Последний звонок

Глава Пролог

Говорят, человеческий мозг устроен так, чтобы защищать нас от безумия. В самые страшные моменты он просто выключает лишние эмоции, оставляя ледяную, звенящую пустоту.

Но прежде чем эта пустота поглотила меня, меня растоптали. До того как меня заперли в одиночной камере, была процедура, которую я не забуду никогда. Меня завели в холодную комнату досмотра. Молодая девчонка-сотрудница ИВС решила показать всю свою власть над человеком, который больше не принадлежал сам себе. Меня раздевали догола. Медленно, с издевкой. Каждое её слово было пропитано грязью и брезгливостью, она словесно смешивала меня с землей, наслаждаясь моим беспомощным положением. Нагло ухмыляясь, она выдернула резинку из моих волос, пустив длинные пряди рассыпаться почти до самого пояса. Она думала, что полностью сломала меня. Она думала, что победила.

Но судьба — удивительная штука. Возможность отомстить этой твари появилась у меня совершенно случайно, прямо во время этого унизительного шмона. Из-за своей спеси, высокомерия и банальной лени сотрудница совершила колоссальную, роковую халатность. Она наивно вывернула карманы, но пропустила то, что лежало в потайном шве.

И вот я одна. Одиночная камера Гомельского ИВС, насквозь пропитанная чужим многолетним страхом, гнилью и отчаянием. Замкнутый бетонный куб, тусклая пожелтевшая лампочка под потолком. В этой звенящей пустоте и абсолютном одиночестве в голову мгновенно начинают лезть самые страшные, темные мысли. Стены словно давят на грудь, лишая кислорода. Мой рост — 163 сантиметра. А запрещёнка, которую я вытянула из пропущенного шва, в свободном состоянии, без всякого натяжения, доставала мне от пола до самой груди. Толстый, серый шнурок шириной с палец. Канат.

Я держала его в руках, и в голове пульсировала только одна мысль: «Ты сама это сделала. Ты сама подписала себе приговор». От дикого нервного напряжения, злости и этой удушающей тишины я совершила безумный поступок. Я накинула шнурок на шею, слегка потянула за концы и сделала утрированный удушающий жест. Это не было попыткой уйти из жизни — я отчаянно, назло им всем хотела жить. Это был жест глумления над системой, которая пыталась меня уничтожить, и злая шутка над той, которая меня обыскивала. Я не знала, что прямо сейчас на меня смотрит невидимый объектив видеокамеры, а на пульте дежурного загорается красный сигнал максимальной тревоги.

Я успела только смотать шнурок в кулак, как за дверью оглушительно бабахнул замок.

Дверь влетела внутрь за секунды. На пороге стоял дежурный. Один. Запыхавшийся, бледный, с протянутой вперед рукой. Он не орал, не крутил мне руки. Он смотрел мне прямо в глаза и говорил пугающе спокойно: «Отдай то, что в руке».

Внутри меня всё сковал ступор. Я попыталась схитрить: вытянула вперед вторую, пустую ладонь: «У меня ничего нет». Но систему не обмануть. «Не прячь, я же всё вижу. Отдавай».

Я разжала кулак. Толстый шнурок упал на его ладонь. Железная дверь с грохотом закрылась, и из коридора до меня донесся ледяной, тихий вопрос дежурного той самой сотруднице: «Как ты её досматривала?..» В этот момент я поняла: моя месть свершилась. Для неё наступил персональный ад.

Но и для меня тоже. После этого моя жизнь в ИВС превратилась в тотальный, круглосуточный кошмар под прицелом. В камеру входили по двое, по трое. Обыски за обысками. У меня забрали всё. Дошло до абсурда: от безысходности я отрывала от носового платка крошечные лоскутки по три сантиметра, просто чтобы занять дрожащие пальцы, но и эти ниточки у меня изымали несколько раз за день. Система решила, что я ищу смерти.

Меня судили по 340-й статье, часть вторая. И это история о том, как обычная женщина может оказаться один на один с безжалостной машиной, пройти через абсолютное унижение, но сохранить внутренний стержень и выжить там, где ломаются самые сильные.

