егор не ответил сразу. Он взял с края стола банку, которую так и не поставили на место, и убрал её на полку. Щётку — рядом. Пустое место получилось ещё заметнее.

Сенька вдруг вспомнил собственные деньги. Тринадцать копеек в коробочке, сложенные не все сразу. Одна за поручение, две оставшиеся после покупки, несколько с лета. Тридцать рублей были настолько больше, что он даже не стал считать. Можно было бы высыпать свои монеты на стол, но они прозвучали бы здесь почти насмешкой.

Он сунул руки в карманы, где ничего не было.

Женщина во дворе наконец отошла. Мать вернулась и положила выкройку поверх другой работы. Обычно она сразу подписывала, чей заказ; сейчас только расправила загнувшийся угол.

— Егор, — сказала она тихо, — позови Антона Петровича.

— Позову.

Сафонов кивнул, словно это была его мысль, выполненная с опозданием.

Сеньке стало нестерпимо оставаться здесь между столом и дверью. Можно было выбежать во двор и посмотреть у сарая. Вдруг отец отнёс коробку вместе с бумагой на уголь, а сам не помнил? Угольщик мог поставить её на телегу, чтобы не мешала, потом уехать. Ещё можно было догнать телегу, спросить.

Он сделал шаг к выходу.

Отец заметил.

— Ты куда?

— У сарая гляну.

— Мы туда свёрток не носили.

— А если кто-то…

Сенька замолчал. Он опять начинал с «если», потому что настоящего человека с коробкой всё ещё не видел. У него оставались только белый воротник и вчерашние шаги.

Он вернулся к лавке, поднял тетрадь и положил на чистое место. На карте была нарисована полка. Две тонкие чёрточки — и маленький прямоугольник на них. Убрать прямоугольник карандашом было легко.

Сенька закрыл тетрадь.

Он не хотел, чтобы Сафонов заглянул внутрь и тоже что-нибудь потребовал с нарисованного дворника.

Ракитин вернулся без перчаток в руке — теперь они были надеты. Портфель он поставил у двери и оглядел комнату.

— Что у вас за собрание?

— Свёрток пропал, — сказал отец.

— С серебряными часами, — добавил Сафонов. — В руки передан, расписка есть. Тридцать рублей.

Ракитин присвистнул, совсем тихо.

— Так. Не горячитесь. Может, переложили?

— Всё уже обыскали, — ответила мать.

— За полку заглянули? Такой синий шёлковый мешочек мог за банку соскользнуть.

Сенька поднял голову.

— Коробка там.

— Что?

— Коробка была. Не мешочек.

Ракитин взглянул на полку.

— Часы обычно в мешочке держат, милый мой. Ну, и коробка могла упасть. Я взгляну?

Он снял перчатку и опустился возле лавки. Сенька подвинулся. Ракитин, в хорошем коричневом пальто, шарил там, где минуту назад Сенька ободрал локоть о гвоздь. От этого стало немного легче. Хоть кто-то искал, а не требовал.

Сафонов подошёл к окну.

— Створка открывается?

— Скоба стоит, — сказал отец.

— Снутри стоит.

Ракитин выпрямился, стряхнул пыль с колена.

— Пусто. Кто-нибудь брал что-нибудь с полки?

— Агния Матвеевна свой пакет забрала, — отозвался Сенька. — Я видел, несла.

Мать сразу взяла платок.

— Я к ней схожу.

— Обе забрала бы — заметила, — сказал отец, но останавливать не стал.

Сенька хотел пойти с матерью. Сафонов загородил дверь, обращаясь к Егору:

— Как вам самому кажется, я теперь что делать должен? Покойного спрашивать?

— Управляющего позову.

Ракитин поднял портфель.

— Правильно. Антон Петрович запишет. Не здесь же посреди двора разбираться.

— Записать можно всё, — сказал Сафонов. — А вещь от этого появится?

Егор надел фуражку. Сенька взял тетрадь и пошёл за ним. Отец не велел возвращаться, и он держался рядом, пока они пересекали первый двор. Возле арки прохожий проводил их взглядом.

Сенька обернулся. Дверь дворницкой оставалась открыта. Отсюда полку видно не было.

Рябинин сидел над счетами. На соседнем стуле лежала связка ключей, и, когда управляющий потянулся за чистой бумагой, ключи звякнули друг о друга.

Сенька сразу нашёл глазами длинный, от восьмой. По крайней мере, похожий. Вчерашние шаги показались совсем недавними, ещё тёплыми.

Сафонов заговорил, не дожидаясь приглашения. Рябинин выслушал, затем повернулся к отцу:

— Егор, ты зачем опять чужое принимаешь?

Сенька сжал тетрадь.

— Я велел забрать до полудня, — ответил отец. — Адресат умер. Мальчику записку дал.

— Получается, теперь нам всем искать.

— Получается.

Сафонов положил расписку поверх счетов. Управляющий прочёл её, нахмурился.

— О часах тут ничего.

— В коробке были.

— Вы утверждаете, я записываю. Егор расписался за закрытый свёрток. Отдельно это укажем.

Рябинин вернул бумагу Сафонову и взял перо. Сенька вытянул шею: хотелось увидеть, как именно отец будет выглядеть в чужой записи. Управляющий указал ему на свободное место у окна.

— Встань там. Свет загораживаешь.

На подоконнике стояло блюдце с засохшей краской. Сенька отодвинул его, чтобы не задеть рукавом.

Отец рассказал про Филиппа и полку. Про уголь, колесо, доску. Ракитин подтвердил, что оставался дописать записку.

— Потом к воротам подошёл. Вы, Егор Андреевич, тогда уже колесо вытаскивали.

Отец кивнул. Сенька вспомнил коричневое пальто рядом с доской. Куда потом пошёл Ракитин, он не смотрел: дерево тянуло руки вниз.

— Посыльный возвращался? — спросил управляющий.

— Сказал, что господин идёт, и убежал.

— В комнату заходил?

— Стоял у ворот.

Сафонов покрутил шляпу.

— Может, раньше вернулся. За моей коробкой.

— Я его раньше не видел, — сказал Сенька.

— А всё время смотрел?

Он посмотрел на отца. Отец разглядывал край стола. Ответить «всё время» было бы глупо: он сам только что рассказал, как ходил за доской.

— Нет, — сказал Сенька.

Сафонов качнул шляпой, будто получил нужный ответ.

— Мальчика позови, — велел Рябинин Егору. — Пусть объяснит, кому расписку отдал, куда потом шёл. И жильцов спросим. Агния Матвеевна дома?

— Жена к ней пошла.

— Хорошо. Снаружи, из окна, могли достать?

— Нет. Скоба, рама в краске, — сказал отец.

Сенька посмотрел на блюдце подоконника. Про окно восьмой говорить при Сафонове не хотелось. Тот и без того смотрел так, будто сын дворника должен помнить всё, что происходит в доме, иначе отцу не разрешат забыть ничего.

Рябинин дописал страницу и назвал вслух сумму.

— Тридцать рублей, по вашему заявлению.

— Не по заявлению. По цене вещи.

Управляющий не стал переписывать.

Сафонов убрал расписку во внутренний карман.

— До завтра подожду. Завтра в семь приду. Вещь либо деньги. Не будет — заявление подам.

— Обратиться можете и сегодня, — ответил Рябинин.

— Я вам навстречу, а вы…

— Я записал срок. Где вас найти?

Сафонов назвал адрес, где, по его словам, работал часовым мастером. Сенька попытался запомнить, но управляющий уже задавал следующий вопрос, а в голове почему-то отчётливо стояло только число семь.

Завтра в семь у него обычно начинало темнеть над картой. Он придвигал лампу, мать убирала выкройки. Теперь к этому времени собирался прийти Сафонов.

Управляющий оставил отца ещё на минуту. Сафонов ушёл через ворота, не попрощавшись с Сенькой; Ракитин подождал у крыльца.

Он спросил:

— Тебя Семёном зовут?

— Да.

— Хорошо рисуешь. Я видел твои дворы.

Сенька уже не улыбнулся.

— Где видели?

— У отца. Ты их на столе держишь. Я по делам захожу.

Ракитин сказал это просто, и Сеньке стало неловко за подозрительный вопрос. Конечно, на столе. Ещё вчера тетрадь мать вытащила из-под ткани.

— Не падайте духом, — добавил Ракитин. — Всё найдётся. Отцу скажи: я помогу.

Отец вышел. Ракитин сразу шагнул к нему, негромко заговорил. Сенька остался сбоку; его не отсылали, но разговор повели как будто мимо него.

— В случае чего одолжу, — говорил Аркадий Павлович. — Расписочку мне дадите, с человеком расплатитесь. Потом уж выяснять будете.

— Нет.

— Не решайте сейчас. Завтра прижмёт, бегать поздно. Тридцать рублей для меня сумма возможная.

— Для меня нет.

— Вот и говорю. Лучше занять, чем из-за такой истории лишиться места.

Отец перестал застёгивать фуражку под подбородком.

— Вы место моё не распределяете.

Ракитин поднял ладонь.

— Что вы, Егор Андреевич. Помочь хочу.

Он поклонился и пошёл к четырнадцатой. Портфель чуть ударял по ноге, перчатки были застёгнуты аккуратно, палец к пальцу.

Сенька догнал отца.

— Тебя выгонят?

— Нет.

— Он сказал…

— Слышал, что он сказал. Пойдём.

В дворницкой мать переставляла банку обратно на полку.

— У Агнии Матвеевны её письма, — сказала она. — Чужой коробки не брала. На полку, говорит, не смотрела.

Отец опустился на лавку. Мать поглядела на него, затем выдвинула жестяную коробку с деньгами. Пересчитывать при Сеньке не стала. Сразу убрала.

— Ракитин чего хотел? — спросила она.

— Взаймы дать.

Марья остановилась возле полки.

— Сразу?

Егор кивнул. Мать поставила пустую банку боком, потом поправила: та могла скатиться.

— А он Сафонова откуда знает?

— Говорит, не знал.

— Так откуда одолжить взялся?

Егор стянул фуражку и положил на колено. По краю осталась угольная полоса.

— Я не взял, Марья.

— Я слышу. Просто всё одно к одному. Утром коробку, теперь взаймы.

Она посмотрела на полку, где прежде стоял свёрток. Сенька видел, что мать тоже примеряет его к пустому месту, как он сам. Когда вещь лежала, полка была полкой. Теперь каждый смотрел на неё, едва войдя.

— Надо было в булочную обратно, — сказала Марья.

— Мальчик с распиской ушёл. Я сказал — отправителя позовёт, заберёт.

— Он и позвал.

Отец медленно провёл пальцем по ободу фуражки. Сенька ждал, когда тот опять скажет, что разберутся, но Егор молчал.

— Я не про тебя, — прибавила мать тише.

— Понял.

Он поднялся к умывальнику. Вода в кувшине кончилась. Егор наклонил ещё раз, получил несколько капель, поставил на место.

— Натаскаю.

— Не надо сейчас. Остыла всё равно. Я на печку поставлю.

Марья взяла кувшин сама. В комнате сразу стало некуда пройти: отец у лавки, мать с водой, Сенька посреди. Он отступил, прижал спиной дверь, выпуская её к порогу.

— А если свёрток не вернут? — спросил он.

Егор посмотрел на него.

— Искать будем.

— До завтра?

Отец не ответил сразу. Потом сказал:

— И сегодня.

Сенька отошёл от двери. Он хотел, чтобы взрослые назвали ещё один срок — правильный, после которого Сафонову нечего будет делать в их доме. Но отец уже натягивал фуражку, собираясь к посыльному, а мать звякнула кувшином у печки.

Сенька заметил у самого края стола короткую булавку. Поднял и положил в игольник. До этого мать прошла совсем рядом, чуть не прижала её рукой. Обычно он такие мелочи не видел, пока не получал за них замечание.

Марья вернулась и сразу потянулась к работе. На ткани осталась складка от того, что она бросила её, услышав Сафонова. Мать разгладила складку ладонью, но та не исчезла.

— Утюг потом, — произнесла она себе под нос и взяла иглу.

Сенька посмотрел на дверь. Из двора больше не доносились ни голоса отправителя, ни мягкая речь Ракитина. Только обыкновенные шаги, ведро, чей-то кашель. Они ушли, а работа, еда, вода и завтрашнее училище остались на своих местах — вместе с суммой, которой на столе не было.

Он встал между столом и дверью. На том самом месте, где до телеги стоял Филипп. Отсюда видно полку. Из ворот не видно. Если войти со второго двора…

— Кто из восьмой выходил? — спросил Сенька.

Отец поднял голову.

— При чём восьмая?

— Оттуда до дворницкой близко. Я вчера человека видел.

Мать повернулась к нему.

— Сеня, сейчас не про твоё окно.

— А если он забрал? Адрес его, коробка ему…

Отец встал.

— Пойду Филиппа звать. А ты дома пока побудь.

Сенька прикусил язык. «Дома побудь» не означало, что надо сидеть здесь до вечера. Отец вернётся с посыльным, всё спросит. А он пока нарисует, кто мог дойти от восьмой до полки незамеченным.

Он положил тетрадь на ящик и провёл первую линию.

Глава 4. Дом на клетчатой бумаге

Надя положила линейку поперёк Сенькиного двора.

— Здесь у тебя стена через человека проходит.

Он не поднял головы.

— Это дверь.

— Тогда человек у тебя дверь держит животом.

Сенька отодвинул её линейку. Он уже три раза переносил полку, и теперь на листе можно было спрятать не одну коробку, а весь шкаф.

Надя присела на другой край скамьи. Книгу держала на коленях, пальцем заложив страницу.

— Нам снизу слышно было. Про часы.

— Всем слышно.

— Не всем. Мама думала, уголь привезли не тот.

— Если бы не тот, пусть бы назад увозили.

Он попробовал стереть прежний край стола. Под ним проступило вчерашнее окно восьмой; лист был занят с обеих сторон. Сенька потёр сильнее, и бумага замахрилась.

Надя отодвинула его руку.

— У меня клетчатая есть. Книга не нужна, подложи.

Из книги она вынула сложенный лист. Сенька принял не сразу. Они давно знали друг друга, но до сегодняшнего дня она не видела, как его отец стоит перед управляющим, оправдываясь за пустую полку.

Надя развернула бумагу сама.

— Ты скажешь, где что, я подержу. Ветер же.

Клетки были мелкие, ровные. На таком листе дом, пожалуй, наконец поместится целиком.

Сенька поставил точку.

— Ворота здесь. Полка тут.

Он нарисовал дверь, стол и окно. Надя придвинула линейку концом, больше не говоря про стену сквозь человека. Он взял её.

Коробку обозначили маленьким прямоугольником. Сенька провёл от него стрелку к арке.

— Почему туда? — спросила Надя.

— В восьмую можно пройти.

— Значит, туда и понесли?

— Я вчера там человека видел.

— А я не видела. Зато Белова мимо меня с пакетом прошла.

Сенька опустил карандаш.

— Мама у неё спрашивала. Письма её.

— Я не говорю, что украла. Может, забрала отдать. Она всех знает. У Вельского ведь родные были.

— Тогда сказала бы.

— Когда спросили про чужую коробку — сказала, что не брала. А вдруг ей тот человек своё назвал?

Сенька хотел ответить, что такого человека всё равно придётся найти. Но Надя уже нарисовала на свободном углу маленькую фигурку с пакетом.

— Вот кто у тебя? — спросил он.

— Тот, кому отдали.

— У него на голове кастрюля.

Надя посмотрела на фигурку, потёрла ластиком.

— Шляпа. Не умею.

Она нарисовала вместо человека стрелку.

Теперь у них на бумаге были два разных пути из одной дворницкой. Сенька выбрал свой: от полки через арку и наверх. Держать весь дом сразу стало удобнее. Не пришлось даже уменьшать булочную — её пока не рисовали.

Ветер поднял свободный угол. Надя прижала его книгой.

— Нам второй лист нужен. Этот потом на тот наложим, чтобы окна отдельно.

— Где возьмёшь?

— Дома.

Она собрала книгу, линейку и сложенную бумагу. Сенька пошёл следом, решив сначала подождать на лестнице. Но у четвёртой двери Надя обернулась:

— Чего стоишь? Я же вчера сказала, сверху посмотрю. Заодно.

В квартире Корсаковых пахло бумагой, чаем и чем-то подгоревшим. Надя сразу пошла к маленькой печке, сняла с края жестяную коробку и понюхала.

— Сухари, — сказала она. — Мама просила убрать, я забыла.

Из соседней комнаты донёсся мужской голос:

— Если сгорели, гостю не предлагай. Ещё подумает, у нас так кормят.

Надя посмотрела на дверь, потом на Сеньку. Он не удержался от улыбки.

— Не сгорели. Только краешек.

Она открыла коробку. Внутри лежали неровные сухие кусочки. У одного действительно почернел угол. Надя выбрала этот, сломала пополам, тёмную часть отложила и съела остальное с таким видом, будто проверяла качество для всех.

Сенька вспомнил собственный недоеденный завтрак. Но брать чужое, когда только вошёл, было неловко. Он отвёл глаза к комнате.

У Корсаковых стояло два стола. Один большой, покрытый тёмной клеёнкой, другой узкий, у окна. На большом лежали раскрытые тетради, несколько книг и нож для разрезания бумаги. Под узким пряталась корзина с клубками. Возле стены стояли стулья разной высоты, будто здесь ждали одновременно взрослого и маленького человека.

Отец Нади вышел с пером в руке. На пальце у него было пятно чернил, а на рукаве — маленькая белая нитка.

— Здравствуй, Семён. Вы чертить собрались?

Сенька кивнул.

— Он весь Петербург рисует, — сказала Надя, открывая шкафчик.

— Тогда пусть сперва наш стол обойдёт. Тут тоже город, всё занято.

Он вернулся к тетрадям, но дверь оставил открытой. Сенька видел, как перо пошло по строке, остановилось, хозяин поднял глаза к потолку и беззвучно повторил что-то, прежде чем написать дальше. Училищный учитель обычно являлся к ним с готовым заданием. Здесь задание кто-то ещё готовил, сидя дома, в простой жилетке.

Надя достала несколько листов, выбрала самый большой. Под ним обнаружилась старая картинка с неровным домиком.

Сенька посмотрел.

— Твой?

— Маленькая была.

Она убрала картинку обратно. Не резко, но так, чтобы он не разглядывал дольше. Сенька успел увидеть большое окно, лестницу снаружи и человечка возле двери. У человечка тоже была шляпа, похожая на кастрюлю.

Ему очень захотелось напомнить. Он не напомнил: Надя уже взяла линейку и шла к другому окну.

— Отсюда я вчера хотела посмотреть. Только вечером ты всё время из двора кричал, а я с кувшином.

Сенька подошёл. Окно выходило на свой кусок дома, не на тот, который видел он снизу. Между ними вклинивался выступ корпуса. Соседняя крыша закрывала нижний ряд стёкол, а восьмая оказывалась почти за углом.

Надя поднялась на носки.

— Если вот так…

Сенька посторонился, чтобы ей было удобно. Ничего не изменилось. Стена оставалась стеной.

— Я говорил, — не удержался он.

Она опустилась на пятки.

— Теперь и я вижу. Зато арку отсюда лучше. Ты там в субботу стоял, я тебя видела.

— А окно не видела.

— Окно — нет. Тебя — да.

Он посмотрел вниз. Внизу прошёл отец с ведром. На этом окне Егор казался ближе, чем у них дома из-за стола. Зато понять, куда человек сворачивает после арки, было невозможно. Разные части одного двора как будто не хотели помещаться вместе даже в настоящих окнах.

Надя поставила новый лист на подоконник и быстро нарисовала выступ корпуса. Сенька наклонился, показал, где должна быть восьмая. Он не стал отбирать карандаш. Она подвинула его руку, чтобы не закрывала себе свет, и провела линию сама.

Отец Нади отозвался из комнаты:

— Вы там стекло не выдавите. И до занятия место освободите, пожалуйста.

Надя свернула лист. Тот самый чёрный сухарик она незаметно вынула из коробки и бросила в ведёрко у печи. Хорошие закрыла крышкой.

— Мама потом увидит, что я не забыла.

Сенька улыбнулся. Оказалось, и у Нади были вещи, которые надо успеть сделать прежде, чем взрослые заметят.

На лестнице она подала ему новый лист, оставив прежний себе.

— Теперь окно отдельно. А коробка — вот здесь.

Она показала на маленький прямоугольник над полкой. Сенька убрал вторую картинку между страницами. Пока у них не сошлись все окна, но по крайней мере стало понятно, чья рука держит какой лист.

В дворницкой мать успела снова разложить работу. Увидев их двоих, подняла ножницы и сказала:

— На стол не класть.

Сенька прижал план к груди.

— Мы окно посмотрим.

— Смотрите. Только оно не виновато, с лета не открывали.

Створка держалась скобой. Между нею и рамой тянулась сплошная полоска старой краски, с маленькой сухой каплей внизу. Сенька наклонился к подоконнику.

— Снаружи бочка, — сказала Надя. — Можно встать.

— А дальше?

Она посмотрела на скобу.

— Через стекло не возьмёшь.

Ему очень хотелось сказать «ну вот». Вместо этого он показал пальцем на нетронутую краску, чтобы она всё-таки заметила сама. Надя заметила, вернулась к двери и пошла во двор.

Следующей была калитка. Её закрывали высоким железным засовом. Сенька ещё утром проверял; сейчас пришлось проверить при Наде.

— Заперта, — сказал он, дёрнув ручку.

— Я вижу. А если изнутри?

Сенька поднял засов. Калитка приоткрылась, снаружи пахнуло канавой. В переулке мальчик толкал пустую ручную тележку, упираясь спиной в поперечину. Увидел дверь и остановился, надеясь, что его позвали.

— Нам не надо, — сказал Сенька.

Мальчик покосился на план в Надиных руках.

— Чего не надо?

— Тележки.

Тот пожал плечами и покатил дальше.

Сенька закрыл калитку. Если идти из комнаты, никто не мешал её отпереть. Если идти с улицы — надо звать. На листе всё это обозначалось одной чертой, которая вела себя слишком просто.

Надя пририсовала короткий засов.

— С этой стороны, — сказал Сенька.

Она переставила.

Второй путь никуда не исчез. Просто теперь он требовал человека внутри двора.

Белова вышла из арки, кутаясь в платок. Надя сразу направилась к ней.

— Агния Матвеевна, к Вельскому сестра приезжала?

— Когда?

— Когда вещи забирали.

Белова поправила очки.

— Приезжала. Давно. Ты-то откуда знаешь?

— Я думаю, может, коробку для неё взяли.

— Кто?

— Кто-нибудь. Кому поручила.

— Поручила бы — забрали бы у Егора и сказали. А они, что ли, молча таскают?

Сенька поглядел на Надю. Она не опустила глаз.

— Может, не догадались сказать.

— Аркадия Павловича спросите. Он с разными людьми по квартирам ходит. Я с сестрой про вещи говорила, не про часы.

Белова пошла дальше. У арки остановилась:

— И письма мои оставьте в покое. Марья уже спрашивала. Я их в папку укладываю, не в часы.

Надя покраснела. Сенька отвёл глаза к тетради; если бы она сейчас ушла, пришлось бы одному держать и бумагу, и дом, и эти два пути.

— Мы у управляющего спросим, — сказала она.

Он кивнул.

Рябинин как раз вышел с ключами. За ним шёл отец.

Сенька успел услышать:

— В кухне, может, поставили. Там и чужие ходили вчера.

— Я бы знал, — ответил управляющий.

— А если не вы?

Рябинин повернул связку, нашёл нужный ключ. Сенька сразу шагнул к нему.

— Мы с вами?

— Ты опять про своё окно?

— И коробку.

Управляющий посмотрел на лист в Надиной руке.

— Архитекторы. Под ногами только не путаться. Егор, ворота не бросай.

Отец остался внизу. Сенька поднялся первым и остановился на верхней ступеньке. Вчера дверь была чёрная. Теперь по ней шёл серый свет из лестничного окна; в щели под карточкой торчали два засохших усика клея.

Ключ заскрежетал. Рябинин толкнул дверь плечом.

Из квартиры потянуло сажей.

Сенька заглянул прежде, чем дверь открылась до конца. Голая стена, светлый след картины, полоска газетной бумаги возле плинтуса. Никто не отступил в дальнюю комнату. Двери туда стояли открытые.

Надя прошла следом и задела носком деревянную рейку. Та повернулась, коротко стукнула по полу. Сенька вздрогнул.

— Смотри под ноги, — сказал Рябинин и прошёл к печи.

У окна было холоднее, чем в прихожей. Сенька узнал внизу трубу, бочку, скамью. Он стоял на том месте, куда вчера смотрел снизу, и пытался понять, что мог видеть человек отсюда. Отец на стремянке получался почти без головы — окно отрезало верхнюю ступеньку. Сенька внизу должен был виднеться целиком.

Он отступил.

— Что? — шепнула Надя.

— Ничего.

Рябинин открыл дверцу печи. Внутри лежал обломок кирпича. Пошевелил его, закрыл.

В соседней комнате стоял один стул.

Он был перевёрнут ножками вверх, а на сиденье лежал кусок обоев, свернувшийся трубкой. Сенька увидел его через открытую дверь и немедленно решил, что за стулом хватило бы места для коробки. Там как раз был тёмный угол, которого от печи не видно.

— Туда можно?

Рябинин посмотрел через плечо.

— Смотри. Только обои не рассыпай, они для образца остались.

Сенька вошёл. В пустой комнате его башмаки застучали громче. Из окна падала светлая полоса, а за перевёрнутым стулом пыль казалась почти чёрной. Он присел на корточки, упёрся ладонью в пол и заглянул под сиденье.

Коробки не было.

Был деревянный колышек, обрывок бечёвки и маленький комок пакли. Сенька вытянул бечёвку. Обычная, серая. На посылке шнур был синий.

Надя остановилась в дверях.

— Что там?

— Ничего.

— Ты всё время так говоришь.

— Потому что нет.

Она подошла и тоже наклонилась. Когда её тень закрыла полосу света, угол вдруг стал глубже. Сенька поднял голову и на секунду увидел за её плечом тёмную фигуру у дверного проёма. Сердце толкнулось в грудь.

Это был Рябинин. Управляющий стоял совершенно спокойно и разглядывал треснувший край штукатурки. Сенька выпрямился, стараясь не показать, что испугался.

— Стул поставь, если смотрел, — сказал Рябинин.

Сенька взялся за две ножки. Обойная трубка покатилась по сиденью. Надя поймала её прежде, чем та упала в пыль, и теперь они стояли с чужими вещами в руках, не зная, куда их убрать.

— Так и оставьте, — велел управляющий. — Я сказал посмотреть, а не квартиру переставлять.

Стул вернулся ножками вверх. Надя уложила на него трубку. На её пальцах остался белёсый след.

— Здесь жили? — тихо спросила она.

— В этой комнате? — ответил Сенька. — Не знаю. Я сюда не ходил, когда он был.

От собственного ответа стало неожиданно обидно. Он любил говорить, что знает весь дом. Знал окна, лестницы, короткий путь к Орловой, где зимой наледь и за какой доской держат лопату. А что находилось за закрытыми квартирными дверями, чаще всего не знал.

Надя провела ладонью над светлым следом на стене.

— Тут картина была. Большая.

— Или зеркало.

Они посмотрели друг на друга. Сенька почти ожидал спора, но Надя кивнула.

— Может, зеркало.

Из комнаты у печи донёсся скрежет. Рябинин сдвигал от стены деревянную рейку. Потом на полу коротко застонало, и Сенька резко обернулся.

— Что вы там делаете?

— Стою, — ответил управляющий. — Пол подо мной такой.

Надя прикусила губу. Сенька увидел, что она тоже обернулась слишком быстро, и перестал сердиться на собственный испуг.

Он вернулся к окну. Если нельзя найти коробку, можно хотя бы проверить вчерашнюю фигуру. Высокий воротник находился почти посередине стекла. Сенька присел, поднялся, попробовал поставить себя на то же место. Но изнутри всё было совсем другим: не окно с человеком, а двор с двумя маленькими людьми внизу.

Мимо бочки прошла кухарка. Поднесла руку к лбу, посмотрела на небо и ушла под арку. Она не подняла головы к восьмой.

— Надя, встань сюда.

Надя подошла.

— Ты меня видишь, если я отойду?

— Куда?

— Вот сюда.

Он встал в глубине комнаты, примерно там, где, как ему казалось, должен был стоять человек с воротником. Надя посмотрела на него, потом на окно.

— Я же внутри.

— А если бы снизу?

— Тогда надо вниз идти.

Сенька досадливо выдохнул. Конечно, надо. Но Рябинин не станет ждать, пока они по очереди сбегают во двор и начнут махать друг другу через стекло. Да и вчера было темно. Сейчас в комнате можно было увидеть собственные руки, пыль и обои; за белой полоской ничего не пряталось.

Надя попробовала заглянуть вдоль стены.

— Может, кто-то в соседней стоял, а тебе показалось в этой?

— Второе от арки. Я знаю.

— Я не спорю. Просто отсюда соседнего окна не видно.

Она показала широкий простенок. Сенька признал, что не видно. Ему хотелось, чтобы хоть одна проверка сегодня получилась до конца, а не упиралась в чужую стену.

Рябинин подошёл к двери.

— Осмотрели ваши окна? Коробку я просил искать.

Сенька отступил, пропуская. На полу, в пыли, остались два разных следа: его башмак с набитым каблуком и Надин — узкий, с маленькой поперечной чертой. Они шли вперемешку. Через час, если здесь пройдёт ещё кто-нибудь, уже не разберёшь, в каком порядке.

Он хотел отметить это на бумаге, но понял, что запомнит только чужие сапоги, а не того, кто нёс коробку. Пришлось снова сложить карандаш и идти туда, где ещё не смотрели.

— Тут нет. В кухню заглянем.

Надя тем временем наклонилась к тёмной капле на полу.

— Вот это от коробки могло…

Она потрогала каплю. На пальце повисла серая нитка.

— Замазка, — сказал управляющий. — Окна делали. Вытри, да не об стену!

Надя поспешно вытащила платок, посмотрела на него и спрятала обратно. Рябинин дал ей бумагу из кармана.

Сенька прикусил щёку. Надя заметила.

— Сам попробуй, как оттирается, — сказала она одними губами.

Он ушёл в кухню. Здесь остались две скобы в стене и блюдце под местом, где когда-то держали цветок. Возле блюдца валялась нитка. Коробки не было ни в одном углу.

Рябинин отпер ещё одну дверь.

За нею начиналась узкая лестница. На нижней площадке висела знакомая тряпка, из разбитого угла рамы тянуло сыростью.

Сенька подошёл ближе.

Он много раз ходил по этим ступеням, но никогда не смотрел на них отсюда. На плане лестница у него кончалась у чужой стены.

— Чёрный выход, — сказал Рябинин. — Печника отсюда пускали. Вчера обе двери открывали проветрить.

Надя перевернула их лист.

Сенька протянул руку за карандашом.

Она отдала молча. Он провёл от кухни новую черту и соединил её с лестницей. Получилось коротко. До второго двора — совсем близко.

— Вчера кто запирал? — спросил он.

— Я. Уходили последними с Аркадием Павловичем. Ключ у меня.

— А до этого кто-нибудь мог здесь быть?

— Квартиру показывали. Я же сказал.

Управляющий повернул ключ. Служебная дверь закрылась, потом он повёл их обратно через пустые комнаты.

Сенька оглянулся у окна. Ему хотелось задержаться до вечера и дождаться, как снизу зажгут фонарь. Но отец внизу ждал коробку, а не человека у стекла.

— Всё, — сказал Рябинин.

Он запер парадную дверь. На лестнице снова пахло капустой от Беловой. В пустой квартире оставались рейка и газетная полоска — вещи, которым было совершенно незачем приходить к ним за тридцатью рублями.

Отец встретил их у ворот.

— Ничего?

Сенька покачал головой.

Егор посмотрел на нарисованный лист. Надя показала новый выход, заговорила про сестру Вельского и Ракитина. Отец выслушал, затем сказал:

— Я в булочной был. Филипп по заказам ушёл. Хозяин велел позже заглянуть. Сходите, позовите к Антону Петровичу.

Сенька сразу выпрямился.

— Сейчас?

— Можно сейчас. Возвращайтесь к часу. И скажи спокойно: поговорить надо. Не пугай мальчишку.

— Я позову.

Отец отдал им линейку: Надя оставила её на скамье. Она взяла, постучала концом по ладони.

— Аркадий Павлович тоже мог знать, кто за вещами приезжал, — сказала она Сеньке, когда вышли за ворота. — Он вчера квартиру показывал.

— Спросим после Филиппа.

— Я могу сама спросить.

— Если увидишь.

Сенька спрятал новый лист в тетрадь. Восьмая не отдала ему коробку, зато отдала дверь. Через эту дверь человек мог уйти в другой двор и не встретить отца у ворот.

На улице пахло хлебом. Где-то стукнул поднос; мужчина у булочной спорил о сдаче. Потом из-за угла коротко свистнули.

Сенька ускорил шаг.

Надя подхватила юбку, чтобы не отстать.

Глава 5. Коробка под мышкой

Колокольчик над дверью булочной звякнул так бодро, будто у них была самая подходящая причина прийти.

В тепле пахло коркой и сахаром. За прилавком стоял хозяин, разрезая хлеб длинным ножом. Сенька вдруг вспомнил, что утром съел только кусок ржаного. Тогда он торопился к окну восьмой и совсем не был голоден.

Надя первой сказала:

— Филиппа просит управляющий из соседнего дома. Когда он вернётся.

Хозяин положил отрезанный ломоть на бумагу.

— Который управляющий?

— Рябинин. Егор Андреевич велел позвать.

— Лунёв? Он уже спрашивал. Сказал же: разносит.

Покупательница перед ними долго отсчитывала медяки. Сенька смотрел на дверь за прилавком: вдруг Филипп там, слышит и нарочно не выходит. Но из двери показалась только рука с противнем.

Булочник принял противень и поставил на полку.

— Передам. Вам чего?

— Его утром с коробкой отпускали? — спросил Сенька.

— Отпускал.

— Тому господину давно знаком?

Хозяин посмотрел на него поверх ножа.

— Я тебе Филиппа даю или родословную его?

Надя потянула Сеньку за рукав, но он не двинулся.

— А господин рыжий был? Усы?

— Пришёл человек, попросил мальчика на поручение. Филипп спросил, я пустил. До соседнего дома сбегать недолго. Хлеб принесли бы выбирать — тоже пришлось бы дольше.

Он отставил противень подальше от края. Сенька видел на свежих булках мелкие трещинки, где золотая корка уступала белому.

— Нам не хлеб.

— Это я уже понял.

За спиной открыли дверь. Вошли сразу двое. Надя отступила, пропуская, и Сеньке пришлось пойти за ней.

На улице она сказала:

— Он передаст.

