Последний билет

Глава 1

Последний билет на восьмом маршруте был пробит на девятом участке, который трамвай прошёл в двадцать три сорок две. Кондуктор умер не позже двадцати трёх тридцати одной.

Элина Керн положила билет рядом с мёртвой правой рукой и решила, что из двух фактов пока меньше доверяет времени.

Трамвай стоял под навесом конечной станции с открытыми дверями. Верхний свет в салоне давно переключили на служебный, поэтому пустые деревянные сиденья, медные поручни и рекламные карточки над окнами были освещены слишком хорошо для полуночи. За стеклом продолжалась обычная Валлена: на перекрёстке звенел вагон другой линии, из кафе напротив выносили последние столики, а двое рабочих транспортной службы спорили у стрелки так, будто мёртвый человек в двадцати шагах от них относился к совершенно другому городу.

Виктору Ланну был пятьдесят один год; восемнадцать из них он проработал в городской трамвайной службе. Он лежал на боку между складным кондукторским сиденьем и задней дверью. Форменная куртка задралась у пояса, билетная сумка оказалась прижата под левым бедром, а правую руку кто-то уже успел выпрямить вдоль тела до прибытия Бюро. Элина выяснила это почти сразу и попросила больше ничего не поправлять ради приличия. Мёртвому человеку правильное положение рук уже не помогало, а экспертизе иногда мешало.

— Девятый участок точно соответствует Галереям? — спросила Элина, не отрывая взгляда от тела.

Матиас Рейн стоял у открытой задней двери, не заходя за обозначенную ею границу осмотра. Пальто он уже передал дежурному, но перчатки пока не снял: в одной руке держал копию маршрутного листа, другой придерживал прозрачный конверт с билетом.

— Между Южной галереей и площадью Мелла, — ответил Матиас и сверился с часами над водительской кабиной. — По расписанию вагон должен был пройти участок в двадцать три сорок одну. В журнале отмечено двадцать три сорок две, то есть опоздание в минуту, если верить водителю.

— Водителю я пока верю ещё меньше, чем времени, — заметила Элина.

— Думаю, он переживёт третье место в вашем рейтинге доверия, — сказал Матиас, но не стал развивать шутку, когда она вернулась к телу.

Перед новым прикосновением Элина привычно растёрла ладони, хотя перчатки уже отделяли кожу от кожи, и снова осмотрела затылок погибшего. В волосах над правым ухом скрывалась небольшая рана; крови было меньше, чем следовало ожидать от такого повреждения у живого человека, и это уже задавало последовательность событий. Основной удар пришёлся примерно тогда, когда кровообращение начало рушиться, а под пальцами отчётливо ощущалась ступенька перелома.

В салоне хватало предметов, способных оставить подобную травму: край складного сиденья, угол металлической перегородки, нижний выступ билетной кассы. Элина медленно провела взглядом по полу и остановилась на отполированной латунной кромке сиденья, где сохранился тёмный мазок, уже отмеченный фотографом Розыска.

— Это не оружие, — сказала она, указывая на кромку. — Скорее место второго контакта. Его толкнули или он отступил, потерял равновесие и ударился затылком.

Матиас присел так, чтобы увидеть край сиденья под тем же углом, но к отмеченному следу не прикоснулся.

— Сам он мог упасть? — спросил он.

— Мог. Трамваи двигаются, люди падают, металл совершенно равнодушен к намерениям. — Элина осторожно повернула левое предплечье погибшего, показывая два свежих овальных кровоподтёка. — Но здесь следы сильного захвата, на куртке вырвана верхняя пуговица, а под ногтем большого пальца есть тканевое волокно не от его формы. Для несчастного случая слишком много чужого участия.

Она выпрямилась и на секунду прижала большой палец к внутренней стороне собственного запястья. Пульс шёл быстрее обычного, но виновата была не загадка, а время: рабочий день Элина собиралась закончить в девять и с тех пор уже дважды пересмотрела свои планы.

Матиас заметил жест, как замечал почти всё, что она предпочитала не комментировать, и перевёл разговор туда, где у него пока оставался полезный вопрос.

— Насколько узкое окно смерти вы готовы защищать? — спросил он, раскрыв блокнот на чистой странице.

— Прибор даёт диапазон, а не точную минуту. Сейчас это между двадцатью тремя двадцатью шестью и двадцатью тремя тридцатью четырьмя. Температура тела и ранняя фиксация сужают окно ещё немного. — Элина проверила собственную запись и добавила: — Пассажир, который вышел у Семи арок, разговаривал с Ланном в двадцать три двадцать девять, значит, к этому моменту он был жив. Почти наверняка смерть наступила до тридцати двух. Точнее, пока я готова защищать формулировку «не позже двадцати трёх тридцати двух». Ваши одиннадцать минут появились только благодаря билету.