Глава 1

ГЛАВА 1. ТАКСОФОН НА ПОЛЕССКОЙ И ТРИДЦАТЬ ПАТРУЛЬНЫХ МАШИН

Вторая судимость за год. Та же 340-я статья, часть вторая. И снова — «минирование». Если бы кто-то сказал мне заранее, что можно дважды наступить на одни и те же грабли с разницей в несколько месяцев, я бы не поверила. Но у системы не было чувства юмора.

В тот вечер мы встретились с подругой Олей. Обычная прогулка в парке, разговоры обо всем и ни о чем, пол-литра водки на двоих. Алкоголь мягко ударил в голову, стирая границы реальности. Домой я возвращалась уже одна, шла по улице Полесской. Мой дом был совсем близко — под номером 42. А возле четырнадцатого дома на стене висел он. Старый, серый, безразличный ко всему таксофон.

Вспышка в голове. Короткое замыкание. Мысль: «О, таксофон...» И всё.

Дальше — провал. Черная дыра в памяти. Мне позже, уже на следствии, давали слушать запись моего голоса, но я искренне не могла понять, что я там мяукала в трубку. Я не помнила слов. У меня даже в мыслях не было кому-то звонить и что-то взрывать, я просто шла домой! Но рука сама сняла трубку, а пальцы набрали номер.

Я еще не успела опустить трубку на рычаг, как сквозь алкогольный туман услышала звук мотора. Повернула голову: далеко от меня припарковалась какая-то машина. Заглушила двигатель, погасила фары. Ночью это выглядело странно, но в тот момент я лишь мельком подумала: «Ну, машина и машина». Бросила трубку и пошла к дому.

Цирк начался через минуту. Сзади тихо подъехало это самое авто. Оказалось — патруль ППС или Департамент охраны. Вместо того чтобы нормально провести задержание, они устроили какое-то шоу. Машина медленно катилась рядом со мной по тротуару, а старший группы, наполовину высунувшись из окна, завел пластинку: — Девушка, давайте с вами познакомимся? Как вас зовут?

Я прекрасно видела, что это милиция. С глупыми уличными подкатами ночью я не связывалась никогда в жизни, а уж с людьми в форме — тем более. Я упрямо шла вперед, полностью их игнорируя. Это издевательство продолжалось минут десять. Машина ползла следом, старший не унимался: — Ну давайте познакомимся! Я нормальный парень, честно. Не пью, только курю много...

Я молчала, глядя только перед собой. Водитель патруля, видимо, потерял терпение: — Почему ты не хочешь сказать, что ты из милиции? Если она не остановится, я её машиной ударю! Упрямо скажи, что из милиции!

Старший группы, уловив, что обстановка накаляется, наконец сбросил маску дружелюбия и слегка раздраженно скомандовал: — Стоять! Милиция!

Я резко замерла. Алкоголь и инерция сделали свое дело — меня сильно потянуло вперед, земля уходила из-под ног. Пытаясь удержать равновесие, я наклонилась и уперлась руками в колени. Всё равно клонит. Я опустилась на четвереньки. Клонит. Села на колено — не помогает. Чтобы окончательно не рухнуть лицом в асфальт, я уперлась ладонью в холодный покрытие. Только тогда земля замерла. Я резко поднялась и обернулась.

Патрульная машина затормозила рядом. Старший группы, даже не вылезая из салона, с упреком бросил: — Почему не поворачивалась, когда я тебя звал? Только когда сказал «стоять, милиция», остановилась. Да и чуть не упала!

Внутри меня закипела злость: — Что вы за цирк тут устроили? Я никогда, а уж тем более ночью, не стану знакомиться на улице. Хоть миллион долларов мне предлагайте — не обернусь и не остановлюсь! А во-вторых, «чуть-чуть» не считается.

Он ухмыльнулся: «Тебе не считается, а мне считается». Спорить сил не было, время перевалило за половину первого ночи. Я решила уступить, понимая, что иначе мы просто простоим на этой Полесской до самого утра.

Старший группы наконец вышел. Водитель бросил ему: «Я поеду развернусь», нажал на газ и пропал. Пропал надолго — я подумала, что он поехал на Сельмаш или на Кирова узнавать, в какое РОВД меня доставлять. Мы остались один на один со старшим группы. До таксофона мы уже прилично отошли, и он предложил вернуться назад к Полесской, 14. Я согласилась.

