Посвящение

Посвящение

…Облачко пара вырвалось у него изо рта и быстро растворилось в воздухе. Хлюпанье грязи под ногами тонуло в возбужденном перешептывании толпы, собравшейся рядом с мельницей. Стоящий рядом красногвардеец-водитель в короткой серой шинели переводил взгляд то на людей, то на него.

Два шага вперед, два назад. Два вперед, два назад. Очень хотелось курить.

Послышались причитания, плач, ругань. Два красногвардейца в серых шинелях буквально тащили за руки мужчину. Красная рубаха несомого местами выбилась из черных, перепачканных в грязи, мокрых штанов. Обуви на ногах не было. На когда-то красивом лице, с постриженными по-купечески бородкой и усами, красовались кровоподтеки. Мужчина крыл красногвардейцев по матери, но почти не сопротивлялся – видимо, уже усвоил, что, кроме очередного синяка, сопротивление ничего не принесет. За ним на небольшом расстоянии семенила семья – крупная, особенно если сравнивать с другими крестьянами – женщина с взлохмаченными волосами и дитем на руках. Еще двое детей – мальчик лет семи и девочка лет пяти шли рядом с матерью. Все четверо голосили, всхлипывали, причитали.

- Макар!

Водитель кивнул, поднял вверх руку, в которой блеснул револьвер и выстрелил в воздух. Толпа затихла. В этот момент красногвардейцы дотащили мужчину до стены и буквально бросили ему под ноги. Деловито поправили винтовки. Бородач поднял глаза вверх и удивленно произнес:

- Тося?

Он не ответил. Просто ловил взглядом знакомые с детства черты. Такие похожие на его собственные. «Толькi носiк зусiм другi», - вспомнил он слова матери.

- Тось, гэта ж ты?! Тоська! Глядзi, што iзверги са мной…, ты чаго маучышь, Тось?!

Нет, не только нос. Скулы – у него более острые, и подбородок острее, а у того еще и пальцы пухлые. Или это потому, что он так расплылся? Ну, да. В детстве они оба были худющими, как жерди. А теперь… Волос, правда, такой же черный, но он бы в жизни не стал носить такую козлиную бороду.

- К стене, - быстро скомандовал он.

- Тося! Ты што?! Ты… як?! – закричал «ноша».

Красногвардейцы, выдохнув, подхватили мужчину и протащили шагов пять – до самой стенки мельницы. Жена и дети вновь завыли. Со стороны толпы послышалось «дастукауся, кулачок». Он украдкой глянул на крестьян. Знакомые и незнакомые лица. Видно, что осуждают – но молчат. Боятся.

- Именем Минского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, - произнес он.

- Вырадак ты, Антон! – крикнула женщина. «Аня, - вспомнил он. – Ее звали Аня, и ей было 12 годков тогда».

- За вымогательство, нападение на односельчанина Петрова, попытку грабежа и вооруженное сопротивление аресту Хлопцевич Петр Павлович приговаривается к расстрелу. Приговор приводится в исполнение немедленно.

- Кем приговаривается? – послышался выкрик из толпы.

- Революционным трибуналом, - он повернул голову, обвел взглядом людей, и это подействовало не хуже пистолетного выстрела.

- Вырадак ты, Тося, - повторил Петр слова жены.

Антон не ответил. Расстегнул шинель и достал из кобуры «маузер».

- Дауно, пэуна, чакау, кали зможаш хату з мельницай сабе прыбрацi, ублюдак! – почти шипел Петр.

- Суд так решил.

- Ты бы не а людском вашем судзе думау. а о Божым! Я…

Раздался выстрел. Толпа снова замолчала, глядя, как Петр Павлович Хлопцевич медленно оседает в грязь.

- Знаешь, что самое скверное для тебя, Пятро? То, что Бога-то нет, - он подошел к брату почти вплотную и выстрелил второй раз – в голову.

Затем резко развернулся и пошел к машине. За ним, первые несколько шагов пятясь, опасаясь реакции толпы, последовали красногвардейцы.

- Федор, Михаил, останьтесь здесь, приглядите за порядком – пока из Менска отряд не пришлют. Мандаты я подписал – хату оставить вдове, мельницу – в общее пользование. Излишки, что изымете, до распоряжения Совета – в амбар и под охрану. Так и передадите командиру, что вас сменит. Макар, заводи мотор. Поехали отсюда.

- Бут сделано, Антон Палыч!

** *

Апрель в этом году выдался очень уж морозным. Вроде уже в марте начала было вступать в права весна – и тут, на тебе, сначала инцидент, а потом снова заморозки. Были ли они связаны или нет, оставалось только догадываться. Но факт оставался фактом – земля все еще была скована снегом и льдом.

Он остановился перед дверью и буквально на мгновение замер, будто бы в нерешительности. Этого мгновения хватило Макару, чтобы неопределенно хмыкнуть.

- Говори уже, - ворчливым полушепотом произнес Хлопцевич, машинально поправляя кожаную фуражку с красной звездой на кокарде.

Макар Гаврилов, коренастый, плотный, небольшого роста мужик задумчиво почесал заросшую пятидневной щетиной щеку, натянул съехавшую набок шапку, и снова отделался лишь протяжным «м-м-м». Из пролеска за их спиной послышалось карканье.

- Тебе нос не за это привычку мычать сплюснули? – зло осведомился Хлопцевич.

- Обижаешь, Антон Палыч, - наигранно задетым тоном произнес Макар. – Это унтер меня отделал, когда я его по матери отправил. А мычу я потому, что не зна, чего те сказать. Вроде и денек занимается, и солнышко пригревает – а как гляну на эту безобразину в небе, так и настрой весь сразу сыходит.

- Хм, - протянул Хлопцевич.

- Вот и я говорю, - согласился Макар.

«Безобразина в небе» уже почти нависала над самой деревней. Огромная «дыра», периодически рассекаемая ослепительно белыми молниями, напоминавшая разорванную штыком плоть, была светло-фиолетовой расцветки, с черными прожилками и полотнищем звезд настолько замысловатых цветов, что такая картина вряд ли бы приснилась даже завсегдатаю опиумной в самых диких снах. Разрыв уходил на северо-запад и скрывался за горизонтом. Хлопцевич знал, «безобразина» достигла линии Друя – Глубокое и продолжает расти в западном направлении. Но там нынче немецкая территория, где они ничего сделать не могут. А здесь…

Он громко и отрывисто постучал в дверь хаты. Деревянный дом, без ограды и выходом к дороге – как принято в этих местах. Судя по двору, хата середняцкая и хозяйство справное. «С чего бы тогда? Доброта или расчет какой?», - задумался Хлопцевич.

Дверь открыла пожилая крестьянка. Низенькая, худенькая, она посмотрела на Хлопцевича пронзительным взглядом глубоко посаженных зеленых глаз. «В молодости была та еще ведьма, наверное», - усмехнулся сам себе Хлопцевич.

- Недоимки все собрали, - зло сказала хозяйка, глядя то на него, то на Макара. – Няма ничога болей. Уходите.

Она попыталась закрыть дверь, но Хлопцевич успел поставить ногу в открывшийся проем, а потом с силой толкнул дверь от себя.

- Фамилия моя Хлопцевич, - сказал он с нажимом. – Я из ЗапОблЧК. Могу показать мандат.

- Не надо ничего казать, тем более того, чего у тебя и быть-то не может, - прыснула бабка. – Да и не письменная я. Внук письменный, а его дома нет – он с дому тыдзень, як сбег. Чего надыть-то?

- Мы знаем, что у вас живет Мария Лиснецкая, дочь Александра Лиснецкого, бывшего местного помещика, - медленно сказал Хлопцевич, стараясь разглядеть, что происходит в сенях за спиной хозяйки.

- Не слыхала про такую, - быстро сказала женщина, рукой теребя края накрученного на голову платка.

- Ты б не запиралась, мать, - посоветовал Макар из-за спины Хлопцевича. – Мы – власть народная, нам помощь народа нужна.

- На кой вам она, а, власть? Знаем мы вашу «власть». Ладно, пожгли усадьбу, да растащили двор. Оно то, может, и верно. Но спадарыня вам что сделала?

- Вы давно на небо смотрели, гражданка? – вопросом на вопрос ответил Хлопцевич.

- Ты про это непотребство, что наползает? Да, видела уже, не совсем слепая. Говорят, германцы натворили бед и черта выпустили из пекла. А я думаю, что не германцы.

- А кто?

- Вы, - женщина испытывающее посмотрела на чекиста. – Что, думаешь, стрелять меня или нет? Я мужа и сына на германском фронте потеряла, а внук незнамо где обретается. Одна тут с дочкой-дурой да зятем-балбесом живу. Хочешь – стреляй, все равно уже.

- Зоя, не надо, - из-за спины крестьянки послышался высокий, мягкий голос. На пороге появилась рослая стройная девушка. Крестьянские одежды – длинное серое льняное платье, накинутый поверх него тулуп и валенки - смотрелись на ней весьма неестественно. – Если комиссарам есть дело до бедной сироты, отчего вам страдать-то?

- Мария Александровна…

- Не серчайте на нее, господин комиссар, - в улыбке дворянки Хлопцевич уловил скрытую насмешку – такую, какая бывает у обреченного на смерть, но несломленного узника, - она меня знает с малолетства, когда работала у нас. Это сентиментальность и жалость – они свойственны женщинам любых классов.

«У тебя приказ, Хлопцевич, - сказал он сам себе. – Приказ товарища Яркина! Ну, а, все-таки, если…», - мелькнула в голове мысль.

- Можете прекратить браваду, гражданка Лиснецкая, - Хлопцевич изобразил безразличие. – Арестовывать, а тем более расстреливать я вас не собираюсь. Вы мне нужны как провожатая. В вашу бывшую усадьбу.

Макар удивленно посмотрел на чекиста. Тот одними губами произнес «молчи».

- Матерь божья! – охнула Зоя Петровна.

- Разлом распространяется. Если он дойдет до деревни – погибнут все, кто останется здесь. А может, и не погибнут, а, что еще хуже, перестанут быть людьми. В ЧК считают, что центром распространения Разлома в этой области стала ваша старая усадьба. Мне нужно это проверить. Вы свою усадьбу лучше знаете. Закутки, подвалы, тайные ходы – это все нужно будет осмотреть.

- Не ходите, Мария Александровна! – крестьянка вцепилась в девушку, потом бросилась к чекисту и упала на колени. – Не надо ее туда! Лучше возьмите меня! Лучше меня отдайте черту, чем ее!

- Макар?

- Пойдем, мать, - Макар подошел к Зое Петровне, поднял ее аккуратно и, приобняв, повел в хату.

- Когда мы должны идти? – спросила Лиснецкая. Голос ее дрогнул.

«Боится, - подумал Хлопцевич. – Плохо. С другой стороны, кто бы не боялся?».

- Собирайтесь, теряем время. Только вы и я.

* * *

- Товарищ Ландер…

- Знаю, товарищ Хлопцевич, - Карл Иванович Ландер встал из-за стола, прошелся по небольшому кабинету и вернулся на свое место. – Знаю, знаю, знаю. Но у меня нет сейчас людей. А Михаил Васильевич очень вас хвалил как ответственного работника.

- Не в этом дело, товарищ Ландер, - Антон мелко застучал пальцами по столу, отодвинув бумагу от себя. – Вы… вы ведь заметили, что…

- Фамилия обвиняемого – Хлопцевич? Заметил. А что, это ваш родственник?

- Брат.

Ландер покачал головой, обеими руками потер начавшие уже появляться залысины на лбу.

- Верю. Это тяжело. Но у меня нет других людей. С этим несвоевременным съездом… Поймите, Москва требует, Сталин требует, чтобы мы националистам не мешали. А Лев Давыдович… В общем, у меня сейчас некого послать, кроме вас. Чтобы точечным ударом, вы понимаете, точечным, прекратить беспорядки. Поэтому вся надежда на вас, товарищ Хлопцевич. Но если вы не можете, я вас понимаю. Брат - это тяжело…

- Нет, - Антон перебил Карла Ивановича. – Не в этом дело. И не тяжело. Просто я не хотел, чтобы так. Но, возможно, так даже лучше.

- Так вы возьметесь?

- Да, Карл Иванович. Возьмусь.

- Вот и отлично! Я распоряжусь дать вам мотор и красногвардейцев в помощь.

** *

- Товарищ Хлопцевич, у меня был другой приказ! – молодой красноармеец, командующий артиллерийской батареей, вошедшей в деревню полчаса назад, посмотрел на Хлопцевича с недоумением.

- У вас приказ занять деревню и ожидать, - сказал чекист твердо. – Технически, приказ вы не нарушаете.

- А с эвакуацией что? Было сказано…

- Под мою ответственность отложите эвакуацию на двенадцать часов. Если я не вернусь, то уводите жителей и занимайте оборону. Макар вам скажет, что делать.