— Будем стоять, пока передаст?

— Отец тебя за этим послал.

Сенька оглянулся на вывеску. Если бы отец сам пришёл, хозяин, наверное, вспомнил бы и господина, и усы. Детям можно ответить про хлеб, даже когда у них дома всё вверх дном.

Надя подула на манжету: задела муку на прилавке.

Мука осталась. Она потёрла рукав большим пальцем и только вдавила белое пятно глубже.

— Теперь дома скажут, опять в муку полезла.

— Ты не полезла.

— Рукав полез.

Сенька посмотрел на свою штанину. След от угольной воды высох неровным краем до самого колена. Если сравнивать, Надя могла считать себя чистой. Он хотел так и сказать, но она уже заметила сама и прыснула.

— Что?

— Ничего. У нас хорошие посланцы.

Сенька отвернулся к переулку. Смеяться было легко тому, у кого дома никто не ждал тридцать рублей. Но по крайней мере Надя не ушла после разговора с булочником.

У соседней двери разгружали мешки. Мужчина в сером переднике принёс один на плече, поставил у стены и вернулся за другим. На плече у него оставалась светлая полоса, как на Филипповой куртке. Сенька следил за его руками: никаких коробок. Потом из двери вынырнула девочка с пустым противнем, проскользнула между ними и исчезла в булочной.

Сколько людей ходит мимо, если стоять на месте! У них во дворе казалось, что незнакомого сразу заметишь. Здесь люди всё время заслоняли друг друга, сворачивали, возвращались без того, с чем ушли.

Надя развернула клетчатый лист.

— Пока ждём, вот это исправим. Твоя булочная у нас в стене.

— Я дома исправлю.

— Ты три раза дома исправлял. Дай.

Он позволил положить бумагу на закрытый ставень. Надя провела короткую линию, обозначив выступ. Потом посмотрела на настоящий угол и добавила ещё одну.

— Получается не прямоугольник, — сказала она.

— Дома обычно прямоугольные.

— Этот не знает.

Сенька приблизился. Если выступ оставить, дверь приходилась ближе к повороту. На его рисунке хлеб разносили прямо через стену. Он взял карандаш и попробовал сдвинуть её, не задевая остальное.

— Ты можешь новую страницу начать, — предложила Надя.

— А эту куда?

— Черновик.

Он посмотрел на лист с двумя путями пропажи. Надя так легко сказала это, словно всё, что он уже нарисовал, можно свернуть и больше никогда не показывать. А он помнил каждый вечер, когда прятал карту под ткань, освобождая стол, и каждую крошку ластика, которую мать находила возле игольника.

— Мне целый город нужен, — сказал он.

— На одном листе?

— Потом подклею.

Надя задумалась, разглядывая кривую дверь.

— Папа детям даёт дорогу нарисовать от дома до занятий. Чтобы словами могли объяснить. Один нарисовал только извозчика. Говорит: я всё равно еду, улицы не нужны.

Сенька невольно улыбнулся.

— Умный.

— Папа тоже сказал, удобно. Только если извозчик дороги не знает, оба приедут не туда.

Она разгладила край листа.

— Я хотела ему наш двор показать. Там лестница с поворотом. На словах никто не понимает, которая четвёртая. Вашу восьмую с моей стороны видно по-другому.

— Ты уже вчера говорила.

— Потому что она всё ещё по-другому видна.

Сенька оглянулся к дому. Здесь за крышами его нельзя было рассмотреть. Ему не хотелось признавать, что вчера он так и не понял, из какого окна Надя смотрела. Зато она не видела человека. Сенька видел, и от этого за ним оставалось главное.

На мостовой остановилась женщина с узелком.

— Ребятки, это та самая булочная, где с маком делают? Сказали, за углом, а я уж третий угол.

Надя показала вывеску. Женщина поблагодарила и пошла к двери.

— Вот, — сказала Надя тихо. — Три угла, а на словах один. Если нарисовать, проще.

Сенька снова посмотрел на лист. Для целого Петербурга он был мал, для их двора — наконец почти правилен. Может быть, Наде и правда стоило дать копию. Только не сейчас, когда на ней отмечено, куда унесли отцовскую беду.

— Когда кончим, — сказал он.

— Что?

— Двор. Покажешь отцу.

Она кивнула, как будто речь давно об этом и шла.

Из булочной снова вышла девочка с противнем. На этот раз на нём лежали булки, и сверху их прикрыли чистым полотенцем. Сенька пропустил её и посмотрел на дверь. Там появился тот же передник, потом покупательница, потом опять никого.

От ожидания всё становилось медленнее. Он уже не хотел рисовать дверь. Хотел, чтобы нужный человек просто из неё вышел.

— Я у Ракитина спрошу, — сказала она. — Он, может, знает про родных.

— А я мальчика подожду.

— Вместе же пришли.

— Тогда жди.

Он услышал, как грубо получилось, но дверь за их спиной снова звякнула, и исправлять фразу стало некогда.

Филипп вышел не из булочной. Он показался за соседним углом, поднимаясь с мостовой на тротуар.

Под мышкой у него была серая коробка.

Сенька шагнул навстречу прежде, чем успел подумать.

— Подожди!

Филипп остановился. Коробку держал в правой руке, придерживая локтем; поверх бумаги шёл синий шнур. Возле крышки темнело круглое пятно.

Утренний свёрток был площе. Этот можно было взять за бортик. Сенька увидел оба отличия и тут же решил: перепаковал.

— Тебя управляющий просит.

— Отнесу и зайду.

— Что отнесёшь?

— Коробку. Ты же видишь.

Он попытался пройти. Сенька не посторонился.

— У нас пропала.

— А при чём я?

— Ты возвращался.

— Господин велел сказать, что идёт. Я сказал.

Надя встала рядом с Сенькой.

— Филипп, надо про расписку…

— Филька я, — сказал он. — С утра Филипп да Филипп. Будто другой человек.

— Филька, — повторила она. — Когда заказ отнесёшь, зайди к Рябинину. Пожалуйста.

Он кивнул и перехватил коробку повыше. У Сеньки перед глазами мелькнул пустой кусок полки. Если сейчас уйдёт за угол, он опять останется рисовать, кто где мог ходить.

— Покажи.

Филька перестал кивать.

— Чего?

— В коробке что.

— Булки.

— Тогда покажи и иди.

Филька глянул на булочную. У окна стоял покупатель, укладывая хлеб в сумку.

— Хочешь булку — вон продают.

Сенька взялся за край бумаги, но Надя остановила его руку.

— Сеня.

— Я только посмотрю.

— Не трогай, — сказал Филька.

Сенька убрал руку. Можно было пропустить. Пойти рядом, дойти до заказчика. Но Филька уже смотрел на него как утром, у ворот, когда не верил, что Вельский умер.

— Там часы могут быть, — сказал Сенька.

Покупатель у окна поднял голову.

Он убрал в сумку хлеб и подошёл на шаг, ещё не вмешиваясь. Сенька сразу почувствовал, что теперь говорит не одному Фильке.

— У дворника пропали? — спросил покупатель.

Сенька кивнул.

— С утра принёс, потом… коробки нет.

— Так откуда знаешь, что эта?

Сенька показал на шнур. Синий цвет был виден всем, не одному ему. Вторая коробка оказалась в руках того же мальчишки, не у случайного прохожего. Всё складывалось так просто, что объяснять приходилось медленнее, чем он сам понял.

Покупатель посмотрел на Надю. Та покачала головой.

— Мы ещё не знаем. Управляющий просил расспросить, не отбирать.

Сенька почувствовал себя так, словно она сказала это нарочно перед чужим человеком. Покупатель ещё ничего не решил, ждал ответа, а Надя уже убирала у него из-под ног самое надёжное.

Филька сделал движение к булочной.

— Дайте пройти.

Он обращался теперь ко взрослому, не к Сеньке. Это оказалось хуже прямого спора. Если покупатель посторонится, Филька уйдёт с коробкой, потом всё придётся рассказывать сначала, а Сеньке опять скажут: не рассмотрел, упустил.

— Пусть покажет, — сказал он.

Покупатель нахмурился.

— Он тебе не обязан. К хозяину оба идите.

Но к хозяину — это ещё одна дверь, ещё один разговор, возможность поставить коробку, сменить обёртку. Сенька смотрел на прижатую Филькину ладонь и уже почти не замечал, как тот убирает ногу от края канавы, чтобы не оступиться с ношей.

Филька медленно повернулся к нему всем корпусом. Ладонью прижал крышку. Круглое пятно на бумаге стало совсем заметным; пахнуло маслом.

— Какие часы?

— Которые принёс.

— Ваши взяли.

— Наши не брали!

Надя встала между ними боком.

— Пойдём к хозяину. Он скажет.

— Мне по заказу идти, — отрезал Филька. — Не с вами туда-сюда гулять. Вы меня наняли?

Он сделал шаг. Сенька схватился за синий шнур.

Всё произошло сразу: Филька дёрнул коробку к себе, шнур треснул, крышка ударила Сеньку по запястью. Две булки выскользнули, покатились по краю картона. Одну он едва не поймал. Пальцы скользнули по тёплой корке.

Булки упали в чёрную воду у мостовой.

Звук был тихий. Сенька бы предпочёл, чтобы громыхнуло, чтобы можно было ещё кого-нибудь обвинить в шуме, в толчке, в тесноте.

Филька остался стоять с открытой коробкой. Внутри лежали ещё две булки, круглые, посыпанные сахаром. Никаких часов под ними не было.

Надя нагнулась за крышкой. Сухая бумага зацепилась за камень, и она подняла её тоже.

Покупатель от окна подошёл ближе.

— Чего вы чужое отбираете?

Сенька не ответил. По сахарной корке одной булки расползался тёмный край. Мякоть впитывала воду быстро, прямо у него на глазах.

— Вот и часы, — сказал Филька.

Хозяин вышел из булочной, вытирая руки о передник.

— Опять вы?

Он посмотрел на коробку, затем вниз.

— Кто?

Сенька поднял руку. Получилось так, словно его вызвали к доске и он сейчас должен знать ответ.

— Я потянул.

— Зачем?

Рассказать пришлось бы всё с утра. Серую бумагу, синий шнур, тридцать рублей, человека в окне. Последнее особенно глупо прозвучало бы здесь, при свежем хлебе и открытой двери.

— Думал, другая коробка.

— А мне от твоего «думал» что?

Филька поставил остаток заказа на подоконник. Утром рукава ему были велики, сейчас он дёрнул их так, будто хотел оторвать.

— Вором меня выставил.

— Я не…

Сенька осёкся. Слово «вор» он не произнёс, но покупатель всё ещё смотрел именно на него, не на Фильку.

Булочник указал на булки в воде.

— Две по две копейки. Четыре принесёшь. Сегодня.

— Принесу.

— Не отец твой, ты. Он меня знает. Я у него чужое не хватал.

Сенька кивнул. Филька поднял коробку, взял у Нади крышку. Бумагу выхватил неловко; она чуть не порвалась и теперь.

— Я отнести помогу, — сказала Надя.

— Чего осталось помогать? Две новые брать надо.

Он вошёл в булочную. Хозяин за ним. Покупатель постоял ещё мгновение и ушёл, покачивая сумкой.

Сенька опустился на корточки, вытащил булки из канавы. Одну придавило к соломинкам, у другой отломился угол. На сухом листе, который подала Надя, они легли совсем не так, как на противне.

— Зачем ты их берёшь?

— Не оставлять же.

Он попробовал завернуть. Коробки у него больше не было, бумага промокала от прикосновения.

Надя стояла так близко, что он видел белый след муки на её манжете.

— Ты ведь уже знал, что заказ, — сказала она.

— Он мог сказать что угодно.

— А ты мог спросить у хозяина.

Сенька дёрнул край бумаги. Один мокрый угол оторвался.

— Теперь всё можешь объяснить.

— Я и до этого…

— У тебя отца не обвиняют!

Надя замолчала. Руки, которыми она собиралась помочь со свёртком, опустились.

Сенька посмотрел на обрывок в своей ладони. Ответить ей было нечего; взять назад сказанное — тоже будто нечем.

Она вынула из его тетради сложенный план двора, расправила и вложила обратно ровнее. Линейку оставила внутри.

— Я домой, — сказала она.

Сенька не спросил, почему. Не сказал, что им велели прийти вместе.

Она ушла к воротам. До дома было совсем близко. За это время он мог бы догнать и договорить, только Надя наверняка спросила бы, что именно он хотел сказать, а у него ничего не было.

Из булочной вышел Филька с новой упаковкой. Проверил шнур, попробовал, крепко ли держится крышка, и, не глядя на Сеньку, прошёл в переулок.

Сенька остался с грязными булками.

Он донёс их обратно к двери. Булочник показывал старухе каравай; пришлось ждать, держа бумагу обеими ладонями. Старуха выбирала медленно, стукала по нижней корке, слушала. На Сеньку не смотрела, и он был ей за это благодарен.

Наконец хозяин повернулся.

— Куда деть? — спросил Сенька.

Булочник молча показал на ведро у двери.

Сенька бросил свёрток. Бумага зацепилась за край; он протолкнул её пальцем. Одна булка повернулась белым разломом вверх, и стало видно, сколько хлеба осталось внутри.

— Крышку вернули? — спросил он.

— Вернули. Руки вымой, вон вода.

Под умывальником стоял таз. Сенька оттёр пальцы, вытащил платок, помедлил: это был тот самый, которым он хотел обернуть чистовую карту. Теперь платок пошёл на мокрые руки.

Булочник уже разговаривал со следующим покупателем.

Сенька вышел. На плече куртки у него прилипла сахарная крошка. Он снял её, раздавил большим пальцем и стряхнул в канаву.

Надина линейка мешала под мышкой. Сенька достал тетрадь, открыл список. «Посыльный» был подчёркнут так сильно, что грифель блестел.

Он не зачеркнул слово. Рядом написал: «Две булки — четыре копейки».

Потом закрыл.

Дома отец ждал Фильку. Привести его Сенька не смог. Зато теперь у них появилось ещё одно требование денег, и на этот раз искать виноватого не требовалось.

Глава 6. Письма из шестой

Отец стоял у ворот. Чёрная угольная полоса на створке была уже смыта, но светлый свежий задир остался.

— Где Филипп? — спросил он.

Сенька остановился на том месте, куда отец велел прийти к часу.

— Не пойдёт сейчас.

— Заказ разносит?

— Я с ним поссорился.

Отец отложил мокрую тряпку.

Сказать про булки сразу оказалось невозможно. Пока он шёл, рассказ был готовый, ровный: увидел похожую, ошибся, надо четыре копейки. Теперь все три части рассыпались. Первая выглядела оправданием, вторая — глупостью, третья — просьбой денег.

— Коробку у него схватил, — сказал Сенька. — Другую. Две булки в канаву упали.

Отец молчал.

— Четыре копейки. Я обещал отдать.

— Сегодня?

— Сегодня.

Егор повесил тряпку на край ведра.

— Я тебя позвать посылал.

Сенька кивнул.

— Так. Поедим. Потом к хозяину зайду, про Филиппа договорюсь.

— Я сам могу ещё…

Отец посмотрел на него, и он замолчал.

Мать увидела их из дверей. Пододвинула от края стола ткань, поставила миски. Сенька рассказал второй раз. На Филькином имени споткнулся: не знал, как теперь его называть дома, по-настоящему или по-домашнему.

— Ещё Наде наговорил, — добавил он.

Отец взял хлеб.

Мать спросила:

— Чего?

— Что ей хорошо, у неё отца не обвиняют.

Она на секунду перестала разливать суп. Потом поставила половник, подала ему миску.

— Сначала ешь.

Он ел медленно, хотя в булочной был голоден. Суп остыл у самого дна, хлеб прилипал к пальцам. В комнату падал свет из двери, на пустой полке белел след от банки. Всё оставалось на месте, как утром, — кроме коробки.

Мать заговорила с отцом про готовую работу для Беловой. Бельё надо было отнести наверх, а корзина всё ещё стояла у них. Сенька потянулся за своей тетрадью.

— Я донесу, — сказал он.

Отец посмотрел на мать. Та кивнула.

— Со мной пойдёшь. Там только не мешай, о цене говорить буду.

Корзина была большая, зато лёгкая. Сенька взял её за обе ручки. Надина линейка осталась в тетради на лавке; когда он наклонился, задел конец локтем и почти опрокинул. Успел поймать.

Надо будет отнести.

Потом. Не сейчас с корзиной.

У Беловой на шее висела лента с ключом от комода. В комнате пахло лавандой и тёплой пылью; на столе лежали три пачки писем, каждая со своим картонным ярлычком.

— Марья Сергеевна, наконец-то, — сказала Белова. — А я с переплётчиком на всю улицу расчёты производила. Он цену поднял, я голос. Разошлись без покупки.

Мать улыбнулась, поставила корзину.

Сенька остался у порога. Один пакет на столе был перевязан синим. На миг опять захотелось подойти и убедиться самому. Он разжал ручки корзины, оставив на ладонях красные полосы.

Белова заметила его взгляд.

— Вот мои беглянки, — сказала она, показав на письма. — Раз уж все ими интересуются. С полки домой вернула, а не к Вельскому отнесла.

— Я не про ваши думал, — начал Сенька.

— Ты про чужие думал. Я знаю. Бумагу сейчас достану, отдай-ка очки.

Очки лежали возле окна. Сенька подал, Белова надела и вынула из комода обёртку.

В серой бумаге было столько проколов, что на свет она походила на решето. Через край шла длинная косая складка. Сенька сразу понял: ни одна часть этой обёртки не была утром на их полке.

— Выкройку на неё прикалывала, — объяснила Белова матери. — Боюсь, и вашему платью скоро придётся читать мои письма вместо меня.

Мать расправила край.

— Под мелкую деталь ещё годится.

Они стали обсуждать ткань. Сенька стоял, разглядывая пачки на столе. На одной сверху начиналось письмо: «Милая моя Глаша». Он успел прочесть обращение и поспешно отвернулся. Белова могла заметить, а ему сейчас требовалось, чтобы она ответила на вопрос, не отправила домой.

— Родные Вельского… — начал он.

Белова повернулась.

— Что родные?

— Надя думает, им отдали. Может, вас просили?

— Меня просили в марте книги связать. Сестра приезжала, с сыном. Всё рассчитали и увезли. У неё руки такие, что шнур каждый раз соскакивал. Пришлось мне.

Она показала на одну из пачек.

— И мои письма я сама перевязываю. Переплётчик сегодня ко мне не поднялся даже. У ворот встретились. Ему чужую коробку брать было негде.

— А после марта сестра писала?

— Управляющему. Поблагодарила за расчёт, что-то ещё уточняла. Я конверт видела, он на столе лежал. Ему и спроси.

Сенька сразу представил конверт с отчётливым «получите вместо меня». От этого стало легче. Если такой конверт существует, коробку могли просто не туда поставить.

— Она про часы могла написать?

— Может. Я письмо не читала.

Белова взяла со стола чистую папку, приложила к письмам. Бумага не вошла; старая складка поднялась углом. Она вздохнула и снова развязала тесёмку.

Мать подошла помочь. Сенька подержал крышку комода и, пока они перекладывали пачки, увидел целую жизнь чужих букв: разные чернила, ровные строчки, торопливые приписки сбоку. На маленькой открытке была смешная курица, стоявшая на двух огромных сапогах. Белова перевернула открытку рисунком кверху.

— Племянник, — сказала она. — Тогда маленький был. Теперь пишет, чтобы денег прислать.

Мать засмеялась.

Сенька тоже хотел засмеяться, но вспомнил, зачем пришёл. Он придержал край ещё одной пачки и помог уложить её ровно.

— Вот так бы моему переплётчику показали, — сказала Белова. — А то кожей обтянуть, и дорого. Может, простой тканью можно?

Мать посмотрела на папку.

— Сначала картон узнать надо. Мягкий не годится.

— Григорий Арсеньич через два дома. Семён к нему сбегает? Заодно выяснит, не за пояс ли я его коробку засунула.

Она сказала без злости, даже подвинула Сеньке папку, чтобы он рассмотрел толщину.

— Сбегаю, — ответил он.

Мать условилась о работе. Белова достала кошелёк, стала отсчитывать плату. Сенька поставил пустую корзину у двери и в который раз за день постарался не смотреть на деньги.

У переплётчика на столе сохла раскрытая книга. Её прижали деревянной планкой, а сам Григорий Арсеньич тянул нитку из узкой щели между листами. Сеньке пришлось подождать, пока нитка кончится.

Мастер выслушал про папку и картон. Потом услышал вопрос о свёртке и сразу выпрямился.

— Агния Матвеевна меня у ворот завернула. Не договорились. Письма у неё. Я дал образец посмотреть, его она мне вернула.

— Из дворницкой вы ничего не брали?

— До неё не дошёл. Она меня с улицы увидела, как начала с окна… Я сразу понял: горячий приём будет.

На полке возле него лежал синий шнур. Ещё ниже — рулон серой бумаги. Сенька не сдвинулся с места. Сегодня уже хватило одного раза, когда он увидел синий шнур.

В маленькой мастерской было тесно даже одному мастеру. Пока Сенька стоял у двери, Григорий Арсеньич дважды прошёл мимо него боком: сперва к печке за чашкой с клеем, потом к шкафу за полосой ткани. На третий раз Сенька сам переставился к окну и упёрся спиной в высокую стопку досок.

— Эти не качни, — сказал переплётчик. — Под ними работа.

Работа была почти не видна. Из-под нижней доски выступал только угол коричневого переплёта. Сенька разглядывал его, пока мастер снова брался за нитку. Казалось, книгу придавили всем, что в доме нашлось тяжёлого, и теперь она никогда не откроется.

— Слипнется? — спросил он.

— Что?

— Та, под досками.

Мастер оглянулся, проследил его взгляд.

— Не должна. Я для того прокладки положил. Ты мне лучше вот этот лист подержи, пока я край обрежу.

Сенька подошёл к столу. Лист оказался не листом, а несколькими, сложенными вместе. Надо было держать с другой стороны, подальше от ножа, чтобы не сдвинулись. Он поставил ладонь, не нажимая.

Григорий Арсеньич попробовал край.

— Крепче. Он от твоего дыхания уже уходит.

Сенька прижал обеими руками. Мастер провёл ножом по линейке. Срез свернулся тонкой полоской, упал на стол и остался висеть на заусенце. Второй проход освободил его совсем.

Стало ровно. Удивительно ровно после всего, что Сенька с утра рисовал от руки.

— Вот мне бы так, — вырвалось у него.

— Так держать? Умеешь уже.

— Линию. На карте.

Мастер отложил нож, отряхнул обрезки с фартука.

— На карте лучше карандашом. Ножом потом не сотрёшь.

Сенька улыбнулся, но не отошёл. Рядом с обрезанными листами лежала старая картонная крышка. На ней виднелись оттиск, царапина и тёмное пятно. Вот таких вещей он в утренней коробке не замечал. Смотрел на синюю перевязь, потому что она пересекала серое. Если бы шнур был чёрный, наверное, на него бы и не посмотрел.

Он попросил ненужный обрезок бумаги.

Григорий Арсеньич кивнул на ящик у ног. Там лежало множество полосок: узкие, длинные, с печатными буквами и чистые. Сенька выбрал широкую серую, потом вернул. Серая бумага и здесь была совсем другая — мягче, с белёсыми прожилками. Утреннюю отец переворачивал, и она держала форму сама.

Он нашёл кусок поплотнее и сложил вдвое. Потом ещё раз, изображая углы коробки. Получился конверт без одного края.

— Папку не такой формы? — спросил мастер, покосившись.

— Нет. Я для себя.

Сенька положил свёрнутую бумагу на ладонь. Посылка была шире. Он развернул, сложил иначе, попробовал представить руку Филиппа под коробкой. Тот держал её локтем, не обеими руками. Значит, вот так, под мышку. Сенька прижал пустую бумагу к боку и сразу почувствовал себя глупо: подражать человеку, с которым поссорился, в чужой мастерской.

Григорий Арсеньич ничего не сказал. Он возился со своей ниткой, оставляя мальчику возможность закончить странное занятие самому.

Сенька расправил бумагу и начертил прямоугольник. Не стал записывать точную длину: не знал её. Отметил только, что плоская. Потом перечеркнул. Это слово подошло бы и к письмам Беловой.

Рядом синий шнур лежал аккуратным мотком. Утренний возле узла пушился. Но и у любого мотка можно найти распушённый конец. Две печати на перегибах казались надёжнее: одна круглая, другая с поднятым краем. Он попробовал нарисовать их, получил два кружка и сердито стёр один.

Как будто всё, что помнишь, на бумаге становится менее похожим.

Мастер тем временем примерил к книге тканевую полоску, отложил короткую, взял другую. Движение было простое: эта не подходит, берём следующую. Ни вздоха, ни жалобы, что первая уже отрезана.

Сенька перестал мучить кружок. Нарисовал вместо него маленькую чёрточку: край приподнят. Так понятнее.

— Дома забуду, если не сейчас, — объяснил он, хотя его никто не спрашивал.

— Вот и пиши сейчас.

Григорий Арсеньич вернулся к картону. Работа у него шла дальше, пока Сенька пытался собрать по кусочкам то, что утром видел целиком и счёл неважным.

Григорий Арсеньич выбрал два обрезка картона, согнул каждый.

— Вот этот матери отдай. Скажи: на папку. Если обтянуть захочет, это толщина подходящая.

Сенька принял квадрат. На краю стояла короткая чернильная черта. Он убрал картон за тетрадь.

— А на коробках печати вы ставите?

— Кому надо, тот ставит. Я книги чиню.

— Я просто…

Мастер протянул руку за следующей книжкой, и Сенька заметил на его пальцах красную полоску. Не сургуч — порез. Сафоновское кольцо почему-то представилось очень ясно: жёлтое, гладкое, на пальце возле смятой расписки.

Утреннюю коробку отец сам пометил. Буква пересекала шнур.

Сенька раскрыл тетрадь и перенёс с обрезка прямоугольник. Поверх — крест-накрест две линии, две печати на сгибах. В том месте, где карандаш отца запнулся, поставил короткую черту и подписал: «Красным».

— Это что у тебя? — спросил мастер.

— Которую ищем. Чтобы не перепутать.

Сенька опустил глаза к двум нарисованным печатям.

Григорий Арсеньич наклонился к рисунку.

— Это карандашом поверх шнура?

— Отец написал. При мне.

— Тогда тут и подпиши. А то я подумал, бумага прорвана.

Сенька кивнул, убрал карандаш и поблагодарил за картон.

В дворе своего дома он встретил Рябинина. Тот разговаривал с отцом возле створки. За створкой не было телеги, и никто не торопился. Сенька вдруг обрадовался этой пустоте.

Он рассказал, что узнал. Не про курицу на открытке — про письма, воротный разговор и сестру Вельского.

Рябинин нахмурился.

— Её письмо у меня. Поищу.

— Можно я подожду?

— Семён, у меня и без тебя гостей достаточно. Найду — отцу скажу.

Отец взял у Сеньки картонку, повертел и вернул.

— Матери отдай. Она спрашивала, куда пошёл.

Сенька прошёл в дворницкую. Мать всё ещё возилась с бельём, поставив возле стены пустую корзину. Он передал образец и сел к своим книгам.

Под задачником лежал прошлогодний справочник. Давно, ещё летом, Сенька выпросил его, чтобы смотреть улицы. Том едва помещался на коленях, план в конце раскрывался на целый стол. Весь остальной Петербург — фамилии, адреса, заведения — прежде только мешал добраться до карты.

Он перевернул несколько страниц.

Сафонов говорил, что нашёл старое письмо. Неправильно назвал отчество, но дом и квартиру указал верно. Сенька поднёс справочник к свету.

Если здесь есть их дом, должен быть и Вельский.

Он нашёл букву «В» и приготовился искать дальше.

Глава 7. Петербург за прошлый год

Вельский прятался между людьми, которых Сенька никогда не видел.

Венедиктов, Верещагин, ещё какие-то фамилии мелким шрифтом. Сенька перелистнул слишком далеко, вернулся и начал сначала. В книгах, по которым учили читать, слова были крупные и не толкались локтями. Здесь на одной странице мог поместиться целый двор.

Наконец палец остановился:

«Вельский, Н. П.»

Их улица. Их дом.

Сенька подался ближе к окну. Петровича не было. Павловича тоже.

Он списал строку, а рядом написал полностью, как утром прочёл Филипп. Две буквы позволяли назвать человека неправильно и всё равно прийти в нужный дом.

Сенька вытащил из книги свой рисунок циркуля, заложил найденное место и побежал с томом во двор.

Надя как раз спускалась из четвёртой. Несла узелок, из которого торчала зелёная нитка.

Он остановился.

Она увидела его и тоже остановилась, придерживая свободной рукой юбку на ступеньке.

— Линейку принёс? — спросила она.

Сенька сунул руку под книгу. Линейка была зажата в тетради; пришлось прислонить тяжёлый том к колену, вытащить и подать.

Надя взяла. Не уходила, но и не смотрела на него.

— Я зря про твоего отца, — сказал он.

— Я поняла.

— Ты помогала. А я…

Сенька уставился на зелёную нитку. Извиниться перед Надей оказалось труднее, чем перед матерью рассказать про булки. Мать хотя бы знала, как он обычно говорит, когда сердится.

— Извини, — сказал он наконец.

Надя перехватила узелок.

— Ты так кричал, будто я сама коробку унесла.

Он кивнул.

— Я не унесла, — добавила она.

Сенька посмотрел на неё. Надя всё ещё была сердита, но угол рта дрогнул.

Книга поехала с колена вниз. Он едва успел подхватить.

— Что там? — спросила она.

— Нашёл, откуда имя могли взять.

Они поставили том на скамью. Надя сначала положила под него свою книгу: доски скамьи намокли. Сенька раскрыл закладку.

— Вот. Он Вельского не знал. Списал и придумал.

Она прочла строку. Потом перевела взгляд на Сенькину запись.

— А восемь откуда?

— Какая восемь?

— Квартира. В книге дом, а у тебя ещё квартира.

Сенька наклонился. Восьмёрку написал сам, по привычке, как дорисовывал ступеньку, которую знал наизусть.

Он зачеркнул её в выписке.

— В коробочном адресе была.

— Значит, номер кто-то отдельно знал.

— Сафонов сказал: письмо старое.

Надя перевернула том на титул. Прочла год, вернулась к фамилии.

— Тут и не узнать, что он умер.

Сенька почувствовал себя так, будто вышел в знакомый двор и увидел новую лестницу. Он не мог доказать, что Сафонов держал именно эту книгу. Зато теперь мог представить человека, который пишет «Николай Павлович», ни разу не видев Николая Петровича.

— А если часов вообще не ему посылали? — спросила Надя.

— А кому?

Она пожала плечами. Сенька прижал пальцем инициалы.

— Но дом наш. Восемь наша. Он мог перепутать отчество, а всё остальное ему сказали.

— Письмо бы посмотреть.

Он кивнул. Старое письмо Сафонова теперь хотелось увидеть сильнее самой коробки.

Рябинин появился у крыльца с бумагой, сложенной вчетверо. Увидел открытую книгу и подошёл.

— Нашёл, — сказал он. — Анна Петровна. Сестра Вельского. В марте писала.

Сенька потянулся было к письму. Управляющий развернул его сам.

— Прочту нужное.

Из письма выходило, что вещи получили, книги тоже, за хлопоты благодарят, а новые посылки принимать не следует без её отдельного распоряжения.

Надя выпрямилась.

— А распоряжение было?

— Нет.

— Тогда ей не отдавали?

— Я не отдавал. И поручения не получал.

Она поглядела на нарисованную ею стрелку от полки. Сенька видел, как ей не хочется зачёркивать свою версию при нём.

Белова спускалась за покупками. Заметив их, подошла ближе.

— Про письмо? — спросила она. — Я помню: ещё ложку искали. Анна Петровна уверяла, что серебряную ложку оставили. Я комод двигала, а ложка у неё в саквояже нашлась.

Рябинин сложил бумагу.

— Про часы она не пишет. Сафонова спросим, что за мастер и что за заказ.

— Он говорил, у него письмо, — быстро сказал Сенька. — От Вельского. Только не показывал.

Управляющий достал книжку и добавил несколько слов. Сенька не заглядывал через плечо — смотрел, как перо оставляет короткую чёрную полоску. Наш вопрос записан. Теперь надо, чтобы задали.

Надя всё-таки зачеркнула стрелку.

— Я думала, получили своё, — сказала она.

— Лучше бы так, — ответил Сенька.

Белова посмотрела на его лицо и не стала шутить.

— Николай Петрович часы носил, — сказала она. — Только какие — не спрашивайте. Мне его карманы не показывали. Если кто вправду чинил, мог знать больше нашего.

Рябинин кивнул. Взял у Сеньки книгу, прочёл строку, вернул.

— Адрес отсюда узнать можно. Кто смотрел — книга нам не скажет.

Это было досадно. Сенька уже успел представить, как показывает Сафонову раскрытую страницу, а тот бледнеет и достаёт коробку из-под пальто. Рябинин тем временем убрал письмо и ушёл к жильцу, ждавшему возле крыльца.

Белова поспешила к воротам. У самых ворот крикнула:

— Передай матери, кошелёк нашла! В левом кармане!

Сенька поднял руку, хотя никто его об этом не спрашивал. Взрослые продолжали находить деньги там, где оставили. Он даже немного им позавидовал.

Мать пустила их за стол, только велела постелить газету под старую обложку.

Пока Сенька искал газетный лист, Надя разложила возле края свою бумагу. Он подумал, опять двор, но увидел две параллельные линии и маленький кружок между ними.

— Это что?

— Для папиных учеников. Река. А здесь мост должен быть.

— Кружок зачем?

— Там пальцем протёрли. Мальчик говорил, что мост ровно против дома. Папа показывал — не против. Теперь дырка.

Сенька наклонился ближе. Дырка была маленькая, зато прямо на том месте, где черта переходила через воду. Он подложил снизу газетный край. Через кружок проступила печатная буква.

— Будет мост с вывеской.

Надя улыбнулась, потом сразу спросила, нет ли чистой бумаги. Сенька выдвинул из-под карты обрезок. На одной стороне у него был нарисован навес. Он перевернул чистой.

— Возьми.

Она приложила к дырке, проверила на свет и отрезала узкую полоску. Марья дала немного мучного клея с донышка маленькой чашки. Надя поддела бумагу ногтем, подложила заплатку с изнанки и разгладила ложкой. Сенька хотел помочь пальцем, но она перехватила его руку: не трогать, размажешь.

— Ты всегда всё сразу хочешь, — сказала она.

Он отнял руку.

— Я теперь жду.

Надя ещё раз провела ложкой и положила схему на сухой угол. После заплатки мост стал виден гораздо лучше, хотя один берег всё ещё уходил косо.

— Тут потом поправлю, — сказала она.