Возле автомата милиционер поймал какого-то случайного парня, припахал его в качестве понятого и стал записывать мои данные. — Куда звонила с таксофона? — спросил сотрудник. Я отвечала абсолютно спокойно и уважительно: — Маме звонила.

Понятой решил вставить свои пять копеек: — Да, звонила маме, а тут приехала милиция...

Меня передернуло. Повернувшись к этому парню, я отчеканила: — Не твое собачье дело! — и тут же, мгновенно переключив тон обратно на вежливый и уважительный, продолжила разговор с сотрудником.

Записав данные, милиционер велел пройти и присесть к ним в служебный автомобиль. И тут во мне снова проснулось желание по выпендриваться , включить характер. Но старший группы почувствовал это неповиновение мгновенно, пресекая его на корню. Его тяжелая ладонь легла мне на лопатки и ощутимо, жестко подтолкнула вперед. Я сразу поняла, что лучше подчиниться, и добровольно села в салон.

На заднем сиденье я просидела еще около получаса. К месту задержания одна за другой стягивались другие машины. В итоге патрулей приехало штук тридцать — весь город подняли по тревоге из-за одного звонка. Мужчины в форме стояли на улице, курили, шумно переговаривались между собой. Один из приехавших заглянул в окно и предложил моему конвоиру: — Хочешь, мы её сами заведем? — Нет, — отрезал тот, кто меня поймал. — Мы задержали, мы и завезем.

Глава 2

ГЛАВА 2. КГБ, ПАНИЧЕСКАЯ АТАКA И ТОЙ-ТЕРЬЕР В БОТИНКАХ

Меня привезли в отдел на Кирова. Я зашла в кабинет и просто встала у стола. Вокруг меня тут же выстроился полукруг из сотрудников — они плотно оградили мне любой путь к выходу. Старший группы сел писать рапорт. О чем-то мы говорили, но алкоголь выветривался, и на его место приходил дикий, животный ужас. У меня началась сильнейшая паническая атака.

Видя, что меня трясет, сотрудники засуетились, предложили вызвать скорую. Я наотрез отказалась. — Раньше такое бывало? — спросил один. — Да, — ответила я. — Тут два пути. Либо я выключаю свет, открываю окно, прошу маму закрыть форточку и ложусь спать. Либо второй вариант: одеваюсь сама, одеваю собаку и иду на улицу, дышать.

Милиционер удивленно поднял брови: — Ну, сама — понятно. А собаку-то зачем одевать?

И я, посреди ночного допроса по делу о терроризме, на полном серьезе принялась объяснять ему тонкости собачьего гардероба: — Потому что у меня той-терьер. Ему тогда было шесть лет, он облысел и стал жутко бояться холода. До минус пяти еще выдерживает, а если пять градусов и выше мороза — падает на лапы и визжит так, будто его режут живьем. Поэтому я надеваю на него ботинки, свитер, куртку, сверху вторую куртку, шапку и шарфик. И только так мы идем спокойно гулять, он бегает.

Милиционеры переглянулись. В этот фарс вмешался скрип открывшейся двери.

В кабинет зашли двое. На них была гражданская одежда, но по тому, как мгновенно замолчали оперативники, стало ясно — это КГБ. Мужчины молча осмотрелись. Они дважды переглянулись между собой, решая, кому показать свои документы. Выбор пал на старшего группы, который меня задерживал.

Комитетчик достал корочку и развернул перед его лицом. Надо было видеть лицо этого милиционера. Он читал документ минуты полторы. И с каждой секундой краска отливала от его кожи. Он становился белым как мел, в глазах застыл неподдельный испуг. А затем он резко подорвался со стула и вытянулся по струнке, отдав честь. — Вольно, — небрежно бросил чекист.

Внимание сотрудника КГБ переключилось на меня. — Почему звонила? — задал он вопрос. — Да дура потому что, вот и звонила. — Нет, ты не дура. И на этой теме съехать не получится. — Если бы не была дурой — тогда бы не звонила. — Хорошо, что ты это понимаешь, — кивнул он. — Но повторюсь: ты не дура. — Я не знаю, почему я позвонила, — мой голос задрожал. — У меня и в мыслях не было этого делать. Верите вы или нет, но я действительно не помню, что говорила. Я просто шла домой, увидела телефон... «О, телефон!» — и всё. Провал.