- Не понимаю, зачем вы собой рискуете, - красноармеец закурил папиросу. Протянул Хлопцевичу, тот отказался.

- Если в Смоленске ошиблись, - сказал чекист тихо, - то мы, во-первых, только зря сдернем людей с места, а, во-вторых, можем подвергнуть опасности другие деревни. Нет, Семен, нельзя нам так рисковать. Не пойду – шкуру свою спасу, а людей погубим.

- Так, может тогда, того, отрядом, да с пулеметами? – предложил Семен.

- Нет, тоже нельзя, - Хлопцевич положил ладонь на плечо красноармейцу. – Пулеметная пуля их не всегда берет. Вести отряд – это подвергать бойцов ненужному риску.

- Понял. Может, оно и правильно. Но зачем вы с собой эту тащите? – спросил молодой командир, указывая на стоящую неподалеку и прощающуюся с Зоей Петровной Марию. – Она ж контрина дочка, как пить дать.

- Эх ты, Семен. Кто ж судит человека по семье? Не по-нашему это, товарищ, не по-коммунистически.

- А я бы послушал Семена, да и по указу бы действовал,- сказал Макар, подойдя к ним. – Любшь ты рисковать зазря, Антон Палыч! Получится как прошлый раз…

- В этот раз так не получится, Макар, - отрезал Хлопцевич. – А вот для того, чтобы не получилось – дай-ка бахалку.

- Ой, не к добру это, - покачал головой Макар. Из-за пазухи он достал начищенный до блеска наган и протянул Антону. Чекист осмотрел оружие, убедился, что револьвер заряжен и сунул его в карман кожаной шинели.

- Все, товарищи, сверим часы, - произнес он. – Сейчас четверть одиннадцатого. Если ровно через двенадцать часов я не вернусь, или разлом начнет шириться – собирайте жителей и направляйте к Витебску, а с ними одного бойца толкового, который все объяснить сможет. Сами в этом случае занимайте оборону.

- Так точно, товарищ Хлопцевич, - бодро откликнулся Семен.

- Берги сбя, Антон Палыч, - Макар похлопал Хлопцевича по плечу. – И за девицей следи.

- До встречи, товарищи!

Хлопцевич развернулся и пошел к Марии. Бросив ей короткое «ведите», пропустил вперед себя. Они двинулись по широкой, в проталинах, дороге. Сзади слышались причитания Зои Петровны.

Полчаса шли молча. Мария шагала бодро, благо снег успел подтаять и в самых глубоких местах едва доставал до щиколоток. По обе стороны дороги возвышались голые деревья и высокий кустарник. С веток на них то и дело смотрели вороны и будто переговаривались хрипловато-низким карканьем.

На одном из поворотов Мария неудачно шагнула в проталину и, охнув, упала в снег, едва успев выставить руки. Хлопцевич быстрым шагом подошел к ней и помог подняться.

- Не ушиблись?

- Нет, только юбку да варежки испачкала. Теперь на поклон к Богу в чистом придти не удастся, - сказала девушка, снимая варежки и отряхивая с себя снег.

- Вы верующая? – спросил Хлопцевич.

- А если да – расстреляете? – насмешливо поинтересовалась Мария.

Хлопцевич поморщился и, не ответив, пошел дальше.

- Обиделись, комиссар?

- Коли вам к богу с грязным подолом идти соромно, - остановившись, произнес чекист, – так отправляйтесь домой, пускай бабка вам все выстирает.

– Полно, не обижайтесь. В конечном итоге, это не я вас тяну на смерть, а вы меня. Так что это мне должно быть обидно, - она обогнула его и снова зашагала впереди.

- Должно быть? Но не обидно? – спросил он.

- Нет, - простодушно ответила она. – Вы зря подумали, что я у Зои пряталась. Я к ней пришла помогать.

- Помогать? Дворянская дочка и помогать крестьянке?

- А что вы удивляетесь? Дзержинский ваш тоже дворянин. Тем паче, что я в сестрах милосердия с пятнадцатого года была. Навидалась такого, что коровник по сравнению с этим – райские кущи.

- Так вы не верующая? – снова повторил вопрос Хлопцевич.

- Заладили вы со своей верой, - она буквально обожгла его взглядом. – Нет, не верующая. Осталась бы при матушке – была бы сейчас с ней и братьями на Дону, и верила бы. Ох, как бы я верила! «Боже мой, сниспошли России-матушке скорую победу, а мне жениха красивого!». «Иисус, отец наш небесный, отчего же земле нашей столько страданий выпало?». «Богородица, дева святая, пускай папа да братья целыми с фронта вернутся» - вот так бы верила! А вот побыла полгодика под Сморгонью – и вера куда-то улетучилась. Комиссар, а вы видели, как выглядит человек, попавший под газовую атаку?

- Нет, не видел. Я не был на фронте.

- Ах, да, я забыла, - ее наигранно веселый тон начинал злить Хлопцевича. – «Поражение собственной стране», «война империалистическая перейдет в войну гражданскую», «мир хижинам – война дворцам». Писать прокламации и собирать съезды безопаснее, чем воевать с германцем.

- Я был на каторге и в ссылке, - тихо, обвиняюще сказал чекист. – Почти одиннадцать лет. Достаточно вынослив, чтобы не сгнить заживо. Недостаточно благонадежен, чтобы умирать под немецкими пулями. А вы видели, Мария, как человек замерзает насмерть?

- Видела, - серьезным тоном ответила девушка. Помолчала мгновение, а потом произнесла, – простите. Я просто до смерти боюсь, поэтому и злю вас. И себя злю. Когда злая меньше страшно.

- Злость – плохой помощник, Мария, - Хлопцевич остановился и посмотрел на нее. – А злость, рожденная страхом, – вдвойне. Тот, кто боится, непременно склонится ко злу.

- Говорите, как священник, - фыркнула девушка.

- Священник сказал бы вам о вере. Но мы исключаем веру из нашей практики.

- И что же вы посоветуете взамен страху, злости или вере?

- Сострадание, - ответил Хлопцевич, - и любовь.

* * *

- Сведения верные?

- Да, Антон, - Яков присел на скамью. – Переданы с надежным человеком.

Хлопцевич обхватил голову руками и беззвучно заплакал. Надя, Наденька, такая молодая, хорошая, отчаянная. Яков поднялся, подошел к Антону и одну руку положил ему на спину, а второй оперся о стол. Свечка, стоявшая на нем, качнулась, и по стенам заиграли тени.

Хлопцевич шумно втянул в себя воздух, опустил руки, размазав слезы по рубахе.

- Что мне теперь делать, Яша? Что делать?

Яков сел на лавку, рассеяно поправил очки. Посмотрел на Хлопцевича и произнес твердо:

- Держаться. Учиться. Слушать. Запоминать. И постараться выжить.

- Зачем?

- Потому, что ты сейчас живешь за себя и за нее. Потому, что ты помнишь Надежду такой, какой она была и должен сделать так, чтобы ее мечты не пропали даром.

- Она мертва! Я потерял ее навсегда! Понимаешь?!

- Прекрати, охрану перебудишь, - Яков в возбуждении подскочил к нему и зашептал. – А я тебе знаешь, что скажу? Что если ты сдашься, то ты и не революционер вовсе. Не марксист никакой. Потому что настоящий марксист не думает о себе – он сострадает другим. Ты вот сейчас думаешь, как тебе тяжело. А ей было как? И она жила, с мечтой в сердце жила. Но не дожила. А ты должен теперь за двоих жить. Понял меня, Хлопцевич!? Понял, товарищ?

Хлопцевич кивнул, отер лицо рукавом и уставился в пол. Мгновение они оба молчали. Потом Антон взглянул Якову в глаза и произнес:

- Я убью его. Брата. Убью.

- Это уж как хочешь, - Яков отвернулся, подошел к окошку и посмотрел на заснеженную гладь за ним. Потом снова повернулся, потер замерзшие руки. – Только не концентрируйся на этом. Сначала главное – учеба, работа, революция. Если представится случай – то, конечно, поквитаешься. А если нет, то и бес с ним.

** *

Даже воздух на линии Разлома выглядел неестественно – будто бы был тяжелый и плотный. Мария не сумела совладать с любопытством и даже попробовала прикоснуться к нему – но пальцы прошли сквозь него. С некоторым разочарованием девушка отвела руку. Хлопцевич проследил за ее движением и усмехнулся.

- Когда я первый раз подошел к Разлому, то мне тоже показалось, что этот занавес прочный. Тоже хотелось потрогать.

- А сколько раз вы там были? – спросила Мария, стоя у самой границы.

- Три. Два раза в бою. Еще единожды - охотясь на Носителя.

- Вы были один?

- С товарищем. Он не выжил.

Мария сжала губы. Посмотрела назад, на безоблачное небо и залитую солнцем снежную дорогу.

- Что нас там ждет? И кто эти Носители?

- Ждет что? Станет тяжелее дышать. Могут начаться разные фокусы со зрением, но это не обязательно. Еще, возможно, живые мертвецы – слуги носителей.

- Живые мертвецы?

- Да.

- И как же их убить?

- Пулями, - усмехнулся Хлопцевич. Потом задумался, щелкнул пальцами и достал из кармана шинели наган. – Вот, возьмите. Стреляли когда-нибудь?

- Раз или два. Один штабс-капитан за мной ухаживал, так давал пострелять. Жутко громко было, - лицо ее на миг озарилось. – До начала войны еще. Он потом погиб.

- К громкости привыкаешь, - сказал Хлопцевич. – Стрелять, если все пойдет по плану, вам не придется. Идите сзади. Отвечайте сразу на вопросы. Старайтесь лишний раз не разговаривать – Носители, они чуткие…

- Так кто эти Носители такие? Ответьте уже! – прервала его Мария.

- Бывшие люди. Выглядят точь-в-точь, только глаза у них фиолетовые и клыки… острые. Сильнее, быстрее, выносливее. Кровь пьют. Умеют приманивать к себе жертву. Делают из людей мертвецов, чтобы те на них работали.

- Очень похоже на то, как ваша пропаганда описывает заводчиков да фабрикантов, - не сдержавшись, усмехнулась девушка.

- Сходство определенное есть – согласился Хлопцевич. – И, да – идите строго за мной. Ступайте по моему следу, вы увидите его. Если ступите на черное, или прикоснетесь к чему-то поглощенному, может быть неприятно.

- Больно?

- Не знаю, - признался чекист. – Черный путь и поглощенное – земля, деревья, кусты и прочая растительность – могут сыграть злую шутку. Опутать, заставить споткнуться, задержать. И в самый неподходящий момент.

Мария только теперь внимательно посмотрела вперед, за линию Разлома. «Будто плющ или лоза виноградная, - подумалось Марии. – Совсем как в Крыму у тетушки, улиток, разве что, не видно». Только под тем плющом не пульсировали бледно-фиолетовым цветом корни. Под этим же то разгорались ярче, то вновь угасали пугающие огоньки. То, что деревья за линией искривились, она замечала и раньше, но теперь разглядела, что они стали выглядеть по-другому – опутанные множеством тонких веток, черных со стальным отливом, будто они были из железа.

- Не подходите к ним, - проследив ее взгляд, предупредил чекист.

- А как же дорога?

- Я же сказал – увидите, - отрезал он. – Все, пошли, время теряем. Если к ночи не управимся, то, почитай, пропало наше дело.

Он вошел в Разлом, и Мария не сдержала удивленное восклицание. Черный плющ под ногами чекиста будто бы вспыхнул красным цветом и расступился – примерно на два шага во все стороны от того места, куда ступал Хлопцевич.

- Идем, - бросил он ей, обернувшись.

Она пошла ровно по его следу, вглядываясь в знакомые с детства места, изменившиеся до неузнаваемости. Сад был частично вырублен, видневшиеся вдали хозяйственные постройки сожжены. От нахлынувших воспоминаний Мария едва не всхлипнула. Отерла лицо, глубоко вздохнула, чтобы ушел комок из горла.

- Почему вы не уехали с семьей? – спросил Хлопцевич не оборачиваясь.

- У меня с мамой были сложные отношения, - ответила Мария, стараясь, чтобы голос не сорвался. – С детства.

- Значит, воспитывали вас в строгости? - отметил Хлопцевич, остановившись и вглядываясь вперед.

- Мама придерживалась мнения, что для мальчиков можно не жалеть ничего, а для девочки – только розги. А вот папа меня баловал все время. Когда он вернулся, однажды, из длительной поездки...

- Тише, нас ждут, - перебил ее Хлопцевич.

- Ждут? Где? Ааааххх, - Мария непроизвольно сделала шаг назад, посмотрев на ворота. К ним медленно, будто с ленцой, двигался высокий мужчина в крестьянском тулупе и съехавшей набекрень шапке. Сначала она подумала, что на ногах у него черные сапоги, почти незаметные на фоне плюща. Но, приглядевшись, поняла, что он был босым. Иссиня-черные ступни почти сливались с дорогой. Глаз у трупа не было, а глазницы горели бледно-розовым огнем.