Сенька посмотрел на место, где ещё недавно был навес. От его собственной карты ничего важного не пропало. Обрезок понадобился другой карте, для человека, которого он даже не знал.

Надя отодвинула ложку подальше от справочника и повернулась к его выписке. Теперь на столе лежали сразу две разные дороги, и обе требовали оставить хоть немного места для материной работы.

Сенька перенёс выписку на чистое место. Надя снова посмотрела на год книги.

— А Сафонова здесь найдём? — спросила она.

Сенька поднял голову. За последние полчаса он так увлёкся Вельским, что не подумал посмотреть живого человека в той же книге.

Они перелистнули дальше. Страницы шуршали сухо, слипшиеся уголки приходилось разделять ногтем. Сенька держал одной рукой тяжёлую крышку; Надя отыскивала нужную букву. Сафоновы оказались не рядом с Сафроновыми, как он ожидал, а раньше. Сенька возвращался на полстраницы, уверенный, что книга тоже решила с ним поспорить.

Нашлось несколько записей.

— Вот, — сказал он, указывая на первую.

— Почему этот?

— Фамилия.

— У остальных тоже.

Под одной стояло заведение, о котором Сенька ничего не знал. У другой — домашний адрес в другой части города. Третья была совсем короткой: имя, инициалы, улица. Ни рыжих усов, ни кольца, ни шляпы там, разумеется, не оказалось.

— Как его зовут? — спросила Надя.

Сенька попытался вспомнить знакомство у двери. «Лунёв?» — «Я». — «Сафонов». Остальное заняли часы и тридцать рублей. Имени он не удержал, если оно и прозвучало.

— Управляющий записал.

— А мы нет.

Надя достала карандаш и поставила возле выписки маленький вопрос. Сеньке это не понравилось: ещё один вопрос возле тех, которые он уже принёс домой. Он хотел находку, а получил место, где надо снова просить взрослого показать бумагу.

— Адрес он назвал, — сказал Сенька. — Я слышал.

— Какой?

Он закрыл глаза. Сафонов стоял возле стола, держал шляпу. Рябинин спрашивал, где найти. В голове отчётливо повторялось «в семь», хотя семь было временем, не домом. Потом возникло какое-то длинное название, слишком похожее на соседнюю строку в книге.

— Не помню точно.

Надя не стала угадывать за него. Просто оставила вопрос и перевернула страницу обратно.

— Можно у отца спросить.

— Можно.

Сенька потёр ладонью лоб. Если бы он сразу всё записывал, получилось бы целое дело. Но тогда пришлось бы ещё утром знать, что из тридцати произнесённых слов пригодятся именно эти два, а остальные можно забыть.

Мать протянула руку поверх книги за катушкой. Они оба подались в разные стороны, мешая ей каждый по-своему.

— Вы мне места оставите или работу на подоконник нести?

Сенька подвинулся. Надя взяла принесённые катушки, разложила у края и выбрала зелёную, которую мать просила. Всё это время она держала узелок возле себя, хотя могла отдать сразу. Наверное, тоже не знала, с чего начать после ссоры.

— Спасибо, — сказала Марья. — Твоей маме передай: осталось много, верну. Мне только этот край.

Она взяла нитку и поднесла к ткани. Цвета почти совпали. Сенька смотрел, как мать выбирает между двумя зелёными катушками, и вдруг подумал: она отличает нужную сразу, потому что знает, для чего. А он увидел у Фильки первый синий шнур и решил, что другого такого быть не может.

На страницах перед ним было столько однофамильцев, что за один день их не обойдёшь. Даже если бы отец пустил. Даже если бы он знал все их дворы.

Сенька снова открыл Вельского.

— Здесь наш дом, — сказал он. — Его не перепутаешь.

Надя наклонилась ближе.

— Дом верно. А кто сказал номер квартиры?

Он ещё раз взглянул на строчку, где сам приписал восьмёрку и сам её зачеркнул. Значит, одного справочника отправителю было недостаточно. Кто-то знал восьмую. Кто-то мог бы сказать, что Вельский умер, — но не сказал.

За открытой дверью послышался отцовский голос. Егор пропускал во двор женщину с тяжёлым узлом, объяснял, как подняться без лишнего обхода. Чужую дорогу он рассказывал спокойно, по порядку. Сенька подождал, пока голоса удалятся, потом убрал перо с того места, куда отец обычно клал ладонь.

Надя посмотрела на него, но ничего не спросила.

Стало тише. Над книгой наклонились две головы, и старый Петербург больше не казался вместившим все ответы на одной странице.

— Почему к умершему? — спросила она.

— Потому что не знал, что умер.

— А Ракитин знал. Квартиру показывал.

Он поднял глаза.

Надя стояла над планом, упершись ладонями в стол. Вчера она так же рассматривала тёмное окно — хотела поймать то, что он видел один.

— Я у него спросила, — сказала она.

— Когда?

— Как домой пришла. На лестнице встретила. Про родных.

Сеньке сразу стало обидно, что без него, но он промолчал.

— И что?

— Говорит, не знает. Но принимать за жильцов часто приходится. Могли и в чужую квартиру занести. Сестра могла кого-то прислать.

— А не присылала.

— Теперь знаем.

Сенька провёл карандашом от ворот к полке. Там, в его утренней картинке, ещё стоял посыльный. Тот принёс коробку к пустой квартире. Не застал получателя — оставил отцу.

— А если бы Вельский был дома, — сказал Сенька, — коробка бы наверх ушла.

— Или мальчик сказал бы, что не застал, — ответила Надя. — Отец всё равно мог принять.

Он представил утро без всякого умершего Вельского. Живой жилец ушёл по делам, посыльный торопится, отец у ворот. Свёрток всё равно оказывается в дворницкой.

Так подумать почему-то было страшнее, чем про ночного человека в окне.

Сенька перечеркнул на плане восьмую одной тонкой линией — не вычеркнул, только отделил от полки. Между ними была лестница, но коробку последний раз видели внизу.

— Посыльного надо спросить, — сказал он.

Надя посмотрела на него.

— Я знаю, — быстро добавил Сенька. — Сначала четыре копейки.

— И не только четыре.

Он кивнул.

Из-за перегородки мать попросила ножницы. Надя подала, затем взглянула на часы и стала собираться к урокам. Сенька поднял за ней книгу, чтобы не осталась под справочником.

— Ты завтра после занятий можешь?

Она задумалась.

— Сначала дома скажу. А что будешь делать?

Сенька раскрыл ладонь над всем двором. Двор был небольшой, он умещался между двумя краями книги. На самом деле пройти его без остановки сегодня не удавалось ни разу.

— Узнаем, кто стоял у булочной, когда поручение давали.

— Если Филька расскажет.

— Если расскажет.

Надя ушла. Линейку на этот раз забрала с собой.

Сенька закрыл справочник, оставив рисунок циркуля на найденной странице. Две нарисованные ножки торчали из-под тяжёлой обложки, как ноги человека, которого придавило целым Петербургом.

Он потянул закладку чуть дальше, чтобы не смялась, и пошёл за коробочкой с деньгами.

Глава 8. Деньги на циркуль

— За пять копеек нарисуешь?

Сенька остановился у ворот, держа пустое ведро. Возчик показал на тетрадь, которую он сунул под локоть, чтобы унести домой.

— Что?

— Проезд. Говорят, дворы у тебя на бумаге. Мне в тот дом к кухне велели, а с улицы одни господа в окна смотрят. Куда ни ткнись — не туда.

Возчик приехал на неделе, привозил ящики к лавке; отец тогда долго объяснял ему, где разгрузить. Сейчас тележка стояла пустая. Лошадь тянулась губами к мешку под сиденьем.

Пять копеек.

Сенька поставил ведро. Четыре в булочную, одна останется. Всё, что в последние часы было проступком и тяжёлым разговором, можно было сделать расходом по работе.

— Покажите дом.

Возчик ткнул через улицу. Сенька уже знал: с той стороны парадная, во двор ходят из переулка. Можно было сократить через соседний дом — пешком он там проходил летом.

Он раскрыл тетрадь на карте.

— Вот. Из переулка, потом направо.

— Там лестница.

— До неё свернуть.

— Куда? В стену?

Сенька провёл пальцем по черте. Он помнил тёмную дверцу, сквозной двор, вывеску под навесом. Но после дверцы пол поднимался, и там действительно мог быть уступ.

— Я посмотрю. Вы подождёте?

Возчик вынул часы.

— Недолго.

Сенька оставил ведро у ворот и побежал в переулок. В знакомой дверце нашлось три ступеньки. Не одна, которую он ещё мог бы объяснить наклонной доской, а три высоких, с железными краями. За ними начинался узкий проход, и лошадь едва ли согласилась бы слушать Сенькины указания так же охотно, как Надя.

Он прошёл насквозь. Во втором дворе было ещё одно препятствие: под вывеской выставили ящики, оставив место на человека боком. Рабочий у навеса пил из кружки.

— Возом как проехать? — спросил Сенька.

— Никак.

— А раньше?

— Раньше тоже никак. Ты на чём приехал?

Сенька не стал отвечать. Обежал дальний корпус, вышел к другому проезду. Тот заперли решёткой; за решёткой стоял мальчик с деревянным обручем и делал вид, что не слышит вопроса.

Сенька позвал ещё раз.

Мальчик покатил обруч вдоль стены. Обруч завалился на бок, покружился и лёг. Мальчик поднял его с таким достоинством, будто именно так и хотел.

— Открывается? — спросил Сенька, держась за решётку.

— Нет.

— А как входите?

— Через дверь.

Он показал на маленькую калитку сбоку. Сенька просунул голову между двумя прутьями, насколько смог, и разглядел проход. Калитка оказалась узкой. Лошадь туда не пройдёт, тележка, может быть, тоже. Но если большие створки открываются вместе с ней…

— Дворник где?

Мальчик перестал крутить обруч и посмотрел на него внимательнее.

— Чего надо?

— Проехать. На кухню. Вон в тот дом.

— А чей воз?

— Не мой.

Мальчик удовлетворённо кивнул, как будто сразу это понял. Потом всё-таки указал на низкую дверь в стороне.

Сенька обошёл решётку, протиснулся через калитку и постучал. Ему никто не ответил. Постучал сильнее. Изнутри крикнули, что слышат, и некоторое время продолжали ничего не делать.

Он ждал, глядя на тёмное окошко. Пять копеек уходили вместе с каждой минутой. Возчик мог сейчас посмотреть на часы, решить, что довольно, и уехать. Сенька хотел заработать не когда-нибудь, а до булочной, до разговора с Филькой. Тогда можно было бы заплатить и не трогать циркуль.

Дверь приоткрылась. Человек в рубахе стоял босиком, держа один сапог.

— Чего ты колотишь?

Сенька объяснил. Показал дом, потом проезд, потом пустую тетрадную страницу, на которой надеялся сейчас получить новую дорогу.

Дворник посмотрел на страницу без всякого интереса.

— Решётку сняли бы — он всё равно туда не повернёт. За углом ступень и колодец. Носить надо. Хозяйка там кухню бережёт, колёс не пускает.

— А если с другой стороны?

— С другой тоже кухня.

Сенька оглянулся на мальчика с обручем. Тот слушал, прислонившись к стене, и теперь явно был доволен, что не стал разговаривать сразу.

Дворник поднял сапог.

— Мне одеться дашь? Или воз тут во дворе уже стоит?

— Нет. Спасибо.

Сенька выбрался обратно в переулок. На маленьком участке карты сразу оказалось три препятствия: ступени, ящики, решётка. Он прежде помнил только то, что сам пролезал. Рисовать дорогу человеку без поклажи было проще, чем возчику с лошадью.

Он хотел ещё обежать дом снаружи, но увидел через арку знакомую оглоблю. Возчик уже перебирал вожжи.

Вернувшись, Сенька увидел отца возле возчика. Они уже разговаривали.

— Ящики по одному, — говорил Егор. — Лошадь здесь оставишь. Хозяйка кухне телеги не разрешает, плиту разбивали.

— А мне «подвези» сказали.

Отец пожал плечами.

Возчик посмотрел на Сеньку.

— Ну, художник?

— Не проедете. Там ступени.

— Вижу, не нарисуешь.

Он убрал часы, полез за вожжами. Сенька молчал. Можно было сказать: нарисую, только пеший путь. Но за пеший путь возчику не хотелось платить, и Сенька это прекрасно понимал.

Лошадь отъехала от мешка с таким видом, будто пять копеек потеряла она.

Сенька взял ведро.

— Сейчас воду принесу.

Отец придержал створку, выпуская тележку. Про деньги ничего не спросил.

Тринадцать копеек легко помещались на столе. Сенька разложил их рядом с коробочкой от перьев. Пересчитал. Отделил четыре.

Поднял одну монету к свету, перевернул. Ни надпись, ни стёртый край не делали её менее пригодной к уплате за булку. Жаль: он бы охотно нашёл причину оставить именно эту.

В коробочке осталось девять.

Сенька поднёс пустую крышку к рисунку циркуля. Крышка была узкая, длинная, с закруглёнными концами. Он когда-то думал хранить в ней инструмент, но две раздвинутые ножки туда не легли бы. Значит, придётся закрывать плотно, а перед работой проверять винт.

У настоящего циркуля винт был маленький, латунный. Сенька видел его в витрине возле училища. Сначала смотрел на самые большие инструменты: длинные, тяжёлые, в коробке с бархатным углублением. Потом узнал цену и выбрал тот, что внизу, без коробки. Его можно было держать одной рукой, ставить ножку в центр и вести круг сколько угодно раз по одному месту.

У Сеньки круг выходил только по кружке. Чтобы начертить другой, приходилось искать другую кружку, а мать сердилась, когда он вынимал из шкафа всю посуду.

Он вытащил из-за справочника пробный лист. На нём было четыре круга: большой — по миске, маленький — по горлышку банки, два почти одинаковых — по стаканам. Он хотел показать расстояние от своего дома до каналов. Получалось, что чем дальше канал, тем больше посуды нужно.

Сенька поставил девять монет посреди самого маленького круга. Потом собрал обратно. Четыре оставил снаружи: эти уже нельзя было снова считать на циркуль.

Не покупать вовсе было бы хуже. Он взял бы крышку, обвёл ещё один кривой край, потом каждый раз вспоминал булочную. А если купить позднее, круг всё-таки станет настоящим.

Сенька сунул записку с ценой под крышку. Цену он помнил наизусть, но бумажку выбрасывать не хотел.

Из-за перегородки мать спросила:

— Задачи приготовил?

Сенька прикрыл деньги обложкой и потянулся за задачником. Завтра понедельник, в училище опять будут спрашивать, откуда берётся остаток. В задачнике он всегда брался спокойно. У человека оставалось столько-то аршин сукна, он продавал часть и находил результат. Никто не хватал чужую коробку, не портил две булки и не требовал занести ответ на прилавок.

Сенька вычел не то, стёр пальцем, переписал.

Мать подошла, примеряя рукав к подкладке.

— Отчего пять копеек не взял? Отец сказал, проезд рисовать собирался.

— Не нарисовал.

— Потом сделаешь.

— Ему завтра с лошадью. Там не пройти.

Она приложила ткань к свету. Сенька видел мелкие точки на её пальцах — от иголки. Она смотрела сквозь подкладку, а он на эти точки.

— Мам, тридцать рублей — это сколько шить?

Рукав опустился.

— Много.

— Сколько заказов?

— Разных. И не надо сейчас мои заказы складывать.

Он отвернулся к задачнику. Мать подождала и села рядом.

— Отец им денег не обещал. Управляющий спрашивает. Завтра ещё разберутся.

— А если нет?

Она расправила лежавший на столе лоскут.

— Я не знаю, Сеня.

Ответ был такой непривычный, что он поднял голову. Мать не стала его исправлять. Встала, взяла рукав и вернулась к работе.

Сенька достал четыре копейки.

— Булочнику свои отдам, — сказал он ей вслед.

— Я поняла.

Он ждал ещё каких-нибудь слов. Но за перегородкой зашуршала ткань, звякнули ножницы. Сенька сунул монеты в карман.

Задача сразу решилась. Остаток был правильный — он дважды проверил сложением.

Ракитин окликнул отца возле двери, когда Сенька убирал книги.

Сначала было слышно только вежливое бормотание. Потом Егор сказал громко:

— Заёмной записки не дам.

Сенька замер с задачником в руках.

— Я ведь не сегодня требую, — ответил Ракитин. — Я на всякий случай. Завтра семь часов быстро настанет, а бегать займёте ли?

— Если понадобится, сам решу.

— Хоть слово дайте, чтобы я сумму подготовил.

— Нет.

Наступила пауза. Сенька видел край отцовского рукава за приоткрытой дверью и коричневый бок пальто. Ракитин не уходил.

— Упрямство вам дорого станет, Егор Андреевич. Я чужую вещь не терял.

Мать поднялась из-за стола. Ткань соскользнула с колен на пол.

— Егор, — сказала она.

Отец вошёл, прикрыл за собой дверь. Не хлопнул. От этого Сеньке особенно захотелось хлопнуть самому.

— Вежливый, — произнесла мать, поднимая лоскут.

Отец молча снял картуз. На волосах у него всё ещё была угольная пыль. Он провёл ладонью по затылку, посмотрел на чёрные пальцы и вздохнул.

Мать неожиданно улыбнулась.

— Вода горячая есть. С тебя за сегодняшний день на целую печку угля сойдёт.

Отец тоже чуть улыбнулся. Сенька опустил задачник. Ему показалось, что Ракитин всё ещё за дверью и должен услышать, как они смеются. Но шаги уже удалялись по двору.

— Пап, он зачем всё про расписку?

— Чтобы я ему должен стал.

Отец сказал это просто, без загадки. Сенька положил книгу на полку. Слова не были новой уликой, но теперь их хотелось записать рядом с суммой Сафонова.

— Степан на неделе пятёрку просил, — добавил отец, обращаясь к матери. — Тоже негде взять было. Не дал я, у нас своих…

Он не договорил. Мать кивнула: они уже говорили о чужой просьбе, когда Сеньки не было.

Егор заметил монеты, когда Сенька проверял карман.

— Свои?

— Четыре. В коробочке девять осталось.

Отец посмотрел на мать, потом снова на сына.

— Булочнику заплати. С мальчишкой поговори. Мне его к управляющему ещё привести надо.

— А если не пойдёт?

— Сам схожу. Ты сперва своё скажи.

Сенька кивнул. Отец потянул к себе таз; мать дала полотенце. Комната сразу стала теснее, под ногами оказались ведро, кувшин и сапог. Сенька подхватил сапог, поставил к другому, чтобы не споткнулись.

Из конца справочника он вынул закладку с циркулем. Рисунок ещё утром был обещанием: вот инструмент, который у него появится. Сейчас остался просто рисунком двух ножек и винта.

Сенька перевернул бумажку и написал сзади: «За две булки — четыре копейки».

Он представлял, как положит деньги, скажет про них и, пока хозяин не спросил ещё что-нибудь, уйдёт. В следующей картинке за прилавком обязательно стоял Филька. Тогда уйти тихо не получалось.

Сенька сложил записку. Взял тетрадь, вернул на место. Идти со своими планами было глупо: они уже сегодня один раз всё испортили.

У двери обернулся.

Мать стояла возле таза, поливая отцу на голову. Егор фыркнул, вода попала за ворот.

— Не вертись.

— Ты в ухо льёшь.

— Ухо тоже при тебе.

Сенька улыбнулся. Мать увидела, кивнула ему: иди.

Он вышел во двор без тетради, с двумя монетами и сложенным рисунком в кармане.

У водосточной трубы остановился. Окно восьмой было тёмное, дневное, совсем обычное. Если подождать вечера, может, фигура опять появится. Если сейчас повернуть к трубе и постоять, ничего страшного ещё не случится.

Сенька отвернулся от окна и пошёл к булочной.

Дверная ручка была тёплая от рук тех, кто уже сегодня её открывал.

Глава 9. Четыре копейки

Филька подметал у стены. Каждым движением веника отгонял одну крошку от другой, и Сенька сразу понял, что его заметили.

У прилавка женщина выбирала каравай. Она потрогала один через полотенце, попросила второй, вернулась к первому. Сенька стоял позади и грел монеты в кулаке.

Наконец булочник завернул хлеб.

— Ну? — спросил он.

Сенька положил на прилавок две монеты.

— За булки. Четыре копейки.

Хозяин сгреб их пальцами, пересчитал и убрал в ящик. Теперь можно было уходить. Руки пустые, требование выполнено.

Веник шуршал возле стены.

Сенька повернулся.

— Филька, я не ту коробку схватил.

Веник остановился. Мальчик не поднял головы.

— Я заметил.

— Не рассмотрел. Ты заказ вёз, а я решил…

Женщина с караваем всё ещё убирала сдачу. Сенька знал, что она слышит. Поздно было ждать, пока уйдёт: тогда весь разговор опять можно отложить до другого раза.

— Ты не крал, — сказал он. — Я зря. Извини.

Филька поставил веник к стене.

— А чего решил-то?

— Бумага серая, шнур синий.

— У нас все синим перевязаны.

— Я знаю теперь.

Филька посмотрел на хозяина. Тот уже раскладывал на полке новые караваи.

— Приходили ещё? — спросил Филька. — Про коробку?

— Нет. Отцу рассказал, что я сделал. И Наде…

Он остановился. Приплетать Надю к этому разговору не стоило.

— Я хозяину дважды говорил, что не ронял, — произнёс Филька. — Он сперва подумал, я про тебя выдумал.

Булочник повернулся.

— Я не слышал, что на улице было. Теперь слышал. Довольно вам с утра.

Женщина наконец спрятала кошелёк, покосилась на обоих и вышла.

Сенька отступил от прилавка.

— Управляющий правда просит зайти. Хозяин отцу передавал, что после заказов.

Филька поднял глаза на часы. Булочник тоже.

— До половины, — сказал хозяин. — И корзины потом расставить.

Мальчик убрал веник за дверь, умыл руки, натянул картуз. Сенька посторонился. Они вышли друг за другом, ничего больше не говоря.

За первым поворотом Филька спросил:

— Часы дорогие были?

— Господин сказал, серебряные. Тридцать рублей.

Филька коротко присвистнул.

— А мне две копейки дал.

— За всё?

— Думал, сбегаю и вернусь. До сих пор бегаю.

Сенька покосился на него. Филька шёл быстро, легко обходил людей, хотя никуда теперь не убегал от Сеньки.

— Ты давно Вельского знал? — спросил он вдруг.

— Жил у нас. Сколько себя помню.

— А я подумал, ты нарочно. Говоришь, помер, и проход загораживаешь. Будто я с утра только для тебя коробку нёс.

Сенька посмотрел на его пустые руки. На улице без чужого свёртка Филька был просто мальчишкой — худым, с острым локтем, которым всё время придерживал слишком широкий рукав. С коробкой он сразу превращался в человека, от которого все чего-то хотят.

— Я сам вчера его в окне видел, — сказал Сенька.

Филька перестал идти так быстро.

— Кого?

— Ну… человека. Восьмая пустая, а там белый воротник. Такой носил.

— Так помер или нет?

Сенька недовольно втянул воздух.

— Помер. Я же не говорю, что это он.

— А кто?

— Если бы знал, не спрашивал бы.

У прохожего за спиной качнулся длинный футляр. Оба отступили к стене, пропуская, и Филька на мгновение оказался к Сеньке совсем близко. У него на скуле белела крошечная царапина, которой вчера не было видно из-за муки.

— Другие видели? — спросил он.

— Не успели. Отец со стремянки смотрел, потом спустился. Надя подошла — уже пусто.

— Удобный человек.

Сенька сердито взглянул. Филька не улыбался нарочно, как Сафонов. Разглядывал дом через улицу, пробуя представить окно, которого ещё толком не видел.

— Думаешь, выдумал?

— Думаю, если он за часами вышел, надо было самому нести. Что мальца гонять.

Сенька фыркнул. Смех получился короткий и неожиданный. Он до сих пор ни разу не представлял фигуру из окна как человека, который тоже должен выполнить поручение, не опоздать, получить отказ. У покойного выходило бы хуже всех.

Филька оглянулся на него.

— Ты мне покажи потом, где. Только снаружи. Я по пустым квартирам лазить не нанимался.

— Покажу.

Они снова пошли быстрее. Уже виднелись их ворота. Сенька хотел сказать, что из комнаты Орловой двор лучше видно, но не стал: Филька ещё мог подумать, будто его снова собираются куда-то вести против воли. Для первого раза хватало дороги, которую они выбрали оба.

Филька вдруг сунул руку за отворот куртки.

— Ты только дворы рисуешь?

— Пока. А что?

Он достал сложенный клочок печатной бумаги. Развернул на ладони, придерживая большим пальцем. В центре чернел маленький пароход — или то, что когда-то им было: половина рисунка ушла в сгиб, под трубой торчали оборванные буквы.

Сенька остановился.

— Это откуда?

— Из бумаги, в которую завернули. Остальное в печку пошло, я этот кусок оставил. Сможешь перерисовать, чтоб без букв?

— Криво будет. У тебя половины борта нет.

— А у меня и этой половины раньше не было.

Филька разгладил край о рукав. Бумага уже столько раз складывалась, что белела по линиям. Сенька понял: приятель достал её не потому, что нечего сказать по дороге. Давно носил, давно думал, кому показать, и вот теперь решил.

— Ты на пристани был? — спросил Сенька.

— С хлебом. Куда только с хлебом не бывал. Только пока отдашь, пока расплатятся, уже бежать обратно. А там груз поднимают, люди по сходням туда-сюда. Хочется постоять, досмотреть.

Он говорил иначе, чем про булочную: быстрее, слова выскакивали друг за другом. Рукой изобразил поднятую тяжесть, наклонную доску, что-то большое за краем причала. Потом заметил собственный размах и убрал локоть к боку.

— Мне бы в воскресенье на реку выбраться, — сказал он. — Не на пять минут. Там дальше ещё поворот, за ним что — с берега не видно.

Сенька посмотрел на обрывок. Пароход плыл по трём неровным чёрным линиям, рядом была маленькая лодка. Эта лодка получилась у печатника почти такой, какие Сенька рисовал, когда не удавался план дома: два конца, середина, палочка.

— Лодку смогу, — сказал он. — А пароход надо настоящий посмотреть.

— Так я ж про то.

Они оба замолчали. У каждого было место, куда он собирался пойти когда-нибудь: у одного за край собственной карты, у другого за край рабочего поручения. Сейчас перед ними стояли знакомые ворота и ждал управляющий.

Филька сложил картинку, но Сенька остановил его руку.

— Здесь сгибай. А то труба отвалится.

Они повернули бумагу другой стороной, спрятали слабый край внутрь. Филька убрал рисунок за отворот.

— Только хозяину не скажи, что я ещё пароходы собрался рисовать. Он мне корзину нарисует и пошлёт.

Сенька улыбнулся.

— Я тетрадь тоже под шитьё прячу.

— Видел.

От этого простого «видел» стало неожиданно приятно. Утром Филька пришёл в их дом, ничего не зная, а теперь помнил не только пустую полку. Сенька придержал перед ним створку ворот и первым пошёл к Рябинину.

Рябинин посадил их у стола. Отец стоял возле двери, не снимая фуражки. Филька сел ровнее и назвал себя полным именем, как утром.

— Филипп Сорокин. При булочной служу.

— Кто свёрток дал?

Мальчик описал Сафонова: усы рыжие, шляпа серая, кольцо жёлтое. Господин дождался, когда Филька выйдет с пустой корзиной, попросил отнести коробку за угол. Хозяин разрешил, потому что первый заказ ещё не собрали.

— Имя на коробке сам прочёл?

— И прочёл, и он сказал. Николай Павлович. Не будет — дворнику оставить, с распиской вернуться.

Отец почесал висок под краем фуражки.

— А что дворник знакомый, он говорил?

Филька почесал шею.

— «Мы люди знакомые, не беспокойся». Так сказал. С кем знакомые — не сказал.

Рябинин записал. Сенька следил за пером: утренняя фраза, которую он не слышал, становилась чёрными словами на бумаге.

— Когда узнал, что Вельский умер?

— Ваш сын сказал. Я не поверил. Потом вы сказали.

Филька посмотрел на отца.

— Если бы коробку назад принёс, он бы не заплатил. Я подумал, пусть сам забирает.

Егор кивнул.

— Куда вернулся с распиской?

— За булочную, в переулок. Господин там был. Взял бумагу, развернул. Я про смерть сказал. Он переспросил, точно ли. Дал две копейки, велел к вам сбегать: сейчас, мол, приду. Я сбегал и за заказом пошёл.

— В комнату к нам снова заходил?

— Нет. У столба стоял. Семён меня видел.

Сенька кивнул слишком поспешно. Рябинин поглядел на него, потом вернулся к Фильке.

Попросил назвать первые адреса доставки. Филька перечислял дома, поворачивал ладонь, показывая мысленно дорогу. На одном месте запнулся, поправил себя. Его день состоял из чужих кухонь и лестниц; Сенька только теперь увидел, сколько ему пришлось бы пройти, если бы вздумал следить за каждой минутой.

— Хозяин знает, куда носил? — спросил Рябинин.

— Знает. Записки выдаёт.

— Хорошо. Сверим.

Филька посмотрел на закрытую дверь.

— Мне в булочную вернуться надо.

Управляющий кивнул, но мальчик не встал.

— А что я не брал, отцу ему сказали?

— Не объявлял я тебя вором, — ответил Егор. — Семён сам натворил. Ты рассказал, теперь другие сведения проверять будем.

Филька поджал губы и покосился на Сеньку.

Тот хотел снова сказать «извини». Но здесь, перед чужим пером, ещё одно извинение прозвучало бы просьбой поскорее перестать сердиться. Он промолчал.

Рябинин дописал последнюю строку.

— Ступай. К хозяину я зайду.

Отец остался у стола. Сенька вышел за Филькой.

Возле дворницкой Филька остановился и посмотрел внутрь.

— Тут?

Сенька показал на полку.

— Здесь.

Мальчик переступил порог, заглянул из-под края двери и снова вышел. Ничего не трогал.

— Народу мимо сколько. Я её на ящик ставил, ты видел. Она снаружи вон какая.

Он развёл ладони, показывая ширину. Сенька кивнул. На минуту они вместе смотрели на одну отсутствующую коробку.

Филька вдруг нахмурился.

— Знаешь, когда я ему расписку нёс, от него человек отходил.

Сенька повернулся.

— От кого?

— От господина. Рыжего. До того, как я подошёл. Он ещё голову за уходящим повернул, а потом на меня.

— В пальто?

Филька удивлённо глянул.

— В пальто. Темно одет. Я со спины видел.

Сенька сунул руку в карман. Вместо карандаша нащупал записку про четыре копейки. Про деньги больше можно было не писать — а нужных слов вдруг не на чем.

— Что нёс? — спросил он.

— Будто портфель. Или сумка плоская, сбоку. Лицо не видел. Мне бы руки его опять увидеть — господина. Я на монету смотрел.

Сенька ждал. Филька сам задумался, потёр ладонью нос, затем показал на улицу.

— Там проход узкий. Он мимо лавочного окна пошёл. У окна могли видеть.

— Завтра покажешь?

Мальчик посмотрел на него без прежней насмешки.

— После обеда у меня в той стороне заказ. Пойдёшь — покажу. Только носить тоже надо, я не ради тебя бегаю.

— Я понесу.

— Сам понесу. Ты рядом.

Сенька кивнул. Не возражал даже тогда, когда Филька добавил:

— И руками в коробки не лезть.

До булочной они дошли вместе. У двери Филька задержался.

— Ты на Сафонова сердись. Он тебя послал, что ли, за мной гоняться?

— Нет.

— Ну вот.

Он толкнул дверь и вошёл. На этот раз Сенька остался снаружи и не ждал, когда снова позовут.

Угольщик вернулся без лошади. Нёс под мышкой мешок, сбитую шапку держал в руке.

— Егор! — крикнул он от ворот. — Доска у тебя треснула, я видел. Взамен принесу, у нас есть.

Отец махнул рукой.

— Для работы доска. Высохнет. Лошадь цела?

— Лошадь цела, возчик к концу дня еле ходит. Твоего спасибо надо сказать, маленький носильщик.

Он кивнул на Сеньку. Сенька подхватил ведро, чтобы не стоять перед ним с пустыми руками. Похвала была ещё утренняя, до булочной; брать её теперь почему-то казалось нечестным.

Матвей Денисыч — так его назвал отец — попросил воды. Мать вынесла кружку, затем вернулась к работе. Угольщик пил, глядя на двор.

— У вас тут разговоры, — сказал он. — Про коробку какую-то. В соседнем доме уже слышал.

Егор коротко объяснил. Сенька поставил ведро и сбегал за тетрадью. На первой странице ещё стоял «Посыльный», дважды подчёркнутый. Он перелистнул, чтобы угольщик не увидел.

— Мальчонку этого я знаю, — сказал Матвей Денисыч. — К вам подбежал, сказал что-то, дальше помчался. Тогда колесо уже вытянули. В комнате я его не видел.

Сенька записал. Потом спросил:

— А кто из комнаты выходил, пока телега стояла?

Угольщик поставил кружку на край бочки.

— Один ваш. Который людей по квартирам водит. В пальто, воротник тёмный. Советовал сильнее тянуть. Я говорю: сам тяни, а лошадь не рви. Он руками развёл.

Отец поднял голову.

— Ракитин?

— Может, так и зовут. Лицо знаю. У него портфель такой, кожаный. Ящики велит носить, а сам отойдёт, чтобы рукав не задели.

Сенька на секунду перестал писать. В пальцах чувствовалась тяжесть доски; совсем рядом с ней блестела застёжка.

— Коробка у него была?

— Нет. Портфель. Что у него в портфеле, я не смотрел.

Матвей Денисыч сгрёб мешок, словно собирался уходить. Сенька быстро спросил:

— Он из комнаты прямо к вам пришёл?

— Со стороны двери. Я у колеса стоял, всю дорогу не видел. Ты спрашиваешь — припомнил, что мимо прошёл. И всё.

Отец кивнул.

— Антону Петровичу скажу. Ты завтра где?

Угольщик объяснил, откуда начинает развоз. Сенька записал, отец посмотрел ему через плечо и поправил название двора.

Матвей Денисыч взял мешок, поблагодарил за воду. У ворот остановился, ткнул сапогом в выбоину.

— Вот подсыпать бы. А то завтра другой так же встанет.

— Знаю, — ответил Егор. — Щебня жду.

Они ещё немного говорили про колесо и канавку. Сенька уже не вслушивался: на новом листе у него были рядом две вещи, которые нельзя было пока соединить. Человек отошёл от Сафонова. Жилец с портфелем вышел со стороны дворницкой.

Угольщик не видел коробки. Филька не разглядел лица.

Но оба знали места, где стояли.

Когда Матвей Денисыч ушёл, отец направился к управляющему. Сенька шагнул за ним.