Комитетчик внимательно вглядывался в моё лицо. Наконец он сухо произнес: «Ясно», попросил кого-то из местных довести меня до камеры содержания и вышел.

Когда КГБ уехали, я стала отчаянно проситься у задержавшего меня старшего на улицу, подышать. Сам этот факт я из-за стресса не помню, но по его словам, ему это показалось странным, но он решил исполнить просьбу. Самое смешное — я помню его ответ, но не помню, как умоляла его. Он буркнул: «Сейчас рапорт допишу, пойду курить — возьму тебя с собой».

Дописал, кивнул: «Пошли». Я стою в шоке, не понимая, куда. Он повторяет: «Я иду курить, ты со мной». Я выдавила: «Да». И что самое интересное — никто в отделе не возразил этому безумию! Меня спокойно отпустили с ним на крыльцо. На улице я сделала пару шагов, пытаясь отойти от него дальше. Он мгновенно насторожился: «Нет, не домой, я тебя не отпускаю». Тогда я подошла к нему вплотную, на один шаг, посмотрела снизу вверх и тихо сказала: «Я рядом».

Он докурил, бросил бычок: «Пошли». Я взмолилась: «Можно еще минут десять?» Он отрезал: «Нет, я тебе позволил и так то, что не должен был делать». Я вздохнула: «Ну, на нет и суда нет». И пошла за ним. Он заходит в отдел первый, и тут его дежурный в панике спрашивает: «А где Галина?» А я спокойно выхожу из-за его спины: «Да я тут». Меня сразу же увели и закрыли в камере.

Глава 3

ГЛАВА 3. ЛЕДЯНОЕ СПОКОЙСТВИЕ ДЛЯ ПРОКУРОРА

Днем меня повели к следователю. Наручники — эти холодные «браслеты» — защелкивали на запястьях даже внутри отдела. Пусть всего на три минуты, пока вели по коридору, но система наглядно показывала, кто я теперь такая. А дальше был тот самый кошмарный ИВС, унизительный шмон, сорванная резинка для волос и толстый серый шнурок, который я пронесла на кофте и из-за которого на уши подняли весь изолятор.

После инцидента со шнурком меня повезли на оформление к прокурору. Именно он должен был принять ключевое решение: оставить меня под подпиской о невыезде или выписать санкцию на арест и закрыть в СИЗО.

Мы зашли в кабинет. Прокурор долго читал бумаги, потом поднял на меня тяжелый взгляд: — А ты вообще понимаешь, к каким ситуациям могла привести твоя выходка? Я посмотрела на него прямо, без тени страха: — Понимаю. Я не маленький ребёнок. И это всё? А что вы от меня хотите услышать? Да, я полностью осознаю общественную опасность своих действий.

Он долго всматривался в мои глаза, пытаясь найти там раскаяние или панику: — Но, к сожалению, я этого не вижу. Придется тебе посидеть.

Он взял ручку и размашисто хотел подписать документ об аресте. Но замер удивлённо посмотрел на меня аж ручку выронил с неожиданности на мою реакцию , он резко остановился и вопросительно, выжидающе посмотрел на меня. Он ждал слез, истерики, умоляющих криков. Но я стояла с невозмутимым, ледяным спокойствием. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Морально я уже была готова к этому, поэтому приняла удар молча. Прокурор так ничего и не дождался, лишь удивленно хмыкнул.

Как только мы вышли из кабинета, следователь тут же начала катать мне пальцы — брать отпечатки. Глядя на мои испачканные краской руки, она злорадно бросила: — Ну всё, поедешь ты теперь робу шить на Антошкина (ИК-4 в Гомеле). Я тихо, почти себе под нос, но твердо ответила: — Не поеду. Следачка резко повернулась, вскинув брови: — Что, вены себе вскроешь? — Нет, — отчеканила я. — Просто не буду, и всё. — Будешь, куда ты денешься! — ухмыльнулась она.

Но я знала, что права. Впереди меня ждало СИЗО-1 на Книжной.