- Боитесь? – ровным тоном спросил Хлопцевич. И, не дав ей ответить, произнес, - а зря.

Быстрым движением он вскинул маузер и выстрелил. Мария схватилась за уши. Труп дернулся, покачнулся, но устоял.

- Нет, друг дорогой, - покачал головой чекист. – Так мы с тобой дела не сладим.

Еще выстрел. Череп мертвеца буквально раскололся, и тело рухнуло на плющ. Тот будто вздрогнул и принялся оплетать тело.

- Вот так, - Хлопцевич опустил пистолет и быстрым шагом направился вперед. Мария побрела за ним. Когда они подошли к трупу, она буквально вцепилась в кожаную шинель чекиста – плющ, уже разорвавший в нескольких местах рыхлую плоть и буквально «вгрызавшийся» в труп, вспыхнул и опал, оставляя за собой тонкий слой бледно-фиолетовой крошки.

- Это что за фокусы, Мария Александровна, - хмыкнул Хлопцевич. – А говорили, что повидали всякое. Это же просто мертвец, уже даже не ходячий. Обратилась недавно в милицию женщина с соседнего хутора. Сказала, что муж у нее пропал. Она уже все кабаки обыскала. Видать, вот она пропажа.

- Вон там… - Мария с трудом отпустила одну руку и указала на ворота. Буквально повиснув на створках с внутренней стороны изгороди, два ребенка взирали на них невидящими белесыми глазницами.

- С-с-скверно, - произнес Хлопцевич. Открыл огонь шагов с десяти. Каждому из трупов хватило по одному выстрелу. Марию же они будто пробудили ото сна. Она сжала лежащий в кармане револьвер и двинулась за чекистом. Тот резким движением открыл ворота и выстрелил еще по разу в голову каждому мертвецу. Мария тяжело дышала, глядя на изуродованные детские тела.

- Совсем скверно, - сказал Хлопцевич. – Целая семья также исчезла намедни. Я надеялся, что дети вместе с родителями просто заблудились. Или ушли на восток с беженцами. Далеко же он добрался, контра недобитая!

- Это... дело рук…

- Скорее зубов, если быть совсем точным.

- Но как?

- Не известно. Носителей захватывать мы пока не научились, - Хлопцевич вздохнул. -

Но если его не остановить, тоже самое случится со всей вашей деревней.

* * *

- Навошта?

- Тося, ты, гэта, адкажы пану. Што табе ж хаваць?

- Послушал бы ты брата, мужик, - сказал высокий худой жандарм. Еще двое в этот момент вытаскивали из-под кровати все, что туда сложила Надя – прокламации и листовки. Надю в соседнюю комнату увел четвертый жандарм – главный, судя по всему.

- Навошта, Пятро?

- Вы яго прабачце, пан палiцэйскi, - Петр, не обратив на брата внимания, обратился к жандарму. – Баба яго з глузду звяла, а так ён хлопец добры.

- Не голоси, мужик, разберемся, - не глядя на Петра, ответил ему жандарм. Потом обратился к Антону. – Ну что, говорить будешь? Где вы бомбу спрятали?

Антон отвернулся, глядя на дверь комнаты, куда увели Надю. Оттуда доносилась брань главного жандарма. Девушка, судя по всему, молчала.

- Няма тут анiякай бомбы! – гневно произнес Антон.

- Тось, да радзi Бога, кiнь ты гэту справу. Кажы, як ёсць. Потым разам мельнiчку зладзiм, калi застанешся, - быстро лепетал Петр.

- За мельнiчку тваю, значыць, брата прадау, - не выдержал Антон. Он вскочил, собираясь бросится на Петра, но жандарм перехватил его, ловко двинув кулаком в живот. Антон охнул, опускаясь на землю. В этот момент дверь другой комнаты открылась и оттуда главный вывел Надю. Та бросила полный жалости и любви взгляд на Антона и тут же отвела его, подняв голову.

- Уводите ее, - сказал главный. – Забираем в Минск. Что этот?

- Молчит-с, - потупил глаза высокий.

- И его тоже забирайте. В участке разберемся, - махнул рукой главный.

- Эх, Тося, а маглi ж з табой так зажыць, так зажыць, - покачал головой Петр.

** *

Остатки усадьбы, усыпанные снегом, контрастировали с чернеющей вокруг землей. Плющ уже начал оплетать ее, но пока поднялся не выше полуметра от фундамента. В расположившихся хозяйственных постройках они наткнулись на еще одного мертвеца. Пустив тому пулю в голову, Хлопцевич оперся на растущее рядом дерево. Черный плющ посыпался с него мелкими веточками, и оно, вздрогнув, выпрямилось.

- Почему у вас это получается? – спросила Мария, находившаяся с револьвером наготове поодаль.

- Что именно?

- Выжигать эту чернь на дороге? И на дереве?

- Выжигать чернь, - задумчиво произнес Хлопцевич. – Нет, это мы – чернь. А выжигаем мы мракобесие. И темноту незнания.

- Не играйте словами, господин комиссар, - поморщилась Мария. – Вы же меня прекрасно поняли.

- Понял. Но ответить точно не могу. По-научному говоря, существует гипотеза, что эта, как вы выразились, чернь не переносит прикосновения настоящего коммуниста из-за своей связи с суевериями и предрассудками. Но пока это ничем не подтверждено. С другой стороны, мы точно уверены, что в этом не замешан библейский дьявол.

- Почему?

- Иначе эти кадавры и Носители пугались бы церковников. Им, вроде, так положено делать. А они, наоборот, лезут в церкви и к попам, будто там медом намазано. Мне товарищ рассказывал, что одного такого попа, решившего изгнать дьявола самолично и в одиночку, мертвецы схарчили прямо на глазах у изумленного прихода.

- Как… схарчили?

- В смысле, съели. Они живую плоть, кстати, любят. Старайтесь конечности им не подставлять. Зубы у них после кончины острые до жути становятся, да еще и заразой всякой напитаны.

Мария отвернулась от него, сделала два шага по расчищенной дороге и вывалила содержимое желудка прямо на черный плющ. Тот заискрился и будто бы привял.

- Тоже интересный способ с ним бороться, - прокомментировал Хлопцевич. Потом отошел от дерева и осмотрелся. - Воды нет. С собой только водка, а ее в таком состоянии не рекомендую-с.

- Зачем вы надо мной издеваетесь, господин комиссар? – тяжело дыша, зло произнесла девушка.

- Я не издеваюсь, я думаю. Не видно Носителя в этой усадьбе. И… признаков никаких. А он тут должен быть, понимаете? Должен.

- Чуть поодаль за дом была часовенка наша, и семейный склеп, - отдышавшись, сказала Мария. – Вы, вроде, говорили, что их туда тянет…

Хлопцевич посмотрел на нее недовольно. Девушка пожала плечами:

- Вы только что это сказали.

Чекист не ответил, просто махнул рукой, призывая идти за собой.

- А мертвых из склепа он поднять не может, этот Носитель? – поинтересовалась Мария.

- Мы с таким не сталкивались, - ответил Хлопцевич. – Будьте осторожны, Мария Александровна. Я надеялся, что мы встретим Носителя не в «святом» месте, где у него сил больше.

- Я постараюсь, - честно заверила она. – Я уже поняла, что может быть.

- Ох, сомневаюсь.

Часовня выглядела так, будто пострадала от артиллерийской бомбардировки. Купола не было, верхушка была сбита, в стенах зияли проемы. А сами стены были наглухо оплетены черным плющом. Дверь церкви при их приближении отворилась сама. Чекист встал, будто уткнулся в невидимую стену. Мария посмотрела на него. Хлопцевич смотрел на эту открытую дверь и тяжело дышал, будто сражаясь с чем-то внутри себя. Потом повернулся к ней. Взгляд у него был обеспокоенный и подозрительный.

- Ничего не чувствуете?

- Нет, - Мария пожала плечами. – Боюсь немного, и хо…

- Возвращайтесь в деревню, - вдруг сказал он. – Немедленно!

- Почему? – спросила Мария и удивилась своему вопросу.

- Считайте, что это приказ.

- Господин комиссар…

- Это приказ! – громко произнес Хлопцевич. Он поднял маузер и выстрелил в воздух. А потом направил на нее. – Считаю до трех и стреляю.

Мария в ужасе отступила назад. Попятилась. Потом развернулась и побежала. Хлопцевич секунду посмотрел ей вслед и пошел внутрь.

Никакого убранства внутри не осталось. Голые стены с кусками сохранившихся фресок. И алтарь. Каким образом он уцелел, для Хлопцевича было загадкой. Но алтарь стоял целый – массивный, с позолотой и накрытый парчой. У самого его основания медленно, будто от легкого ветерка, колыхались ростки плюща. Кончики их были того самого бледно-фиолетового цвета, как и небеса вокруг. На алтаре лежало обнаженное женское тело, буквально алебастрового цвета. Струйка крови стекала по алтарю вниз, капая на плющ, и с каждый каплей живая пульсация стен храма становилась ярче.

За алтарем стоял мужчина в форме императорской армии. Русые волосы, с едва начавшей пробиваться сединой, пышные усы, но без бороды. Высокий и крепкий, грудь колесом. «Хоть сейчас на памятник царскому офицерству выставляй», - словил себя на мысли Хлопцевич.

- Добро пожаловать в мой храм, - улыбнулся мужчина. Его глаза сверкнули ярко-фиолетовым огнем.

- Именем Совета народных комиссаров…, - начал было чекист, но в следующее мгновение молниеносно прыгнул за колонну – Носитель вскинул руку и выстрелил. Пуля звякнула о камень.

- Не обессудьте, гражданин комиссар, за такое приветствие, - низкий голос мужчины отразился от стен, заполнив все пространство церкви, - но вы здесь гость незваный.

- …вы признаетесь виновным в контрреволюционных преступлениях, - продолжил чекист, укрываясь за колонной и вслушиваясь в шаги противника, - и как враг трудового народа приговариваетесь к расстрелу!

Еще один выстрел. Пуля ударилась о кирпичи недалеко от головы Хлопцевича.

- Господь ты мой вседержитель! - голос Носителя стал еще громче, едва не заставив Хлопцевича зажать уши. – Ну и горазды же вы пафосные речи произносить, дорогой комиссар. Зачем все это?

- Потому что революционная законность одинакова для всех! – выкрикнул Хлопцевич. Он досчитал до трех и выскочил из-за колонны и на ходу успел выстрелить дважды, но не попал. Носитель ответил тремя выстрелами. Тоже промах. Хлопцевич успел спрятаться за другой колонной.

- Ох, так уж и для всех? – усмехнулся Носитель. – Пока, значит, я у немца в плену сидел, вы здесь мое имение сожгли и семью прогнали. А теперь меня изжить пытаетесь. По какому ж это закону, дорогой мой?

Хлопцевич снова попробовал высунуться, и в этот момент Носитель выстрелил почти в упор. Пуля, пробив шинель, вошла в предплечье. Чекист едва смог перехватить пистолет другой рукой и бросился к алтарю. Носитель нажал на курок, но патроны в его револьвере закончились.

- Вот ты ж пакость, - досадливо произнес он. – А дочку мою зря прогнали, комиссар. Знаете, сколько я ее не видел? С самого начала войны. Я и гадость-то эту, что меня таким сделала, от германцев согласился принять только потому, что они отпустить потом обещали. Они ведь, германцы, смеху то сказать, на них работать предлагали. А зачем на них когда силища такая сейчас во мне?

Хлопцевич, превозмогая боль, перезарядил пистолет. Рывком он рванулся к колонне по левую от алтаря сторону, подальше от своего противника, но Лиснецкий был быстрее. Играючи он выбил маузер из левой руки чекиста, прижал того к колонне и надавил на раненое плечо. Хлопцевич закричал.

- Спасти хотел, дочурку-то мою. Все на тебе читается, - зашептал на ухо Хлопцевичу Лиснецкий. – Не убережешь. Я за ней и дальше пойду, даже если вас всех со свету сжить понадобится. Всю кровь в мире выпью, а ее найду и заберу себе.

Носитель широко улыбнулся, обнажая острые, как бритва, вытянутые клыки.

- Папа!

- Машенька! – Лиснецкий повернулся. Мария стояла в воротах и немигающим взглядом смотрела на отца. Руки у нее были спрятаны в рукава.

- Папа, я вернулась.

- Иди сюда, дочурка моя, иди ко мне, - Лиснецкий отбросил Хлопцевича в сторону. - Бедное мое дитя.

Мария медленно, будто нехотя, двинулась вперед. Она смотрела на отца не отрываясь, шаг за шагом приближаясь к нему. Лиснецкий улыбнулся.

- Милая моя, хорошая. Ничего, все ничего, кровинка моя. Сейчас я покажу тебе, что такое настоящая жизнь. Вот, и комиссарова кровь на что-то сгодится.