— Я сам, — сказал Егор. — Ты воды донеси. И книги на завтра собери.

Сенька остановился.

На тёмном окне восьмой уже лежал вечерний свет. Белого воротника не было. Он посмотрел туда один раз и отнёс ведро в комнату.

Мать шила. На лавке оставалась тетрадь с задачами. Сенька поставил воду, достал коробочку от перьев и высыпал деньги.

Девять.

Он пересчитал ещё раз, хотя знал ответ. Сложил обратно. Потом вынул записи о двух людях и положил возле задачника.

Завтра сначала училище. Потом Филька покажет угол, за которым ждал отправитель.

Человек с портфелем должен был пройти мимо чьего-нибудь окна.

Глава 10. За углом дома

Портфель получился на полях рядом с делением.

Сенька рисовал только боковую складку, стараясь вспомнить, насколько она расправилась у арки. Потом заметил, что в частном у него не хватает цифры, и добавил её не туда.

Учитель остановился возле парты.

— Лунёв, у вас ответ в дороге заблудился?

Сосед фыркнул. Сенька закрыл рисунок ладонью.

— Перепишу.

— Перепишите. А вот это отдельно рисуйте, ему здесь тесно.

Карандаш в пальцах стал скользким. Сенька заново решил пример, положил портфель в уме набок, потом заставил себя убрать его оттуда. Он обещал Фильке прийти после занятий. Если оставят переписывать, тот уйдёт со своими заказами.

На перемене сосед сунулся к нему через проход.

— Твоего отца забрали?

Сенька повернулся так резко, что стукнул коленом о парту.

— Кто?

— Ну, за часы. У нас на кухне говорили.

— Не забрали.

— А искали?

— Посыльного искали. Он сам пришёл.

Мальчик посмотрел с недоверием. Он ждал рассказа интереснее; Сенька понимал это и оттого злился ещё сильнее.

— Тебе бы всё украсть, а потом в окно убежать, — сказал он.

— Сам говоришь. Я не крал.

Сосед пожал плечами и ушёл к другим. Сенька остался возле парты, чувствуя, как неудачная фраза догоняет его второй день подряд.

В коридоре хлопнула дверь. На миг захотелось выйти следом и идти домой: пока он сидит над делением, там могут происходить вещи, которые никто не расскажет вовремя. Сенька посмотрел на приготовленные книги. Снова скрипнула дверь; вошли с перемены. Учитель стал у стола.

Он сел.

За окном по стене ползла полоса света. Сенька знал: пока она дойдёт до края доски, пройдёт ещё много времени. На улице за этот срок можно обогнуть дом, зайти к двум людям, найти Фильку, спросить лавочницу. Здесь нужно было сидеть и дождаться, когда учитель допишет условие.

Мел скрипел. Рядом сопел сосед, старательно выводя цифры. Передняя парта чуть качалась, и чернильница возле Сенькиной руки дрожала при каждом толчке. Он отодвинул её к стене, подальше от тетради.

В условии везли товар. Сенька прочёл первую строку и сразу представил телегу в воротах. Дальше требовалось узнать, сколько придётся на каждую долю. Он перечитал, но вместо цифр увидел мокрый край доски, кожаный портфель, тёмную складку, куда мог войти серый свёрток.

На странице появились две палочки.

Он успел соединить их поперечиной, прежде чем понял, что рисует полку.

Сосед заглянул и тихо спросил:

— Это для счёта?

Сенька закрыл ладонью.

— Черновик.

— Тогда верно. Готовым не выглядит.

Он сказал без злости. Сенька всё равно почувствовал, как загорелись уши. Пододвинул чистый край, начал снова и на этот раз переписал условие целиком. Когда слова оказались в его собственной тетради, телега перестала быть угольной. В ней лежало ровно то, что задали, а никакого портфеля у возчика не было.

Учитель прошёл между рядами. Остановился у соседней парты, указал на ошибку, подошёл к Сеньке.

— Где действие?

Сенька показал строку.

— Это число из условия. А делать с ним что?

Он ответил. Учитель кивнул и пошёл дальше. Не стал спрашивать про отца, хотя мог уже слышать. Сенька оказался благодарен за обыкновенный строгий голос, который требовал не оправданий, а действия под чертой.

Сосед потянулся за линейкой. Сдвинул локтем пенал, тот упал, и перья посыпались на пол. Сенька нагнулся вместе с ним. Одно укатилось под переднюю скамью, пришлось дотянуться, упираясь плечом в ножку.

Снизу парта оказалась вся исчерчена. Чьи-то инициалы, косая лодка, длинная бессмысленная борозда. Наверху велели писать ровно, а внизу дети оставляли, что могли. Сенька нашёл перо возле самого края, вернул и выпрямился.

Учитель посмотрел на обоих. Сосед поднял пустой пенал, объясняя без слов. Их оставили в покое.

— Спасибо, — шепнул сосед.

Сенька кивнул, не поднимая головы. В тетради наконец появились правильные действия. До конца оставалось немного. Он сделал последнее, проверил и отложил перо.

Ждать стало труднее: теперь даже заданием не отвлечься. Он взял другую страницу, записал пару вопросов к лавочнице и закрыл её задачником. Если вызовут, ответ теперь найдётся сразу, а вопросы до улицы никуда не уйдут.

Полоса света дошла до края доски. В коридоре загремели шаги, класс начал шевелиться ещё до звонка. Сенька тоже подвинул книгу к краю. Улица за окном оставалась на месте. До неё теперь нужно было только дождаться конца урока, не уйти раньше всех разговоров и не забыть тетрадь с вопросами.

До конца занятий почти не рисовал. Только на отдельном клочке обозначил угол дома и перечеркнул две чужие фамилии, которые написал, пока расспрашивали про отца. Имени того, кто унес коробку, на листке ещё не было.

Когда отпустили, Сенька вышел одним из первых, но побежал только за училищным поворотом. На улице ветер дул в лицо, рукава куртки хлопали по бокам. Он добежал до дома, поел, сменил книги на тетрадь и сунул в карман карандаш.

Отец работал у ворот.

— С Филькой пойдём, — сказал Сенька. — Где отправитель стоял, покажет. Надя тоже.

Егор поправил ручку метлы.

— Потом ко мне. Антон Петрович к вечеру вернётся, уже знает, что вы расспрашивать собираетесь.

— А Сафонов?

— В семь обещал.

Сенька посмотрел на полоску неба над воротами. Семь часов казались одновременно слишком близкими и невозможными: до них ещё целый остаток дня, а надо успеть найти коробку.

Надя ждала возле булочной. Филька вышел с корзиной, сверху лежали две отдельные упаковки и бумажки с заказами.

— Ты тетрадь взял? — спросил он.

Сенька показал.

— Тогда не отставайте. Я пока до первого дома схожу. Там рядом.

Филька ходил по улице иначе, чем Сенька. Не смотрел на вывески, зато огибал людей до того, как те решат встать у него на пути. У одного крыльца повернул корзину ручкой к стене; Сенька едва не налетел на него.

— Чего встал?

— Сейчас вынесут.

Он едва договорил, как дверь распахнулась и из неё показались два человека со шкафом. Сенька отскочил. Филька, уже стоявший в стороне, придержал дверную створку носком.

Надя тихо засмеялась.

— Ты знал?

— С утра вытаскивают. Весь дом пустым станет, пока закончат.

Шкаф повернули на крыльце. Один носильщик ушёл спиной вперёд, другой ругнулся, зацепив рукав. Сенька пропустил их и подумал, что на карте такую помеху не нарисуешь заранее.

Филька успел подхватить корзину и уже шёл дальше.

У нужного дома он не вошёл в парадную. Постучал по боковой створке и стал ждать. За ней шаркнули, задвижка поднялась не сразу.

— Опять? — спросила кухарка, заглянув в корзину.

— По записке.

— Я назад послала. Не надо нынче.

Филька нахмурился.

— Кто назад послал? У хозяина такая записка.

Кухарка взяла бумажку, отошла к свету.

— Это вчерашняя.

— Сегодня выдали.

Она повернула лист.

Сенька увидел две строки: одна была зачёркнута, другая приписана сбоку. Филька взял записку ближе к глазам. Надя уже подняла руку, собираясь показать, но он сам перевернул.

— А. Восемнадцатой. Мне тринадцатая показалась.

Кухарка покачала головой.

— Ты весь хлеб пока по дому пронесёшь, крошки одни останутся.

— Он завёрнутый, — буркнул Филька.

Дверь закрылась.

Надя поджала губы, пряча улыбку. Сенька не спрятал.

Филька посмотрел на него.

— А ты всё у себя с первого раза находишь?

— Нет.

— Вот и я не всё.

Они поднялись на этаж выше. За второй дверью заказ ждали; к выходу Филька вернулся уже без одной упаковки. На ладони держал оплату. Пересчитал и спрятал отдельно от записок.

Одна монета не спряталась.

Она скользнула по краю кармана, ударилась о деревянную ступень и покатилась вниз. Филька резко присел, хлопнул ладонью — мимо. Монета звякнула ещё раз и пропала под железной скобой возле стены.

Все трое замерли, глядя в одну точку.

— Я видел, — сказал Сенька.

— Я тоже, — отозвался Филька. — Держи корзину.

Сенька взял ручку. Филька лёг на живот прямо на лестничной площадке, вытянул руку, попробовал поддеть монету ногтем. Не доставал совсем немного. Если просунуть пальцы дальше, мешал выступ стены.

— Чем она там прибита, — пробормотал он.

Надя наклонилась, придерживая юбку. Монета блестела ребром у самой ножки скобы. Сенька увидел её и сразу захотел сказать, куда двигать пальцем. Филька без него видел не хуже.

За дверью шаркнули. Кухарка, отдавшая деньги, приоткрыла створку.

— Опять не туда?

Филька поднял голову с пола.

— Туда. Монета упала.

Она посмотрела, поставила ногу, чтобы дверь не закрылась, и сказала:

— Теперь все полы мне перемажете. Погодите, веник дам.

— Веником дальше загоним, — быстро ответила Надя.

— Тогда сами, раз знаете.

Дверь закрылась. Филька сел, оглядел оба рукава и вздохнул. На одном осталась длинная пыльная полоса.

Сенька поставил корзину на ступень выше, заглянул в щель. Монета лежала наискосок. Если подтолкнуть сверху, она уйдёт под плинтус, и тогда придётся просить молоток или забыть. Если сбоку — могла выкатиться на край площадки.

— Линейку дай, — сказал он Наде.

Она достала короткую деревянную линейку. Филька посмотрел на неё, потом на узкую щель.

— Не войдёт.

Сенька повернул линейку плоской стороной. Самый кончик вошёл. Он двинул чуть дальше и почувствовал, как дерево упёрлось в металл.

Монета исчезла из света.

— Стой! — Филька перехватил его кисть. — Уже дальше.

Сенька замер. Он так хотел помочь, что опять успел сделать прежде, чем посмотрел до конца. Но сейчас Филька держал руку не со злостью. Просто не давал двигать.

Надя присела с другой стороны.

— Здесь видно. Подними край. Не весь, только вот этот.

Она показала ногтем. Сенька повернул линейку на ребро, насколько позволяла щель. Монета дрогнула и легла плашмя.

— Теперь ко мне, — сказал Филька.

Он подставил ладонь к краю площадки. Сенька медленно повёл кончик. Дерево скрежетало по каменной вставке, зажатой под скобой. Монета сдвинулась, остановилась на крошке, затем выскочила.

Филька поймал её обеими руками, словно большого жука.

Некоторое время все смотрели на его закрытые ладони. Потом он разжал пальцы. Монета была на месте.

— Нашлась, — сказал он.

Сенька вытащил линейку. Кончик почернел. Надя приняла, посмотрела на грязь и вытерла о бумажную обёртку, которую Филька молча подал.

Кухарка снова открыла дверь.

— Ну?

Филька показал находку. Она кивнула и забрала с порога маленький коврик, который всё это время мешал им коленям.

— С самого начала убрала бы, — сказала Надя, когда дверь закрылась.

— С самого начала я бы не ронял, — ответил Филька.

Сенька поднял корзину. Теперь Филька не сразу стал отнимать её назад. Сначала пересчитал деньги ещё раз, завернул в бумажку и только потом протянул руку.

— Понесу, — сказал Сенька.

— Тут по лестнице тесно.

— Я до двора.

Филька подумал и взялся за другую сторону ручки.

— Тогда вдвоём. Только на углу не в разные стороны.

Они осторожно спустились. Корзина билась о ноги, зато не тянула одному руку. Надя шла впереди с линейкой, будто с маленьким жезлом, и на повороте велела обоим пригнуться: над лестницей сушили длинную тряпку.

Сенька пригнулся. Филька — нет, и тряпка съехала ему на картуз.

Он остановился, снял её двумя пальцами, посмотрел на друзей.

— Даже не начинайте.

Они не начали. Но у дворовой двери Надя уже не могла перестать смеяться, а Сенька едва держал корзину ровно.

Сенька хотел спросить, сколько ему платят за доставку, но вовремя вспомнил, как неприятно самому было, когда Филька утром спросил «тебе сколько». Он придержал дверь, пропуская корзину.

— Показывай угол, — сказал он.

— Теперь можно.

Место оказалось обыкновенным. Стена, мелочная лавка, короткий переулок. Сенька вчера прошёл здесь мимо дважды, даже не остановился.

Филька поставил корзину у ноги.

— Я с той стороны шёл, когда бумагу обратно нёс. Господин вон там ждал, возле водостока. Кто-то от него к лавочному окну пошёл. Я сперва ему вслед посмотрел, потом господин меня позвал.

Надя обошла Сеньку и встала туда, откуда пришёл Филька.

— Отсюда окна лавки видно.

Внутри торговали свечами, бечёвкой, щётками. У самого стекла поставили ящик с прищепками; за ящиком хозяйка перевязывала моток шнура.

Сенька достал тетрадь.

Филька заглянул через плечо.

— Только ты тут не нарисуй улицу шире. Они рядом стояли, я мимо прошёл.

— Я запишу.

Надя уже тянула дверь лавки.

— Зайдём, — сказала она. — Пока хозяйка здесь.

В лавке пахло мылом и верёвкой. С потолка свисали связки щёток, и Сеньке пришлось пригнуться, чтобы самая нижняя не стукнула в лоб.

— Чего вам? — спросила хозяйка.

На плече у неё лежало полотенце. Шнур она не выпустила: моток разматывался, стоило ослабить пальцы.

— Я от Егора Андреевича Лунёва, — сказал Сенька. — Сын. Вы вчера возле окна сидели?

— Вчера здесь торговала. Сегодня тоже. Тебе мыло?

Филька покосился на него. В булочной уже начиналось так же.

Надя шагнула ближе.

— У нас вчера посылка пропала. Егор Андреевич просит узнать, кто говорил у вашего окна. Вот Филька видел.

— Егор — дворник? — Хозяйка посмотрела на Сеньку внимательнее. — Знаю. Полку мне вешал. Я Лидия Семёновна. Так что вы видели?

Филька показал сквозь стекло на водосток. Описал Сафонова. Рыжие усы, серая шляпа, жёлтое кольцо.

Хозяйка намотала шнур на картонку, освободила руки.

— Этот? С коробкой? С утра ещё здесь стоял.

Сенька поднял голову.

— С утра?

— Перед тем как мальчик понёс. Ты же отсюда и взял? — спросила она Фильку.

Тот кивнул.

— Взял у булочной. А потом вернулся.

Лидия Семёновна подошла к окну.

— Я первый раз видела. Рыжий с вашим жильцом говорил, потом у булочной мальца остановил. Я ещё подумала, беда: проход загородили. С корзинами не разойтись.

У Сеньки в руке дрогнул карандаш.

— С каким жильцом?

— Который комнаты показывает. Деньги у меня менял. Свечи покупает.

— Аркадий Павлович? — спросила Надя.

— Кажется, так. Я по имени редко зову. Он по лицу знакомый.

Сенька почувствовал, как всё на улице стало тише. Филька стоял перед ним с корзиной, Надя возле прилавка, хозяйка у стекла. Никто не смеялся и не поправлял его. Просто оказалось, что Ракитина видели рядом с отправителем ещё до коробки на их полке.

— В коричневом пальто? — спросил он.

Лидия Семёновна махнула рукой.

— Пальто не запоминала. Лицо запомнила давно. Если он в другом пальто придёт, я ему свечи всё равно продам.

Надя положила ладонь на край Сенькиной тетради. Он посмотрел: карандаш уже успел написать «Ракитин». Ниже оставалось свободно.

— А говорили о чём? — спросила она.

— Не слышала. Окно закрыто. Видела, как разговаривают, потом разошлись. У рыжего свёрток был. Тот, что мальчику дали.

— Серый? — быстро спросил Сенька.

— Серый. Я в него не заглядывала.

Сафонов разговаривал с Ракитиным до отправки. Филька видел уходящего человека позже, когда нёс расписку. Значит, встречались дважды? Или второй был другой?

Сенька повернулся к Фильке.

Тот смотрел в окно и морщил лоб.

— Я первый раз не видел, — сказал он. — Корзину выносил, потом хозяина спрашивал. Мне господин один коробку дал.

Сенька медленно перевёл карандаш к новой строке. Если написать «дважды», получится больше, чем они сейчас знали.

— Егор пусть зайдёт, — сказала Лидия Семёновна. — Или кто там разбирается. Я расскажу. Только до закрытия, по ночам ждать не стану.

Надя спросила, когда закрываются. Хозяйка назвала час. Они ещё успевали.

Из задней комнаты высунулся мальчик с тряпкой.

— Прищепки все рассыпал, — сообщил он.

Лидия Семёновна обернулась так быстро, что полотенце сползло с плеча. Под лавкой застучало дерево. Маленькие прищепки рассыпались далеко, выскакивая на середину прохода.

Филька подхватил одну ботинком, остановил. Сенька присел, стал собирать под прилавком. Надя подняла полотенце и положила на свободное место.

— Не надо, сами соберём, — сказала хозяйка.

Но Сенька уже вытащил горсть. Ему хотелось скорее бежать к отцу и одновременно не хотелось уйти, оставив эту женщину среди разбросанного товара: она только что дала им то, чего за весь вчерашний день не нашлось ни на одной лестнице.

Мальчик подал ящик. Сенька ссыпал прищепки, Филька принёс ещё две от двери.

— Вот и нашёл бы покупателя утром, — сказала хозяйка мальчику. — А теперь под лавкой ищешь.

Тот буркнул, что ящик сам свалился.

Надя прикусила губу. Сенька заметил, и они оба на секунду улыбнулись. Потом он убрал тетрадь, поблагодарил и вышел.

На улице воздух был резче. Филька поднял корзину.

— Мне ещё один заказ. Скажете отцу?

— Сразу, — ответил Сенька.

— Я потом зайду. Если хозяин пустит.

Он зашагал к следующему дому. Сенька хотел побежать, но Надя остановила за рукав.

— Сначала запишем, что она видела до коробки. И что Филька — после.

Они прислонили тетрадь к сухой стене. Сенька написал две строчки. Между ними поставил пустой кружок: человек, чьего лица Филька не видел.

Рядом с первой строкой уже стояла фамилия Ракитина.

Вчера он советовал отцу занять денег. Сегодня надо было спросить, что он делал с Сафоновым до того, как стало известно о пропаже.

Сенька захлопнул тетрадь.

— Пошли.

Глава 11. Другой потерянный свёрток

Отец выслушал их, держа метлу поперёк прохода. Когда Сенька закончил, он всё ещё стоял так, что жильцу пришлось обойти рукоять боком.

— Егор, дорогу дай, — сказал жилец.

Отец убрал метлу.

— Лидия Семёновна сама видела?

— Сама. С утра, до того как коробку Фильке отдали. Ракитина знает.

Надя добавила, что окно было закрыто, разговора не слышали. Сенька на этот раз не перебивал. Свою часть он уже сказал и теперь хотел увидеть, как отец удивится по-настоящему.

Но Егор не удивился. Посмотрел в сторону улицы, потом на них.

— Постойте.

Он ушёл к Рябинину. Сенька остался с Надей у столба. По тротуару тянуло мокрой пылью, с первого этажа пахло подогретым обедом. До семи ещё можно было успеть многое, если всё делать быстро. Только взрослые никак не желали делать всё быстро.

Вернулся Филька с пустой корзиной. Увидел их, поставил её у ноги.

— Сказали?

Сенька кивнул.

— Отец у управляющего.

— Мне корзину сдать.

Он сбегал в булочную. Пока его не было, отец вышел и подошёл к работнику, белившему раму в сенях. Попросил немного посидеть у ворот. Работник перенёс табурет, поставил кисть в банку.

— Ненадолго, — сказал Егор. — К Степану зайду. В соседний дом.

Сенька вспомнил вчерашнюю пятёрку.

— Который занимал?

Отец кивнул.

— Говорил, вещь чужую потерял. Я толком не расспрашивал. Антон Петрович к лавочнице пошёл, я к нему.

Филька вернулся без корзины. Хозяин отпустил его на короткое время; мальчик сразу спросил, далеко ли.

— Два дома, — ответил Егор.

Филька сунул ладони в рукава и пошёл рядом. Сенька обрадовался, но сказать ничего не успел: отец уже завернул в переулок.

У соседних ворот висело объявление о сдаче комнаты. Сенька невольно посмотрел на окна. Все окна теперь казались ему возможными наблюдателями — даже те, что закрыли ставнями.

Жилин чинил дверную щеколду. Сидел на корточках возле порога, держал винт губами. Увидев Егора, поднял ладонь: подожди.

Дети остановились позади.

Винт никак не попадал в отверстие. Жилин вынул его изо рта, выругался вполголоса и только тогда выпрямился.

— За пятёркой пришёл? Я уж достал.

— Я не давал, чтоб за ней приходить, — ответил Егор. — У меня самого беда. Поговорить надо.

Жилин заметил детей.

— С ними?

Сенька прижал тетрадь к боку. Он ожидал, что взрослый сразу расскажет про другого Сафонова, как лавочница — про разговор. Вместо этого Жилин подобрал отвёртку и стал пристраивать щеколду обратно.

— Они с твоим случаем не знакомы, — сказал отец. — А с моим знакомы. Пока с углём возились, коробка пропала. За неё тридцать рублей требуют.

Жилин замер. Отвёртка осталась в поднятой руке.

— Чья коробка?

— Принесли бывшему жильцу. Он помер, я вернуть отправителю взял. Серебряные часы, говорит.

— И у меня часы говорили.

Сенька перестал переступать с ноги на ногу.

Жилин поставил отвёртку на пол. Прошёл в комнату и вернулся без ничего.

— Да мало ли, — произнёс он уже другим голосом. — У меня не тридцать. Я рассчитался. Чего теперь воротить.

— С кем рассчитался?

— С человеком.

— Как звать?

Жилин посмотрел на улицу, будто нужный человек стоял там и мог услышать.

— Бумага есть. Потом как-нибудь.

Надя сделала шаг.

— У нас отправитель Сафонов. Рыжие усы, кольцо жёлтое. Вы такого видели?

Сенька быстро взглянул на неё. Она произнесла всё разом, не оставив Жилину места для собственного описания. Но тот посмотрел на неё так, что Надя больше ничего не спросила.

— Дети по домам пусть идут, — сказал он Егору.

Со двора вошла женщина с узелком. Из ткани торчало зелёное перо лука. Она остановилась на пороге, увидев гостей.

— Что опять?

— Егор пришёл.

— Вижу.

Она поставила узелок на стол и вынула маленькую бутылку молока. Сенька хотел отойти, чтобы не загораживать, но позади уже стоял Филька. В комнате стало тесно ещё до того, как всех пригласили.

— Варвара, он спрашивает про ту коробку.

Женщина поставила бутылку так резко, что молоко всплеснуло к пробке.

— Сколько раз про неё? Заплатили. Теперь ещё хозяину рассказывать?

Отец снял фуражку.

— У меня такая же пропажа. Я спросить пришёл. Он один это делает или к нему ещё кто приходит?

Жилин долго смотрел на щеколду в дверях. Потом отошёл к ящику, порылся в тряпках и вынул сложенную бумагу.

Сенька сразу узнал её величину. Не саму бумагу — такие листки покупали в любой лавке. Но в воскресенье на таком же листке отец поставил свою подпись, и теперь Сенька ждал от неё беды при каждом появлении.

Жилин развернул запись.

— За окончательный расчёт, — прочёл он. — Пять рублей. Г. Сафонов.

В комнате стало тихо. Даже Филька перестал теребить рукав.

Отец протянул руку, Жилин дал бумагу. На краю дрожал загнутый угол.

— Сначала больше требовал, — сказал Жилин. — Часов цену. Потом на пять согласился. Я половину у сестры взял. Отдал.

Варвара повернулась к окну.

На подоконнике лежала пара новых шнурков. Один ещё был связан с другим бумажным колечком, второй уже успели развязать и примерить. Варвара перебрала их, положила обратно и вдруг сказала:

— Три дня ходил молча. Я спрашиваю: ты заболел? Он говорит: нет. Спрашиваю: хозяин недоволен? Нет. А сам щеколду эту чинит, чинит, уже вся стена в дырках. Думал, пока винт заворачивает, говорить не придётся.

Жилин опустил глаза на отвёртку.

— Не три дня.

— Хорошо, два с половиной. Мне от этого дешевле?

Она сказала резко, но шнурки складывала осторожно. Сенька догадался, что про деньги между ними говорили много раз и каждый раз доходили до другого места: то до молчания, то до сапог, то до хозяина, которому не надо рассказывать.

Егор вернул расписку Жилину.

— Как на пять условились?

Жилин помолчал, потом сел на край табурета.

— Сначала всю цену. Я говорю, не было у меня в руках часов, коробка была. А он мне бумагу мою. «Принял?» Принял. «Сейчас вещь есть?» Нету. Будто всё, разговор кончился. Потом сказал: я человек незлой, до полного разбирательства доводить не хочу, дай сколько можешь. Тут я и подумал, хоть отделаюсь.

Сенька вспомнил Ракитина у крыльца. Вежливый голос, ладонь вверх: помочь хочу. У Сафонова голос был совсем другой, но слова о доброте, оказывается, находились и у него.

— Ты ему сам пять предложил? — спросила Варвара.

Жилин мотнул головой.

— Он сказал. У меня и пяти не было.

— Вот. А потом ко мне пришёл. Стоит такой большой человек посреди комнаты, сапоги с утра насквозь мокрые, и говорит: можно, я у тебя займу. Я думала, у него что случилось. А у него уже случилось, только рассказать не мог.

Филька перестал смотреть на расписку и перевёл глаза на Жилина. Сенька заметил, что приятель уже не прячется за его плечом. Встал рядом с дверью, прислонившись к косяку, и слушал внимательно.

Надя придерживала узелок с луком, чтобы не упал со стола. Её никто не просил; просто он сползал, а Варвара не замечала.

— Борисову когда написали? — спросил Егор.

— Сразу после. На другой день. Адрес новый узнал через прежнего жильца.

— Отправителю письма не было?

— У него? Он говорил, письмо от Борисова есть. Мне не дал. Сказал, к заказу приложено, в мастерской осталось. Я потом по его адресу и пошёл. Не нашёл. Комната какая-то, хозяин сам не знает, кто там чего чинит.

Жилин посмотрел на бумагу в своих руках.

— А тут хоть подпись. Я уже не думал, что пригодится. Просто не выбросил.

Варвара наконец заметила Надину руку, забрала узелок и поблагодарила. Разложила лук отдельно от хлеба. Сенька вдруг почувствовал, как проголодался: из-за разговора забыл, что обед был давно. Есть захотелось именно здесь, в чужой маленькой комнате, где взрослые считали потерянные рубли.

Жилин ещё раз развернул расписку. Держал теперь не пряча, перед собой.

— Всё думаю, кто у меня ходил. Людей полно. В тот день дверь во двор чинили, полку сам освобождал, туда-сюда. Можно любого назначить, если просто по куртке вспомнить. А лица не помню. Того, кто брал, не помню.

— Не надо назначать, — сказал Егор. — Про этого расскажи, который деньги получил.

Варвара посмотрела на Егора. Она всё ещё сердилась, но теперь не так, как при их приходе. Тогда он будто принёс новую беду поверх старой; сейчас стоял без фуражки и говорил о том же человеке, перед которым сам должен был оказаться вечером.

— А если не он? — спросила она.

— Тогда Степан скажет, что не он.

Жилин медленно кивнул. Никто не попросил его прямо сейчас назвать виновного. Нужно было прийти и посмотреть на того, кого он уже видел. Это оказалось меньше, чем история, которую Варвара успела представить с новым скандалом и потерянным местом.

Сенька ослабил пальцы на тетради. Край обложки оставил красную полосу у основания большого пальца. Он всё это время держал её как щит, хотя ни у кого не было причины вырывать.

— Тут я недавно, — продолжал он. — Борисова не застал. Принесли ему, сказали: на полчаса, сами заберут, если дома нет. А он давно съехал. Пока я…

Он замолчал, взял со стола бутылку и переставил дальше, хотя она никому не мешала.

— Потом коробки не стало, — сказал Егор.

Жилин кивнул.

— С приёмной полки. Там люди ходят. Я весь день у двери не стою. Кто взял, не знаю. С кем подумают — понятно.

Сенька посмотрел на Фильку. Тот стоял очень серьёзный. До этой минуты ещё можно было воображать, что их коробка просто оказалась в чужих руках по ошибке. Теперь в другом доме уже нашли того, кто заплатил за свою пропажу.

— Борисов чего сказал? — спросил Егор.

— Написал. Никаких часов не ждёт, с таким мастером не знаком. Пока письмо дошло, я уж заплатил. Пошёл искать по адресу — не застал. Мне там говорят: приходил, да теперь не бывает.

Жилин забрал бумагу, сложил по старым сгибам.

Надя потянулась за карандашом, но не достала. Только спросила:

— Вы его узнали бы?

— Кто мне пять рублей стоил? Узнал бы.

Варвара подошла к брату.

— А если опять скандал? Опять хозяин скажет, ты взял, тебе и платить. Иди после этого новое место ищи.

Егор поднял фуражку.

— Я сегодня в семь с ним разговаривать буду. При управляющем. Если придёшь, сам расскажешь. Я рядом стоять буду, не дети у него спрашивать станут.

Жилин ничего не ответил. Сенька прижал тетрадь сильнее. Ему хотелось раскрыть её, показать пустую полку и написать рядом «так же». От этих двух слов получалось слишком просто то, что для Жилина стоило пяти рублей и до сих пор заставляло отводить глаза.

Филька посмотрел на часы в углу комнаты.

— Мне надо, — сказал он Егору. — В булочной ждут.

Отец кивнул. Мальчик попрощался и вышел. Никто не стал останавливать его ради конца истории.

Они стояли возле ворот, когда Жилин догнал их с бумагой в руке.

— К шести приду, — сказал он. — Только сам расскажу. Не надо прежде по всему дому.

Егор сжал его ладонь.

Варвара осталась в дверях. На лбу у неё было сердитое выражение; потом она крикнула брату, чтобы шёл за неё посидеть у стола: суп остывает.

Жилин обернулся.

— На вечер подменишь?

Она помолчала.

— Подменю. Только ты не до ночи.

Сенька и Надя пошли за Егором обратно. Теперь хотелось бежать по совсем другой причине. В их доме ещё ничего не заплатили. Коробку ещё можно было найти. Сафонов не знал, что существует бумага с его фамилией, которую принесут прямо к назначенному им часу.

Надя догнала Сеньку у поворота.

— Я зря ему приметы сразу сказала, — тихо произнесла она.

— Всё равно бумага есть.

— Есть.

Она не стала спорить. Сенька помолчал, потом добавил:

— Он сказал, что лицо узнает.

На этой мысли они оба задержались. Бумага с «Г. Сафонов» могла принадлежать однофамильцу. Лицо — тому человеку, который сегодня в семь войдёт в их двор.

Рябинин встретил их у ворот. Из мелочной лавки уже вернулся; в руке держал свою книжку.

— Титова подтвердила, — сказал он Егору. — Ракитина сама знает. Что у вас?

Отец рассказал про Жилина. Управляющий перестал перелистывать книжку.

— Сохранил?

— Сохранил. Принесёт к шести.

Рябинин посмотрел на Сеньку, на Надю, потом опять на Егора.

— Так. Аркадия Павловича я спрошу сам. Егор, не подписывай ничего. Никому из них.

Отец кивнул.

Сенька наконец раскрыл тетрадь. На листе возле слова «коробка» оставалось место. Он написал туда: «Другая такая же история. Пять рублей».

Надя придержала страницу от ветра.

Теперь искать только часы было бессмысленно. Возможно, ни в одном из двух свёртков их не было с самого начала.

Надя не сразу отпустила страницу.

— А по его адресу кто-нибудь был? — спросила она.

Отец посмотрел на Рябинина. Управляющий раскрыл книжку, прочёл запись ещё раз. Место было недалеко — за углом большой улицы, в низком доме с лавками. Егор знал его: носил туда когда-то сломанные карманные часы жильца, только мастер звался иначе.

— Хозяин мог смениться, — сказал он.

— И Степану могли другой адрес дать, — ответила Надя. — Он номер нам не называл.

Сенька придвинулся ближе. Вчера он пытался сам запомнить то, что сейчас лежало в управляющей книжке. Теперь можно было просто переписать.

Рябинин разрешил. Егор посмотрел на улицу, прикинул время.

— Дойдите. Если открыто, спросите, здесь ли Сафонов. Ничего не требовать, по мастерским дальше не бегать. Нет — сразу обратно. Через четверть часа здесь.

Сенька кивнул слишком быстро. Отец придержал его за плечо.

— Семён. Вещи не хватать.

— Я знаю.

Он сказал без обиды. Теперь он действительно знал, что именно отец имел в виду.

Они с Надей пошли почти бегом. На большой улице пришлось остановиться, пропуская подводу с пустыми бочками. Бочки подпрыгивали, гремели, заглушая всё вокруг. Сенька держал записку за край и считал двери. Одна лавка, другая, ворота, ещё лавка. Нужный дом оказался ниже соседних и темнее: карниз выступал над окнами, хотя дождя сегодня не было.

В маленькой витрине стояли часы.

Много часов.

Одни с круглыми белыми лицами, другие длинные, с видимым маятником. На одних было без десяти четыре, на других почти шесть. Самые маленькие показывали половину второго. Сенька посмотрел на Надю.

— Мы к которому времени вернёмся?

— К отцовскому, — ответила она.

Он улыбнулся и потянул дверь.

Внутри тикало так громко, что хотелось говорить тише. Сначала Сеньке показалось, будто за стеной идёт дождь. Потом ухо разобрало отдельные звуки: частое лёгкое постукивание, редкое низкое, резкий щелчок возле самой двери. Часы не соглашались друг с другом даже в этом.

За столом сидел человек с маленьким стеклом, зажатым у глаза. На пальцах у него темнели пятна. Он поднёс к свету крошечную деталь и не повернулся, пока Сенька не перестал шуршать запиской.