Глава 4

ГЛАВА 4. МИСТИКА У ВОРОТ СИЗО И «ОБКУРИВШИЕСЯ» СОКАМЕРНИЦЫ

Через пару часов в отделе собрали конвой из трех человек. Меня посадили в уазик-«козлик». Третий конвоир, который должен был сидеть сзади вместе со мной, чтобы я случайно не дернула ручку двери, внезапно психанул, начал ругаться и швырять вещи. Второй милиционер, сидевший на переднем сиденье, не выдержал, повернулся к нему и жестко сказал: — Выходи из машины, не надо. Поставили наряд — будь добр, отработай нормально. А с таким отношением нам тебя не надо, мы и сами её отвезем. Выходи! Она себя адекватно ведет, справимся. Но знай: рапорт на эту ситуацию я напишу. Психующий конвоир огрызнулся: — Ну и в моём рапорте какая-то хрень отразится! Они еще немного поругались, и он выскочил из машины. Мы поехали вдвоем со вторым сотрудником и водителем.

Приехали к воротам СИЗО. Водитель ушел внутрь оформлять документы, а мы со вторым милиционером остались в салоне. Он сидел впереди, я — сзади. Мы молчали около часа. Позже он признался мне: «Я специально так долго тянул время, сидел и не оборачивался. Думал, ты что-то предпримешь... А ты просто сидишь».

А я действительно хотела предпринять. В этот час на заднем сиденье «козлика» моя психика окончательно сдала. Я была на грани безумия. Я смотрела на ручку двери и готова была рвануть её, выскочить на дорогу и броситься под первую же пролетающую машину — просто чтобы разом положить этому всему конец. Мои мышцы уже напряглись для рывка. Но в самую последнюю секунду милиционер на переднем сиденье медленно повернулся и посмотрел на меня.

Его взгляд был настолько искренним, чистым и умоляющим, что у меня перехватило дыхание. Он тихо, почти шепотом попросил: — Галочка, пожалуйста... Давай только без глупиков. Я тебя очень прошу.

Этот взгляд ударил по мне наотмашь. Он точь-в-точь напомнил мне мою собаку — мой той-терьер точно так же, умоляюще и преданно, смотрел на меня, когда не хотел пускать в Минск. Весь мой безумный порыв испарился. Я просто безмолвно кивнула головой и бессильно опустилась на колени прямо на пол уазика. Нет, я не заплакала. Но внутри что-то отпустило.

Когда вернулся водитель, второй милиционер удивленно покачалhead и тихо сказал самому себе: «Ты знаешь, я сейчас это сказал... и вот думаю: зачем я это говорил? Не знаю. Наваждение какое-то». Но я-то знала, в чем дело. Это была чистая, чистейшей воды мистика. Мой ангел-хранитель просто спас меня от смерти, заговорив со мной голосом этого конвоира.

Во дворе СИЗО меня заставили снять куртку и показать руки до локтей — проверяли вены. Осмотрели, поговорили минут пять и увели внутрь. Сначала я сидела в транзитке с реальными зэчками — налысо стрижеными, суровыми женщинами, седевшими на этапе. Потом меня спустили в какой-то предбанник, выдали серый тяжелый матрас и завели в постоянную камеру.

В камере было восемь человек. Встретили меня нормально, сразу проверили «на вшивость». И началась моя арестантская жизнь.

Первые две недели были невыносимыми. Письма от мамы приходили с огромными задержками — их мне просто не вручали. А всё потому, что в своих записках домой я выла от отчаяния и писала, что не выдержу этого и покончу с собой. Мама в панике даже передавала мои письма через адвоката экспертам, которые по почерку и тексту определяют реальное состояние человека. Адвокат потом подтвердил: «Экспертиза показала, что ты действительно на грани срыва». В те дни бывало настолько плохо, что я уходила в туалет и тихо выла там в стену.

Но спустя 14 дней произошел перелом. Я вдруг внутренне смирилась со своей участью. Обреченность принесла покой. Письма стали приходить вовремя, а в камере мы начали... выживать через смех. Почти каждый вечер я устраивала для девочек настоящие представления. Я наизусть читала пушкинского «Узника» — с бешеной интонацией, театральными жестами, показывала сценки в лицах. Мы ржали до слез, до колик в животе.