«Дурень ты, Хлопцевич, - подумал устало Антон. – Решил в героя поиграть. А по итогу и сам погиб, и девушку не уберег. Да еще и Носителей вдвое прибавится…». Он попытался было дотянуться до маузера, но Лиснецкий заметил движение и ударил чекиста ногой.

- Теперь мы всегда буде вместе, милая, - произнес он поворачиваясь к дочери. – Как же я соскучился, дорогая!

- И я папа, - тихо сказала Мария.

* * *

Лунная дорожка, раскинувшаяся по морской глади, выглядела волшебно. В эту безветренную ночь вода тихим шелестом накатывала на берег, и это действовало на него успокаивающе. Хотелось навсегда остаться именно здесь и сейчас – на крымском берегу, теплым августовским вечером.

- Папа! – он услышал голос Марии и обернулся.

- Доченька, я же говорил, что мне надо побыть одному, - мягко сказал Александр Лиснецкий.

- Это правда, папа? – у нее на глазах были слезы. – Ты завтра уезжаешь?

Он не ответил, просто отошел от края небольшого обрыва, с которого любовался морем и обнял ее. Она приникла к нему головой. Со стороны беседки, плотно оплетенной виноградом, доносились громкие и веселые голоса. Лиснецкий гладил голову дочери, украдкой глядя на лунную дорожку.

Мария отстранилась и посмотрела на него. В глазах блестели слезы.

- Это ненадолго, милая, - он отер платком ее щеку. – Германец слаб, а против нас и французов так и тем более. Уже к холодам я буду дома.

- Не уезжай, папа! – она снова бросилась к нему на грудь, как можно крепче прижав к себе.

- Не могу, милая, - теперь отстранился уже он. – Я давал клятву. Защищать родину, людей, тебя, мальчиков, маму.

Она, всхлипнув, опустилась и села на берег. «Платье испачкает», - машинально подумал Лиснецкий. Он присел рядом с ней и аккуратно провел рукой по волосам.

- Я должен ехать, доченька, - твердо сказал он. – Я понимаю, что тебе страшно. Не бойся. Гораздо страшнее было бы, если бы я отказался от клятвы. Ты видела ракушки от улиток в беседке?

- Да, - она подняла голову и посмотрела на отца удивленно. – Но…

- Человек, который живет только для себя, и думает только о себе ничем не лучше пустой раковины. Оболочка у него может быть сколь угодно твердая. А внутри – пусто. Понимаешь?

- Понимаю, папа, - серьезно сказала Мария. – Я запомню.

* * *

Она сидела у колонны и невидящим взглядом смотрела в стену. Руки тряслись, во рту пересохло. Хотелось кричать – громко, как в детстве, когда обида на весь мир прорывается из-за каждой маленькой несправедливости. Но она молчала, искусывая нижнюю губу до крови. Волосы ее струились по плечам русым ручьем. Холода она не чувствовала.

- Спасибо, - Хлопцевич произнес это слово сухо и деловито. – Платок я вам, кажется, совсем испорчу.

Мария посмотрела на него все тем же невидящим взглядом. А потом расхохоталась. Она смеялась громко, заливисто, и смех ее, почти как голос отца, громом отражался от стен. Она смеялась до тех пор, пока живот не свело судорогой. После чего произнесла одно слово:

- Ненавижу!

Хлопцевич кивнул. Он старательно перевязывал рану ее платком. Кожаная шинель, испачканная кровью, его собственной и Носителя, лежала на земле. На Хлопцевиче сейчас был свитер из овечьей шерсти, перевязанный портупеей, на которой крепился патронташ с двумя десятками патронов от маузера. Чуть поодаль от него у колонны лежала груда офицерской одежды и кучка пепла – то, что осталось от местного помещика Александра Лиснецкого.

Мария встала и подошла к Хлопцевичу.

- Я бы ударила вас, но раненых не бьют, - сказала она. – Вы ведь все знали, да? Знали, что здесь он?

- Можно сказать, что знал, - не стал отпираться чекист.

- Зачем? – голос ее дрогнул, едва не сорвавшись на крик. – Почему?

Хлопцевич нагнулся к шинели, достал из внутреннего кармана фляжку, вывернул пробку и глотнул. Протянул Марии, но та покачала головой, продолжая ожидающе смотреть на чекиста.

- Неделю назад Разлом, судя по наблюдениям с аэропланов, двинулся в сторону вашего села. Товарищ Яркин, мой начальник, предположил, что это может быть связано с возвращением вашего отца - уже были случаи, когда из немецкого плена возвращались не люди, а Носители. А тут еще внук вашей Зои обратился в губернское ЧК. Рассказал, что его бабка укрывает бывшую помещицу. Мне было приказано эвакуировать село и, используя вас как приманку, подготовить засаду.

- Тогда зачем вы потащили меня сюда!? – Мария затрясла головой.

- Ну, тише, Мария Александровна, тише, - Хлопцевич коснулся ее плеча здоровой рукой. - Будет. Ослушался я приказа. Думал, что, если вас с собой возьму, то Носитель себя проявит раньше, потеряет осторожность. Ну, а вышло, как вышло. Кстати, посмотрите на стену.

Мария обернулась. Черный плющ был выжжен ровно по контуру ее спины там, где она только что сидела.

- Но вы ведь отослали меня там, перед входом!

- Когда Носитель чувствует человека, он пытается влезть в его голову, заморочить мысли и подчинить себе. Я чувствовал его воздействие, а вы – нет. Я просто испугался, и решил, что не буду рисковать и вашей жизнью.

- Страх, как и злость – плохой советчик, господин комиссар, - сказала Мария. Она секунду смотрела на него, а потом повернулась и пошла к выходу. Антон подхватил свою шинель, снова посмотрел на выжженный участок плюща на стене. «А ведь все вышло, как я рассчитывал», - усмехнулся он про себя, и последовал за девушкой.

Они вышли из часовни. Шли молча рядом друг с другом. Черный плющ горел под их ногами и разбегался прочь. Ворота на выходе из усадебного комплекса были широко раскрыты. Линия Разлома теперь начиналась – или заканчивалась – почти что у них.

- Почему вы не стреляли сразу? – вдруг спросила Мария. Хлопцевич непонимающе посмотрел на нее, и девушка пояснила, - я слышала, как вы начали говорить, а потом от… он выстрели в вас.

- А, вы об этом… те Носители, с которыми мы сталкивались до этого, не пользовались человеческим оружием. Либо бросались сразу, либо пытались воспользоваться своим гипнозом, а когда не получалось, кидались наутек. Некоторым моим товарищам приходилось стрелять им в спину. А ведь Носитель это не всегда мужчина. Прошлый мой убитый был парнем с виду лет пятнадцати - почти ребенок. С приговором оно, вроде как, вернее.

В лицо им дул весенний ветер – все еще холодный, но с теми нотками тепла, которые обещают скорую победу жизни над сковавшим ее снегом.

- Я только что поняла, - ровно, будто самой себе, сказала девушка. – Я не убила его. Вернее убила, но не его. Это уже был не мой отец. Мой папа не стал бы убивать людей просто так. Он не пил бы кровь. Не усмехайтесь, Хлопцевич. Я знаю, что вы считаете нас кровопийцами. Но… не так. Не в этом дело.

- Зовите меня Антон, Мария, - чекист протянул ей правую руку, но мгновенье спустя скривился от боли.

- Хорошо, Антон. Обойдемся без рукопожатия. Я пока к вашим жестам непривычная.

- Договорились.

- Знаете, а я ведь тоже убил родственника, - вдруг сказал Хлопцевич. Линия Разлома осталась позади. Восходящая луна начинала серебрить талый снег своим светом. Мария отметила, что даже под луной здесь, вне Разлома, все равно светлее, чем в том месте, где упокоилось ее детство. – Брата.

- Он тоже… перестал быть человеком?

Антон шел по дороге, вслушиваясь в скрип снега под сапогами. Рука ныла, но он почти свыкся с этой болью. Придется проваляться на койке пару дней, но что уж поделаешь – не первый раз. Но сейчас он вслушивался в ровное дыханье Марии, смотрел, как из ее рта и носа поднимаются облачка пара, чтобы исчезнуть в искрящемся под луной морозном воздухе. Здоровой рукой он залез во внутренний карман шинели, достал папиросу и закурил.

- Да. И довольно давно.

Волчье Время

…Бежать было легко. Она сама удивлялась, что ее не стесняет ни способ передвижения – передние лапы касались мягкой, принявшей уже весеннее тепло, земли, будто бы сама почва была сделана из пуха, – ни отсутствие одежды. Серый мех еще не совсем покрыл ее тело, и маленькие голые груди лишь начинал серебрить мягкий подшерсток, как холмики-курганы весной покрывают ростки свежей травы. Она не могла представить себе, как сейчас выглядит: ноги и руки почти совершенно изменили форму, тело стало больше. В свою очередь, грудная клетка не до конца еще изменилась, и иногда ребра отдавали болью. Лицо будто бы было тем же, что и раньше, только зубы острее да язык длиннее, так и хочется вывалить его наружу.

А вот ощущения поменялись абсолютно. Воздух казался теплее, знакомые запахи распались на тысячу и одну составляющую, каждая из которых имела свое особое назначение, свой особый оттенок. И выделялись из них запахи лошадиного пота и человеческой крови. Эйфория захватила ее: скоро. Она слышала, как братья за ее спиной зарычали в предвкушении. Значит, они тоже почуяли.

Первыми их заметили деревенские. Селянка, что разговаривала с красноармейцем, осела и заголосила. Высокий плотный солдатик успел снять винтовку с плеча и даже повернуться. Глаза его расширились от ужаса.

Она прыгнула. Влегкую преодолев расстояние в восемь обычных человеческих шагов, придавила красноармейца тремя лапами, передней левой отбросила винтовку в сторону и вцепилась молодому бледному мужчине в горло, когтями разрывая гимнастерку. Кровь, ударившая из артерий в рот, обожгла глотку, будто крепкий самогон. По всему телу пробежала приятная дрожь. И тут же прервалась – резкая проникающая боль вошла в ее бок, после чего справа раздался гром-выстрел. Она подняла окончательно ставшую волчьей морду и зарычала. Конный красноармеец дернул затвор винтовки, и в этот момент один из братьев сбил его наземь и принялся рвать зубами и когтями. Еще двое настигли своих жертв, впавших в панический ступор. Три красноармейца чуть поодаль, возле деревенского амбара, кинулись к лошадям. Она заметила это краем глаза, зализывая рану. Завыла.

Последнего догнали уже на дороге, у самого поворота в пролесок – противоположный тому, из-за которого напали они сами. Один из братьев, видимо, Шура, тащил теперь бездыханное тело. Селяне, попрятавшиеся в дома, тем временем баррикадировали двери. Она слышала, как в ближайших хатах шепчутся трясущиеся от страха люди, но не придавала этому значения. Их черед придет. Те, кто не захочет присоединиться, станут пищей для тех, кто пожелает разделить ее кровь. «А сяло вялiкае, – подумала она. – Гэтак стая хутка разрасцецца. Ох, i адальюцца чужынцам нашыя слезы!»[1]

От этих мыслей ее отвлек низкий протяжный звук. Он доносился с той стороны пролеска – того, в котором не сумели скрыться бежавшие солдаты. Звук приближался. Рядом низко зарычал Янка. Сама она подняла морду и заскулила в ответ.

Смутное беспокойство переходило в тревогу и почти в панику. Обострившиеся чувства давали знать: ничего хорошего от этого звука ждать не приходилось.

– Дзвiся! – Это был Шура. Он медленно превращался в человека – стоял на задних лапах–ногах, старательно вытирая от крови ставшее почти человеческим лицо. – Бегчы трэба, сястра. [2]

Она прорычала ему в ответ, зная, что он поймет. К ним подошли Саша–старший и Даник. Последний тихонько завыл.

– Не, браткi, не, сятрычка-ваўчок. – Шура отрицательно покачал головой. – Усе не збяжым. Я застануся. [3]

Она посмотрела на него. Сам по себе он был нескладным, а голым выглядел очень смешно – худой, с торчащими ребрами, веснушками и взлохмаченной рыжей шевелюрой. Если бы не обстоятельства, она бы, наверное, засмеялась. А так только тихонько завыла, вторя Данику.

– Прабач, сястрычка, за усе прабач. Ты добрая. Ты усе зробiш, як трэба. А зараз – уцякайце. Хлопцы, беражыце Дзвiсю. Яна – гэта будучыня![4]

Ядвига встала на задние лапы и опустила передние ему на плечи. Лизнула в нос. Почувствовала, что если бы была в человеческом обличии, то покраснела бы.

Звук приближался. Он мягко отстранил ее от себя. Она почувствовала, что он дрожит, но не поняла – от холода или страха.

– Цякайце!