— Что сломалось?

— Нам Сафонов нужен.

Мастер положил деталь на ткань. Снял стекло, и один глаз сразу стал совершенно обыкновенным.

— Какой?

Сенька посмотрел на бумагу. Фамилии было мало — они уже успели убедиться в справочнике. Пришлось назвать имя, которое Рябинин дописал рядом с адресом, и описать усы.

— Здесь не работает, — ответил мастер.

— Он сказал, у него тут мастерская.

Человек посмотрел на Сеньку внимательнее. Затем перевёл глаза на Надю, стоявшую возле витрины с их планом под мышкой.

— Эта моя. Давно.

Сенька развернул записку.

— Мы адрес не перепутали?

Мастер прочёл номер, кивнул.

— Адрес этот. Может, жильцов ищете. Тут наверху комнаты. Я за всех не отвечаю.

Сенька почувствовал, как новая находка опять уходит в сторону. Он уже готов был решить: соврал, попался. Но сверху могли жить люди, а у людей могли быть свои столы, инструменты и работа. Часы от этого не становились ни настоящими, ни деревянными.

Надя спросила:

— А Николай Петрович Вельский вам часы в починку не давал? В прошлом году. Серебряные.

Мастер не стал отвечать сразу. Взял с края стола книгу, перелистнул несколько страниц. На одной задержался, потом пошёл дальше.

Детям было видно только его согнутую голову. Сенька смотрел на множество тонких инструментов и думал, что Сафонову хватило двух слов — «часы, серебряные», — чтобы весь их дом начал искать вещь. Здесь для часов требовались стол, стекло у глаза, коробочки, записи и человек, который помнил свою работу.

— С таким именем не нахожу, — сказал мастер. — Это не значит, что нигде не отдавал. Мне не приносил, насколько вижу.

Он закрыл книгу.

— Если вещь пропала, со взрослыми приходите. Что у меня есть, покажу кому следует. Мальчики у меня механизмов не разглядывают без дела.

Сенька отступил. Он и правда наклонился над раскрытой коробочкой, сам не заметив. Внутри лежали маленькие блестящие колёсики, и одно было таким тонким, что казалось нарисованным на ткани.

Надя поблагодарила первой.

У двери Сенька всё-таки спросил:

— А этот рыжий сюда заходил?

Мастер подумал, глядя уже не на записку, а на него.

— Мог. Люди заходят. Скажи отцу: фамилия на словах — не моя вывеска. При мне мастерскую ему не отдавали.

На улице стало непривычно тихо. Подвода с бочками давно ушла. Витринные часы за стеклом продолжали показывать разное время, но ни одного не было слышно.

Сенька остановился у стены, собираясь записать всё сразу. Надя взяла его за локоть.

— Дома. Четверть часа.

Они побежали назад. На углу пришлось пропустить двух людей с длинной доской; в другой день Сенька стал бы показывать, как повернуть на ребро. Сейчас просто отошёл и ждал, сжимая карандаш.

Отец всё ещё стоял у ворот.

— Ну?

Сенька ответил, переводя дыхание: мастерская настоящая, хозяин другой, такого заказа у себя не нашёл. Но наверху жильё, Сафонов мог адрес назвать по нему. Они дальше не ходили.

Егор кивнул. Рябинин выслушал следом и записал, что ответил человек внизу.

— Сам узнаю, — сказал он. — Теперь хоть понятно, в какую дверь стучать, а не весь дом обзывать.

Надя посмотрела на Сеньку. Он не стал говорить, что чуть не решил всё при первом «не работает». Просто положил записку с адресом в тетрадь.

Одна дорога привела их обратно без коробки. Зато больше нельзя было представить Сафонова за чужим часовым столом только потому, что он назвал улицу и сказал «моя мастерская».

Глава 12. Чужая подпись

На стол Рябинину пришлось постелить газету. Мать убрала работу, но на дереве оставались крошки воска и мелкие нитки; управляющий отодвигал их ладонью, пока Егор не принёс чистую бумагу поверх газеты.

Сенька стоял у окна. Надя устроилась ближе к дверям. Она хотела сама поговорить с Ракитиным, но тот ещё не появлялся, а Рябинин попросил подождать.

— Написано у меня так, — сказал управляющий. — «Принял для возвращения отправителю один свёрток. Содержимого не знаю». Егор, слово в слово?

— Да.

Отец повторил медленно, словно писал ещё раз. Сенька видел утренний стол, чернильницу, Фильку с протянутой бумажкой. Всё получилось не вчера, а будто много недель назад.

— Сафонов забрал расписку, — продолжил Рябинин. — При себе держит. В семь с нею придёт. Я его ещё раз попрошу предъявить и старое письмо, и запись о починке.

— Он не принёс до сих пор, — сказала мать.

— Не принёс.

Управляющий провёл пальцем по своей странице. Про серебряные часы строка шла ниже. Надя наклонилась, прочла.

— А я думала, Егор Андреевич и за часы расписался, — призналась она.

Отец посмотрел на неё без удивления.

— Сафонов так и говорит. Я ему при тебе не писал.

— Я слышала от других. «Принял часы». Всё вместе.

Она отступила к дверям. Сеньке хотелось её поддержать, но он вспомнил, как сам повторял «тридцать рублей» вслед за Сафоновым. Тогда вещи, которых они не видели, появились в комнате сразу после этих двух слов.

Рябинин подвинул запись Егору.

— Здесь твоя подпись нужна. Под тем, что рассказал мне. Не под суммой.

Отец прочёл страницу. Взял перо, поставил имя. Сенька не отводил взгляда: одна и та же рука расписывалась под разными словами, а после оставалась похожая закорючка. Издалека их не различить.

— Могли забрать и при Марье Сергеевне, — сказала Надя, когда перо положили. — Она не слышала, чтобы чужой вошёл.

Мать подняла голову.

— Я за перегородкой. С улицы всякий проходит. Скрип — и шаги, решу, Егор.

Сенька встал на место, где вчера лежала коробка. Потом поправился: под полкой, конечно, коробка лежала выше его головы.

— Вот отсюда, — сказал он Наде. — Войти, руку поднять — и обратно.

Он прошёл к двери. С улицы прямо на полку не смотрели; надо было остановиться возле самого косяка и заглянуть внутрь. Вчера отцу было некогда так останавливаться.

Надя попробовала от скамьи увидеть, что он делает рукой. Сенька поднял ладонь к полке, она не заметила. Потом выглянула дальше.

— Теперь вижу.

— А я вчера у колеса стоял, — сказал Егор.

Мать отодвинула перегородку, показывая свой стол. Отсюда был виден край двери, полоска пола, кусок отцовской лавки. Полка исчезала за стеной целиком.

Рябинин обошёл стол, встал рядом с матерью. Посмотрел, вернулся.

На пороге показалась заказчица с маленькой муфтой, хотя день был тёплый. Она увидела управляющего и сразу отступила.

— Марья Сергеевна, я потом зайду. С моим пока не начинайте.

Мать выпрямилась.

— Вы к четвергу просили. Я раскрой приготовила.

Женщина перебрала пальцами муфту.

— Мне сказали, у вас тут… Ну, когда всё выяснится. Я позднее.

Она ушла прежде, чем мать ответила. Марья Сергеевна постояла у перегородки, затем сложила приготовленный рукав и убрала под ткань. Сенька смотрел, как ровно она совмещает края. Ему хотелось броситься следом и объяснить про чужую коробку, но в руках матери уже не было ничего, что можно вернуть простым объяснением.

Надя присела и подняла две булавки, которые упали возле перегородки. Положила на край стола, ближе к игольнику.

— Спасибо, — сказала мать.

Она вытащила из-под ткани другой свёрток, развязала. На этот раз там была старая мужская жилетка, с протёртым боком. Марья распорола несколько стежков и вынула карман наизнанку.

Сенька посмотрел на отца. Жилетка была не его.

— Это другое, — сказала мать, заметив взгляд. — Во вторник обещала.

Она всё-таки взяла оставленную заказчицей выкройку, проверила надпись на краю и положила отдельно. Не порвала, не смяла. Сеньке хотелось сделать с этой бумажкой что-нибудь гораздо более решительное.

Надя подала ей ножницы.

— А с нашим маминым можно до пятницы, — сказала она. — Я спрошу, она разрешит.

— Погоди спрашивать. Твоя мама сама к воскресенью хотела примерку. Я успею.

Марья произнесла это твёрдо, совсем не тем голосом, каким говорила про найденную коробку. У неё оставались заказы, которые надо было выполнить, даже если люди за дверью повторяли чужие слова.

Сенька нагнулся за выпавшим с жилетки обрывком. Мать попросила не выбрасывать — старую нитку нужно было сравнить с новой. Он положил на белый край, чтобы не потерялась.

За одним концом стола скрипело управляющее перо, за другим мать коротким остриём распарывала карман. Надя стояла между ними с тетрадью. Сенька вдруг перестал понимать, где ему лучше встать: у полки, возле чужой подписи или рядом с матерью.

Рябинин позвал Егора ещё раз перечитать. Мать подняла голову, попросила оставить край стола свободным для выкройки. Все подвинулись.

Ожидание Ракитина продолжалось, но комната уже не принадлежала одному этому ожиданию. На другом конце стола лежала жилетка, которую до вторника надо было снова сделать целой.

Сенька взял со стола маленькую пустую картонку из-под пуговиц и попробовал спрятать под куртку. Один угол упёрся под подбородок. Надя невольно улыбнулась.

— Та больше была, — сказала она.

Сенька вынул картонку, расправил отогнутый край. Она была лёгкая, пустая; утренний свёрток посыльный держал иначе, прижимая всем локтем.

— Книгу бы внутрь.

Надя посмотрела на него.

— В эту?

— Нет. В бумагу. Примерно такую, плоскую.

Он потянулся за картоном, который принёс от переплётчика, но мать остановила его руку.

— На папку. Григорию Арсеньичу спасибо скажем, не сломаем за первый день.

Сенька отнял ладонь. Нашёл старую обёртку, положил в середину свою тонкую тетрадь. Бумага сложилась слишком легко, углы не держались.

Надя подала книгу, принесённую из дома.

— Только обёртку потом снимешь.

Он положил книгу поверх тетради. Получилась широкая плоская вещь, наконец похожая на ту, что приволокли утром. Сенька поднял её под мышку и прошёл к двери.

— Вот так.

Надя смотрела из-за стола. Он повернулся спиной, потом боком. Край был виден отовсюду. Под полой куртки прятать оказалось ещё хуже: книга тянула ткань, ворот стягивало наискось, а если прижать локтем — торчал нижний угол.

— А если сверху пальто? — спросила Надя.

Сенька представил Ракитина. Пальто у него было длинное, просторнее Сенькиной куртки. Но когда он выходил с портфелем, обе руки оставались видны. Пальцами одной придерживал застёжку возле доски, другой советовал, куда повернуть.

— Не видел под пальто, — сказал он.

Он положил свёрток на стол. Надя развязала бумажный угол, придержала книгу, чтобы не выскользнула.

Сенька достал из-под лавки свою учебную сумку. По ширине книга вошла только с одного конца, но сумка растянулась, и наконец оба края оказались внутри. Застегнуть не получилось.

— У тебя одна книга уже целый переезд, — сказала мать.

Надя улыбнулась. Сенька потянул застёжку, отпустил. У Ракитина портфель был больше. Кожаные бока расправлялись складками, в них могла войти не одна плоская коробка.

— Можно, — сказал он.

Отец посмотрел на сумку.

— Войти может.

Он не продолжил. Сенька сам вытащил книгу и увидел, что его собственная сумка теперь выглядит совершенно обыкновенно. Никак не узнать, была ли в ней минуту назад книга, коробка или только перо с тетрадями.

Надя протянула ладонь. Он вернул ей книгу, расправив загнутый бумажный край.

— Под пальто не прятал, — повторил Сенька. — Я руки видел.

— А внутри портфеля не видел, — сказала она.

Он кивнул и убрал сумку. Пока книга лежала на столе, проверка казалась почти находкой. Стоило вынуть — осталась пустая кожа. Чтобы отдать отцу настоящий ответ, потребуется увидеть, как из неё вынимают свёрток, или найти его там, куда спрятали.

Сенька посмотрел на отца. Егор не перебил. Рябинин тоже молчал.

Рука всё ещё помнила, как рядом с доской прошла кожаная застёжка.

— Матвей Денисыч сказал, портфель был, — произнёс он.

— Мне Егор передал, — ответил Рябинин. — Ракитин не отрицает, что у полки оставался. Я его и про разговор спрошу.

Надя шагнула к управляющему.

— Можно я тоже? Он мне вчера сказал, что не знает про родных. А я ему поверила.

— Здесь останься, — сказал Рябинин. — Подойдёт — спросишь, что тебе говорил.

Она положила линейку на край тетради. Сенька заметил, как долго держит палец на одном месте: будто собирается не дать кому-то передвинуть нужную строку.

Ракитин принёс бумагу сам.

Снял шляпу, увидел управляющего и задержался в дверях ровно настолько, чтобы Сенька успел это заметить. Затем улыбнулся.

— Всё-таки собрались. А я как раз с хорошей вестью.

Он положил на стол сложенный лист.

— С Сафоновым поговорил. Уступает десять рублей. Самим ведь проще закончить. Егор Андреевич двадцать выплатит, больше претензий не будет. Я готов ссудить.

Он сказал «уступает» так, будто принёс из лавки вещь, которую сумел купить дешевле. На миг Сенька даже почувствовал облегчение: меньше. Потом вспомнил, что никаких денег у них на столе не прибавилось. Только чужой лист.

Ракитин повернулся к матери.

— Я на улице вашу заказчицу встретил. Расстроена. Из пустяка вырастает разговор, люди пугаются, от работы отвлекают. А можно бы сегодня всё прекратить.

Мать не присела. Держала сложенный рукав у груди.

— Она свою работу заберёт, когда сошьём. При чём здесь свёрток?

— Да я о том же. Вы ни при чём, а всё равно страдаете. Дом большой, язык у каждого. Я и подумал: договоримся тихо, без хождений. Егор Андреевич со мной потом рассчитался бы, не тороплю.

Сенька посмотрел на отца. Тот сидел боком к столу, положив ладони на колени. Не было похоже, что двадцать обрадовали его так же, как на секунду обрадовали сына.

— Часы где? — спросил Егор.

— Если б я знал. Сафонов утверждает, были. Вы приняли, пропало. Я спорить с ним не стану, я ищу выход.

— За мой счёт.

Ракитин чуть поджал губы, но улыбку удержал.

— Сначала за мой. Деньги-то дам я.

— А после за мой.

Он не отодвинул бумагу и не взял. Ракитин подождал, потом расправил угол сам. Красивый лист лежал на простой газете, поверх чистой бумаги, которую отец только что принёс. Сенька подумал, что если добавить ещё слоёв, стол совсем исчезнет, а полка так и останется пустой.

Рябинин смотрел на посредника, не приглашая продолжать. Но Ракитин продолжил.

— Вы понимаете, что я с него уступку не просто словом взял? Он подписал. Двадцать — и конец. Мне пришлось время тратить, разговаривать, доказывать, что человек вы надёжный. А вы теперь смотрите, будто я у вас деньги прошу.

Надя стояла возле двери. Она чуть сдвинула книгу на скамье, освобождая место, но садиться не стала. Сенька заметил её палец на корешке: сильно прижат, ноготь побелел.

— А он чем надёжность часов доказал? — спросила мать.

Ракитин повернулся к ней. Впервые с его прихода никто не говорил о том, сколько Егор должен или может. Мать спрашивала о чужой вещи, которую им не показывали.

— Марья Сергеевна, я часов не видел.

— И мы.

— Но вы свёрток утеряли.

— Мы ищем свёрток. Я вам про часы отвечаю.

Ракитин посмотрел на управляющего, будто ожидал, что тот прекратит неудобный разговор. Рябинин взял принесённый лист за край, но не развернул сразу.

— Посмотрим, что написано, — сказал он.

В комнате стало тесно от одного движения бумаги. Ракитин отступил, давая свету упасть на стол. При этом его пальто задело мать. Она подвинулась на полшага, не опуская рукава.

Сенька вспомнил вчерашнее поручение: позвать мальчика из булочной. Он вернулся без мальчика и с новым расходом. Теперь чужой взрослый принёс им бумагу и ждал, что за это его немедленно поблагодарят. Сенька отодвинул карандаш от края, не решаясь вмешаться в разговор.

Ракитин заметил его взгляд.

— Семён, ты бы лучше учением занялся. Завтра опять занятия, а у тебя весь день двор на бумаге. От этого людям легче не делается.

Сенька выпрямился.

Надя открыла рот, но отец заговорил первым:

— Он сегодня учился. Сейчас здесь стоит. Не мешает.

Ракитин поднял ладонь, словно ничего не имел против. Сенька снова почувствовал, что комната держится на отцовском коротком ответе, а не на двадцати рублях, которые обещают на неё положить.

Отец не потянулся к бумаге.

Рябинин раскрыл её, расправил на газете. В начале стояло несколько аккуратных строк. Сенька прочёл «за полученные серебряные часы», дальше пошли денежные условия. Внизу было пустое место для подписи.

Сенька ткнул пальцем в слово «часы».

— Он их не получал.

Ракитин повернулся.

— Семён, это между взрослыми.

— А написано за часы.

— Я вижу, что написано, — сказал отец.

Мать встала позади его плеча. Рябинин поднял бумагу к свету, посмотрел на подпись в другом конце.

— Сафонов подписал?

— Его рукой. Я посредником выступил, чтобы вам не бегать.

— Когда вы с ним виделись?

Ракитин осторожно положил шляпу на лавку.

— Сегодня. Зашёл. Адрес вы записали.

— А вчера?

— Вчера здесь, как вы сами. Всё это началось — я при вас был.

Надя шагнула от двери.

— А до того, как коробку принесли? Вы с ним у булочной говорили?

Ракитин посмотрел на неё. Сенька видел его лицо сбоку: не сердитое ещё, только внимательное.

— Откуда ты взяла?

— Лидия Семёновна видела.

Рябинин поднял ладонь.

— Лавочницу я сам спросил. К разговору вернёмся. Сперва про этот лист.

Ракитин потянулся забрать бумагу.

Управляющий придержал край.

— Оставьте. Егор, подписывать намерен?

— Нет.

— Тогда оставьте для разговора с Сафоновым. Его предложение, его подпись.

В комнате повисла пауза. Сенька вдруг испугался, что Ракитин вырвет лист. Но тот отпустил, взял шляпу и провёл ладонью по краю полей.

— Помогаешь людям — оказывается, ещё и объясняться обязан. Я никого не принуждаю. Решайте сами.

Он обернулся к отцу:

— Двадцать не тридцать. Сами понимаете.

Отец не ответил.

Ракитин вышел, осторожно закрыв дверь. Надя так и стояла возле стола. Щёки у неё порозовели; в глазах было не торжество, а злость.

— Он не ответил, — сказала она.

Рябинин сложил бумагу.

— Придётся ответить.

Филька вернулся через несколько минут. Увидел у ворот Егора, спросил, можно ли поговорить с сыном. Сенька уже выскочил на голос.

— Хозяин отпустил? — спросил он.

— Отнёс всё. До вечера ещё дела будут, но сейчас могу.

Управляющий позвал его внутрь. Филька снял картуз, встал ближе к двери.

— Тебе при вручении о часах говорили? — спросил Рябинин.

— Нет. Свёрток. Кому отдать, расписку взять.

Сенька повернулся к нему.

— А мешочек?

— Какой?

В комнате скрипнула половица. Это мать подошла к перегородке, останавливаясь на полпути.

Сенька видел перед собой вчерашнего Ракитина. Снятая перчатка, ладонь под лавкой, добрая готовность поискать ещё раз. «Такой синий шёлковый мешочек мог за банку соскользнуть».

Мешочка на полке не было. Никому не показывали.

— Он сказал, синий шёлковый, — произнёс Сенька. — Ракитин. Когда вернулся искать. Вы про часы уже говорили, а он про мешочек.

Отец медленно положил обе ладони на стол.

Надя перевела взгляд с Сеньки на управляющего. Ей хотелось заговорить, он это видел, но она удержалась.

Рябинин достал чистый лист.

— Марья Сергеевна, вы тогда здесь были?

Мать кивнула.

— Тогда скажите сначала вы. Что он искать предлагал?

Сенька прикусил язык. Если сейчас ещё раз повторить, все будут вспоминать уже его голос. Он отвернулся к окну, чтобы не подсказывать ни лицом, ни пальцем на своей записи.

Ракитина во дворе не было видно. Сенька понял, что впервые за эти два дня очень хочет знать, куда тот ушёл.

Глава 13. Синий мешочек

— Мешочек, — сказала мать. — За полку смотреть предлагал. Синий, шёлковый. Я ещё подумала: за полкой-то как раз места мало.

Сенька не обернулся. Только сжал кулаки в карманах, чтобы не выдать своей радости раньше времени.

— Я тоже помню, — сказал отец. — Семён его поправил: коробка, не мешочек.

Филька стоял у двери. На вопрос управляющего отрицательно мотнул головой.

— Мне не говорили. Я ждал, чтобы за поручение дали. Что внутри, не спрашивал.

Рябинин написал несколько слов. Надя подошла к Сеньке и показала на его запись: то же слово они помнили оба.

— Значит, знал, — тихо сказала она.

Сенька кивнул, потом покачал головой.

— Откуда?

Это был единственный вопрос, который теперь требовался. Вчера у полки он не задал его: Ракитин помогал, Сафонов кричал, мать стояла с лоскутом в руках. Никому не хотелось остановить поиски ради странного мешочка.

Снаружи постучали, хотя дверь была открыта.

Аркадий Павлович стоял на пороге.

— Антон Петрович, бумагу-то верните, если не согласны. Мне Сафонову передать надо, что решили.

Рябинин прикрыл книжку ладонью.

— Решение Егор сказал. С вас ещё объяснение по вчерашнему разговору.

Ракитин взглянул на Фильку. Скользнул глазами по муке на рукаве и снова повернулся к управляющему.

— Опять этот мальчик? Он же к вам носил, не я.

— Носил, — сказал Филька.

— Ты сейчас не отвечай, — тихо произнёс отец.

Ракитин прошёл внутрь. Сеньке пришлось отойти от окна, освобождая место. Портфеля у Ракитина не было; обе руки он держал на виду, как будто отсутствие кожаной ноши могло успокоить комнату.

Надя заговорила раньше управляющего:

— Вы вчера до коробки с Сафоновым разговаривали?

Ракитин не посмотрел на неё. Ответил Рябинину:

— С утра я там не был. Мы здесь встретились. Егор подтвердит.

— Здесь вы со мной были, — сказал отец. — Где были прежде, я не знаю.

— Так что же вы от меня хотите? Отчитаться за всё воскресенье?

Рябинин придвинул к себе лист с двадцатью рублями.

— Лидия Семёновна Титова видела, как вы разговаривали с ним у булочной. До передачи свёртка мальчику.

Ракитин посмотрел на Надю.

— Это тебе лавочница сказала?

— Мне она сказала, — ответил управляющий. — Я заходил.

У Аркадия Павловича чуть дрогнула щека возле рта. Сенька прежде никогда не смотрел на взрослого так пристально; теперь лицо само ловилось взглядом, хотелось не пропустить ни движения.

— За свечами мог заглянуть, — сказал Ракитин. — Время точно не помню. Она меня хорошо знает, я покупаю.

— Тогда почему «не был»?

— Потому что говорю о встрече с Сафоновым. Если человек рядом постоял, это встреча? Мог поздороваться. От вас, Антон Петрович, ждут точности, а вы за чужую выдумку…

Надя положила обе ладони на спинку стула. Сенька заметил, как побелели кончики пальцев.

— Вы мне сами вчера сказали, что про родных не знаете. А с отправителем могли спросить.

— Я не ваши сыскные поручения исполняю, Надежда.

Надя отпустила спинку стула, но от вопроса не отказалась.

Сенька шагнул к ней, но управляющий уже поднялся.

— Детей не одёргивайте. Они вам вопрос задали, который я повторю. Вы знакомы с Сафоновым прежде вчерашней пропажи?

Ракитин взял шляпу под мышку.

— Людей на улице много. Видеться мог, услугами не пользовался. Если он меня спросил, тут ли нужный дом, я бы ответил. Этого тоже нельзя?

Сенька услышал, как шуршит ткань материной юбки за перегородкой. Она отошла, но не ушла из комнаты. На столе лежали чужая подпись, управляющая книжка, чистый обрезок бумаги. Ракитин смотрел то на один лист, то на другой.

— И про мешочек, — сказал Рябинин.

Ракитин вскинул голову.

— Что?

— Вчера при поиске вы назвали синий шёлковый мешочек. Откуда вам известно, во что упакованы часы?

Он не сразу ответил.

— Часы обычно так держат. На цепочке… в ткани. Вы не видели разве?

— Вы сказали синий, — произнёс Сенька.

— А шнур какой был? Синий. Я синим назвал, потому что на синее смотрел. Господи, за слово уцепились.

Мать вышла из-за перегородки. В руке у неё оставалась нитка, которую она только что вытянула из ткани.

— Шнур синий, верно. Вы про шёлк сказали. Я ещё подумала, коробку тогда зачем, если мешочек один.

Ракитин развёл руками.

— Марья Сергеевна, да часы в чём обыкновенно держат? Чтобы не поцарапать. Мне и в голову не пришло, что вы мои слова записывать станете.

— Я не записывала. Помню.

— Вот и я не записывал. Может, так сказал, может, иначе. Шнур увидел, про мешочек подумал. Я человек рассеянный, вы же знаете.

Сенька сжал в кармане карандаш. Рассеянным Ракитин умел быть только в тех местах, о которых спрашивали. Про сумму, срок до семи и отцовскую подпись он ни разу не забыл.

Надя придвинулась к столу.

— А сами часы вы когда-нибудь видели?

— Сейчас никто их не видел, оттого и разговор.

— Я не про сейчас. Раньше.

Аркадий Павлович посмотрел на управляющего, словно ждал, что тот наконец закончит детские расспросы. Рябинин молчал.

— Не обязан я часы каждого жильца рассматривать, — ответил Ракитин.

— Значит, не видели?

— Не видел.

Надя кивнула. Сенька думал, она сейчас скажет про мешочек ещё раз, но она только переставила стул, чтобы мать могла пройти. Марья вернулась к перегородке и осталась возле неё: нитку на рукаве не обрезала.

Рябинин спросил Ракитина, называл ли Сафонов упаковку при нём.

Тот помедлил.

— Весь разговор теперь повторять? Вы сами были.

— Я спрашиваю о том, чего не помню.

— И я не помню. Вчера все кричали, искали, бегали. Егор велел за полкой смотреть, Семён спорил. Неужели вы всерьёз собираетесь на этом строить обвинение?

— Пока я задаю вопросы.

Сенька посмотрел на Надю. Она стояла у края стола, прижав линейку к ладони. Ракитин сказал, что часов не видел. Сенька тоже не видел, мать и отец — тоже. Отчего же рядом с часами так отчётливо возник синий шёлковый мешочек?

Ракитин провёл ладонью по жилету.

— Я вам лучше другое скажу. Найдёте коробку — часами займётесь. Не найдёте — Сафонов требовать будет за свою вещь. Тут хоть мешочек синим назови, хоть красным.

Егор поднял голову.

— Вы ему мои слова передайте. Я содержимого не видел и полученных часов не подтверждал.

— Я передавал.

— Так ещё раз.

В комнате стало тихо. Марья наконец отрезала длинную нитку; короткий щелчок ножниц заставил Сеньку вздрогнуть. Ракитин посмотрел в её сторону и снова взялся за шляпу.

Филька дёрнул рукав вверх, будто собирался что-то показать, но промолчал. Сенька вспомнил: цвет шнура правда был синий. Объяснение подходило слишком хорошо. Даже мешочек из него можно было сделать в голове, если очень спешить.

Он хотел спросить про портфель. Вопрос уже стоял в горле.

Но коробку в портфеле никто не видел. Спросишь — Ракитин пойдёт, достанет его пустым, покажет всем. Они получат ещё одну пустоту вместо ответа.

— Бумагу оставьте, — сказал Рябинин. — Гаврила Иванович в семь придёт, при нём разберёмся.

— Я к семи могу быть занят.

— Найдите время. Раз посредником выступили.

Ракитин долго держал ладонь на краю шляпы. Затем натянул её на голову, поправил.

— Извольте. Только без этих намёков. Егор Андреевич, я ваших детей не обижал и впредь не собираюсь. Но за мои услуги подозрением платить…

Отец молча посмотрел на него.

Ракитин кивнул и вышел.

Сенька задержался у двери. Аркадий Павлович шёл через двор спокойно, но не к своей лестнице: свернул под арку и исчез во втором дворе.

— Куда он? — вырвалось у Сеньки.

Никто не успел увидеть.

Надя первой отняла руки от стула.

— Он сначала сказал, не был, — произнесла она.

Рябинин кивнул и раскрыл книжку.

Сенька подошёл к отцу.

— В портфель бы поместилось.

— Поместилось бы, — ответил Егор.

Именно согласие оказалось самым трудным. Не последовало ни «молчи», ни объяснения, что Сенька опять торопится. Отец и сам думал о портфеле. Но от того, что все теперь думали об одной вещи, исходная коробка не появилась на полке.

Рябинин убрал листы.

— Я пойду. О пропаже сообщить надо, и про свидетелей. К разговору с Сафоновым здесь буду. Егор, Жилина дождись, пусть бумагу сразу мне отдаст.

Отец вышел с ним до ворот. Мать позвала Сеньку, велела отодвинуть стул — надо было достать нитки с полки. Он послушался, потом опять вернулся к двери.

Филька смотрел во второй двор.

— Тот, что от него ушёл, тоже в тёмном, — сказал он. — Только я лица не видел. Не пиши, будто Ракитин.

— Не напишу.

Мальчик посмотрел на часы и засуетился.

— Мне назад. До вечера могу не вырваться.

Он попрощался и побежал. Сенька проводил его до арки; не стал задерживать ещё одним вопросом.

Надя ждала у скамьи. В руках у неё был сложенный план. Линейку она прижимала к нему большим пальцем.

— А если он сейчас коробку унесёт? — спросила она.

Сенька глянул на второй двор. Калитка оттуда в переулок, прачечная, навес, лестница. Он знал эти места и вдруг понял, как мало наблюдал за ними сегодня: то учился, то ходил с хлебом, то сидел над бумагами.

— Не дадим, — сказал он.

Надя посмотрела на него очень серьёзно.

— Только не как у булочной.

Он кивнул. Сел рядом и развернул тетрадь на чистой странице.

Надя положила возле неё три камешка.

— Это мы.

Сенька взял один, поставил у ворот. Второй — напротив четырнадцатой. Третий подвинул к калитке.

— Филька у булочной, я здесь. Ты с той стороны.

— А почему я у калитки?

— Если через неё выйдет.

— Тогда он на меня прямо и пойдёт. Я скажу: здравствуйте, мы за вами смотрим?

Сенька переставил камешек за навес.

— Оттуда не сразу видно.

— Ни его, ни меня. Чем я тебе помогу?

Она говорила спокойно, но свой камешек забрала. Сенька остался с двумя и раздражённо сдвинул их к середине. На бумаге поставить людей было легче, чем уговорить. К тому же один из людей уже ушёл в булочную и не обещал вернуться к назначенному ими часу.

Надя посмотрела вверх.

— Надо с площадки. Ты внизу будешь видеть, куда от лестницы пошёл. А я сверху — вышел или нет.

— Тебе оттуда вторую лестницу не видно.

— Ты со всех площадок смотрел?

Он не со всех. На лестнице к Орловой бывал много раз, но не выбирал, откуда удобнее следить за другим человеком. Обычно спешил мимо ящика с досками, боясь задеть бельём торчащий гвоздь.

Сенька развернул на листе лестничный пролёт. Надя вернула камешек, теперь ближе к верхнему окну.

— Тут постоять можно. Просто постоять. Если не видно, уйдём выше.

Он кивнул. Такой план нравился больше, чем стоять перед Ракитиным на дорожке. Но оставалось другое: как быть внизу, не глядя всё время прямо на чужую дверь? Взрослый заметит раньше, чем сделает первый шаг.

Из дворницкой вышла мать с пустой корзиной. Подозвала Сеньку помочь поставить её на высокую полку в сенях. Он поднял корзину над головой, подержал, пока мать убрала старую тряпку, и вдруг понял, чего ему не хватало.

Если есть работа, можно быть на месте и никого не караулить напоказ.

Отец возвращался от ворот. Сенька спросил:

— Пап, у навеса сегодня убирать надо?

Егор посмотрел на поленницу, которой пока не было, на пустые подкладки возле стены.

— Дрова к стирке привезут. Разберём. Руки свободные понадобятся.

— Я могу там.

Отец задержал на нём взгляд.

— Можешь. Только сейчас по чужим комнатам не ходить. Вещь искать нужно, не скандал.

Сенька кивнул. Мать взяла у него корзину, которую он всё ещё держал на вытянутых руках.

— Эту поставить тоже можешь, — сказала она. — А то так до дров и простоишь.

Надя засмеялась. Сенька задвинул корзину на полку и вернулся к ней уже с другим чувством: в плане появилось место, где ему разрешали остаться. До приезда поленьев можно было подняться и проверить верх.

Камешки убрали со скамьи. Надя положила свой в карман, потом передумала и вернула к остальным на землю.

— Не потеряемся, — сказала она.

Сенька закрыл тетрадь и встал.

Они пошли к лестнице.

Глава 14. Вежливый человек

Они поднялись на один пролёт и остановились.

С общей площадки между перилами были видны полоса двора, навес и часть арки. Если человек шёл от дворницкой к четырнадцатой, он исчезал на половине пути.

Надя присела на нижнюю ступеньку, чтобы посмотреть из-под перекладины.

— Так видно больше, — сказала она.

Сенька повторил. Внизу кто-то поднял голову, и оба сразу выпрямились.

— Нас тоже видно, — заметила Надя.

Они пошли выше. До Орловой было ещё далеко, а дверь четырнадцатой оказалась приоткрыта.

Сенька замер.

В щели виднелись ножка стула, край стола и портфель на полу. Тот самый, с застёжкой и расправленными боками. Лежал так, словно его только что бросили возле ноги, а потом передумали поднимать.

Надя посмотрела на Сеньку. Он сделал полшага.

Если заглянуть чуть дальше, можно увидеть, толстый он или пустой. Если пустой — коробка уже где-то в другом месте. Если нет…

Сенька остановился на краю площадки. Из комнаты доносился шорох бумаги. Ракитин был там.

Он отступил, хотел подняться мимо тихо. Ступенька под сапогом скрипнула так громко, будто ждала его весь день.

Дверь распахнулась.

— Семён?