Естественно, сотрудники СИЗО, видя это через глазок, не очень-то верили, что еще вчера я собиралась вешаться. Как-то вечером меня вызвали на коридор на обычный разговор с «коридорным» дежурным. В коридоре стояла мертвая, гробовая тишина — слышно было, как муха летит. Мы говорили о чем-то, и вдруг я выдала ему то, что накипело: — Знаете, если бы мне сейчас сказали: выбирай — три месяца в психбольнице и ты свободна, или три года тюрьмы, я бы не задумываясь выбрала тюрьму. Коридорный усмехнулся: — Но у тебя по статье больше грозит, знаешь сколько? — Да, знаю. Семь лет. Но это сути не меняет. Пусть семь месяцев дурки или семь лет тюрьмы — я выберу семь лет. Он посмотрел на меня очень серьезно, без тени издевки, а потом тихо произнес: — Верю. Охотно верю.

И тут эту стерильную тишину коридора разорвал дикий, безумный, громогласный хохот, доносившийся с самого конца коридора. Звук эхом бился о бетонные стены. Я удивленно моргнула: — Это что, мои там? Дежурный покачал головой: — Да, твои. Что-то вы там слишком веселые. Я усмехнулась: — А, ну, наверное, опять марихуаны обкурились. Я не помню что он мне ответил . Но я продолжила А так же у нас в туалете лежит пластид сколько хочешь осталась только провода сделать не отличишь. (Это говорила девчонка которая вчера собиралась покончить с собой обвиняемая по ст 340 ч2 заведомо ложное минирование оперативному сотруднику Наверное я окончательно страх потеряла)

Меня завели обратно в камеру. Шагнув через порог, я с порога прикрикнула на девчонок: — Ну вы и ржёте! Вас всё СИЗО слышит! В этих стенах, между вытьем в туалете и диким хохотом над Пушкиным, я провела ровно три месяца до суда.

Глава 5

ГЛАВА 5. ТРИ ЭВЕРЕСТА С ПЛЕЧ

День, когда я получила повестку на суд, стал самым счастливым за все три месяца. На радостях я впервые сама, без всякого насилия над собой, села и нормально поела.

Но система напоследок решила поиграть на нервах. У коридорных в СИЗО, видимо, есть такая тактика — сломать человека психологически прямо перед судом, чтобы на процесс он вышел раздавленным. В самую последнюю ночь перед заседанием меня решили перевести в другую камеру.

Среди ночи оглушительно бабахнула железная кормушка. Конвоир выкрикнул мою фамилию: — С вещами на выход!

В этот миг у меня вся жизнь перед глазами пронеслась. Ноги отказали мгновенно, я почувствовала это на физическом уровне — они просто превратились в вату. Но внутренний стержень сработал автоматически. Я тихо, но твердо буркнула: — Да сейчас, ага. И не собираюсь.

Старшая по камере — женщина, которая сидела здесь уже два года и видела всякое, — тут же бросилась к двери и стала просить конвоира оставить меня. Конвоир закричал в кормушку: — Что она тебе сказала? Что покончит с собой?! — Да нет, не говорила она такого! — мудро выкрутилась старшая. — Просто она нуждается в моем личном контроле, я за ней присматриваю. Давайте я её выведу, покажу вам, что всё в порядке. За дверью наступила пауза. Потом послышался другой голос: — Ладно, не надо. Не ломайте девчонку. Сейчас со старшим смены поговорю. Через минуту кормушка захлопала снова: — Хорошо. Старший разрешил оставить.

Когда засов закрылся окончательно, девочки в камере восторженно выдохнули: — Ну, Галя, ты молодец! Виду даже не подала. У меня бы уже инфаркт был, а у тебя даже мускул на лице не дрогнул! Я лишь тихо промолчала. Что я еще могла им сказать?

Утром был суд. Настроение у меня было на удивление высокое, окрыленное — казалось, дай мне крылья, я бы взлетела прямо из этой клетки. Судья дважды уходила на перерыв. На последнем перерыве, когда мне предоставили последнее слово, моя железная броня, державшаяся три месяца, наконец треснула. Психика сдала. Глядя на судью, я разрыдалась и сквозь слезы вымолвила: — Я молодая девчонка... Мне двадцать пять лет. Я жизни еще толком не видела...

Судья мягко спросила: «Это всё?» Я смогла только кивнуть головой, и она ушла ввещать приговор.