Янка, Саша и Даник посмотрели на нее. Она завыла и бросилась прочь от страшного звука. Не по дороге, а за хаты, через поле, в лес. Обернувшись, увидела, как Шура залег на землю за трупом той лошади, которую еще недавно жадно рвал зубами, и направил винтовку в сторону дороги.

Выстрелы они услышали уже у самого леса. А потом и вой, захлебнувшийся в ответной стрельбе.

* * *

Витебск встретил Хлопцевича моросью и ветром. Дыхание такой долгожданной весны в городе не чувствовалось совсем. Еще недавно, стоя на полустанке, пока его поезд пропускал товарный состав, он с удовольствием вдыхал запах весны пополам с папиросным дымом. Теперь же, смешавшийся с сыростью и запахом города, воздух стал более похож на промозглый ноябрьский дух. Антон недовольно нахмурился, поправил пояс, для разнообразия на этот раз надетый поверх кожанки, и потянулся во внутренний карман за куревом.

На Орловской площади было ужасно людно и грязно. Если бы не комиссарский образ, Хлопцевичу наверняка было бы трудно протиснуться к противоположному концу улицы. Но люди, едва завидев человека в кожанке и с маузером в кобуре, уступали ему дорогу. Три красноармейца, курившие, опираясь на винтовки, завидев его, отдали честь по-военному. Антон ответил, скользнув по ним взглядом. Старорежимные потертые летние гимнастерки и шаровары контрастировали с новыми, начищенными до блеска высокими сапогами. У одного из бойцов, мужика лет тридцати пяти, на фуражке даже была звездочка нового образца. Двое других, помоложе, обошлись красными повязками на рукавах.

– Подсказать чего, товарищ комиссар? – спросил старший.

– Нет, спасибо, товарищ, – ответил Хлопцевич, уже приметив того, кого искал. На углу площади, у самой вокзальной улицы, рядом с черной громоздкой машиной с открытым верхом стоял Макар Гаврилов, его помощник. За время отсутствия Антона Макар успел разжиться новой формой – такой же, как и у самого Хлопцевича, черной кожаной шинелью и широким армейским ремнем с портупеей.

Антон двинулся к Макару и едва не наступил на торговку семечками. Та обругала его по матери, отодвинула мешочек и пересела ближе к краю площади. Хлопцевич недовольно покачал головой, но отвечать бабке посчитал ниже своего достоинства.

– Где мотор достал? – Антон снял перчатку и протянул руку Макару.

– И ты будь здрав, Антон Палыч, – осклабился Гаврилов. – Губернаторская. Теперь в распоряжении ГубЧК. Вот взял тебя встретить. Товарищ Любохонский[5] сказал вернуть машину до половины одиннадцатого. Так что можем еще и по городу проехать.

– Нечего топливо казенное тратить, – погрозил Макару Хлопцевич. Потом, посмотрев на расстроенного помощника, хмыкнул и улыбнулся. – Ну, будет, поездим еще. Как там Мария?

Вместо ответа Макар нахмурился и покачал вытянутой ладонью.

– Где она?

– В ЧК, в подвале, – ответил Макар, пальцами изобразив выстрел. Хлопцевич быстро сделал последнюю затяжку, бросил папиросу на землю и растер носком сапога.

– Поехали!

Мотор послушно заурчал, и машина резко рванула с места. Антон бросил косой взгляд на своего помощника, но Макар был занят управлением. На лице его играла почти блаженная улыбка, и Хлопцевич, усмехнувшись про себя, решил не делать Гаврилову замечание.

– Никогда б не подумал в детстве, что такой махиной править буду, – вторя мыслям чекиста, произнес Макар. – Я гляди ж! Вот она, сила революции!

– Сила революции не в этом, Макар, – заметил Антон. – Вернее, не только в этом.

– Да зна я, Антон Палыч. – Макар свернул с площади на Вокзальную улицу и направил автомобиль к мосту.

– А крышу поднять тут можно? – поинтересовался Антон, поежившись.

– Можно. Но как – я еще не понял.

Хлопцевич неодобрительно посмотрел на Гаврилова, но тот сделал вид, что всецело занят наблюдением за дорогой. Чекист покачал головой и посмотрел в сторону. Они миновали мост через Двину, свернули с Пушкинской на Замковую и вскоре подъехали к бывшему зданию суда, которое теперь служило помещением для Витебской губернской ЧК. Уже почти у самого здания Хлопцевич пригляделся к входящим внутрь и положил руку на плечо Гаврилову.

– Притормози.

Макар остановился у бордюра. Антон вышел из машины, кивнул помощнику, и тот поехал дальше. Сам чекист одернул кожанку, поправил ремень и двинулся вперед. У входа показал свой мандат ЗапОблЧК красноармейцу, и тот, козырнув, пропустил его внутрь.

Почти не оглядываясь по сторонам, Хлопцевич прошел ко входу в подвал, спустился и пошел на звук выстрелов. Пока он шел, выстрелы прервались, но вскоре возобновились.

– Раз, – начал считать Антон, – два…

Он приближался.

– Четыре, пять…

Подойдя к двери с надписью «ТИРЪ», криво нанесенной красной краской на деревянную табличку, он досчитал до семи, толкнул дверь плечом и вошел.

Мария Александровна Лиснецкая стояла у сбитого из досок барьера и перезаряжала револьвер. Одета она была в приталенную по фигуре гимнастерку, перехваченную узким ремнем, широкие болотно-зеленые штаны и черные сапоги. На левой руке Антон заметил красную повязку. Чуть поодаль, на стуле висела кожаная чекистская куртка, тоже, вероятно, перешитая под размер. «А она постриглась», – отметил Хлопцевич, глядя, как русые волосы девушки, казавшиеся в тусклом освещении почти черными, едва закрывают ее шею.

– Мария, – позвал он. – Не бережете вы свой слух.

Она резко повернула голову, и на мгновение ему показалось, что сейчас она вскинет оружие. Но вместо этого девушка положила «разломанный» для зарядки наган на барьер и почти бросилась к нему навстречу. Впрочем, на полпути она сделала над собой усилие и лишь протянула ему для приветствия руку.

– Товарищ Хлопцевич.

– Мы же договаривались, что просто Антон, – напомнил он, отвечая на рукопожатие.

– Да, договорились, – уголки ее губ чуть приподнялись. – Но для меня это было почти вечность назад.

– Всего две недели. – Он улыбнулся.

– Это у вас всего две недели. А для меня это разница между двумя жизнями – провинциальной дворянки с покалеченной душой и туманными перспективами и уполномоченной чрезвычайной комиссии, вообще без души и с большой вероятностью быть застреленной или сожранной.

– Что произошло, Мария? – спросил он мягко.

– Я не хочу рассказывать. – Она отвернулась от него и направилась к барьеру. Взяла в руки наган, покрутила его и закрыла, не заряжая. – Вы станете меня бранить, а мне и так тошно. Лучше скажите, почему каждый раз, когда селяне нас видят, они думают, что мы пришли кого-нибудь расстрелять?

Хлопцевич на секунду опешил, а потом вдруг громко рассмеялся. Его хохот звучал в помещении, как выстрелы.

– А сами-то, Мария Александровна, как вы меня воспринимали, когда я к вам пришел? – отсмеявшись, спросил он. – Помните?

– Ну вас, в самом деле. – Она обиженно махнула рукой. – Знаете, как это мешает работать? И ведь с самыми лучшими намерениями приходишь, а они…

– Сложное время, Мария, – серьезно сказал Антон. – Люди растеряны, напуганы, не знают, кто друг, а кто враг. Десятилетия рабства, четыре года войны, а теперь еще и напасть эта на небе. Да и вражеская пропаганда работает – языками у них здорово чесать получается. У нас молодцов–агитаторов тоже много, но и враг не дремлет. А люди у нас зачастую темные, чему верить, не знают, что лучше для них, не поймут. А мы – с полномочиями, с силой. Забираем хлеб, расстреливаем кулаков и шпионов – а у тех семьи, родичи, сябры. Вот и идут слухи. Так что случилось-то?

Оказалось, что за день до этого Мария Лиснецкая, как уполномоченная ЧК, с отрядом красноармейцев отправилась в одну из ближайших деревень, к которой подобралась граница разлома. Где искать Носителя, ЧК не знала, и Мария должна была эвакуировать крестьян во временный лагерь. Брать с собой разрешалось скотину и часть имущества, которое удалось бы погрузить в телеги.

– И ведь все хорошо шло. – Лиснецкая сокрушенно покачала головой. – Всех собрали, почти без сопротивления – и тут на тебе.

Виновником злоключений Марии стал местный кулак Данила Козельский. Зажиточный крестьянин, глава большого семейства, речами своими начал смущать уже было готовое сняться с места население. В итоге Марии пришлось буквально силой загонять собравшихся крестьян на телеги. Сам же Козельский и вся его семья так и не двинулись с места. Вместе с ними осталась еще одна семья – видно, подкулачники, да парень интеллигентского вида, которого Козельский выдавал за «жихаря–съемщика».

– Так поставили бы этого Данилу к стенке, да и дело с концом, – сурово сказал Хлопцевич.

– Вот я и говорю – бранить меня станете. А что бы это решило, ваше «к стенке»? У сынков его и зятя обрезы охотничьи. Стрельба бы началась, людей бы напугали. Так все и решилось, кроме…

– Кроме того, что теперь там две семьи, которые под разлом попасть могут, – покачал головой Антон. – Поймите, Мария, мы здесь воюем не с обычным неприятелем. А с таким, который не спрашивает, хочет за него пойти местный или не хочет. К германцу редкий мужик шел, да и помогали ему с неохотой. А Носитель не спросит – хорошо, если просто в мертвеца ходячего превратит. А если этот Козельский, да с семейством, в Носители пойдет? Да с теми самыми ружьями?

– Я и сама это себе… – Мария сокрушенно махнула рукой. – Но не могу я вот так – к стенке. Если бы они сопротивлялись. А там еще у дочки его дите маленькое. Я как представила, что сейчас на глазах матери отца ребенка стрелять придется…

– Пожалели, в общем, контру, – вздохнул Антон. – Придется, видать, мне вас учить, как делать надо. Сейчас соберемся да поедем туда.

Мария быстро кивнула и взяла со стула свою шинель. В этот момент дверь тира открылась, и в проем заглянул Макар.

– Антон Палыч, Марь Санна, – позвал он. – Вас срочно вызывают – совещание будет на втором этаже, в бывшем зале заседаний.

– Можешь передать товарищу Любохонскому, что у нас тут срочное дело? – спросил Хлопцевич. – И что я потом ему доложу?

– Антон Палыч, извини, но там не товарищ Любохонский на совещание зовет. Там товарищ из Москвы, из Коллегии приехал. Коли хочешь – ты ему сам все скажи, я, чес сказать, побаиваюсь.

Антон вздохнул и посмотрел на Марию.

– После совещания, – сказал он.

– После, – отозвалась она.

* * *

Девушка зажимала рану на животе руками и уже даже не стонала. Ядвига – обнаженная, вся в крови, не до конца вышедшая из трансформации и потому с неестественно вытянутыми скулами – испытывала странную смесь стыда и гнева. Страх жертвы сменился бессилием и безразличием, карие глаза девушки медленно стекленели.

– Вось так, бачыш, як усе абярнулася,[6] – сказала Ядвига, подходя к ней и упирая носок босой ноги в рану. Девушка застонала, но стон почти сразу прервался кровавым кашлем.

За дверями послышалась возня. Слышно было, как что-то несколько раз глухо ударилось о пол. Потом тихое завывание и отрывистый лай в ответ.

– А ведаеш, мне нават шкада, што так усе пайшло. – Оборотниха опустилась на колени рядом с жертвой и слизала кровь с ее губ и подбородка. – Маглi стаць сяброўками. Лепшыми. Шкада, ай шкада![7]

Возня нарастала. Где-то в доме скрывался глава большого кулацкого семейства, и волки никак не могли его найти. Ядвига чувствовала их азарт и раздражение, которые передавались и ей. Жаль только, что ее жертва скоро умрет. Девица вроде и полнотелая, но смотрелась настолько жалко, что просто загрызть было неинтересно.

– Эй, не памiрай! – Ядвига аккуратно похлопала девушку по щекам. – Ён павiнен пабачыць цябе жывой. Цябе я заб’ю ў яго на вачах.[8]

За окном раздался выстрел. Потом еще один, а затем громкий волчий вой. И почти одновременно два крика – мужской и детский. Ребенок кричал где-то в комнате, заливисто и отчаянно. Ядвига посмотрела на девушку и осклабилась.

– А вось ты дзе яго схавала! – Она с удовлетворением прочитала ужас в почти померкшем взгляде своей жертвы. – Не пужайся, я не буду забiваць тваё дзiця. [9]

Дверь распахнулась, и в комнату буквально ввалился Саша–старший. Удовлетворенно зарычал. Ядвига подошла к нему и потрепала по холке. Он развернулся и втянул в комнату окровавленного, но все еще живого пана Данилу. Позади шел Янка – коренастый белобрысый увалень. Он держался за бок и тихо ругался.