Аркадий Павлович стоял в жилете. Пальто висело за его спиной, один рукав свесился до портфеля.

— Ты ко мне?

— К Орловой.

— А здесь чего остановился?

Сенька глянул вверх. Надя стояла ступенькой выше, не уходила.

— С площадки смотрели.

Ракитин вышел, притворил дверь, оставив узкую щель, и встал между ними и лестницей вниз. Улыбнулся.

— Очень уж вы смотрите. Кто мне говорил: весь Петербург? Пока свой дом не даёт покоя?

Сенька молчал. На площадке пахло табаком и мокрой штукатуркой. Внизу стукнуло ведро; человек, которого они только что видели, пошёл за арку, где его было уже не разглядеть.

— Послушай меня спокойно, — сказал Ракитин. — Ты отцу хочешь помочь. Это похвально. Только если начнёшь людей ворами выставлять, ему объясняться придётся за двоих.

— Я вас вором не называл.

— Зато посыльного назвал. Или тоже станешь отрицать? Булочник мне сегодня рассказывал. Хозяин сердит, мальчик бегает по чужим делам вместо работы. Ещё и мне пришлось оправдываться перед управляющим.

Надя спустилась на одну ступеньку.

— Вы не перед булочником оправдывались. Вас про Сафонова спрашивали.

У Ракитина исчезла улыбка.

— Я с Семёном разговариваю.

— А я слышу.

Сенька почувствовал, что она сейчас уйдёт, если сказать ей хоть слово вроде «не надо». Он не сказал. Посмотрел прямо на бархатный воротник пальто за Ракитинским плечом.

— Я ничего другого не скажу, — произнёс он. — Вы остались у полки. Потом я вас с доской встретил. Больше я про вас не знаю.

— Так и не добавляй, чего не знаешь. Не вписывай меня в свои списки по чужим словам.

— Лидия Семёновна сама видела.

— А я говорил: мог поздороваться. Ты помнишь только что тебе удобно, Семён. Взрослые такому свидетелю не верят.

Сенька почувствовал, как щёки становятся горячими. Хотелось ответить громко, чтобы услышали снизу. Оттого, что слова Ракитина были похожи на правду, громкий ответ казался особенно нужным.

Надя взяла его тетрадь за свободный край.

— Пойдём. Нас ждут.

Никто их не ждал. Сенька это понял и всё равно шагнул за ней.

— Кто ждёт? — спросил Ракитин.

Надя не ответила сразу. Сенька увидел, как она сильнее прижала тетрадь к боку. Лист с их двором торчал наружу, загнутый угол покачивался возле рукава. Ещё секунда — и станет заметно, что она придумывает.

— Наверх идём, — сказал Сенька и показал на следующий пролёт. — Мы вниз не просим.

Он сам удивился своему голосу. Получилось тихо. От громкого ответа, которого только что хотелось, осталось всего несколько слов, зато Ракитину пришлось посмотреть, куда они действительно собирались.

Надя поднялась на ступеньку. Ракитин не посторонился сразу. Потом отступил к двери, пропуская. Сенька пошёл за ней, не дожидаясь приглашения. Пройти вверх можно было, если не задеть взрослого локтем. Он повернулся боком, как утром с доской, и на мгновение увидел открытую комнату за плечом Ракитина.

Портфель лежал на полу. Закрытый. Пальто сползало рукавом к застёжке. На столе белела бумага, но никакой серой коробки в видимой части не было.

Отсутствие не помогло. Можно было остановиться и заглянуть ещё, получше. Сенька почувствовал это желание почти как толчок в спину: один шаг — и узнаешь. Только дальше в комнате стоял человек, который уже объяснил им, что умеет делать с чужими словами.

Надя не оборачивалась, но тетрадь чуть сдвинула назад, оставляя ему край. Сенька взялся двумя пальцами. Они пошли вместе.

— Передай отцу, что я помочь предлагал, — сказал Ракитин вслед. — Как бы не пришлось потом вспоминать.

На следующем пролёте Надя остановилась. Держала Сенькину тетрадь обеими руками.

— Нас не ждут, — сказала она.

— Я знаю.

— Я другое придумать не успела.

— Хорошо придумала.

Она вернула тетрадь. Снизу хлопнула дверь четырнадцатой.

Орлова впустила их, не отрываясь от работы.

— Опять с бельём?

— Из окна посмотреть, — сказал Сенька. — Нам во двор надо. Отсюда.

Она наконец подняла голову.

— Вы и с улицы его целый день смотрите. Чего не насмотрелись?

Надя объяснила: нужно видеть человека, который проходит между аркой и навесом. Снизу заслоняют створки и доски. С площадки — перила. Из Орловой окна, может, получится.

Прасковья Михайловна взяла утюг, отставила на железную подставку.

— К раме не прижиматься. Кошку не пугать. Если свалите стойку, сами сюртук до утра держать будете.

Кошка лежала под стулом и спала, поджав одну лапу. Сенька обошёл стул, встал к окну.

Теперь виднелись дворницкая, часть ворот и верх навеса. Человека за навесом по-прежнему не было бы видно. Зато на лестнице к четырнадцатой можно было заметить голову ещё до поворота.

На подоконнике стояли коробки с пуговицами. Сенька хотел подвинуть ближайшую, но Орлова, даже не оборачиваясь, сказала:

— Маленькую не тронь. Крышка плохо держится.

Он убрал руку. Орлова посмотрела на его поднятые ладони и кивнула на стол.

— Свободные? Тогда подержи край.

Сенька подошёл. На столе лежала длинная тёмная полоса ткани. Прасковья Михайловна показала, за какое место взяться, сама подтянула другой конец. Сенька взял слишком высоко: ткань поднялась дугой.

— На столе, Сеня. Я не парус ставлю.

Он опустил. Надя осталась у окна, не касаясь коробок. Орлова провела по ткани ногтем, сделав тонкий сгиб. Затем взяла мелок.

— Не тяни.

— Я не тяну.

Она посмотрела на его кулак. Сенька разжал пальцы, ткань сразу легла мягче. Мать делала то же самое каждый день: объясняла, что помогать держать и тащить к себе — разные занятия. Здесь он опять забыл.

Прасковья Михайловна поставила две метки. Подняла длинный край, посмотрела на свет, отложила.

— Теперь отпускай.

Сенька отпустил с таким облегчением, будто держал половину стола. На пальце осталось белое пятно мела. Он потёр его большим пальцем и увидел, как в тёмном окне напротив что-то блеснуло.

Не фигура. Дневной свет ещё держался на верхней части стекла. Сенька прищурился, но Орлова уже загородила ему вид, снимая со стойки рукав.

— А вы сюртук кому? — спросил он.

— Не тебе. Рановат.

— Я не про носить.

— Я поняла. Человеку к среде. Сегодня рукав, завтра воротник. Если все по очереди смотреть будут, до среды не успею.

Она повернула стойку боком. Высокий белый воротник оказался пустым сверху и совершенно живым в плечах: тёмная ткань лежала на деревянной форме почти как на человеке. Сенька сам невольно поднял руку к собственной шее.

Прасковья Михайловна поднесла лампу ближе к шву. Свет лёг на рукав, на край белого, на её пальцы. Окно дворницкой внизу исчезло за отражением маленького огонька в стекле.

— Вот теперь вижу, — сказала Орлова и взялась за нитку.

Сенька вернулся к подоконнику. Пока он держал ткань, Ракитин мог спуститься во двор, вернуться, выйти за арку. Надя тихо сказала, что у четырнадцатой никто не прошёл.

— А под навесом? — спросил он.

— Отсюда же не видно.

Она наклонилась к окну сбоку от коробок и показала вниз.

— Я вижу арку. С твоего места стойка мешает.

Сенька попробовал перейти. Теперь арка появилась, зато исчезла дверь четырнадцатой. Он вернулся, поставил одну ногу чуть дальше. В поле зрения попали оба места, но только верхние края: шляпу увидишь, руку — нет.

За спиной Орлова взяла ножницы. Лязгнула ими по ткани, отложила, заправила нитку.

— Кто у вас там ходить должен? — спросила она.

Сенька не хотел называть Ракитина. Если она окликнет его из окна, вся затея кончится. Надя ответила за обоих:

— Нам нужно не потерять, куда человек со свёртком пойдёт. Если такой будет.

— Со свёртками у нас все ходят. Я бы вам до вечера список составила, да некогда.

Сенька посмотрел на мать в окне дворницкой. Отсюда была видна только её рука, когда она поднимала ткань к свету. Внутри, у полки, стоял бы человек — с этого места тоже не разобрать. Столько окон смотрело в один двор, а к каждому приходилось подбирать отдельное место.

Надя свернула карту, не оставляя на подоконнике.

— Я могу здесь остаться, — сказала она. — Ты внизу посмотришь, за навесом.

Сенька хотел предложить наоборот. Снизу она могла встретить Ракитина, а наверху безопаснее; но она уже выбрала сама и смотрела в арку, проверяя, когда покажется чужая голова.

— Ты меня увидишь, если рукой покажу?

— Если не за навесом. Вон от бочки увижу.

— А говорить?

— Через весь двор Ракитину и расскажешь.

Сенька кивнул. Значит, надо заранее знать, что означает поднятая рука. Никаких хитрых слов не требовалось: увидела, позови отца. Не увидела — стой, пока договорились. Отца из окна Орловой было видно лучше, чем часть второй лестницы.

Он попросил Надю показать, куда она смотрит. Она указала, и Сенька запомнил светлый камень возле бочки: там надо будет остановиться, чтобы его заметили наверху.

Надя встала с другой стороны.

Она попробовала выпрямиться, не отводя глаз от арки, и стукнулась локтем о раму. Кошка проснулась, вытянула лапу и с недовольным видом перешла на другой стул.

— Предупреждала, — сказала Орлова.

— Я её не трогала, — ответила Надя.

— У неё мнение своё.

Сенька улыбнулся. Надя потёрла локоть, но с выбранного места не ушла. Ей действительно было видно то, что скрывалось от него внизу. Она сказала, что сначала забежит домой: иначе родители начнут искать её сами и выйдут прямо к тому человеку, за которым они собираются смотреть.

— Я маме скажу, где, — добавила она. — До ужина.

Орлова кивнула, не поднимая головы.

— Скажи. Мне потом за чужую девочку не отвечать.

Сенька представил, как Корсаковы спрашивают во дворе Надю, а Ракитин выходит объяснять им детские выдумки. Хорошо, что она подумала раньше. Он только показал ей камень возле бочки ещё раз и попросил не менять место, когда вернётся.

— Нам двоим в разных местах надо, — сказала она.

— Третий нужен, — ответил Сенька.

Он посмотрел через двор на восьмую. Тёмные стёкла отражали кусочки неба. В субботу там были плечи и белая полоска, а здесь сейчас стоял такой же высокий воротник. Сенька перевёл взгляд на стойку.

Орлова приподняла лампу и переставила ближе к сюртуку, примеряя шов. На окне дрогнул светлый блик.

Сенька шагнул назад.

— Вы всё время её здесь держите?

— Лампу? Где шью, там держу.

— А сюртук в субботу так стоял?

— Стоял. Не побежит.

Он хотел спросить ещё, но снизу донёсся короткий свист. Филька стоял у крыльца с пакетом хлеба, подняв голову к окну.

— Я сюда! — крикнул он. — Отпирайте!

Орлова махнула рукой.

— Сеня, дверь открой, я заказала. Надеюсь, вы хлеб смотреть не станете, а то весь остынет.

Сенька пропустил насмешку мимо ушей. Смотрел на лампу и стойку. Всё было слишком обыкновенным для того страха, который он помнил, но белый воротник никак не хотел отпускать взгляд.

Филька поднялся, передал пакет, получил плату. Увидел тетрадь у окна.

— Нашли?

— Не коробку, — сказал Сенька. — Пойдём вниз, расскажу.

Орлова уже расправляла на столе обёртку, отодвигая хлеб от утюга. Увидела, что Сенька опять посмотрел на лампу.

— Вся здешняя мебель тебе нужна? Я к ужину переставлю, не надейся всё нарисовать.

— Не переставляйте пока стойку, — попросил он.

Орлова удивлённо подняла брови.

— До ужина пусть стоит. Потом работать мне, не вам.

У ворот показался Сафонов.

Сенька заметил его с последней ступеньки: рыжие усы, серая шляпа, кольцо блеснуло, когда он поправил ворот. До семи ещё было далеко.

Отец вышел из дворницкой.

— Вы раньше?

— Дело у меня к вашему жильцу, — ответил Сафонов. — До вас позже. Как договаривались.

Он пошёл через двор к четырнадцатой. Филька задержался на последней ступеньке, глядя на рыжие усы.

— Тот самый? — тихо спросила Надя.

— Он, — сказал Филька.

Ракитин вышел навстречу из арки, не дожидаясь звонка. На этот раз с портфелем. Сафонов шагнул ближе, заговорил негромко.

Дети стояли у лестницы Орловой. Сенька наклонился за якобы развязавшимся шнурком. Надя осталась рядом, заслоняя его от второго двора. Филька сделал ещё шаг к воротам, будто уже уходит по своему делу.

— …расчёта не было, — услышал Сенька.

Чей это был голос, он не понял: мужчины стояли вплотную. Потом Ракитин сказал отчётливее:

— Я не говорил, что отдам прежде…

Сафонов обернулся. Сенька выпрямился, уже с настоящим узлом под пальцами: успел развязать, теперь приходилось завязывать обратно.

Мужчины скрылись под аркой. На лестнице хлопнула дверь.

Отец подошёл к детям.

— Чего стоите?

Сенька рассказал про площадку и Ракитинские слова. Надя подтвердила. Егор нахмурился, посмотрел в сторону четырнадцатой.

— Рябинину передам. Он сейчас вернётся. Ты с этим сам к нему не ходи.

— Не пойду, — ответил Сенька.

Он и правда больше не хотел заходить в открытую комнату. Если коробка в портфеле, искать следовало не за Ракитинской дверью, а там, куда он понесёт портфель дальше.

Филька поправил картуз.

— Мне в булочную. Пока вы на лестницу пойдёте, я ещё раз сюда выгляну. От двери наш двор видно.

— Не на лестницу, — сказал Сенька. — Сначала сюда. К трубе.

Надя посмотрела на него.

Он поднял голову к окну восьмой, затем к Орловой наверху напротив.

Белый воротник он уже видел в двух разных окнах. Теперь оставалось понять, в котором из них он был на самом деле.

Глава 15. Задняя калитка

Сначала в окне не было ничего.

Сенька встал у трубы, туда, где опрокинул ведро в субботу. Надя остановилась рядом, но он попросил её отойти.

— Не загораживай. Мне верхнее окно надо.

— Ты же в восьмую смотришь.

Он поднял руку к Орловой, опустил. Снизу было видно светлое пятно у неё на столе. Ничего похожего на человека в восьмой не появлялось.

Сенька сдвинулся к стене. Ещё немного. Воротная створка заслонила часть неба, и в тёмном стекле обозначилась узкая полоска.

Он замер.

— Надя. Сюда.

Она встала не рядом, а точно на место, которое он оставил. Подняла голову.

Долго ничего не говорила.

— Вижу, — произнесла наконец.

Сенька почувствовал радость — такую сильную, что стало стыдно: будто всё это время он больше всего хотел, чтобы Наде тоже стало страшно.

— Плечи? — спросил он.

— И белое. Но лица нет.

Она отступила. Полоска пропала. Вернулась, придерживая ладонью трубу, и опять замолчала.

Филька выглянул из ворот булочной, увидел их и пересёк двор.

— Что там?

Ему пришлось чуть пригнуться: он был не точно Сенькиного роста. Филька сменил два положения, вдруг застыл.

— Вот ведь.

— Теперь сюда смотри, — сказал Сенька.

Но Филька не повернулся сразу.

Он держал ладонь на стене возле трубы и смотрел так пристально, что Сенька вспомнил себя в субботу. Тогда ему тоже казалось: отведёшь глаза — фигура пропадёт, и останется только рассказывать тем, кто не видел. Сейчас он ждал, чтобы Филька отвернулся, и сам боялся потерять белый край.

— Погоди, — сказал Филька. — Он будто наклонился.

Сенька быстро вернулся к месту. Филька посторонился, но не ушёл. Белая полоска стала косой. Над нею всё ещё не было лица, а тёмное пятно под ней будто прижалось к стеклу плечом.

Из арки донёсся чей-то кашель. Сенька вздрогнул всем телом и сердито обернулся. Мужчина с корзиной шёл мимо, не обращая на них внимания.

Надя стояла сбоку.

— Я отсюда вообще не вижу.

— Потому что мы тут, — ответил Филька. — Ему места мало.

Шутка вышла слабая. Никто не засмеялся.

Он отошёл первым, освобождая точку. Надя заняла его место, поднялась на носки, потом присела. Сенька следил уже не за окном, а за её лицом. Она медленно нахмурилась.

— Теперь не белое. Узкое какое-то.

Сверху у Орловой стукнули ножницы о стол. Сенька поднял голову. Между стойкой и лампой прошла тень. Она исчезла, и внизу Надя тихо сказала:

— Опять.

Он почувствовал, как во рту пересохло. Не от нового страха: от того, что две вещи случились рядом. Пока он смотрел только в восьмую, всё происходило само. Стоило поднять голову к Орловой, и белый край изменился в тот самый миг, когда у неё за окном кто-то двигался.

— Подожди здесь, — сказал он Наде. — Смотри, не отходи.

Сам шагнул так, чтобы видеть комнату напротив. Филька встал между ними и сразу понял, зачем.

— Ты наверх, она туда, а я обоих слышу?

Сенька кивнул.

Сначала ничего не происходило. Орлова сидела над работой, плечи согнуты, лампа неподвижна. Стойка за нею была такая же, как в субботу: тёмный сюртук, высокий воротник. Между белым и потолком оставалось пустое место. Сенька смотрел на эту пустоту и никак не мог отделаться от желания увидеть в ней голову.

Надя кашлянула.

— Мне шею свело.

— Ещё немного.

Орлова потянулась к столу за лоскутом. Свет от лампы прошёл по её руке, потом осветил воротник полнее.

— Белее, — сказала Надя.

Филька повернулся к Сеньке. Тот стоял, не двигаясь. Он ничего не сказал заранее, не попросил Надю вообразить. Она смотрела в другое окно и называла то, что менялось здесь.

Теперь хотелось проверить уже не человека, а саму связь. Сенька попробовал махнуть Орловой, но та не смотрела вниз. Филька поднял руку выше, тоже без толку.

— Придётся идти, — сказала Надя. — Только я ещё раз гляну.

Она отступила от трубы, посмотрела на восьмую с обычного места и покачала головой. Ничего. Вернулась в точку — опять белое.

— Как будто в стекле спрятали, — произнесла она.

Сенька снова повернулся к верхней комнате.

Он показал Фильке на Орлову напротив. Теперь оба смотрели на настоящие вещи: белый воротник наверху, тёмные плечи под ним, лампа сбоку.

Те же плечи. Та же полоска.

— Если она сдвинет… — начал он.

Надя уже бежала к крыльцу.

Егор подошёл на шум. Рядом с ним остановился вернувшийся Рябинин. Сенька почти не заметил их — смотрел на верхнее окно.

Надя появилась за стеклом у Орловой. Помахала, показывая, что её пустили.

— Воротник закройте! — крикнул Сенька. — Тёмным чем-нибудь!

Рябинин поднял голову.

— Ты чего командуешь?

Из окна высунулась Орлова.

— Он мне стойку заказал не двигать. Теперь воротник. Я на работу опаздываю у себя в комнате!

— На минуту, — попросил Сенька.

Прасковья Михайловна исчезла. Белая полоска в восьмой потухла.

Филька прижался к Сеньке плечом, пытаясь посмотреть с того же места. Так не получалось: вместо узкой полосы он видел только тёмный угол. Пришлось снова расходиться. Сенька отметил ногой светлый камень и показал на него, чтобы никто не искал точку заново.

Сверху донёсся недовольный голос Орловой:

— Ну, что? Всё закрыла.

Сенька хотел крикнуть, что да, но остановился. Белая часть пропала, тёмное пятно под ней оставалось. Теперь оно было похоже на плечи ещё меньше, зато могло показаться спиной человека, который отвернулся. Если бы он не видел руку Орловой, так бы и решил: живой ушёл к стене.

Отец опустил ладонь ему на плечо.

— Ты не двигайся. Я отсюда за тобой посмотрю.

Сенька кивнул. Отец не оттаскивал его от трубы, не обещал ничего объяснить потом. Просто стоял рядом, пока чужая комната наверху послушно меняла окно напротив.

— Откройте теперь, — попросил Сенька.

Прасковья Михайловна сняла тёмный лоскут не сразу. Сначала зацепилась ткань, пришлось поправить. Белый край дрогнул кусочком, опять пропал, затем появился целиком.

Вот это маленькое запаздывание убедило Сеньку сильнее всего. Кто-то возился с настоящим воротником, и тот же край дёргался в тёмном стекле. Не потому, что они договорились сказать «вижу». Потому что без руки Орловой он бы не шевельнулся.

— Теперь поверните, — сказала сверху Надя прежде, чем он успел попросить.

Орлова ответила что-то про бесплатных приказчиков, но стойку повернула.

Егор встал рядом с сыном. Сенька уступил место. Отец пригнулся, посмотрел и тихо хмыкнул.

— Вон как.

Рябинин тоже захотел взглянуть, и теперь им пришлось расходиться по одному, словно возле трубы открыли окошко с редким зрелищем.

Сверху Орлова повернула стойку ещё немного. Белая полоска стала уже. Плечо, которое Сенька принимал за человеческое, ушло в сторону.

Филька засмеялся первым.

— А я думал, он на нас смотрит.

Сенька всё ещё не смеялся. Он видел, как чужая рука наверху двигает сюртук, а изображение послушно поворачивается в другом стекле. В субботу то же самое казалось человеком, который не должен быть жив.

— Свет заслоните, — попросил отец.

Орлова подняла между лампой и стойкой тёмную крышку коробки. Воротник пропал. Опустила — появился снова. Надя прижалась к оконной раме, смотрела вниз; ей самой теперь не было видно восьмую с той стороны, где стояла.

— Здесь он, — сказал Сенька, показывая наверх. — А там отражается.

Рябинин провёл ладонью по подбородку.

— Да. Комната тёмная за стеклом, вот и видно.

Сенька встал прямо. Белого края не стало, хотя наверху ничего больше не меняли.

Теперь это его не обмануло.

Орлова высунулась снова:

— Всё? До субботы стоять не стану, руки заняты.

— Всё, — ответил Егор.

Надя спустилась, держа на пальцах прилипшую чёрную нитку. Взяла её с лоскута, забыла стряхнуть. Сенька показал ей ещё раз: сюда, чуть ниже, отсюда другой край.

Она засмеялась, потом прикрыла рот ладонью.

— А я вчера тебе не верила.

— Ты сама увидела.

Ему это было приятнее, чем если бы она просто поверила.

Филька рванулся обратно в булочную — хозяин уже выглядывал из двери. На ходу махнул рукой, будто прощался с человеком у окна. От этого Сенька тоже наконец рассмеялся.

— А шаги? — спросил он Рябинина.

Управляющий достал ключи.

— Где слышал?

Сенька показал на площадку восьмой, рассказал про две половицы. Рябинин задумался, посмотрел на Егора.

— За метром я возвращался. Складной в кухне оставил, когда раму мерили. Уже после показа. Наверное, это и слышал.

Егор кивнул.

— Я утром спрашивал, показывали ли. Про метр не говорил.

Сенька поднялся с управляющим. Надя пошла следом. На площадке было светло, от кухни тянуло паром. Рябинин отпер дверь и вошёл первым.

Скрипнула половица.

Потом другая.

Сенька узнал обе, но на этот раз за звуком шли видимые сапоги. Рябинин прошёл к кухне, остановился у рамы.

— Здесь. Взял и чёрным выходом ушёл. С парадной вы бы меня не встретили.

Он открыл служебную дверь. На знакомой нижней площадке висела тряпка, по трубе стекала вода.

Надя задержалась у окна восьмой. Сенька шагнул к ней. Изнутри двор был виден совершенно иначе: труба возле ворот оказалась внизу сбоку, а Орловой окно — высоко напротив. Стойку за ним различить почти не получалось, мешал свет, отражённый уже в этом стекле.

— Отсюда тоже всё не прямо, — сказала Надя.

Сенька присел. В тёмном уголке стекла появился кусок собственного рукава. Он поднял руку, и рукав поднялся вслед. Полного человека там не было, только бледное пятно, которое могло показаться чем угодно, если не знать про свою руку.

Рябинин подошёл к окну.

— Вечером сильнее. За спиной лампа, здесь темно — светлое и видно.

— А если тут зажечь? — спросил Сенька.

Управляющий посмотрел на пустой подоконник.

— Больше своё разглядишь. Но чужой огонь ради тебя сюда не повезём.

— Я понял.

Егор придержал створку служебной двери, которую тянуло закрыться. Сенька ещё раз посмотрел вниз, на место у трубы. Если бы кто-то сейчас встал там, ему пришлось бы задрать голову, а здесь оставалось совсем пустое место. Сенька представил себя в субботу, маленького и неподвижного под этим стеклом, и вдруг рассердился на окно. Оно ничего не делало, просто стояло между двумя комнатами. А он успел пообещать Наде, что видел человека.

— Мы его видели, — сказала она, будто ответила на его мысль. — Только он был в другом месте.

Сенька повернулся. Она показывала на настоящую стойку за Орловым окном.

— Сюртук, — уточнил он.

— Я про сюртук.

Она улыбнулась. Отец позвал их к двери. Сенька пошёл следом, уже не прислушиваясь к каждой половице, но на пороге остановился и увидел возле стены маленькое колечко от занавески. Оно всё ещё лежало там, куда откатилось при показе.

— Не трогать, — сказал Рябинин раньше, чем он успел нагнуться. — В новом найме пригодится.

Сенька выпрямился. В этой квартире кому-то ещё предстояло повесить занавеску, поставить шкаф и закрывать окно на ночь. От этого комната окончательно стала обычной.

Надя посмотрела на Сеньку. Ему было досадно за вчерашний страх и одновременно хорошо: на обоих концах истории теперь стояли настоящие люди. Один шёл за метром, другая шила сюртук.

Ни один не приходил за коробкой из мёртвой квартиры.

Рябинин запер двери.

— Вельский нам больше ничего не должен, — сказал он, убирая ключ. — Осталось у живых спросить.

Внизу отец открывал заднюю калитку: ждали поленья к стирке. Филька вернулся через двор с маленьким ящиком, который хозяин велел забрать у соседей. Задержался, разглядывая переулок.

— Отсюда вон за тот угол выйти можно, — сказал он. — А из булочной не увидишь.

Сенька посмотрел. Из Орловой окна тоже не увидишь: навес закрывает створку почти до верха.

Надя развернула план на скамье. Они поставили точки — окно, булочная, дворницкая. Три места, откуда можно наблюдать. Везде оставалось что-нибудь заслонённое.

— Я могу у окна, — сказала Надя. — Орлова до ужина разрешила. Ей это надоело, но разрешила.

— Мне сейчас ящик отнести, — ответил Филька. — Потом в булочной буду. Если через передние понесут, увижу.

Сенька поставил палец за навесом.

— А тут?

Отец подвинул к ним две доски.

— Тут ты дрова от камня отделишь. Подкладку надо под поленницу. До темноты успейте, возчик с поленьями вот-вот подъедет.

Сенька поднял доску, заглянул за навес. Оттуда была видна дверь прачечной. И кусок дорожки к лестнице четырнадцатой.

— Сделаю, — сказал он.

Отец задвинул засов до приезда возчика и ушёл к воротам. Надя сложила план, Филька заторопился на поручение.

Сенька остался у досок. Отсюда, снизу, окно восьмой казалось плоским тёмным прямоугольником. Больше оно не держало его взгляд.

Он повернулся к двери прачечной.

Глава 16. Дрова для стирки

Доски не хотели лежать ровно.

Одну Сенька положил вдоль стены, вторую поперёк. Получилось похоже на его букву «Т», только верхняя перекладина качалась. Стоило опустить полено, и доска поднялась другим концом.

Из прачечной вышла Анисья.

— Качели делаешь?

Сенька переставил доску.

— Под поленья.

— Под поленья вот так. Поперёк. Вторую дальше. А то сложишь, я трону, оно мне на ноги поедет.

Она показала красной от воды рукой, и он сделал. Анисья одобрила, поддела носком щепку и велела труху отдельно, в ведро. Сенька взялся за первые поленья. Их уже вывалили возле навеса; возчик торопился к воротам, где отец рассчитывался за привезённое.

Сеньке было видно дверь прачечной, нижнюю часть арки и дорожку от четырнадцатой. Из дворницкой так посмотреть было нельзя. Он поставил ведро с трухой ближе к стене, чтобы иметь причину не уходить.

Верхнее полено покатилось.

Сенька поймал его коленом, попробовал повернуть корой вниз. Полено легло, зато качнулось соседнее. Вся небольшая куча шевельнулась, как живая. Он поспешно прижал её ладонями.

Анисья посмотрела и молча вынула из середины самое толстое. Куча сразу осела ровно.

— Это вниз, — сказала она. — Не по красоте, по тому, как держится.

Она вернулась за кадкой, а Сенька переставил нижний ряд. Ему не терпелось покончить с дровами и просто смотреть на дорожку. Но стоять без дела означало, что отец позовёт ещё куда-нибудь. В работе было преимущество: можно оставаться там, где нужен, не объясняя каждому, почему прячешь глаза под навесом.

Он нашёл полено с широким плоским боком, уложил на край. Под ним осталось место для мелких щепок, которые надо было выгребать. Из прачечной послышался тяжёлый стук. Сенька обернулся слишком быстро, зацепил рукавом край поленницы и опять задержал качнувшийся ряд.

— Тут я, — сказала Анисья. — Кадку двигаю. Если каждый звук ловить, до завтра не сложишь.

Он покраснел: она, конечно, думала, что после истории с окном он всего боится. Объяснять, что теперь ему страшнее пропустить совершенно обыкновенного человека, Сенька не стал. Взял сразу два полена и понёс к доскам.

За навесом было темнее, чем на открытом дворе. Кору трудно было отличить от мокрого камня. Он нагнулся за большим куском, поднял — оказался камень. Настоящее полено лежало рядом, чёрное с одной стороны. Сенька ткнул камнем в пустое место, будто нарочно искал, чем прижать доску, и только потом отнёс к стене.

Никто не видел. А ему всё равно хотелось сделать вид, что не ошибся.

От ворот донёсся отцовский голос. Егор разговаривал с возчиком, проверял количество привезённого. Сенька был рад слышать, что отец говорит не о часах. Просто спрашивает за то, за что действительно платят: поленья, подвоз, чужая расписка за исполненную работу. Возчик торопился, отец не позволял перескочить последний счёт.

На соседней лестнице хлопнула дверь. Сенька поднял голову.

Из четырнадцатой никто не вышел. Это женщина этажом выше вытряхивала маленький половик. По воздуху пошла пыль, и она сердито помахала Сеньке, чтобы не стоял под окном. Он давно уже стоял в стороне, но спорить снизу было неудобно.

Он вернулся к поленьям и начал складывать выше. Теперь ряд держался. Работа пошла быстрее, и пришлось самому замедлиться: если закончить за минуту, чем потом заниматься здесь до семи? Сенька выбрал мелочь, отнёс в ведро, собрал длинные щепки отдельно. Анисья увидела их и велела не класть сырые к сухой растопке.

Всё в этом углу имело своё место, только он пока не знал какое. Печь, кадка, поленья, лучинки. У себя на плане прачечную он рисовал пустым прямоугольником с трубой. На самом деле и между двумя шагами здесь можно было дважды помешать.

Анисья заметила его взгляд.

— Ты окно новое здесь ищешь?

— Человека.

— Место выбрал хорошее. Тут всякий появляется, как мне пол вымоют.

Она вернулась внутрь и подвинула к дверям пустую кадку. Кадка упёрлась в порог. Сенька бросил полено, помог поднять, поставил возле стены.

В прачечной было сыро и прохладно. Над котлом темнели разводы, в углу стояла скамья. Из топки пахло старой золой. Дверца оставалась открытой, и Сенька, опустившись за выпавшим обручем, заглянул внутрь.

Ничего. Серый кирпич, щербатый край, на дне мелкая пыль.

— Не сунь туда рукав, — сказала Анисья. — Измараешь.

Он выпрямился.

— Когда топить?

— Завтра. Сперва воды натаскать. У меня котёл не сам себя наполняет.

Она отставила сухие лучинки на верхнюю полку, отдельно от поленьев. Филька появился в дверях с пустым ящиком, поставил его возле ноги.

— С водой помочь надо?

— Надо. Хозяин пустит?

— Спрошу.

— Тогда и поговорим. А то обещателей полный двор, как стирка — никого.

Филька усмехнулся и помог Сеньке подвинуть кадку. Оба взялись не с той стороны, кадка снова стукнулась о порог. Анисья сказала, что если они третий раз так попробуют, то вечером выносить уже нечего будет: пойдут по одной дощечке.

Они наконец переставили её на сухое место. Анисья взяла узел с бельём и пошла к дому.

— Дверь притворите, не запирайте. До вечера ещё заходить будут. И поленья к топке не пихать, мне проход нужен.

Сенька проводил её глазами. Потом опять глянул в холодную печь. Теперь он знал всё, что в ней есть: ничего, кроме золы. Зато вокруг было полно вещей, между которыми можно спрятать коробку. Кадка, скамья, полка, поленница. Только одна прачечная давала больше укромных мест, чем весь его аккуратный план.

Надя показалась в окне Орловой и помахала.

Сенька поднял руку: вижу.

Она показала себе за спину. В окне появилась Орлова, что-то сказала, взялась за створку. Надя исчезла, рама закрылась.

Через минуту она вышла во двор.

— Ей работать надо. Я всё время на ткань наступала. А потом кошку разбудила.

— Она запретила?

— Сказала, что теперь сама сюда станет смотреть, если я за неё шить возьмусь.

Филька засмеялся. Надя тоже попыталась, но получилось сердито.

Сенька посмотрел на арку. Теперь сверху её никто не видел.

— У нас ещё ты у булочной, — сказал он Фильке.

— Там дверь закрывают. Я в окне не всё время стою.

Он поднял ящик. В пустом ящике что-то перекатилось; Филька наклонил его и поймал деревянную пробку.

— Я ещё вернусь. Это отдать надо.

Сенька кивнул, хотя хотелось удержать обоих возле себя и больше никуда не отпускать. Надя постояла, глядя на доски.

— Дома скажу, что задержусь. Потом здесь буду.

Она побежала к четвёртой. Филька вышел через арку. Сенька взял следующее полено. Втроём они только что держали весь двор, а теперь опять оставались у него одни руки и открытый кусок дорожки.