Конвой вывел меня из клетки, защелкнул наручники и повел по коридору. На выходе из зала, прямо у нас на пути, выросла моя подруга Оля — та самая, с которой мы пила в ту роковую ночь. За несколько дней до суда я писала и ей, и маме: «Пожалуйста, не подходите ко мне в суде! Конвой жестко это пресекает, будут проблемы». Но Оле закон был не писан. Она упрямо шагнула ко мне.

Милиционер конвоя грубо толкнул её плечом: — В сторону, малая! Но Оля была из тех, кому палец в рот не клади. Она тут же начала яростно огрызаться на конвоира. Я резко развернулась к ней: — Оля, ты не права! Я же тебе писала в письме, что нельзя подходить ко мне, конвой не разрешит!

В этот момент милиционер остановился. Он повернулся ко мне, аккуратно взял меня за руку — но не дернул, не потянул, а просто тихо и спокойно сказал: — Пошли, Галя. Он услышал, что я знаю их инструкции и сама осадила подругу. Он ничего больше не добавил, но я физически почувствовала, как в его глазах в этот миг я заслужила искреннее человеческое уважение.

Нас вернули в зал. Вышла судья и начала зачитывать финальные строки. Моё сердце замерло, а потом я услышала слова, в которые не могла поверить: — ...назначить три года лишения свободы. Срок считать условным. Освободить осужденную из-под стражи в зале суда.

В эту секунду с моих плеч с грохотом упали три Эвереста. Земля снова стала твердой. Оля с криком кинулась меня обнимать, зажала меня так со всей силы, что я не могла пошевелиться. А бедная секретарша суда стояла рядом и растерянно ждала, когда я подпишу документы об освобождении. Я хрипела подруге в плечо: — Оля, пусти! Дай я приговор подпишу, люди же ждут! Кое-как освободив руку, я попросила секретаршу подержать листы и поставила самую счастливую подпись в своей жизни. Из здания суда мы вышли все вместе, крепко обнявшись. Начиналась новая жизнь.

ЭПИЛОГ. СЛОВА НА РАВНЫХ

ЭПИЛОГ. СЛОВА НА РАВНЫХ

После суда я устроилась на работу и дала себе самую жесткую, нерушимую клятву: в те стены я больше не вернусь никогда.

Я пошла работать в ГорСАП. И по какой-то невероятной, злой и одновременно прекрасной иронии судьбы, наш рабочий участок оказался прямо напротив того самого отдела Департамента охраны, куда меня привезли патрульные в ту безумную ночь.

Как-то раз я работала на улице, и тут из ворот отдела выехала знакомая милицейская машина. Милиционеры мгновенно узнали меня. Они зажали клаксон, оглушительно засигналив на всю улицу, чем напугали меня до усрачки. А потом водитель опустил стекло и весело, на всю ивановскую закричал: — О, минёр! Привет! Ты чего не подходишь, даже не поздороваешься?

Я замерла, но прятаться не стала. Спокойно поправила рабочую одежду и подошла прямо к их машине. Они смотрели на меня с любопытством: — Ну как ты? Давно отпустили? Сколько дали-то в итоге?

Я посмотрела на них. Внутри не было ни злости, ни обиды — только глубокое, выстраданное понимание. И я ответила им точно так же, как говорила на суде. Как бы комично и странно это ни звучало из уст бывшей подсудимой: — Я скажу вам так, ребята. Я хочу сказать вам большое спасибо. Они удивленно переглянулись: — Это за что еще? — За то, что показали мне обратную сторону медали этой, на первый взгляд, безобидной шутки. Спасибо за то, что провели по этому страшному пути до самого конца. За то, что не отпустили, когда я просилась в самом начале на улице. Вы просто заставили меня принять неотвратимость наказания.

С лиц милиционеров мгновенно слетела вся уличная ирония. Пропали ухмылки, исчез весёлый тон. Старший группы посмотрел на меня совершенно серьезным, взрослым и очень уважительным взглядом. Он помолчал пару секунд, а потом тихо и искренне ответил: — Пожалуйста.

Я улыбнулась: — Вы меня извините, ребята, но мне пора идти работать. Мы спокойно попрощались, и машина уехала. После этого еще месяца два они, проезжая мимо моего участка, всегда дружески сигналили мне при встрече. Я больше не подходила к ним — просто провожала машину взглядом и спокойно кивала им со стороны. Мой долг прошлому был отдан. Я была свободна.