– Зачапiлi цябе, – сочувственно сказала Ядвига.

– Гэта нiчога, – махнул рукой Янка. – Я яму ногi падгрыз, зараз не ўцячэ. А тут шумна.

– Дзиця знайшлося, – хмыкнула Ядвига. – А як там у хлеве?

– Шура и Данiк гаспадуюць, – улыбнулся парень. – Трэба iсцi, каб яны ўсе не з’елi.

– Давайце, хлопчыкi. – Она снова запустила пальцы в мех Саши–старшего, и тот почти по-кошачьи потерся о ее бедро. – А я зараз.[10]

Янка и Саша вышли. А Ядвига опустилась на колени рядом с потерявшим дар речи от страха и боли кулаком.

– Вось яно як, пан Данiла, – тихо сказала она и зарычала. В человечьем обличье рычание вышло тонкое и почти смешное. Только Даниле Казельскому было не до смеха. – Бачыш, паночак, як яно на свеце бывае. А ведаеш, што я прыдумала? Зараз зразумееш![11]

Она насладилась ужасом в его глазах, сделав шаг к спрятанному за гардиной у печки все еще кричащему ребенку. Потом покачала головой и, встав на четвереньки, мягко подошла к лежащей на полу девушке. Обнюхала ее, осклабилась, и, полоснув когтем свое запястье, буквально всунула его ей в рот. Сперва девушка никак не отреагировала – только слегка шевельнулись бледные от потери крови зубы. Но уже через мгновение она жадно всасывала в себя волчью кровь обратившейся Ядвиги. Та удовлетворенно рычала, слушая, как отец семейства зовет свою невестку.

– Рая! Что ты делаешь?! Рая!

Рая оторвалась от волчьей лапы, глубоко вздохнула и завыла. Потом неестественно вытянулась и покатилась по полу, размазывая по нему кровь. Ядвига не спеша зализала рану на лапе и двинулась к двери. Данила сыпал вслед ей проклятьями, но те почти утонули в крике ребенка и вое Раисы.

* * *

Перед дверью, ведущей в зал, Хлопцевич замер. Мария, идущая рядом, вопросительно посмотрела на него.

– Воспоминания, – ответил на невысказанный вопрос Антон. – Зал суда – не самое приятное место для бывшего политзаключенного.

– Вас судили здесь?

– Нет, но это не делает ощущения приятнее, – усмехнулся Хлопцевич. – Ладно, пустое.

Зал был не очень большим. В нем поместились шесть рядов по две лавки, у переднего – массивный стол, к которому прилегала кафедра для выступающего. Казенный «иерусалимский» цвет стен и массивные синие занавески на окнах – нечто среднее между гимназическим классом и любительским театром, но никак не строгим судебным помещением.

– Машенька! – воскликнул пожилой седовласый мужчина, как только они вошли. Он двинулся к ним из первого ряда, с неожиданной прытью преодолевая разделявшее их расстояние.

– Лев Семенович! – удивилась Мария. – Вот уж нежданная встреча! Антон, это Лев Семенович Белоградский, мы с ним под Сморгонью служили в полевом госпитале.

– Я знаю Льва Семеновича, – усмехнулся Хлопцевич и пожал тому руку. – Товарищ Белоградский – член партии с большим стажем. Но что вы пойдете в ЧК, Лев Семенович, не ожидал.

– Тяжелые времена, Антон, – развел руками Белоградский. – Мы там, где более всего нужны. Машенька, а вы тут какими судьбами?

– Антона Павловича благодарить нужно, – грустно улыбнулась Мария.

– Антон Павлович у нас вообще благодетель, – услышал Хлопцевич знакомый женский голос и быстро повернулся к задним рядам. На них смотрели высокая нескладная женщина, каштановые кудри которой едва закрывали уши, и молодой черноволосый юноша с худым скуластым лицом. Юноша близоруко сощурился, а потом скривил рот в скептической усмешке. Женщина буквально обжигала Антона льдом синих глаз. – Любит подбирать кадры. Как умеет.

– А вы, Екатерина Ивановна, все практикуете остроты. – Хлопцевич неприятно улыбнулся, рука сама легла на пояс. – Хотя уж сколько было говорено, что они у вас не выходят.

– Значит, мы оба делаем то, чего нам делать не следовало бы, – заключила женщина, опередив готового уже вступиться за нее юношу.

– Зря вы остановили Котошевского, – заметил Хлопцевич. – Возможно, он уже поднаторел в теории и ему действительно есть что сказать.

Юноша густо покраснел: Хлопцевич, видно, задел его за живое и переборщил. Это поняли и сам Антон, и Белоградский с Марией, и даже Екатерина, которая положила ладонь на плечо Котошевскому. Но тот уже двинулся вперед, готовясь к бою. Хлопцевич занял позицию.

– Товарищи, прошу прощения за задержку. – В комнату вошел высокий лысый мужчина в кожаном френче. С прищуром взглянул на Хлопцевича и Котошевского, потом оглядел всех остальных. – Вижу, застал вас за острой дискуссией. Могу узнать, в чем ее суть?

– Ничего серьезного, Иван Ксенофонтович, – ответил ему Белоградский, бросая быстрый строгий взгляд на Хлопцевича. – Старые споры среди товарищей.

– Славно, если ничего серьезного, – кивнул мужчина. – Прошу садиться, товарищи. Нам нужно многое обсудить.

Котошевский аккуратно отступил, небрежно откинув руку Екатерины Ивановны, и уселся на свое место на заднем ряду. Сама женщина опустилась на лавку рядом с ним и осторожно взяла его за руку. Белоградский вернулся на свое место в первом ряду, а Мария и Хлопцевич сели прямо у входа.

– Старые конфликты? – шепотом спросила Мария.

– Межпартийная дискуссия, – так же тихо отозвался Хлопцевич. – Петрова и Котошевский – из эсеров. У нас с ними были недопонимания.

Иван Ксенофонтович тем временем занял место у кафедры, оглядел присутствующих. И обратился к Белоградскому:

– Лев Семенович, в моем списке шесть человек, а присутствует всего пятеро.

– Яков Маркович выехал по срочному делу в район фронта, – доложил Белоградский. – К вечеру обещался быть.

– Понятно, – кивнул Иван Ксенофонтович. – Тогда, пожалуй, начнем собрание. Фамилия моя Ксенофонтов, зовут меня Иван. Я член Коллегии ВЧК. По поручению Коллегии я собрал вас здесь сегодня, чтобы сообщить некоторые новости, касающиеся как ситуации в губернии, так и вас лично.

Ксенофонтов приосанился, обвел присутствующих взглядом, и в голосе его зазвучала тревожная торжественность:

– Товарищи! Вы знаете, насколько тяжелая ситуация сейчас в нашей революционной Республике. Мир, который мы были вынуждены заключить с Германией, давление Антанты и внутренние враги – и это все на фоне разрушенного хозяйства, недостатка еды в городах и затаившегося в деревне кулака–мироеда, который только и ждет, чтобы ударить нас в спину. И вот вместе с этим то самое бедствие, приключившееся в районе Полоцка, с которым вы все уже имели дело. Современная наука не может объяснить случившееся. Пока не может, но наши силы – насколько возможно – направлены на это. Пока мы знаем только, что бедствие это, или, как его назвал товарищ Дзержинский, Великий Разлом… так вот, этот Разлом случился в результате каких-то экспериментов германской армии. И теперь именно германцы хотят получить от этого наибольший доход. В первую голову, как некоторые из вас знают, именно германцы превращают пленных офицеров в так называемых Носителей – кровососов и вампиров, похуже тех, о которых писал товарищ Маркс в своем труде «Капитал» – и отправляют к нам в тылы, чтобы они убивали крестьян, превращая их в нечто противное человеческому разуму. Но и этого им мало. Случившееся взяла на вооружение империалистическая пропаганда, не только германская, но и всех хищников–капиталистов. Они нападают на материалистическую теорию, выдавая Разлом за конец света. Церковники всего мира, эти продавцы духовного опиума, почувствовавшие после торжества Социалистической Революции в России приближение своего краха, воспряли духом и завели старую песню о дьявольской сущности марксизма и нашей вине в случившемся. И в этой ситуации нашей надеждой и опорой, нашим оружием в борьбе с наступающей тьмой мракобесия и мракобесов, кроме теории Маркса и железной воли партии, станете…

Ксенофонтов сделал паузу, выдохнул и обвел взглядом присутствующих. Хлопцевич украдкой глянул на Марию. Та сидела, завороженно глядя на Ксенофонтова, будто на старого удава из книги английского империалиста Киплинга. Примерно так же выглядел и Котошевский. Петрова же ерзала на своем месте с явным нетерпением – видно, не по нутру была ей вплетенная в выступления члена Коллегии пропаганда.

– Станете вы, – продолжил Ксенофонтов, будто разорвал утреннюю тишину артиллерийским залпом. – Каждый из вас уже сталкивался с этими Носителями. Каждый из вас одерживал над ними победу – силой простого оружия. А это удается немногим. Носителя иногда и пулемет не возьмет. Но вы справлялись с ними. Не сельские священники, становившиеся для них кормом, не германские солдаты, умиравшие с именем Девы Марии на устах. А вы – люди, вставшие в авангарде самого прогрессивного учения. Значит, именно вы защитите нашу молодую Республику от наступающей тьмы мракобесия! Решением коллегии ВЧК вы все переводитесь в отдел по борьбе с результатами разлома – ЧК РазРез. Начальником отдела назначается Яков Маркович Фридман, помощником – Лев Семенович Белоградский. Подчиняться и докладывать будете непосредственно Коллегии. Курировать вас буду я.

Хлопцевич первым начал аплодировать. За ним, как ни странно, Котошевский. Потом все остальные. Теперь с их «кустарничеством» было покончено.

– Товарищ Ксенофонтов, – подняла руку Петрова. – Многие из нас не местные. Будут ли решены вопросы с пайком и местом жительства?

– Сразу видно, хозяйственный человек, – с улыбкой произнес Ксенофонтов. – Коллегия подумала об этом. В распоряжение ЧК РазРез передается Успенский собор с прилегающими к нему монастырскими строениями. После собрания вы можете, предварительно дав сутки местному контингенту, занять его и располагаться там.

– Всегда думала, что если в монастырь – то только в заключение, – прыснула Петрова. – А тут, на тебе, работать в монастыре.

– Святоши лопнут от злости, – подхватил Котошевский.

– Спокойно, товарищи, – поднял ладонь Ксенофонтов. – В первую голову попросил бы обойтись без лишнего шума. Не нужно нам сейчас волнения в городе поднимать. Лев Семенович, я надеюсь, проследит, чтобы все прошло гладко.

– Так точно, Иван Ксенофонтович, – кивнул Белоградский.

– Во вторую голову — у нас с вами еще не закончилось собрание. И есть текущие дела, – сказал Ксенофонтов и вынул из кармана стеклянную пробирку со светящемся розовым веществом. – Вы наверняка знаете, что это.

– Пыльца, – откликнулась Петрова и пояснила: – Так мы ее называли. То, что растет под этим проклятым черным плющом.

– Именно, – подтвердил Ксенофонтов. – И именно эта, как вы выразились, пыльца превращает человека в Носителя. Если хоть капля пыльцы попадет в кровь, человек неизбежно станет кровососом. Этим и пользуются германские империалисты – насколько мы можем судить. Этим пользуются и сами кровососы, обращая поддавшихся на их уговоры людей себе на службу. Те же, кто не соглашается, будучи высосаны досуха, обращаются в живые трупы.

– Это нам известно, товарищ Ксенофонтов, – прервал докладчика Котошевский. – Расскажите лучше, откуда у вас эта пробирочка.

– Пробирочка эта у меня, молодой человек, – Ксенофонтов смерил Котошевского взглядом, – от уполномоченных ЗапГубЧК, которые третьего дня в перестрелке убили некоего господина, оказавшегося Вацлавом Срезневским, бывшим членом партии СР, и изъяли у него, кроме прочего, билет в Витебск и вот эту, как вы выразились, пробирочку.

– Добегался Вацик, – покачала головой Петрова и скривила губы. – А ведь говорили ему…

– Что именно говорили? – заинтересовано спросил Ксенофонтов.

– Что дружба с местными самостийниками до добра не доведет, – ответила Петрова. – Но он выбыл из партии. Даже среди правой части не числился уже. После разгона Учредиловки сразу на нелегалку ушел.

– Понятно, – кивнул Ксенофонтов. – Так вот, Срезневского живым взять не удалось. Но взять его компаньона наши товарищи сумели, и тот выдал нам кое-какую информацию. Пробирочку эту Срезневский получил, судя по всему, от немцев и переправлял на нашу территорию. Зачем – компаньон не знал. Но зато знал, что у Срезневского где-то под Витебском расположилась боевая группа из четырех, как вы выразились, самостийников. Фотографии их у меня с собой. Надо будет организовать наблюдение и прочесать ближайшие деревни.