Ракитин прошёл по этой дорожке почти сразу.

Портфель нёс в левой руке, перчатку в правой. Сначала прошёл мимо. Потом остановился, посмотрел на прачечную, на доски, на Сеньку.

— Всё ещё трудишься, художник?

— Дрова складываю.

Ракитин кивнул на поленницу.

— Завтра стирать будут?

— Завтра.

— А сегодня топить не собираются?

— Анисья сказала, воду сначала налить.

Аркадий Павлович посмотрел на дверь. Пальцы на ручке портфеля чуть разжались, потом сжались снова.

Он поставил портфель возле ноги и вынул из внутреннего кармана маленький сложенный лист.

— Раз уж ты на дворе, сбегай для меня за угол. В малярную. Записку отдай, про раму ответ спроси. Пять минут.

Сенька посмотрел на бумагу. За раму он ничего не знал. Могла быть та самая, которую несли в субботу по лестнице. Могла совсем другая. Нормальное поручение взрослого — он такие выполнял каждый день, не считая, кому при этом удобнее, чтобы его дома не было.

— Мне дрова закончить, — ответил он.

— За пять минут никуда они не убегут.

Ракитин держал лист двумя пальцами, ожидая, что мальчик подойдёт. Между ними лежали поленья. Чтобы взять бумагу, пришлось бы переступить через нижний ряд и оставить за спиной весь угол возле прачечной.

Сенька взял следующее полено. Положил ровно, корой к стене.

— Отец велел до темноты.

Ракитин посмотрел вверх, на ещё светлый край крыши.

— До темноты далеко. Я Егору скажу, что посылал.

— Ему сейчас надо.

Сенька не придумал более убедительного ответа. Можно было прямо сказать, что хочет остаться здесь и смотреть на портфель. Тогда взрослый возмутился бы, позвал отца, опять начал про подозрения и испорченную репутацию. А доски, поленья и метла были настоящими. Их не требовалось объяснять.

Ракитин помолчал. Затем полез в карман другой рукой, вынул монету.

— Две копейки дам. На рисунки твои.

Сенька увидел монету и невольно задержал взгляд. Ещё вчера он бегал по дворам ради пяти, чтобы не трогать накопленное. Две сейчас можно было бы положить к девяти, и коробочка стала бы немного тяжелее. Ничего дурного в записке про раму не было. Он мог бы добежать, пока Надя вернётся из дома, а Филька выглянет из булочной.

Но Надя ещё не вернулась. Из булочной не выглядывал никто.

Сенька взял метлу.

— Не могу. Тут ещё убирать.

Ракитин перестал улыбаться.

— Разумеется. Взрослым помогаешь, когда самому угодно.

Он убрал монету, за ней записку. Портфель поднял осторожно, не задевая стоявшее рядом ведро. Сенька смотрел, как кожа расправляется у ручки, и не чувствовал никакого торжества от отказа. Просто не мог позволить себе уйти в эту минуту.

В малярную, наверное, сбегал бы с удовольствием в обычный день. Там у дверей выставляли образцы краски, ровные квадраты на длинной доске, и ему всё время хотелось понять, как их делают без потёков. Сейчас он даже представил эти квадраты — и заставил себя вернуться взглядом к собственной куче щепок.

Ракитин поправил перчатку.

— Хорошо, что дело тебе нашли.

Он пошёл к первому двору. Сенька смотрел, как нога в чистом сапоге обходит каждую лужу. Портфель качался близко к стене, боковая складка то расправлялась, то вновь собиралась. Он мог быть полон бумаг. Мог быть пустым, только казаться тяжёлым из-за кожи. Сенька положил полено и пошёл за следующим, чтобы не стоять столбом, пока на него обернутся.

Ракитин действительно обернулся.

Сенька нагнулся к доскам и стал выравнивать нижний ряд.

Первым пришёл Жилин.

Сенька увидел его в арке: картуз в руке, застёгнутая жилетка, бумага за пазухой. Жилин остановился, будто ещё можно повернуть назад. Потом заметил Егора у ворот и направился к нему.

Сенька выпрямился.

Во двор вошёл Рябинин, рядом с ним городовой. Не один из тех, с кем Сенька встречался возле училища, — другой. Он выслушивал управляющего, поглядывая по сторонам, и от этого обыкновенный проезд показался Сеньке уже не совсем своим.

Ракитин стоял возле лестницы четырнадцатой. Городового увидел одновременно с ним.

Шагнул было к воротам. Остановился. Надел перчатку, которую до сих пор держал в руке.

Отец заметил сына, махнул подойти.

У прачечной оставалось немного трухи. Сенька бросил метлу у поленницы и побежал.

Жилин уже вынул бумагу. Разворачивал медленно, бережно расправляя старые сгибы.

— Сохранил, — сказал он. — Тут всё. Пять рублей.

Городовой взял лист, подошёл ближе к свету. Рябинин показал на дворницкую. Они двинулись туда; Сенька собрался следом, но отец задержал его.

— Закончил?

— Труху убрать.

— Убери. Потом приходи.

Егор заговорил с Жилиным, и на минуту Сеньке стало обидно. Они же сами нашли Титову, сами ходили за чужой распиской, он заметил мешочек, а теперь надо идти подметать. Краем глаза увидел, что Ракитин всё ещё стоит у лестницы.

Обида прошла.

Если все пойдут в дворницкую, он один останется видеть дорожку.

Сенька кивнул отцу. У лестницы четырнадцатой Ракитин повернулся и пошёл наверх; коричневое пальто скрылось за перилами. Сенька дождался, пока хлопнет дверь, обошёл оставленную у стены кадку и вернулся за навес с другой стороны. От первой арки его теперь заслоняли поленья и низкая крыша.

Труху пришлось выскребать между камнями. Метла гнала её перед собой, но под досками оставались мелкие кусочки. Сенька поднял один край и прижал коленом. Рука сама тянулась за щепкой, а глаза смотрели из-под навеса.

Филька показался на минуту. Ящика при нём уже не было.

— Пришёл? — спросил он, кивнув на первую арку.

— Жилин пришёл. И городовой.

Мальчик посмотрел туда. Потом на лестницу четырнадцатой.

Ракитина не было.

Они оба замолчали.

— Не видел, куда? — спросил Сенька.

— Я через улицу пришёл. Нет.

Из булочной крикнули. Филька нехотя повернул голову.

— Я потом узнаю, — сказал он. — Ты не хватай, если…

Он не закончил. Сенька коротко кивнул, и Филька побежал обратно.

Надя всё ещё была дома. На лестнице четвёртой не слышалось шагов.

Сенька дособрал труху, высыпал в ведро. Смахнул пыль с досок. Положил метлу к стене так, чтобы Анисья не споткнулась, и нагнулся за последним поленом.

За аркой послышались шаги.

Он замер, не поднимая головы. Чистый сапог обошёл лужу. Потом другой. Ручка кожаного портфеля скрипнула тихо, но Сенька услышал.

Ракитин шёл к прачечной.

Сенька стоял между поленницей и углом навеса, не скрытый целиком, только из-за досок не так заметный. Если сейчас выпрямиться, Аркадий Павлович его увидит.

Он опустился ещё ниже, будто выбирая полено.

Шаги остановились у двери. Снаружи коротко звякнула железная щеколда.

Сенька чувствовал под ладонью шершавую кору. Если побежать за отцом сейчас, он не узнает, что делает Ракитин. Если остаться надолго, дверь может закрыться.

Полено он положил на землю медленно, без стука.

Потом сделал один шаг к краю навеса.

Глава 17. Холодная печь

Ракитин поставил портфель на скамью.

Из-под навеса Сенька видел дверь прачечной, край скамьи и нижнюю дверцу печи. Чуть подвинуться вправо — поленница закроет всё. Влево — Аркадий Павлович заметит сапоги.

Ракитин оглянулся через плечо.

Сенька присел.

Колено упёрлось в нижнюю подкладку. Верхний ряд поленьев шевельнулся. Сенька успел подхватить одно, прежде чем оно ударилось о землю, и теперь стоял на корточках, держа тяжёлую чурку обеими руками.

Ракитин всё ещё смотрел во двор.

В первой арке было пусто. Из дворницкой доносились голоса: Рябинин просил развернуть бумагу поближе к свету. Отец и Жилин ушли туда вместе с городовым. Никто не окликал Ракитина и не шёл к прачечной.

Аркадий Павлович постоял ещё мгновение, потом переступил внутрь.

Сенька медленно опустил полено. Не бросил, а поставил торцом на влажную землю. От сырой коры ладони сразу стали скользкими. Он хотел вытереть их о куртку, но рукав зашуршал, и пришлось замереть на половине движения.

В прачечной было тихо.

Сенька видел серую стену и скамью. Когда Ракитин отступал к двери, край пальто попадал в свет. Когда подходил к печи, его закрывал косяк. Если остаться на корточках, можно смотреть незаметно, но почти не видно рук. Если выпрямиться, увидишь руки — и сам окажешься посреди прохода.

Он подвинулся на ладонь в сторону. Сухая ветка под подошвой тихо треснула.

Ракитин остановился.

Сенька перестал двигаться. Одной ладонью держался за нижнюю доску, другой — за колено. Видел только чужой сапог и край скамьи. Щель казалась теперь такой узкой, что в неё не поместилось бы ничего важного.

В первом дворе громко хлопнули ворота. Кто-то окликнул Егора. Ракитин повернул голову на другой звук, и Сенька успел немного подняться, упершись плечом в стойку навеса.

Теперь был виден портфель.

Тот самый, с мягкими боками, в которые вчера могло войти что угодно. Сенька узнал потёртую ручку и металлическую застёжку, мелькнувшую рядом с мокрой доской. Вспомнил, как Аркадий Павлович посоветовал повернуть доску на ребро, и как от совета сразу стало легче. Он тогда поблагодарил, кажется, или только кивнул. Теперь хотелось вспомнить, на что смотрел Ракитин в ту секунду.

Но вспоминать было некогда.

Аркадий Павлович подтянул портфель ближе, положил ладонь на крышку. Сенька видел, как под пальцами сминается кожа. На скамье лежали перчатки. Ракитин сдвинул их локтем, освобождая место.

Можно было позвать отца прямо сейчас. Голос прошёл бы через двор, Егор бы услышал, побежал. Только что им показывать? Ракитина в прачечной, открытый портфель? Тот захлопнет, скажет, что принёс бумагу на растопку, и снова останутся слова.

Сенька держался за стойку. От нижней доски тянуло холодом через колено, но он уже почти не чувствовал. Нужно было увидеть, что выйдет из портфеля. Не предполагаемую коробку. Настоящую вещь в руке.

Скамья скрипнула. Щёлкнула застёжка портфеля. Очень громко, хотя ещё минуту назад грохот поленьев не давал услышать шагов.

Сенька медленно поднял голову.

В руках Ракитина была коробка.

Плоская. Серая. Синий шнур пересекал её поперёк, а конец свешивался так же, как вчера с полки.

Адрес был с другой стороны.

Аркадий Павлович отпер печную дверцу и нагнулся. Коробка исчезла у него под рукой. Он подвинул её глубже, притянул к ней несколько сухих обломков коры. Зажигать ничего не стал.

Сенька вцепился в край доски. Вот она. Если вскочить сейчас, можно добежать быстрее, чем закроется дверца. Выдернуть, поднять над головой, показать всем. Сказать: «Папа, нашёл!»

Ракитин выпрямился.

Сенька втянул воздух через нос, медленно выдохнул. Если коробку вырвать из чужих рук, Аркадий Павлович скажет, что сам собирался вернуть. Или что это другая. Или что мальчишка опять не рассмотрел. Синего шнура было недостаточно, он уже знал, сколько таких шнуров в городе.

Печная дверца закрылась.

Ракитин посмотрел на руки, отряхнул пальцы друг о друга. Портфель снова щёлкнул. Боковые складки собрались внутрь.

Теперь свёрток лежал там, где ещё совсем недавно было пусто.

Сенька отступил от поленницы, стараясь не задеть ведро.

Надя вышла из четвёртой и остановилась у арки.

Он увидел её первым. Поднял ладонь у самого лица: стой. Потом показал на дворницкую.

Она посмотрела туда, на него, снова на дверь прачечной.

Сенька шевельнул губами: «Отца».

На таком расстоянии слов не разобрать. Он снова указал в первый двор, к месту, где были взрослые. Надя не переспросила. Повернулась и пошла быстро, потом за аркой побежала.

Ракитин появился на пороге. Портфель держал под мышкой.

Сенька взял метлу.

Спрятаться снова уже было поздно. Он стоял посреди открытого прохода, будто всё это время подметал одно место и удивлялся, отчего оно не становится чище.

— Ты ещё здесь? — спросил Ракитин.

— Закончил почти.

— Тогда домой. Отец тебя, наверное, ждёт.

Он шагнул вперёд. Сенька отодвинулся к стене. Пропустил его, не касаясь портфеля.

Ракитин дошёл до поленницы, оглянулся на метлу. В этот момент из арки вышла Надя. За ней — отец, Рябинин и городовой.

Аркадий Павлович не побежал. Только изменилось лицо: угол рта приподнялся, но улыбки не получилось.

— Что у вас? — спросил Рябинин.

Сенька посмотрел на Надю. Она стояла возле отца, тяжело дышала.

— Из портфеля свёрток достал, — сказал он. — Серый. В печь положил.

Ракитин первым ответил:

— Я принёс то, что на дворе подобрал. Егор Андреевич, у вас нынче всё разбрасывают. Нашёл возле калитки, убрал, чтобы не намокло. И это опять превращают в…

Городовой поднял руку, останавливая его речь.

— Где лежит?

Сенька показал на прачечную.

Отец взял сына за плечо и отвёл чуть в сторону, освобождая проход. Городовой вошёл первым, Рябинин следом. Надя осталась у двери.

— Адрес ты видел? — тихо спросил отец.

— Нет. Другой стороной был.

— Так и скажешь.

Сенька кивнул. Всё увиденное ещё двигалось перед глазами: крышка портфеля, руки, серый край. Красных букв в этой картинке не было. Их хотелось дорисовать, но пока не откуда.

Печная дверца открылась с тем же скрипом.

Рябинин присел, затем отступил, чтобы городовой мог рассмотреть сам. Из-под коры показался синий шнур.

Сенька перестал сжимать метлу. Та ударила по камням. Он подхватил, прислонил к стене.

Свёрток достали двумя руками. На бумаге осталась серая пыль от кирпича. Один угол помялся, но сургуч был на месте.

— Адресат умер, — прочёл Рябинин.

Отец шагнул ближе.

— Моя надпись.

Сенька увидел её и сразу узнал то, что рисовал у переплётчика. Последняя линия проходила через синее волокно и продолжалась на другой стороне. Та же красная черта. Круглая печать и рядом неровная, с поднятым краем.

Ноги вдруг стали ненадёжные. Сенька поставил ладонь на косяк, хотя никуда не собирался падать. Коробка была настоящая. Не на рисунке, не за чужим окном, не в предположении.

Ракитин стоял возле поленницы.

— Вот и нашлась. Я же говорю: подобрал.

Рябинин повернулся к нему.

— И в печь?

— Чтобы не растащили. Не бросать же в воду.

— На полку дворнику принести вы не догадались?

Аркадий Павлович расправил ворот пальто.

— Собирался. Вы меня весь день подозрениями встречаете, разговаривать невозможно. Увидел чужую вещь — убрал. Кто там что сегодня читает на бумажках, я не…

Городовой снова остановил его и спросил, когда именно он нашёл свёрток.

Сенька перестал вслушиваться в ответ. Смотрел на поленницу. Сюда он пришёл потому, что отец велел сложить дрова. Если бы ушёл вместе со всеми в дворницкую, печь осталась бы пустой только в его памяти.

Надя подалась к коробке.

— Не тронь, — быстро сказал Сенька.

Она посмотрела на него и убрала руку.

— Я не собиралась.

Он кивнул, не находя слов. Хотелось, чтобы она просто постояла рядом. Она и осталась.

Из первого двора подошёл Жилин. Ему показали бумажные сгибы, назвали место находки. Он посмотрел на Ракитина, затем опять на коробку.

— У меня не нашли, — сказал он тихо.

Егор взялся за край открытой двери.

— Эту нашли. Пойдём.

В дворницкой мать сняла со стола последнее бельё. Унесла к себе, вернулась без игольной подушечки на запястье и осталась возле отца.

Свёрток положили на чистую бумагу. Сенька стоял напротив полки. Она вдруг казалась совсем близкой к столу: столько разговоров, столько дорог — и два шага между местами, где началась и закончилась пропажа.

Городовой попросил его показать, откуда он смотрел. Пришлось снова выйти к прачечной. Сенька встал за навесом, объяснил про доски и про открытую дверь. Вернулся. Рассказал то же самое ещё раз, уже возле стола. Рябинин задал два коротких вопроса: что видел в руках и видел ли лицо.

— Ракитина видел. Коробка адресом от меня. Взял из портфеля, положил в топку. Потом дверцу закрыл.

— Как с полки брали, видел?

— Нет.

Это слово отнимало часть победы, но оставить его несказанным было нельзя.

Аркадий Павлович стоял у окна. Шляпа на голове, портфель прижат к ноге. Он уже несколько раз говорил, что задерживаться не может. Каждый раз кто-нибудь из взрослых просил его остаться до выяснения, и он больше не делал шага к двери.

Вернулся Филька. Остановился на пороге, увидел свёрток и сразу снял картуз.

— Та?

Сенька показал на шнур. Мальчик подошёл ближе.

— Отец писал при мне, — сказал он. — Тут ещё карандаш запнулся. Я ждал, пока закончит.

Городовой посмотрел на него, попросил повторить имя. Филька назвал.

Ракитин сразу заговорил снова:

— Ну, все признали. Разверните, посмотрите, что там, и отпустите людей. Мы ведь не обязаны целый вечер здесь сидеть из-за вещи, которую я же и нашёл.

Он протянул ладонь к свёртку. Не схватил, только показал на узел, будто собирался помочь развязать. Городовой положил руку на край бумаги раньше него.

— Отправитель к семи обещал. Подойдёт — покажем.

— Так мальчик знает, тот ли. Его спросите.

Сенька почувствовал, как все повернулись к нему. Ещё полчаса назад он больше всего хотел, чтобы ему поверили. Теперь Ракитин предлагал поверить немедленно — и этого почему-то не хотелось.

— Надпись та, — сказал Сенька. — Что внутри, не видел.

— Я и не говорю, что видел. Распечатайте и увидите.

Егор подвинул к себе свободный стул и сел поперёк узкого прохода между столом и лавкой. Ракитину пришлось отступить к окну.

— Подождём, — сказал отец.

Мать забрала со стола чашку с обрезками ниток, чтобы не мешала. На дне блеснула игла. Она вынула её, воткнула в подушечку и унесла к шитью. Всё это делала молча, так же привычно, как если бы в комнате находились только они втроём. Сенька смотрел на её руки и понемногу переставал дрожать.

В открытой двери показался сосед, заглянул на собрание и вопросительно поднял брови. Рябинин вышел к нему на порог, сказал несколько слов. Сосед ушёл. За ним мелькнуло пустое ведро, протянулся запах горячего лука, кто-то окликнул кухарку по имени.

Сеньке захотелось тоже выйти, посмотреть на двор без навеса и печи. Но он боялся, что пока его не будет, свёрток всё-таки развернут и он пропустит главное. Сидеть напротив серой бумаги было не легче, чем смотреть из-за досок.

Надя заметила, как он трёт ладонь о колено.

— У тебя чёрное лицо, — шепнула она.

Сенька вытер щёку рукавом.

— Теперь ещё чернее.

Она вытащила платок, посмотрела на него, потом на Сеньку. Явно вспомнила замазку в восьмой, когда управляющий вовремя дал ей бумагу вместо платка.

— Погоди.

Надя попросила у Марьи Сергеевны чистый лоскут, намочила край и подала. Сенька вытер ладони, потом щёку. На ткани остались серые разводы. Из топки он ничего не брал, а зола всё равно добралась: с косяка, с кирпича у порога, с полена, которое держал.

— Вон под ухом ещё, — сказал Филька.

Сенька провёл не с той стороны. Филька показал, не касаясь, где именно. Надя отвернулась, чтобы не засмеяться при Ракитине.

— Человек из печи, — пробормотал Филька.

Сенька посмотрел на него. Тот выдержал серьёзный вид секунду и всё-таки улыбнулся. Сенька тоже. Ничего ещё не закончилось, за столом стоял городовой, у окна сердился Ракитин, но щёку можно было вытереть, а глупую шутку — понять с первого раза.

За окном начали зажигать свет. Полоска во дворе пожелтела, тень от двери вытянулась. Ракитин посмотрел туда и переступил ногами. Портфель он держал при себе, теперь плоский. Сенька вспомнил боковые складки вчера, рядом с доской, и увидел наконец, как они могли разойтись от коробки внутри. Только на этот раз не стал ничего дорисовывать: портфель был здесь, коробка здесь, оба видели взрослые.

Филька подошёл ближе к лавке.

— У тебя до окна теперь очередь не стоит? — шепнул он.

— До какого?

— Где воротник.

Сенька качнул головой.

— Всё.

— Жаль. Я б старшего пекаря отвёл, он говорит, ничего не боится.

Надя коротко прыснула в кулак. Мать из-за перегородки посмотрела на них, и трое сразу выпрямились.

— Сидите, — сказала она. — Только стол не качайте.

Сенька и не заметил, что толкал коленом ножку.

Часы на стене двигались медленно. Сафонов обещал к семи. Найденное не открывали — хотели, чтобы отправитель сначала сам узнал упаковку и сказал, что считает своим.

Сенька присел на край лавки. Надя рядом, Филька у двери. Никакого особенного чувства, как в книгах после разгадки, не появлялось. Было тесно, хотелось пить, а руки пахли дровами и золой.

Мать принесла кружку. Сенька выпил и передал Наде; она покачала головой. Взял Филька, отпил совсем немного и вернул матери.

Отец стоял у стола. На коробку больше не смотрел. Смотрел на дверь.

Когда за воротами послышались шаги и отец повернулся к входящему, Сенька поднялся прежде всех.

Сафонов пришёл за часами.

Глава 18. Часы без стрелок

Сафонов переступил порог и остановился.

На столе лежала коробка. Справа сидел городовой, у окна стоял Ракитин. Сенька попытался угадать, на кого Сафонов посмотрел сначала, но тот уже переводил глаза с одного на другого.

— Так нашли?

— Свёрток нашли, — сказал Рябинин. — Проходите.

Сафонов снял шляпу. Обошёл табурет, потом вернулся и сел. Повернул кольцо к ладони, будто оно мешало.

— Ну и слава богу. Верните, чего людей собирали.

Городовой спросил имя. Сафонов ответил, повторил адрес. Рябинин попросил расписку Егора.

Лист оказался тем самым. Сенька узнал бледное пятно от промокашки возле подписи. Сафонов разгладил бумагу и положил на стол.

— Вот. Получили, теперь вернули. Всё.

— Старое письмо Вельского у вас? — спросил Рябинин.

— Не прихватил. Не говорил никто, что с собой архив возить.

— И запись о починке?

— Дома.

Жилин возле стены кашлянул. Сафонов повернулся к нему, задержал взгляд, затем снова посмотрел на коробку.

— Упаковка ваша? — спросил городовой.

— Моя.

— Что внутри должно быть?

Сафонов сжал поля шляпы.

— Часы. Серебряные. Я сколько раз говорить должен?

— Посмотрите на сгибы.

Коробку повернули к свету. Сафонов наклонился, поднёс руку и остановил её над надписью.

— Этого не было.

— Я написал, — сказал отец. — При посыльном. Он вам передал, что адресат умер.

Филька шагнул от двери.

— И отчество Петрович. Всё передал.

— Я услышал, — ответил Сафонов, не глядя на него. — Оттого и пришёл. Бумага моя. Шнур мой. Печати…

Он замолчал. Рябинин попросил закончить.

— Похожи на мои. Как отправлял.

Сенька посмотрел на красную линию. Она пересекала шнур там, где вчера рука отца надавила сильнее. Если коробку сейчас заберут, опять будет только слово человека, который хочет получить деньги.

Ракитин заговорил от окна:

— Вот и возвращайте. Полагаю, вопрос исчерпан. Часы нашлись, долг исчезает.

Отец поднялся.

— Часов я не принимал. Свёрток закрытый. Хочу, чтобы при мне посмотрели.

Сафонов покачал головой.

— Чужую вещь разбирать? Не позволю.

В комнате никто не двинулся. Сенька слышал, как мать позади отца подвинула стул: поставила его так, чтобы не перекрывал проход. Надя держала его тетрадь; он не помнил, когда успел отдать.

Городовой спокойно объяснил, что после пропажи и находки в печи содержимое надо установить. Сафонов начал спорить, но его перебил Жилин:

— У меня тоже не позволили. Всё расчётом кончилось.

Теперь рыжие усы повернулись к нему целиком.

Жилин не подошёл к столу. Только вынул бумагу из внутреннего кармана и держал перед собой.

— Вы меня знаете?

Сафонов прищурился.

— Не припомню.

— А я вас припомню. Пять рублей. За окончательный расчёт. «Г. Сафонов». Борисову часы несли. Он съехал, а платить пришлось мне.

Рябинин взял бумагу, положил рядом с отцовской распиской. Сенька увидел две подписи. Чужую и отцовскую. Отцу пока не понадобилось ставить вторую — денежную, которую принёс Ракитин.

Сафонов качнул ладонью.

— Мало ли однофамильцев.

— Лицом не однофамильцы, — сказал Жилин.

Он говорил тихо, почти без выражения. Сестры рядом не было, Егор стоял с другой стороны стола. Жилин сам держался на ногах и сам называл человека, за которого уже заплатил.

Сафонов посмотрел на дверь.

— Вскрывайте, — сказал наконец. — Только потом не говорите, что я всё повредил.

Бумагу сначала осмотрели снизу и с боков. Узел сидел плотно, сгибы уходили под сургуч. Отец показал свой красный след, Филька подтвердил, как писали при нём. Рябинин записал приметы до того, как взяли нож.

Сеньке хотелось податься вперёд. Надя придержала его тетрадью за локоть: свет закрываешь. Он отступил ровно настолько, чтобы видеть край стола.

Обёртку разрезали сбоку, оставляя перевязь с надписью. Отогнули картон.

Внутри лежала дощечка.

К ней бечёвкой притянули две тяжёлые железные шайбы.

Сенька ждал, что под дощечкой окажется ещё что-нибудь. Тонкий мешочек, цепочка, блеск стекла. Но под нею было дно коробки. Одна шайба сдвинулась и сухо стукнула о другую.

Он сразу узнал звук. В воскресенье посыльный прижал коробку к себе, внутри стукнуло, он поспешил сказать, что не ронял.

Филька тоже поднял голову.

— Вот и часы, — произнёс он.

Никто не засмеялся.

Дощечка лежала посреди стола, слишком маленькая для всех разговоров о ней. На одном конце темнел старый сучок, на другом остался след от пилы. Таких обрезков Сенька за день переносил целую охапку. Если бы утром ему показали эту, он нашёл бы ей место под поленницей, а железо отдал отцу в банку.

Теперь никто не спешил убрать её с чистой бумаги.

Городовой осторожно приподнял бечёвку, посмотрел, как притянуты шайбы, и положил обратно. Одна качнулась, снова стукнула. Филька вздрогнул плечом, потом повернулся к Сеньке.

— Я тогда думал, сломал, — сказал он тихо. — Когда прижал. Ещё не донёс, уже внутри стукнуло.

Сенька вспомнил его лицо у полки: сердитый незнакомый мальчик сразу сказал, что не ронял. Он сам решил, будто в коробке нечто хрупкое, хотя не знал ничего. Потом за этой же серой бумагой вообразил часы второй раз и испортил тёплый хлеб.

Рябинин подвинул к себе дощечку вместе с подложенным листом.

— Это всё, — сказал он. — Больше ничего.

Сенька посмотрел на Сафонова. Рыжие усы оставались такими же. Шляпа — та же. Стол, дверь, полка никуда не переместились. Только тридцать рублей, которыми Сафонов занимал всё пространство комнаты, вдруг перестали походить на цену вещи.

Потом он посмотрел на Ракитина.

Аркадий Павлович разглядывал дощечку почти с обидой. Не как находку, которую искал два дня; как что-то, чего не следовало сейчас выкладывать перед столькими людьми. Пальцы на ручке портфеля сжались, потом разжались.

Сенька заметил это, но не стал говорить. Грязный палец, поворот шляпы, нахмуренный лоб могли означать что угодно. Дощечка означала только то, что лежало перед ними. И от этого была важнее.

Мать села возле Егора. Он протянул руку, коснулся её запястья. Сенька видел, как она наконец разжала пальцы: до этого всё время держала ими край стола.

Надя подала ему тетрадь. Он взял, не раскрывая. На последней странице была нарисована коробка: серое, синее, сургуч, красная черта. Он провёл большим пальцем по загнувшемуся углу и положил тетрадь на колени.

— А мешочка нет, — произнёс он.

Ракитин поднял глаза.

— Синего шёлкового, — добавил Сенька. — Вы же его искать предлагали.

Аркадий Павлович отвёл ладонь от портфеля.

— Я предполагал. Что внутри, я не видел.

Сенька посмотрел на развёрнутый картон. Мешочка не было ни под дощечкой, ни сбоку; кусок ткани такого размера не мог спрятаться в складке.

— Вы вдвоём про разное рассказывали, — сказал он. — А нам искать.

Городовой повернулся к Сафонову, ещё не задав вопроса. Тот уже приготовил ответ.

— Подменили, — сказал Сафонов.

Он произнёс это быстро, прежде чем кто-нибудь успел задать вопрос.

— Отправлял с часами. Теперь железо. Тот, у кого находились, тот и…

— У меня находились, — отозвался Ракитин. — Подобрал. Вашей обёртки не открывал. Сами её только что узнали.

— Я вашу работу не видел.

— А я вашу. Что вы туда положили, то и лежит.

Городовой остановил обоих. Попросил Ракитина ещё раз назвать, где поднял свёрток и почему не отнёс в дворницкую.

Аркадий Павлович ответил про калитку. Про мокрые камни. Про желание убрать чужое с прохода.

— В топку, — повторил Рябинин.

— В сухое место.

— Отец здесь, — сказал Сенька. — Вы мимо нас весь день ходили.

Ракитин посмотрел на него так, что слова застряли. Но уже были сказаны, и ни Сафонов, ни Рябинин не дали разговору повернуться к мальчишке.

Управляющий назвал свидетельство Титовой: встреча до передачи свёртка. Потом — рассказ угольщика и Сеньки о портфеле. Не как один готовый рассказ, а по очереди: кто видел, когда, с какого места.

Сафонов заёрзал на табурете.

— Если два человека разговаривают на улице, они уже заодно? Я часовым делом занимаюсь. Со мной все разговаривают.

— А я и говорю, что не знал ваших дел, — быстро подхватил Ракитин. — Если бы знал, не стал бы…

— Не стал бы что? — спросил отец.

Аркадий Павлович провёл ладонью по подбородку. Сенька впервые увидел у него грязный след на пальце: серый, от прачечной. Сам Ракитин, видимо, ещё не заметил.

— Не стал бы сохранять, — сказал он. — Неужели вы думаете, что вор станет целую запечатанную коробку держать у себя?

Сафонов вдруг резко повернулся:

— Так зачем же держали?

Ракитин посмотрел на него.

Сенька перестал дышать.

— Затем, чтобы вы потом не сказали, будто я ваши настоящие часы забрал! — вырвалось у Аркадия Павловича.

Он замолчал.

Сафонов тоже.

Рябинин медленно придвинул к себе лист с двадцатью рублями. В комнате было так тихо, что за перегородкой слышно стало, как остывает железная подставка под утюг.

— Значит, обсуждали, — сказал управляющий. — И свёрток, и расчёт.

— Я не это…

Ракитин попытался продолжить, но городовой уже задавал следующий вопрос. Когда встретились. Что договорились считать платой. Почему предлагал ссудить дворнику ровно ту сумму, которой требовали закрыть дело.

— Заказ кто отдавал? — спросил Рябинин, когда Сафонов снова заговорил о серебре. — Сам Вельский?

— Я вам сказал: давно было.

— Вы его помните?

Сафонов сжал губы.

— Людей много. Каждого помнить не обязан. Письмо у меня.

— Которое вы второй день не показываете.

Он махнул ладонью, словно отгоняя муху. Потом посмотрел на найденное железо и сам убрал руку: жест получился слишком близко к столу.

Надя тронула Сеньку за локоть.

— Справочник где?

— Под задачником.

Мать услышала. Подошла к их маленькой полке, вытащила тяжёлый том и положила перед Сенькой. Между страниц ещё торчала закладка с нарисованным циркулем. Он подсунул её под обложку, чтобы не отвлекала, и нашёл выписанную строку.

Надя показала управляющему.

— Здесь Вельский есть. Инициалы, дом. Номера квартиры нет.

Рябинин посмотрел, не беря книгу в руки.

— Верно. Адрес общедоступный. Квартиру кто назвал?

Сафонов повернулся к нему не сразу.

— На письме была.

— Тогда письмо предъявите. Это вам всё равно придётся сделать.

Сенька смотрел на строчку. Ещё вчера он хотел ею доказать, что нашёл разгадку. Сейчас книга ничего не сообщала о том, кто её читал. Зато очень хорошо показывала, чего отправитель не знал: даже отчество он дополнил так, как пришлось. Имя на бумаге оказалось достаточным, чтобы позвать отца к чужому долгу.

— Вы же в пустую послали, — сказал Сенька. — Не просто не застали. Там никто не живёт.

— Я откуда знаю? — ответил Сафонов.

— А Аркадий Павлович знал. Он людям показывал.

Ракитин шагнул от окна.

— Я показом квартир занимаюсь. Не доставкой часов. Вы уже решили всё между собой и теперь любую мою работу туда вписываете.

Городовой велел ему остаться на месте и повернулся к Фильке.

— Тебе сразу сказали, если нет адресата, дворнику отдать?

— Сразу, — ответил тот. — До того, как я пришёл. Я и думал, тут люди знакомые, чего носить обратно.

Он говорил уверенно: эту часть никто не пытался вспомнить за него. Сенька видел, как Филька держит картуз перед собой обеими руками, большими пальцами за край.

Жилин отозвался от стены:

— Мне тоже: на полчаса, сами заберут. К жильцу, которого я не застал, потому что он уж съехал. Потом про вещи забыли, про деньги нет.

Сафонов зашевелился на табурете.

— Сами перепутали, сами приняли. Теперь ещё я виноват, что люди из квартир уезжают?

— За дерево вы с него пять рублей взяли? — спросил Сенька.

Вопрос выскочил раньше, чем он успел посмотреть на отца. Городовой поднял ладонь, останавливая уже его.

— Что в том свёртке было, здесь никто не видел. По нынешнему отвечайте о виденном.

