Последний рейс

Глава 1

Июнь 1941 года. Немцы уже под Минском, паника в Москве, эвакуация идёт круглые сутки. На маленькой станции Глухово, в ста километрах от фронта, останавливается санитарный поезд с ранеными. Утром его должны отправить дальше на восток.

Но ночью поезд не уходит. Его машиниста находят мёртвым в кабине паровоза с ножом в спине. А из штабного вагона пропадают секретные карты с расположением советских войск под Смоленском.

Дело поручают старшему лейтенанту госбезопасности Алексею Сергеевичу Журавлёву. Ему двадцать четыре, он только что окончил школу НКВД, его первое самостоятельное расследование. Вокруг — война, люди голодны и напуганы, каждый смотрит на каждого с подозрением. Журавлёв знает: шпион или диверсант — внутри поезда. И среди тех, кого везут в тыл, есть убийца.

Он осматривает тело машиниста. Руки в мозолях, одежда промасленная — он всю жизнь проработал на железной дороге. Но в кармане — билет в кино на сегодняшний вечер. Зачем билет, если машинист должен был вести поезд на восток? Значит, он не собирался работать. Или кто-то дал ему билет, чтобы отвлечь, а потом убил.

Журавлёв поднимается в штабной вагон. На столе — пустой сейф. Но сейф не взломан, замок цел. Кто-то открыл его ключом. Значит, свой. Кто-то из офицеров.

Он собирает всех в вагоне-ресторане. Восемь человек: командир поезда майор Соболев, врач Анна Михайловна, два санитара, связист, проводница, повар и молоденькая медсестра Зина. Все напуганы, все смотрят друг на друга, все говорят одно и то же: я ничего не знаю, я спал, я не видел.

Журавлёв обращает внимание на Зину. У неё на рукаве окровавленная повязка, хотя в поезде уже сутки не было раненых — всех перегрузили в санитарные машины ещё утром.

— Откуда кровь? — спрашивает он.

— От простыней, товарищ лейтенант, — отвечает она, опуская глаза. — Я стирала бельё.

Он проверяет — в ванной действительно лежат мокрые простыни. Но на одной из них пятно не отмыто, и форма пятна не похожа на рану. Это кровь от удара. Кто-то ударил машиниста в спину, испачкался, а потом попытался отстирать.

Журавлёв не говорит об этом никому. Он идёт к командиру поезда Соболеву — тот сидит в своём купе, пьёт чай из алюминиевой кружки, руки трясутся. Журавлёв замечает: у Соболева под ногтями чёрная смазка — как у машиниста, а у машиниста её не было.

— Откуда смазка? — спрашивает Журавлёв.

Соболев бледнеет.

— Я проверял состав. Трогал колёса. Война, сами понимаете, надо всё контролировать.

— На колёсах сажа, а не смазка, — говорит Журавлёв. — На паровозе — смазка. Кто-то залезал в кабину к машинисту и убил его. Через кабину можно было выйти к штабному вагону. Вы вчера были там?

Соболев молчит. Он молчит долго, и наконец говорит:

— Я не убивал машиниста, товарищ лейтенант. Но я знаю, кто это сделал. Я только боюсь говорить.

— Говорите.

— Зина. Она была в штабном вагоне вчера вечером. Я видел, как она выходила оттуда с папкой под мышкой. Я спросил, что она там делала, она сказала, что искала бинты. Но в штабном вагоне нет бинтов.

Журавлёв вызывает Зину на допрос. Девушка плачет, говорит, что ничего не брала. Но он находит под её матрасом сложенный лист бумаги — как раз часть карты. Нет, не всей, только кусок, который зарисован карандашом.

— Где остальное? — спрашивает он.

— Я не знаю, — рыдает Зина. — Я просто нашла этот листок в коридоре. Я хотела отдать, но испугалась, что меня обвинят.

Журавлёв смотрит на неё и верит. Потому что в глазах нет лжи — только страх. Страх девчонки, которой восемнадцать, которая только что увидела войну и потеряла отца под Брестом.

Он отпускает её, садится и думает. Если карта у Зины — значит, настоящий преступник подкинул её, чтобы отвести подозрение. И этот человек знал, что Зина будет замечена. Знал, что она ходила в штабной вагон. Кто мог это знать? Только тот, кто был там.

Он идёт к врачу Анне Михайловне. Она сидит с чемоданом у окна, смотрит на рельсы, лицо у неё уставшее, но спокойное.

— Вы знали, что Зина ходила в штабной вагон? — спрашивает он.

— Знала, — отвечает она. — Она сама мне сказала. Попросила ключ от замка, потому что думала, что там лежит её паёк. Я дала.

Журавлёв замирает. Ключ от штабного вагона — у врача.

— Зачем вам ключ?

— Я ответственная за медикаменты. Мне нужен доступ к сейфу, где хранятся документы на больных. Или вы думаете, я убийца?

Она смеётся, но смех невесёлый. Он замечает, что у неё разбит ноготь на мизинце. Свежий слом. И на платке — тёмное пятно, похожее на машинное масло.

— Где вы испачкались? — спрашивает он.

— На лестнице, — мгновенно отвечает она. — Там подтёки смазки, я случайно коснулась рукой.

Журавлёв выходит и проверяет лестницу. Сухая. Чистая. Она врёт.

Он возвращается к ней, садится напротив и говорит тихо, почти шёпотом:

— Анна Михайловна, война. Мы все боимся. Но я даю вам слово: если вы отдадите карты, я не буду привлекать вас к трибуналу. Я сделаю вид, что вы их нашли и вернули. Но если нет — вы будете расстреляны как шпионка. Сегодня же.

Врач долго молчит. Потом её плечи поникают, и она выдыхает:

— Карты у меня. В чемодане, на самом дне. Я хотела их передать немцам. У них мой муж в плену. Они обещали отпустить его, если я принесу карты. Я понимаю, что я предательница. Но я люблю его. Он единственный человек, который у меня есть.

Она плачет. Журавлёв забирает карты, возвращает их в сейф. Он не знает, скажет ли кому-то правду. На войне всё иначе. Иногда жестокость — это милосердие.

Наутро поезд уходит на восток. Журавлёв стоит на перроне и смотрит, как вагоны исчезают за поворотом. Где-то там, в одном из купе, сидит Анна Михайловна. Она не знает, что он решил промолчать. Что он выбросит её признание и напишет в рапорте: «Карты найдены, виновный не установлен».

Он садится в машину и едет на фронт. Потому что в сорок первом не до справедливости. Только до победы.