Ксенофонтов вынул из внутреннего кармана четыре картонных дагерротипа и протянул Белоградскому. Тот, глянув, поднялся и передал их Хлопцевичу. Со снимков смотрели молодые нескладные парни, по возрасту и виду, похоже, из гимназистов. Срезневского Хлопцевич знал и потому не удивлялся, что этому пройдохе и плуту удалось запудрить мозги молодым людям. В сердце встрепенулась жалость к неопытным, но явно горячим юношам, стремящимся к благим делам, но выбравшим неправильный путь. «Повстречай мы их раньше, – подумал Хлопцевич, – по крайней мере, раньше Срезневского, все для них могло сложиться по-другому». Он протянул дагерротипы Марии.

– Повторяю, мы не знаем, что намеревался делать с пыльцой Срезневский, – сказал Ксенофонтов. – И неизвестно, как вооружены оставшиеся члены группы и что у них на уме.

В этот момент Мария толкнула локтем Хлопцевича. Он повернулся и отметил, что девушка очень побледнела.

– Что случилось?

Вместо ответа Мария ткнула в одно изображение пальцем, а потом подняла руку.

– Слушаю вас, – обратился к ней Ксенофонтов.

– Этого юношу я видела недавно. – Она чеканила слова. Потом повернулась к Хлопцевичу и добавила, будто извиняясь: – Это тот самый «жихарь–съемщик», который у кулака Казельского был.

* * *

Тело болело ужасно, будто ее вывернули наизнанку, а потом запихали все внутренности и кости обратно. Одежды на ней, почитай, не осталось. Разорванными клочьями она свисала в разных местах. «Жаль сукенку», – с неожиданной ясностью подумала Ядвига. И вдруг осознала, что она не умрет. Не сейчас.

Боль в теле сменялась силой, а тоска в сердце — эйфорией. Она теперь была чем-то другим, новым. В голове зазвучали слова Вацака. То, что он говорил о «новом человеке», который поведет за собой недавно пробудившуюся нацию. Она и есть этот новый человек, это она тоже осознала с особой четкостью. Пускай и не вполне человек теперь – в мозгу всплывали моменты превращения, которые она не могла осознать чуть ранее, когда боль скручивала все тело, от пальцев ног до макушки.

Она услышала, как внизу хлопцы приставили лестницу ко входу на чердак. Они все еще спорили, как сказать ей о своем намерении.

– Нельга так! – тихо возражал Саша–старший. Старший он только по возрасту. А так – мямля и размазня. Зря Вацак на него понадеялся.

– А што рабiць, Сашка? – Это Шура. Он больше всех ратовал за то, чтобы продать ее. Не может простить, что она с Вацаком, а не с ним.

– Чакаць Вацака.

– Дачакалiся ўжо, – проворчал Даник с натугой — видимо, он и нес лестницу — и дважды стукнул по деревянному остову. Удары разнеслись по всему дому. – Мне таксама тошна, Санька. Але зараз рабiць нечага. Трэба бегчы, а потым ужо вернуцца за Дзвiсей.[12]

Янка молчал. Он тоже любил ее, но не как Шурка или Вацак, которым нужно было быть господами над ней. Они любили ее только тогда, когда обладали ей, когда грубо сжимали ее маленькую грудь и слушали, как она тихо постанывает, впуская их в себя. Янка любил ее нежно, вздыхая каждый раз, когда она смотрела на него.

И он тоже не возразил против того, чтобы ее продать!

Вместе с гневом пришел охотничий азарт, которого она никогда не ощущала раньше. Ее новая природа подсказывала, что нужно сделать.

Им пришлось постараться, чтобы открыть люк. Когда задвижка с хрустом вылетела, крышка громко стукнула о пол. Но Ядвига даже не шелохнулась. Она ждала пока вся четверка окажется наверху.

– Дзвiся, што з табой?! – Янка кинулся к ней первым. Остальные остановились, будто вкопанные. Стояли и смотрели на нее, голую, окровавленную. Видимо, размышляли, как теперь сделку оформлять. И только Янка, приподняв голову, припал к ней и тихонечко заплакал. – Дзвiся, ну навошта?!

– Так трэба было[13], – ответила она, оскалившись. Янка дернулся, но было поздно. Она вцепилась ему зубами в ключицу, рванув на себя, и рукой–лапой ударила в живот. Потом, вскочив на четвереньки, бросилась на остальных. Она уже знала, что не хочет их убивать, и чувствовала, что простые раны быстро затянутся, стоит им только принять в себя ее кровь.

Поэтому она не отказала себе в удовольствии. Саша–старший упал без сознания, едва услыхал звук хрустнувшего колена. Даник едва не спрыгнул вниз, но она успела рвануть его за ногу, оттащить от лаза и вцепиться в плечо. Он кричал громко, но недолго и также лишился чувств.

– Уй-йди, дь-явол, – заикаясь, прошептал Шурка, упершись спиной в крышу. Он смотрел, как Ядвига медленно приближается к нему. Она была почти человеком, только челюсть слегка вытянулась вперед – человеческая не вмещала зубы, и приходилось трансформировать ее.

– Ты ж так жадаў, каб я iзноу паскакала на табе. – Ядвига хищно клацнула зубами, и Шурка заплакал. – Вось яна я. Ужо не хочацца?

Шурка замотал головой и тихонечко завыл. Ядвига принялась рвать зубами штанину вверх по шву. Лизнула приоткрывшееся ей мужское естество длинным волчьим языком и осклабилась.

– А прыйдзецца![14]

* * *

Машину трясло по бездорожью, и Хлопцевич уже несколько раз про себя проклял идею поехать именно на ней. Но Макар был ужасно доволен. К тому же он разобрался, как поднимается крыша, и теперь с гордостью поглядывал в сторону Хлопцевича. Тот из вежливости старался сохранять удовлетворенный вид.

– Что помщение нам дадут, это, кнечно, хршо, – рассуждал Макар. – Только вот зря этому эсерику на откуп дело отдали. Молод он больно. А та эсерка, что постарше, уж больно горяча норовом.

– Слов нет, горяча, – хмыкнул Хлопцевич. – Но в Котошевском ты зря сомневаешься. Реквизиции — это его конек. И борьба со старухами на паперти.

– А эт не Петрову с Котом этим шевским ты, Антон Палыч, в прошлом году на разбое хапнул? – спросил Макар.

– Не на разбое, а как раз на реквизиции, – нарочито менторски поправил Хлопцевич. – И имел по этому поводу разговор с комиссаром от эсеров.

– И поэтому они тебя недолюбливают?

– Котошевский за это. Петрова… – Хлопцевич сделал паузу. – Катя Петрова еще Надю мою знала. Подругами они были. Катя меня винит в том, что Надя попала в ссылку и умерла.

Макар покосился на Хлопцевича, кивнул невпопад и замолчал. Тишину заполнило мерное урчание мотора. Хлопцевич посмотрел в окно. И едва не ударился о стекло, когда машина подскочила на очередной кочке.

Подумал о Марии. Та взяла отряд красноармейцев и помчалась обратно в село, где видела члена боевой группы Срезневского. Хлопцевич хотел поехать с ней, но ему поручили догнать продотряд в соседнем селе и прочесать местность вокруг. Иван Ксенофонтович полагал, что после визита Марии боевая группа на месте не останется.

– Людей и так мало, а там у нас отряд, – сказал он Хлопцевичу, отозвав в сторону. – Не дай бог нарвутся на засаду или, наоборот, упустят. В общем, Антон Павлович, езжайте туда на моторе. Любохонского я предупрежу.

И Хлопцевич поехал. Лошадьми, возможно, было бы удобнее, да их, как и людей, не хватало. Вот теперь и тряслись они с Макаром по размытой дороге, в надежде поспеть вовремя к отряду.

– А если не застанем? – спросил Макар.

– Спросим, куда поехали, – ответил Хлопцевич. – Дорог тут не так много. Да и разверстка, сам знаешь, дело небыстрое.

Миновали еще поворот, вывернув к небольшому пролеску, и тут навстречу им выскочила испуганная оседланная лошадь, едва не влетев в машину. Заржала, встала на дыбы, а после, обежав автомобиль, поскакала дальше. Макар и Хлопцевич переглянулись.

– Не к добру, – покачал головой водитель.

– Поехали быстрее, – бросил Хлопцевич.

Сердце забилось чаще, а в мозгу вдруг вспыхнули образы кровавой расправы. Хлопцевич мотнул головой, но образы не исчезли. Тревога подступила комом к горлу, и он вынул из кобуры маузер. Макар сильнее вцепился в руль и подался вперед. Еще поворот – и Хлопцевич с силой рванул руль на себя. Вовремя! Рядом с Макаровым ухом, разбив стекло, просвистела пуля. Машина резко развернулась, встав поперек дороги. И следующая пуля угодила уже в дверь.

– На выход! – прорычал Хлопцевич, открывая вторую и буквально вытаскивая за собой Макара. Следующий выстрел пробил дверь, и пуля едва не задела чекиста. Макар быстро отскочил, укрывшись за колесом. Хлопцевич оперся на другое.

– Засада, – прошептал Макар.

Хлопцевич осмотрелся. Возможно, Макар и был прав, но почему тогда никто не нападает на них сзади? Почему стрельба такая редкая? Нет, не похоже это на засаду. Похоже на попытку задержать их здесь – возможно, до того, как основные силы успеют подойти.

– Гранату бы нам, – ворчал тем временем Макар. – Или хотя бы винтовку. Ох и влетит мне за машину…

– Тс-с-с, – шикнул на него Хлопцевич и прислушался. Что–то ему подсказывало, что стрелок один. Он снял сапог и протянул его за машину. Выстрел выбил обувь из его руки. В это же мгновение Хлопцевич выглянул из-за машины и дважды выстрелил. Снова прислонившись к колесу, он выдохнул и сказал Макару: – За мертвой лошадью он. Ствол там ходит.

– Может, я прикрою? – предложил Макар, вынимаю наган. – Или рвануть за тем гнедым, что мы по дороге встретили, и к Марь Санне за подмогой?

– У Марь Санны свои дела, – отрезал Хлопцевич. – Мало ли что там у нее сейчас творится. А прикрыть…

Нарваться на шальную пулю, если стрелок действительно один, будет еще обиднее. Но какие варианты?

– Макар, дай мне наган.

– Что-то это входит у тебя в привычку, Антон Палыч. – Макар протянул ему оружие рукоятью вперед. – Чего надумал-то?

– Сейчас увидишь, – деловито ответил Хлопцевич, вынимая из нагана патроны. Макар с интересом наблюдал за его манипуляциями. Хлопцевич положил патроны в карман, взвесил оружие на ладони, а потом с силой швырнул в сторону стрелка с криком:, – Ложись, граната!

Олновременно с этим он вскочил из-за колеса и двинулся вперед. Макар, выругавшись по матери, тоже поднялся на ноги. Наган упал недалеко от стрелка, и тот, полностью голый («как только не замерз?!»), в панике метнулся в сторону, бросив винтовку. Хлопцевич выстрели в воздух. Стрелок, поняв, что его обманули, кинулся было обратно, но Хлопцевич двумя выстрелами в труп лошади охладил его пыл.

– Именем Революции! – воскликнул Хлопцевич. – Руки вверх, не двигаться, лечь на землю!

Макару на миг показалось, что все кончено и стрелок собирается выполнить приказ чекиста. Но тот, опускаясь на колени, низко зарычал и с неожиданной прытью бросился на Хлопцевича, до которого было метров двадцать. На ходу он превращался в волка: морда вытягивалась, а тело изменялось, покрываясь черной шерстью.

Хлопцевич замер. В мозгу неожиданно возникла фраза отца, которую тот произнес, когда маленький Антошка прибежал зареванный, испугавшись соседского пса.

– Если ты не боишься собаки, она не укусит, – криво улыбнулся Хлопцевич, поднял маузер и выстрелил. Переворотень с дырой вместо правого глаза пробежал по инерции еще пару метров и рухнул прямо у ног чекиста.

– Ну ты могешь, Антон Палыч! – восхищенно произнес Макар.

Хлопцевич опустил оружие и скептически посмотрел на намокший носок на своей левой ноге.

– Сапог мне подай, – попросил он Макара. – Обоим нам влетит за порчу казенного имущества.

– Эт точно! – подтвердил Макар, протягивая Хлопцевичу продырявленный сапог. Чекист доковылял до машины и там натянул обувь.

И тут деревня ожила. Двери хат отворились, на улицу хлынули крестьяне и крестьянки, голося и причитая.

– Их пятеро было, комиссар!

– К лесу ускакали, к ночи, видать, целую стаю приведут!

– Горе нам, ой горе!