Сенька осёкся. Жилин кивнул: не видел. Заплатил за сказанное о часах, а самого свёртка не нашли. От этого его лицо не стало спокойнее.

Рябинин убрал справочник от самой лампы.

— И адрес мастерской ваш проверят, — сказал он Сафонову. — Дети внизу были. Там другой хозяин. О Вельском у него заказа нет.

— Я наверху комнату снимал. Разве в доме один человек работает?

— Значит, укажите, у кого. И записи принесите. Вы называли себя мастером, говорили о прошлогодней починке. Что за часы, кто сдавал, когда — расскажете отдельно.

Сафонов вытер ладонью верхнюю губу. Ракитин смотрел на него с тем же раздражением, с каким несколько минут назад смотрел на детей: кто-то мешал ему закончить всё удобными словами.

Сенька снова взглянул на дощечку. Теперь страшнее всего казалось, что с ней вообще можно было ничего не делать. Не находить, не распечатывать, не видеть. Заплатить за обещанные часы, а потом ещё долго бояться, что названной суммы недостаточно. В другом доме так уже произошло.

Он подвинул книгу матери, освобождая место перед городовым. Тяжёлый том ей пришлось принять двумя руками. Она отнесла его обратно, а на столе остались исходная расписка, пять рублей Жилина на бумаге и двадцать, которые предлагал дать взаймы Ракитин.

Ни одного настоящего рубля никто из взрослых сейчас не доставал.

Жилин стоял у стены, больше не пряча свою бумагу.

Потом пришлось говорить ещё.

Егор повторил про приём до возвращения отправителю. Когда спросили Фильку, тот встал ровнее и сам назвал имя: Филипп Сорокин.

— За поручение две копейки, — сказал он. — От Сафонова. Хозяин позволил отнести по дороге.

Сафонов вскинул голову.

— Так я через булочную послал, порядочно. Не с улицы кого схватил.

— Хозяин свёртка не открывал, — ответил Филька. — И я не открывал. Вы мне адрес дали, я прочёл.

— Слова-то точно помнишь?

Филька посмотрел на него и побледнел у самых губ. Сенька почувствовал, как сам готовится вмешаться, но приятель заговорил раньше:

— «Николай Павлович Вельский, квартира восемь». Я так сказал. Егор Андреевич поправил, что Петрович. Тогда и написал на бумаге про возвращение. Я при нём стоял.

Городовой попросил говорить медленнее. Филька повторил. Про две копейки тоже повторил и прибавил: обе получил за ходьбу, не за то, чтобы отвечать, что внутри.

Рябинин записал. Филька смотрел, как движется перо, и наконец перестал сжимать край куртки.

— Мне в булочную, — сказал он. — Там до ночи ещё заказ. Я уже один раз уходил.

— Подождёшь, — начал Ракитин, но управляющий поднял на него глаза.

— Сейчас закончим. Хозяину я скажу, почему задержали.

Филька кивнул. Не поблагодарил сразу, словно боялся, что разрешение опять поменяется. Потом попросил записать, что пришёл добровольно, когда его позвали, и хлеб на улице из-за этого не бросал.

— Запишу, — ответил Рябинин.

Сенька впервые подумал, что Фильке предстояло возвращаться не просто в лавку за новым поручением. Там могли спросить про весь вечер, про спор со взрослыми, про то, не сам ли он снова ввязался. Даже сейчас, когда коробка лежала на столе, ему нужно было успеть на свою работу.

Потом спросили Сеньку. Он рассказал про полку, телегу и то, чего не видел. Нельзя было после найденного железа вдруг вспомнить изъятие коробки с полки. Он по-прежнему этого не видел.

Зато видел портфель у печи. Показал, куда нагнулся Ракитин и какой стороной держал свёрток. Надя рассказала, как побежала звать и кого привела.

— Ты сам его не открывал? — спросил городовой.

— Нет.

— И из топки не доставал?

— Нет.

Сенька ответил почти с гордостью, но тут же вспомнил две испорченные булки. Вчера он не выдержал совсем другого испытания. Сегодня просто успел иначе.

Коробку с обёрткой, шнуром и железом сохранили вместе. Листы тоже. Про окончательное решение говорили уже словами, которые Сенька не вполне понимал: кому передать, кого ещё спросить, куда явиться. Приговора в дворницкой не выносили.

Когда взрослые двинулись к двери, Сафонов попытался взять шляпу со стола и задел пустую крышку. Она стукнула о дощечку. Он вздрогнул, будто часы всё-таки подали голос.

Сенька проводил его взглядом.

За воротами никто не закричал. Ни Ракитин, ни Сафонов не обернулись к нему с признанием. Просто два человека, ещё недавно распоряжавшиеся всей их жизнью до семи вечера, теперь отвечали на вопросы других взрослых.

Отец остался возле стола.

Сенька подошёл к нему. Хотел сказать что-нибудь про коробку, про мешочек, про то, что всё-таки нашли.

Егор положил ему ладонь на затылок и притянул ближе.

Сенька упёрся лбом в отцовский фартук. От него пахло водой, деревом и угольной пылью. Всё тем, чем пахло утром, когда никто ещё не знал про посылку.

Мать стояла рядом. Сенька слышал, как она тихо выдохнула.

Он не стал ничего говорить.

Глава 19. После разговора

Суп грели второй раз.

Мать поставила на стол ещё две ложки, но Надю уже позвали домой. Филька сначала согласился остаться, потом увидел в окне свет булочной и вскочил.

— Корзины. Совсем забыл.

Егор придержал дверь.

— Хозяину скажу, отчего задержался.

Филька махнул рукой: сам объяснит. Побежал через двор, за ним закрылась створка. Надя пожелала доброй ночи и поднялась к себе. Отец дождался, когда она скроется на лестнице, потом вернулся к столу.

Втроём стало удивительно просторно.

Отец переставил пустую ложку к стене. Вторую оставил возле миски, потом заметил и убрал тоже. Он делал это медленно, будто после всего вечернего разговора руки только начинали понимать, что никто больше не требует от них бумаги и подписи.

Марья подала ему хлеб. Егор отломил кусок и положил рядом с Сенькиной миской. Обычно так делали, когда хлеб лежал далеко, а тянуться через стол было неудобно. Сейчас Сенька мог достать сам, но кусок оставил.

За окном пробежал Филька. Уже без картуза: видимо, оставил в булочной и снова выскочил за корзиной. Сенька поднял ладонь. Филька, не останавливаясь, показал в ответ два пальца, подхватил что-то возле стены и исчез. Все по-прежнему куда-то спешили. Сеньке впервые за день можно было сидеть.

— Ты чего хочешь завтра? — спросил отец.

Сенька посмотрел на него насторожённо. Ещё вчера за словом «завтра» стояли только семь вечера, долг и Сафонов. Теперь требовалось придумать другое.

— Карту, — сказал он. — Доделать.

Мать вздохнула, но улыбнулась.

— Сначала в училище. А после уроков хоть весь свой Петербург переворачивай.

Егор покивал. Он больше ничего не предлагал. Ни награды, ни нового поручения, которое заменило бы сегодняшний страх. Просто спросил и принял ответ.

Сенька съел несколько ложек и положил хлеб. Сидел, разглядывая свои ногти, под которыми застряла тёмная древесная пыль. Мать велела доесть, иначе опять остынет, и он послушался.

После ужина достал тетрадь. Записал: «Достал из портфеля. Положил в топку. Огонь не зажигал».

Отец прочёл через плечо.

— Всё так.

Сенька закрыл. Впервые не захотелось дорисовывать стрелки.

Мать стала штопать его чулок. Егор устроился возле двери чинить ручку ведра. Сенька пошёл спать, но долго слышал их негромкий разговор за перегородкой. Не про часы. Про завтрашний уголь, про воду, про то, что надо купить новые иголки.

От этого наконец захотелось спать по-настоящему.

Утром прачечная дымила.

Анисья стояла у котла, раскрасневшаяся, и велела Сеньке не пускать холод через открытую дверь. Топка была полна огня. От мысли, что ещё вчера в ней лежала серая коробка, он поёжился и закрыл плотнее.

Орлова вышла на лестницу с платком на голове.

— Твою стойку можно двигать? — спросила она.

Сенька улыбнулся.

— Можно.

— Слава богу. А то у меня и платье будет призраком, пока вы сюртук из окон изучаете.

Он побежал в училище.

Там сосед первым делом спросил, правда ли в печи нашли золотые часы. Сенька сказал: железо. Сосед не поверил, решил, что для чужих секретничают. На следующей перемене уже спорили, сколько рублей стоило железо и зачем его носили покойнику.

Сенька попробовал объяснить один раз. Потом прозвенело, и пришлось идти на урок.

На перемене ему всё-таки не дали просто сидеть.

Сосед по парте принёс деревянную линейку, положил её на две чернильницы и объявил, что получилась печь. Другой свернул бумагу в трубку, изображая посылку. Теперь всем требовалось, чтобы Сенька показал, как преступник прятал часы.

— Не часы, — сказал он снова.

— Да мы знаем. Это как будто.

Ему захотелось согласиться. Как будто часы — тогда рассказ лучше. Как будто он сам выхватил коробку, догнал Ракитина, поставил перед городовым. Вчера всё было теснее, медленнее и совсем не похоже на их игру с чернильницами. Больше всего он помнил, как боялся задеть ведро и как не мог показать Наде на таком расстоянии, что надо бежать за отцом.

Он взял свёрнутую бумагу, положил под линейку.

— Вот так. Нагнулся и положил. А я за дровами стоял.

Мальчики переглянулись.

— И всё?

— Потом Надя отца позвала.

— Девчонка?

Сенька посмотрел на соседа так, что тот перестал улыбаться.

— Она быстрее меня до арки добежала бы. Я за поленьями был, не выберешься сразу.

Ему хотелось добавить ещё что-нибудь про Фильку, про лавочницу и про то, сколько взрослых не видели одну полку. Но мальчики уже спорили, годятся ли чернильницы для печи: если там огонь, чернила должны вскипеть. Спор был такой глупый, что Сенька неожиданно засмеялся вместе с ними.

Он вынул бумажную посылку, отдал хозяину линейку и сдвинул чернильницы подальше от края. Одной уже досталось: на горлышке блестела свежая чёрная капля.

Когда вернулись за парты, сосед тихо спросил:

— А страшно было?

Сенька подождал, пока учитель отвернётся к доске.

— Да.

Сосед больше не шутил. Открыл тетрадь и подвинул её так, чтобы Сенька увидел номер задания, которое они должны были начать. Это оказалось приятнее, чем если бы тот снова попросил показать погоню.

В этот день ответ в делении он нашёл с первого раза.

После занятий у ворот стояли Рябинин, Белова и ещё несколько жильцов. Отец был рядом. Мать задержалась на крыльце, услышав своё имя.

Управляющий говорил без привычного раздражения:

— Утверждение о потерянных серебряных часах не подтвердилось. В найденном свёртке часы отсутствуют. Егор Андреевич их не принимал. Слишком быстро пошли разговоры, и я сам не сразу их остановил.

Сенька остановился возле матери.

— Так кто же взял? — спросили от стены.

— Сведения переданы. Что сам видел, то каждый расскажет при проверке. Про другое по лестницам добавлять не надо.

Белова сказала, что по лестницам уже и новое добавили. Рябинин поморщился, но спорить не стал.

Отец стоял прямо, руки держал за спиной. Сенька подумал, что сейчас ему предложат какую-нибудь награду. За то, что заметил коробку, за мешочек, за самую важную последнюю минуту.

Рябинин повернулся к нему.

— Семён, створку придержи. Человеку войти надо.

Он придержал. По проходу протащили тяжёлый ящик, управляющий отступил, отец пошёл проверять нижнюю петлю. Разговор закончился, и двор сразу наполнился обыкновенными движениями.

Надя вышла из четвёртой, встретилась с Сенькой глазами и улыбнулась. Этого оказалось достаточно.

Потом её позвали обратно. В четвёртой опять ждали младшего ученика; Надя помахала ладонью и исчезла на лестнице.

Сенька собрался домой за книгами, но отец кивнул на створку:

— Подержи. Доделаю задир, пока сухо.

Белая рана от угольной телеги всё ещё тянулась по дереву. За два дня её успели потрогать все, кому было интересно, и по светлому краю налипла пыль. Сенька встал с внутренней стороны, упёрся в створку плечом. Отец подложил снизу деревянный клин, проверил, не качается ли, и вынул инструмент из старой коробки.

Кошка, спавшая на крышке, возмутилась. Подняла голову, посмотрела на Егора и осталась лежать. Пришлось Сеньке свободной рукой снять её с коробки. Она немедленно улеглась на доске рядом.

— Работник, — сказал отец.

Сенька погладил кошку свободной рукой. Она немедленно легла удобнее, словно именно этого и добивалась.

Егор зачистил торчащую щепу, примерил тонкую планку, отложил. Попросил держать чуть ниже. Сенька передвинул плечо, и створка качнулась. Улица на секунду открылась шире: люди, колёса, свет на мостовой. Потом отец придержал, и всё вернулось к привычной узкой полосе.

Они работали молча. Дерево поскрипывало, изнутри двора стучала посуда, на стене ползла тень от лестницы. Сеньке нравилось стоять так, удерживая настоящую тяжесть. Не надо угадывать, что имеет в виду взрослый: сказал держать — значит, чтобы не двигалось.

Отец выбрал планку, пригнал на место. Сенька следил за пальцами, ожидая, когда можно будет отпустить. Думал об одном, а спросил другое:

— Пап, ты знал, что тебя не выгонят?

Егор не сразу ответил. Прижал край, проверил, как лёг, убрал с губ маленький гвоздь.

— Нет.

Сенька перестал гладить кошку.

— Ты сказал, не выгонят.

— Не хотел, чтобы ты ещё и об этом целый день думал.

Отец взял молоток, сделал несколько коротких ударов. Сенька держал створку крепче, хотя она и без того стояла на клине.

— Я думал всё равно, — произнёс он.

Егор кивнул.

— Теперь понимаю. К себе ты это тогда не прибавляй. Я сам с управляющим разговаривал бы, если что. Есть о чём.

Отец доделал край и положил ладонь сыну на затылок, быстро, прежде чем снова полезть за инструментом.

Сенька ничего не ответил. Перехватил створку, чтобы отец мог достать всё, не придерживая тяжесть коленом. Тот кивнул и вынул из коробки кисть.

— Отпускай, — сказал Егор.

Створку опустили. Она встала на место, не цепляясь за камень. Кошка наконец решила уйти и, проходя, задела хвостом раскрытую крышку коробки.

Сенька придержал, чтобы не стукнула.

Отец открыл маленькую банку с краской. Сверху собралась плёнка, пришлось поддеть палочкой. Под ней краска оказалась совсем другого цвета, чем высохший след у края.

— Не подойдёт? — спросил Сенька.

— Подсохнет, увидим.

Он провёл по починке первый раз, потом второй. Тёмное блестящее пятно скрыло белую щепу. Свежая планка всё ещё выделялась ровным краем. Сенька наклонился поближе, но отец придержал его за ворот: ещё испачкается.

Егор поставил банку в угол, велел не задевать.

— Я напишу, что окрашено, — предложил Сенька.

— Напиши. Только без плана улиц.

Он сбегал за клочком бумаги. Написал крупно, оставил место для булавки и хотел добавить стрелку на свежую краску. Потом подумал и нарисовал маленькую кисть. Получилось похоже на лопату.

Отец повесил записку.

— Поймут.

Сенька вымыл руки. Мать отправила за хлебом, и он вышел через только что починенную створку, стараясь не задеть ни краску, ни свою смешную кисть.

В булочной Сенька попросил хлеб для матери. Филька ставил на полку пустой противень, рядом покупатель рассказывал хозяину, как мальчонку чуть не поймали с чужими часами.

— Не с часами, — сказал Сенька. — С булками. Я перепутал и схватил. Он заказ нёс.

Покупатель повернулся.

— А я что? Говорили.

— Неправильно говорили.

Булочник положил хлеб на бумагу.

— Так и было. Ущерб возмещён. Тебе сколько отрезать?

Он обратился уже к покупателю, и тот сразу заговорил о другом.

Филька спрыгнул со скамеечки, на которой стоял, и подошёл к Сеньке.

— Сегодня быстрее сообразил.

Сенька посмотрел на него. Улыбка у Фильки была насмешливая, но уже без той холодной злости, что в воскресенье у мокрых булок.

— Я домой, — сказал Сенька. — Потом карту доделаю.

— Которую весь город?

— Сначала свой двор.

— На него зайду посмотреть. Если отпустит.

Он кивнул на хозяина. Хозяин услышал и сказал, чтобы прежде вынес пустую корзину. Филька подхватил корзину, Сенька — завёрнутый хлеб. Вместе дошли до двери и разошлись в разные стороны.

Жилин встретил его возле первого двора. Шёл от управляющего без своей бумаги.

— Оставил, — сказал он на Сенькин взгляд. — Дальше спрашивать будут.

— Деньги вернут?

Жилин почесал бороду.

— Пока не сказали. Если узнаю, отец твой первым услышит.

Он не выглядел счастливым. Уставшим, выпрямившимся — да. В руки Сеньки заглянул, словно хотел убедиться, что тот несёт обыкновенный хлеб.

— Мать ждёт?

— Ждёт.

— Неси. А то вчера у меня из-за ваших часов суп совсем холодный был.

Сенька засмеялся. Жилин тоже усмехнулся и пошёл к своим воротам.

Женщина с муфтой пришла ближе к четырём.

Сенька сидел у окна с книгой. Узнал её прежде, чем мать вышла из-за перегородки. Хотел подняться и уйти во двор, но заказчица уже заметила его.

— Марья Сергеевна, я слышала, всё выяснилось. Вы уж простите. Мне так рассказали…

Мать вытерла руки о край фартука.

— Заказ забираете или оставляете?

— Оставляю, конечно. Если к четвергу…

— К пятнице. Я вчера другую работу начала, когда вы отменили. Ночью не успею, а плохо делать не стану.

Заказчица посмотрела на стол. Там лежала чужая ткань, уже скроенная, с приколотыми бумажными полосками. Её собственного рукава снаружи не было. Сенька видел, как женщина ищет его глазами, надеясь, что мать всё-таки продолжала, хоть ей и сказали подождать.

Марья достала сложенную работу из-под чистого полотна и положила перед ней. В том виде, в каком убрала вчера. Ничего не объясняла, только разгладила ладонью край.

— Я думала, вам тоже удобнее после всей этой истории, — сказала женщина.

— После истории работа другая никуда не делась.

Мать подвинула табурет. Женщина не села; постояла, перебирая пальцами муфту, потом всё-таки села, сняла её с руки и положила на колени. Выкройка из-под локтя выскользнула. Сенька успел поймать, подал.

— Спасибо, — сказала она ему неожиданно тихо.

Он кивнул и вернулся к окну. Рассказывать про себя больше не хотелось. Хотелось, чтобы она дождалась материных мерок и перестала смотреть на полку.

Женщина повертела муфту.

— К пятнице тоже можно. Вы мне только померьте ещё раз.

Мать достала мерную ленту. Повернула заказчицу к свету, стала отмечать. Голос у неё был тот же, что всегда при работе.

Сенька вернулся к своей книге. Страницы не читал. Слушал обычные слова — плечо, рукав, шире, свободнее, — и думал, как много времени потребовалось, чтобы они опять зазвучали спокойно.

Женщина ушла без готового заказа. Деньги пока не оставила. Мать свернула ленту и положила рядом с ножницами.

— Я бы ей всё рассказал, — произнёс Сенька.

— Она за платьем пришла, — ответила мать. — Про платье и договорились.

Он кивнул. Приподнял ткань, чтобы мать смогла вытащить из-под неё обрезок картона для Беловиной папки.

— Это сегодня закончишь?

— Попробую. Подержишь край?

Сенька придвинулся и взял картон обеими руками.

Глава 20. Весь Петербург

Папка Беловой раскрывалась туго, пока была пустая, и совсем иначе, когда в неё положили письма.

Марья Сергеевна подправила тесёмку. Белова провела ладонью по ткани, отодвинула папку и снова придвинула.

— Вот, — сказала она. — Без кожи, а хорошо. Григорию Арсеньичу спасибо за картон передайте. Про цену его помолчим.

Мать улыбнулась.

Сенька смотрел на пачку писем. На самом верху лежала открытка с курицей в сапогах. Белова поймала взгляд и повернула её рисунком к нему.

— Её-то помнишь?

Надя подалась ближе, увидела и засмеялась.

— Она в сапогах гуляет?

— По дождю, — объяснила Белова. — Племянник изобразил. У его бабки сапоги сохли, курица рядом ходила. Он решил, что ей тоже надо.

Сенька вспомнил, как хотел изобразить фигуру в окне и не смог: получилась бы смешной. А чужая курица в папке совсем не собиралась переставать быть смешной, сколько бы ей ни было лет.

Белова закрыла письма, завязала тесёмку и ушла с покупкой, прижав её к боку.

На столе освободилось место. Надя сразу разложила их новый план двора.

— Линейку дай, — сказал Сенька.

— У меня. И острый карандаш.

Она вытащила оба. Сенька достал свою тетрадь. Старый двор ещё был там, перечёркнутый лестницами и людьми. Новый на клетчатой бумаге выглядел просторнее. В нём наконец помещались кухня восьмой и служебный выход.

— Полку больше не рисуй, — попросила Надя. — Она у тебя весь дом съела.

Он посмотрел и понял: стол, двери, полка, печь — всё это за последние дни заняло больше места, чем переулки.

Новый лист он начал с ворот.

Филька пришёл с пустой корзиной.

Поставил её под скамью, сразу проверил, чтобы ручка не торчала в проход, и заглянул через Сенькино плечо.

— Тут к булочной?

— Да.

— Тогда не выйдешь. У тебя дверь в кладовку.

Надя засмеялась. Сенька нахмурился, передвинул тетрадь.

— С улицы дверь.

— А с улицы правильно. Со двора — мимо.

Филька показал ногтем. Сенька не поверил, пока мальчик не описал, где стоит большая корзина и откуда к пекарю носят доски. Тогда стало ясно: он действительно соединил булочную с чужой кладовой. Из неё хлеба не вынесли бы, зато дрова на плане поехали прямиком к прилавку.

Он взял ластик.

— Подожди, — сказал Филька. — Рядом нарисуй. А то пока сотрёшь, забудешь, чего менять.

Сенька посмотрел на него. Дельный совет уже был готов сорваться с Надиных губ, но она оставила его за Филькой и просто придержала лист.

Мать шила за другим краем стола. Один раз попросила не толкать локтем ножницы. Все трое подвинулись, освобождая ей место, и продолжили спорить о булочной.

— Ты напиши, когда двор проходной, — предложил Филька. — По утрам та калитка закрыта, я сам пробовал. После обеда откроют — другой путь.

— Я не всегда знаю, когда откроют, — сказал Сенька.

— Я хожу. Буду знать, скажу.

Надя повернула к себе край листа.

— Дату поставим. Когда смотрели.

— И чего смотрели, — добавил Филька. — А то я с корзиной, а ты пустой. Тебе везде легко.

— Мне с доской было нелегко, — возразил Сенька.

— С доской ты во все ворота сразу стучишь.

Сенька показал линейкой, как поворачивал тяжёлую доску в арке и едва не задел Ракитина. Филька тут же повторил его движения, только размах выбрал вдвое шире. Получилось так похоже, что Надя едва не уронила линейку. Сенька сердился всего секунду, потом сам засмеялся.

Мать подняла голову.

— Ты бы ему помог, если увидел.

— Я бы с другого конца взял, — сказал Филька. — Чтобы всех поровну задевало.

Сенька смеялся уже не скрываясь. Коричневое пальто на миг появилось в памяти — и исчезло за совершенно новой картинкой: две пары рук, одна огромная доска, весь двор спасается по углам.

На первом листе ещё стояло «Весь Петербург».

— Пока не весь, — сказала Надя.

Филька заглянул.

— Пока булочная. И та с кладовкой.

Сенька взял новый лист. Подождал, пока оба перестанут смеяться, и написал сверху: «Наш Петербург».

Надя прочла, взяла карандаш и подписала внизу своё имя.

Филька помолчал, потом попросил место. Буквы у него получились крупнее, а последняя пошла вверх, будто торопилась по лестнице.

Сенька поставил свою фамилию рядом.

Круг для маленького условного знака опять вышел кривой.

Сенька попробовал ещё раз. Если провести медленно, получалось угловато. Быстро — хвост съезжал на соседнюю улицу.

— У тебя циркуля нет? — спросил Филька.

— Пока нет.

Надя подвинула кружку.

Сенька обвёл край. Круг получился ровный, но на полдвора.

— Теперь все сюда придут, — сказал Филька.

Мать, не отрываясь от шва, предложила напёрсток.

Им оказалось удобнее. Сенька нарисовал второй знак поменьше. Напёрсток вернул матери, кружку отодвинул от карты, чтобы не пролить.

В коробочке от перьев на полке лежали девять копеек. Он знал, сколько до хорошего циркуля ещё не хватает. Сегодня не стал проверять цену по своей бумажке: рисунок уже убрал в справочник, а открывать книгу под картой было негде.

Филька наклонился к старому плану.

— А здесь до канала можно?

Сенька открыл рот и закрыл.

— Там я ходил. Но эту калитку не проверял.

— Пойдём.

Надя сразу посмотрела на часы.

— Мне до шести вернуться.

— Успеем, — сказал Филька. — Только если он опять весь Петербург не станет по дороге дорисовывать.

Мать согласилась отпустить. Позвала Егора от двери, сказала, куда пойдут. Он кивнул и попросил по пути заглянуть к Анисье: у неё мешок для соседней прачки, если идут туда же — передать в руки.

Сенька застегнул куртку. Карту взял с собой, положив между чистыми картонками. Филька вытащил из-под скамьи корзину и оставил у ворот булочной: на эту прогулку она ему не требовалась.

Мешок был лёгкий и сухой. Анисья завязала его сама, назвала, кому отдать, и велела обратно принести только пустые руки.

— Если не застанем? — спросила Надя.

— Назад несите.

Они понесли втроём по очереди. Первым взял Сенька, на углу Филька подставил свою ладонь снизу — так мешок не бил по колену. Надя держала карту и не разрешала разворачивать её посреди улицы.

У нужного дома оказалось две почти одинаковые двери. Из одной шёл пар, из другой пахло краской. Сенька выбрал пар, но Филька спросил, не баня ли там.

Надя подошла к маленькому окошку. За стеклом сидела женщина, считала что-то на пальцах и не замечала детей.

— Анисья передать просила, — сказала Надя, когда та подняла голову.

Женщина указала на другую дверь, из которой пахло краской.

— С краю обошли, за перегородкой налево. Там её сестра.

— А здесь?

— А здесь чужая стирка. Тоже хотите?

Филька покачал головой с таким испугом, что женщина рассмеялась. Сенька подхватил мешок, они обошли угол.

За пахнущей краской дверью было сухо. На скамье лежали свёрнутые половики, дальше начинался проход, и оттуда уже доносился плеск. Надя первой заметила низкую притолоку и предупредила мальчиков. Филька пригнулся слишком сильно, Сенька чуть не уткнулся ему в спину.

— Я ж не ящик, — сказал он.

— Тогда не неси так близко.

В прачечной женщина выжимала длинную мокрую ткань. Увидев мешок, попробовала дотянуться локтем, поняла, что не выйдет, и велела положить на скамью. Сенька не знал, эта ли скамья для сухого: рядом уже темнела лужа. Он спросил, и женщина, не прекращая крутить ткань, показала на полку.

Филька подхватил мешок за дно. Поставили вдвоём. Женщина закончила, расправила ткань и подошла проверить завязку.

— Анисья сама? Благодарствуйте. Скажите, дошло, всё тут.

Она взяла мешок с полки и перенесла дальше, к сухому белью. Сенька посмотрел на свои пустые руки. Поручение и правда кончилось: нужный человек был перед ними, получил, сказал, куда деть.

Когда вышли, Филька первым показал на дверцу с окошком.

— Сюда не рисуй, нам чужую стирку дадут.

Надя уже доставала карандаш. На краю плана появился маленький поворот, которого с улицы совсем не было видно. Назад пошли уже без поручения.

У калитки Сенька остановился, достал карту.

Филька взял на себя роль человека, который города не знает. Пошёл по нарисованной стрелке и через несколько шагов оказался носом к стене.

— Приехали, — сказал он.

Надя перегнулась через его плечо.

— Не туда свернул.

— На бумаге туда.

Сенька посмотрел. На бумаге действительно туда: он провёл черту мимо дверного выступа. Из-за выступа не было видно бокового поворота.

Исправлять пришлось, положив карту на кирпичную тумбу. Филька держал край от ветра, Надя прикрывала картонкой влажное пятно, а Сенька пытался не уронить карандаш в щель.

Когда закончил, все трое отошли и попробовали пройти заново.

На этот раз калитку нашли.

За нею, на углу, была витрина фотографа.

Сенька помнил её давно, но обычно проходил мимо с поручением. Сегодня остановилась Надя. За стеклом выстроились взрослые в одинаково серьёзных позах: женщина возле высокой тумбы, мужчина с книгой, мальчик на стуле, до пола ему оставалось больше ладони.

— Этот на тебя похож, — сказал Филька Сеньке.

— Чем?

— Сидит и сердится, что до пола не достать.

Сенька посмотрел внимательнее. Мальчик на карточке был в нарядном костюме, с гладкими волосами и огромным бантом. Одна нога поднялась выше другой, будто фотограф велел не двигаться в тот самый миг, когда он собирался спрыгнуть.

Надя наклонилась ближе.

— Он сапог потерял бы, если б с такого стула спрыгнул.

Они стали разглядывать остальные карточки. На одной господин держал руку так, словно на ней лежала невидимая птица. На другой двое стояли по разным сторонам столика и совсем не смотрели друг на друга.

— Вот нас троих бы посадили, — сказал Филька. — Ты с картой, она с линейкой, а я дверь держу, чтоб все разошлись.

— Тебе корзину бы дали, — ответил Сенька.

— Мою я в булочной оставил. Другую не возьму, они все ручками разные.

Надя повернулась к ним.

— Надо стоять серьёзно. Они же не двигаются, пока снимают.

Она убрала улыбку, сложила руки перед собой и стала похожа на маленькую строгую учительницу. Сенька взял карту под мышку и поднял подбородок, как мужчина с книгой. Филька посмотрел на обоих, скривился и тоже выпрямился.

Сначала выдержали все.

Потом Сенька увидел в стекле, что его собственная рука лежит под невероятным углом, а свободный край карты торчит у Фильки над плечом. Получалось крыло. Филька заметил то же самое, но вместо того, чтобы убрать бумагу, осторожно вытянул вторую руку.

Надя посмотрела на их отражения и рассмеялась первой.

Портрет не получился. Сенька опустил подбородок, карта сползла, Филька попытался поймать её за угол и едва не утащил себе весь лист. Они затоптались перед витриной, мешая прохожему. Тот обошёл их с недовольным видом.

Из двери фотографа выглянула женщина.

— Вам чего, ребята?

— Смотрим, — ответила Надя, всё ещё смеясь.

Женщина посмотрела на карту, на их позы и поняла, кажется, больше, чем они объяснили.

— Тогда бумагу к стеклу не прижимайте. Только вымыла.

Она ушла. Филька провёл рукавом по месту, которого не касался, и сделал вид, что отполировал.

Сенька свернул карту осторожнее. В стекле опять отражались двое мальчишек и Надя. Она первой пошла к каналу. Сенька догнал её, Филька — его.

Никаких карточек у них на память не было. Зато никто не заставлял сидеть выше пола и ждать, пока разрешат пошевелиться.

От канала тянуло прохладой. Вода лежала между стенами тёмной полосой, на другой стороне гремела телега. Филька рассказал, куда по утрам идёт хлеб, Надя стала спорить с ним о кратчайшей дороге. Сенька слушал и отмечал на полях только названия. Проверить все проходы за один вечер было невозможно, даже если никто не ошибётся.

У берега покачивалась маленькая лодка. Филька первым её заметил и остановился, не договорив про поворот.

— Вот эту можно, — сказал Сенька.

Надя посмотрела на обоих.

— Чего можно?

Филька достал из-за отворота сложенную картинку с пароходом. Объяснил, что хочет такую же, только без букв и надорванного бока. Надя разгладила бумагу на плоском камне и прижала угол ладонью.

— Тут ещё лодка. Целая.

— С неё начнём, — сказал Сенька.

Он взял карандаш и на свободном краю листа провёл две дуги. Добавил сиденья, нос, верёвку к кольцу у берега. Лодка внизу качнулась, и пришлось подождать, пока встанет ровнее. Филька показывал, где край выше, где снаружи белеет стёртая краска. Надя всё время заслоняла рисунок от ветра и один раз велела Сеньке перестать опираться локтем ей на руку.

Получилось не как на печатной картинке. Но стало похоже на настоящую лодку перед ними.

Филька долго смотрел, потом спросил:

— Мне этот кусок можно?

Сенька отделил его по старому сгибу. Не совсем ровно. Надя помогла загнуть выступающий край, чтобы не рвался дальше.

Филька спрятал оба рисунка вместе: чужой пароход и их новую лодку.

— Завтра трубу научимся, — сказал он.

— Сначала настоящий пароход, — ответил Сенька.

Надя напомнила про время, и они пошли обратно. Сенька нёс карту уже без свободного угла, зато Филька всё время проверял, на месте ли сложенная бумажка под курткой.

Обратно успели вовремя.

Возле ворот Орлова несла пустую раму. Сенька поднял голову, машинально поискал окно восьмой, потом перевёл взгляд на неё.

— Белый воротник больше не нужен? — спросила Прасковья Михайловна.

Филька ответил за него:

— Нет, теперь он весь город рисует. Надо, чтоб всё на месте стояло.

— Тогда начните с кошки, — сказала Орлова. — Она опять не на своём месте.

Они увидели кошку на отцовском ящике. Она спала поверх рукавиц, оставив для работы ровно ничего.

Сенька не стал сгонять. Обошёл ящик с другой стороны и открыл калитку, чтобы Надя прошла домой. Филька забрал корзину у булочной и поднял руку на прощание.

— Завтра покажу, где ещё неверно, — сказал он.

— Ты сперва посмотри, — ответил Сенька.

— Затем и приду.

Он ушёл по улице. Надя поднялась в четвёртую.

Сенька вернулся в дворницкую, положил карту на полку и прижал коробочкой от перьев. Потом передумал: деньги оставил рядом, карту убрал между картонками. Три фамилии внизу ещё пахли карандашом.

За дверью отец разговаривал с кем-то про завтрашний дождь. Мать ставила чай. Над аркой зажигали фонарь, и двор на минуту показался маленьким — таким, который наконец можно нарисовать.

Сенька раскрыл карту ещё раз.

У них оставался целый город.