– Езжай в город, – сказал Хлопцевич, поднимаясь. – Пусть пришлют сюда подводы и готовятся принимать беженцев.

– Антон Палыч, а ты?

– Я тут останусь, с людьми.

– А если они вернутся?

– Не вернутся, – уверенно сказал Хлопцевич. А потом громким голосом повторил: – Слышите, товарищи крестьяне? Не вернутся эти волки. Сила пролетарского оружия в очередной раз обратила контру вспять. Я останусь с вами, и мы подождем, пока из Витебска пришлют подводы. Пока я здесь можете не бояться ни переворотней, ни кровососов.

– И что делать-то теперь? – спросил рослый соломенноволосый селянин, и люди вокруг него загудели.

– Езжай, Макар, – сказал Хлопцевич и снова развернулся к толпе. – Что делать, товарищ? Будем собираться и вывозить вас. Волки не вернутся, но немец рядом, да и черный Разлом к вам подкрадывается.

– А говоришь «победило», – разочарованно протянула одна из женщин.

– Победило, – подтвердил Хлопцевич. – Но победа не окончательна, и битва еще предстоит. Пока я с вами, волки не вернутся. Но нас мало. И чтобы выстоять…

Он сделал паузу, оглядел толпу. Хлопцевич знал, что не отличается красноречием. Далеко ему было до Ксенофонтова. Но люди внимали ему. Им хотелось, чтобы кто-то дал им надежду.

– И, чтобы выстоять, мы должны сплотиться в единый, дисциплинированный кулак! За работу, товарищи!

* * *

– Так вот, сынки, выручил я вас, – в голосе пана Данилы пробивалась барская ленца. Ядвига так и представила, как он поглаживает бороду, с усмешкой глядя на лица растерянных молодых людей. «Соколиков», как называл их Вацлав. – Выручил, выручил. Сами понимаете, если бы ЧеКа вас здесь нашла, то лежали бы уже в землице сырой.

– Так есть, пан Данила, – согласился Саша–старший. – И мы естэ благодарны вам за это. Але ж грошай сейчас у нас няма…

– Гроши мне ваши не нужны. – Пан Данила явно усмехался. – Зачем мне гроши, у меня своих хватает, прятать негде. Да и гроши сейчас товар неходовый. Много ли их наживешь, когда столько ворья и реквизиторов разных вокруг. Правильно я говорю, сынки?

Раздались звуки одобрения, больше всего напоминающие похрюкивание. Ядвига поморщилась. Был бы здесь Вацлав, он наверняка не стерпел бы таких намеков. Но Вацлава нет, хотя обещал вернуться уже три дня назад. Ядвига верила и ждала, но сегодня, когда в деревню заявились большевики, осознала, что ждать больше нечего. Пускай и не за ними в этот раз. Но как будет в следующий?

– Вот видите, правильно я говорю. – Пан Данила сделал паузу. – Девку мне свою отдадите. И не надо такие лица строить и по карманам шарить, уважаемые. Дернетесь, и отверстий в вашем теле станет поболее, чем Богом предусмотрено. Да, видел я, что она у вас тут прячется. Не такие уж вы конспираторы, как думаете.

Был бы здесь Вацак! Но Вацака нет и, похоже не будет. Ядвига затаила дыхание. Янка, Шурка – они не бросят ее, не позволят продать. Они же любят ее.

– Дамагчы – дапамглi, – услышала она голос Шуры, и в груди затрепетало теплом. – Але за адзiную дапамогу Дзвiсю вам аддаць – а не жырна? Навошта яна вам? I як мы можам ведаць, што не здадзiце нас апасля?[15]

– Умный парень, да? – Пан Данила снова рассмеялся. – Хоть и балакает по-деревенски, а умный. Не сдам, сынок. Краснопузых чекистов и баб их я не меньше вашего не люблю. А девка ваша мне в хозяйстве нужна. Деревенских увели, а жонке моего старшого помощница нужна. Сынкам младшим – девичья ласка, а то одичают совсем без нее. Ну, не морщись так. Вам в бегах девка все равно только помехой. А я вам еще и мех картопли сверху накину. Прошлогодней, но и девка у вас не первой свежести. Согласны?

Повисла пауза. Ядвига крепко сжала крышку люка и пыталась в щель разглядеть, что происходит в комнате. Каждое мгновение она ждала выстрелов, ругани, хоть какого-то звука.

– Згода, – сказал Шура.

Она больше не слушала. Рванулась к противоположному концу чердака. Вот бы у нее была граната – сейчас бы рванула их всех вместе с собой. Зачем жить, если те, кто был тебе ближе семьи, тебя продали? Может, и Вацак их оставил, просто посмеявшись? Она металась по чердаку в поисках чего-нибудь, чем бы можно было себя убить. Но ничего не было, кроме небольшой шкатулки в тайнике Вацлава. То, что он просил хранить больше жизни. Некий яд, которым планировал «вывести большевицкую заразу» с их земли.

Яд!

Она открыла тайник под половицей, вынула оттуда шкатулку и трясущимися пальцами вскрыла ее. Стеклянная бутылочка с розовой светящейся жидкостью. Ядвига смотрела на пульсирующее содержимое, и в голове у нее появилось настойчивое желание немедленно выпить его. «Выпей меня, – так и свербила мысль. – Тебя покинули, бросили, тебе незачем больше жить. Выпей!»

Слезы покатились из глаз. Она вспомнила, как запоем читала легенды о Всеславе–Чародее, князе–переворотне, который защищал Землю Белорусскую от врагов. Как ей хотелось быть его наследницей, волчицей, грозной и беспощадной. А теперь все закончится вот так – с бутылкой яда, на полу чердака в забытой Богом деревне. Из-за малодушия тех, кто признавался ей в любви и обещал охранять.

Она вскрыла бутылку и залпом влила содержимое в рот.

* * *

В Витебск Хлопцевич вернулся к полуночи. У дверей ЧК отпустил Макара и, хромая на простреленный сапог, вошел внутрь. Задумался, куда сначала зайти. Ксенофонтов наверняка уже уехал, и нужно было проверить, на месте ли еще Любохонский. С другой стороны, Витебской ГубЧК он уже официально не подчинялся, и, возможно, требовалось доложить напрямую в Коллегию.

– Антон Павлович!

Хлопцевич поднял взгляд и увидел Белоградского, который спускался по лестнице.

– Лев Семенович, хорошо, что вы здесь. – Он захромал навстречу.

– Вы ранены? – Белоградский глянул на ногу Хлопцевича.

– Нет, обувь повредил. Сейчас это не важно. Новая напасть у нас. Переворотни, люди–волки. Одного лично подстрелил. Похоже, он был из группы Срезневского. Надо доложить в Коллегию.

– Уже доложили, – кивнул Белоградский и пояснил: – Машенька вернулась и рассказала.

– Она тоже на них наткнулась?

– Не на них. Похоже, они кулачью семью вырезали и девушку превратили… в общем, в оборотня. Извините, Антон Павлович, трудно это произносить, до сих пор осмысливаю реальность.

– Не извиняйтесь, у самого так, – вздохнул Хлопцевич. – Мария в порядке?

– Физически – да. Но на грани истерики. Стребовала с меня бутыль спирта и воды. Я как раз собирался поискать интенданта и испросить хотя бы хлеба ей на закуску. А то отравится наша Машенька.

– Так зачем же вы ей спирт дали? – удивился Хлопцевич.

– Я, Антон Павлович, врач. И не могу отказать просящему в лекарстве. А это единственное лекарство, которое сейчас может утешить Машеньку. Вы поймите, мы на фронте, в лазарете, всякое видели. И если Маша сейчас в таком состоянии, то ей нужно утешиться.

– Где она? Мне надо с ней поговорить.

– Воля ваша, можете попробовать, – пожал плечами Белоградский. – Только огурец и хлеб ей сейчас нужнее разговоров. И не давите на нее, Хлопцевич, ученьем Марксовым вас заклинаю. Рассказала она мне немного о ваших методах воспитания. Поверьте, сейчас ей не нужны лекции о революционной бдительности.

– Лев Семенович, где она? – настойчиво повторил Хлопцевич.

– Там же, где заседание было. В зале.

Мария сидела в первом ряду. Рядом с ней стояли небольшая склянка, кувшин и две кружки. Сама она, опустив голову, не шевелилась. Хлопцевич даже подумал сперва, что она спит, но при его приближении Мария вскинула голову, посмотрела мутным взглядом и даже попыталась улыбнуться.

– Антон, – протянула она. – А вы знали, какая у младенцев маленькая головка? Особенно когда ее от тела отделили? Кро-о-о-шечная такая. И глазки стеклянные…

– Мария, – начал Хлопцевич, но она не дала ему договорить.

– А кулачка я все равно дострелила. Ему невестка ноги отгрызла, но он еще живой был. Бредил, правда. Что-то про мешок картошки и девку говорил. Пришлось добить из жалости. Из жалости, будь она неладна!

Он сел рядом, обнял ее за плечи и притянул к себе. Мария, уткнувшись в недавно раненное плечо, всхлипнула и зарыдала. Хлопцевич, превозмогая боль, прижал ее к себе.

– Ну, будет вам, Мария Александровна. Будет.

– Мы ведь договаривались по имени. – Она отстранилась и посмотрела на него. – Договаривались же?

– Договаривались, Мария, – подтвердил Хлопцевич. – А вам отдохнуть надо. Вы слишком много сегодня пережили.

– Я пережила, – подтвердила она. Потянулась к склянке и плеснула немного ее содержимого на дно жестяной кружки. Потом разбавила из кувшина и посмотрела на Хлопцевича. – Будете? Нет? Ну и к черту!

Она в несколько глотков опустошила кружку, приложилась к рукаву, как заправский пьяница, и, выдохнув, помотала головой.

– Кожанкой хорошо занюхивать, – поделилась Мария наблюдением. – Я вот пережила, да. А они не пережили. А поставь я кулака к стенке сразу и обыщи все там вокруг, то пережили бы все. Кроме этих. Жалость, я и говорю. Будь она неладна.

Хлопцевич положил ей руку на плечо. Мария повернулась к нему, ожидая какого-то ответа. Но он молча притянул ее к себе, обнял и позволил плакать. Белоградский был прав: сегодня не время для лекций. Сегодня горький урок уже выучен – на практике.

– Налейте и мне, Мария, – попросил он, когда она перестала всхлипывать. Но Мария не откликнулась. Хлопцевич провел рукой по ее волосам, но она лишь потерлась лицом о его грудь и глубже зарылась под куртку. Он аккуратно отодвинулся и положил ее голову себе на колени.

Лекарство Белоградского подействовало. Теперь оставалось дождаться его самого, чтобы отнести Марию туда, где она могла бы поспать.

И проснуться, окончательно осознав, насколько иллюзии бывают опасны в нынешнее волчье время.

[1] «А село большое. Этак стая быстро разрастется. Ох, и отольются чужакам наши слезы!» (бел.)

[2] «– Дзвися! Бежать надо, сестра». (бел.)

[3] «– Нет, братья, нет, сестрица–волчек. Все не сбежим. Я останусь». (бел)

[4] «Прости, сестричка, за все прости. Ты добрая. Ты все сделаешь как надо. А теперь – бегите. Парни, берегите Дзвисю. Она – наше будущее». (бел.)

[5] В. Э. Любохонский – в 1918 году глава Витебской ГубЧК

[6] «Видишь, как все получилось». (бел.)

[7] «А знаешь, мне даже жаль, что все так случилось. Могли стать подругами. Лучшими. Жаль, ай жаль!» (бел.)

[8] «Эй, не умирай! Он должен увидеть тебя живой. Тебя я убью у него на глазах». (бел.)

[9] «Вот ты где его спрятала! Не бойся, я не буду убивать твоего ребенка». (бел)

[10] «– Зацепили тебя.

– Это ничего. Я ему ноги подгрыз, теперь не убежит. А тут шумно.

– Ребенок нашелся. А как там в хлеву?

– Шура и Даник хозяйничают. Надо идти, чтобы они все не съели.

– Давайте, хлопчики. А я сейчас». (бел.)

[11] «Вот оно как, пан Данила. Видишь, паночек, как оно в мире бывает. А знаешь, что я придумала? Сейчас поймешь». (бел.).

[12] «– Нельзя так!

– А что делать, Сашка?

– Ждать Вацака.

– Дождались уже. Мне тоже тошно, Санька. Но делать сейчас нечего. Надо бежать, а потом уже вернуться за Дзвисей». (бел.)

[13] «– Дзвися, что с тобой? Дзвися, ну зачем?!

– Так надо было». (бел.)

[14] «Ты же так хотел, чтобы я на тебе снова поскакала. Вот она я! Уже не хочешь? А придется!» (бел.)

[15] «Помочь – помогли. Но за одну помощь Дзвисю вам отдавать – не жирно? Зачем она вам? И как мы можем знать, что вы нас потом не сдадите?» (бел.)