Матиас поднял прозрачный конверт к свету. Билет был самый обычный: плотная кремовая бумага, номер линии, цена в восемь ассаров и двенадцать маленьких клеток по краю, соответствовавших участкам маршрута. Девятая клетка была отмечена характерной двойной просечкой — круглое отверстие и короткий зубец сбоку.

Элина уже проверила щипцы погибшего. Один из режущих зубцов был слегка повреждён, поэтому на краю каждой просечки оставалась почти незаметная выемка; на билете в конверте она присутствовала. Инструмент принадлежал Виктору Ланну, и именно это делало бумажный прямоугольник неприятно убедительным.

— Чей билет? — спросила Элина, когда Матиас опустил конверт.

— Адриана Селла, сотрудника расчётного отдела трамвайного управления. Он ехал этим вагоном и вышел у Галерей, — ответил Матиас, перелистнув записанные на месте показания.

— Селл сам его принёс?

— Сразу после того, как узнал о смерти, — ответил Матиас, заглянув в протокол. — Его контора через дорогу от остановки, он ещё работал. Увидел патрульного и сообщил, что за одиннадцать минут до предполагаемой смерти разговаривал с Ланном.

Элина подняла глаза от тела.

— После предполагаемой смерти, — уточнила Элина.

— Да. — Матиас помедлил, снова глядя на формулировку в протоколе. — Я не стал его исправлять.

В такие моменты его спокойствие становилось чуть внимательнее. Элина уже знала эту манеру: это было ещё не подозрение, а скорее свободное место в разговоре, куда человек мог сам положить лишнюю деталь.

— Где Селл сейчас? — спросила она.

— В комнате дежурного. Очень хочет помочь, — ответил Матиас.

Элина посмотрела на билет в его руке. — Обычно желание помогать настораживает вас сильнее, чем нежелание.

— У нежелания слишком много нормальных причин, — сказал Матиас и убрал конверт обратно в папку. — У желания тоже, но они обычно интереснее.

Возле водительской кабины кашлянул мужчина лет пятидесяти, который всё это время ждал рядом с сотрудником Розыска. Форменную фуражку он сжимал в руках так сильно, что твёрдый козырёк заметно выгнулся.

— Господин Рейн, можно мне наконец сесть? — спросил он.

Матиас перевёл взгляд на Элину, и она кивнула, уже мысленно заканчивая первичный осмотр.

— Здесь я закончила. Тело можно перевозить после общей фиксации салона, — сказала она дежурному и показала на заднюю площадку. — Щипцы, сумку, маршрутный лист и весь мусор с пола упаковать отдельно. Ничего не выбрасывать.

Водитель посмотрел на десятки использованных билетов под дальним сиденьем, бумажный стаканчик и смятую обёртку от орехов.

— Даже мусор? — переспросил он.

— Особенно мусор, — ответила Элина, после чего мужчина решил больше не уточнять.

Его звали Харен Брок. Восьмой маршрут он водил семь лет, с Виктором Ланном работал почти четыре. За первые минуты разговора выяснилось, что они дважды просили начальство не ставить их в одну смену, один раз официально жаловались друг на друга и при этом на прошлой неделе вместе чинили крышу у общего знакомого. Элине такие отношения нравились больше аккуратно подписанных категорий: по крайней мере сразу становилось ясно, что слово «конфликт» само по себе ничего не объясняет.

Матиас не посадил Брока напротив себя. Он выбрал соседнюю скамью под углом, разложил маршрутный лист на коленях и только тогда снял перчатки.

— Начнём с последнего участка, — сказал он, проведя пальцем по линии маршрута. — Когда вы в последний раз видели Виктора живым?

Брок перестал мять козырёк и попытался выпрямить фуражку, но быстро оставил эту затею.

— На Семи арках, — ответил Брок. — Он стоял у задней двери, а женщина с корзиной не могла снять сумку со ступеньки. Виктор ей помог.

— Время помните? — уточнил Матиас.

— Двадцать три двадцать девять, — ответил Брок. — Над рынком часы, я всегда по ним сверяюсь.

Матиас отметил время рядом с остановкой. — А после этого что делали вы?

— Вёл вагон, — ответил Брок слишком быстро.

Матиас не стал сразу задавать следующий вопрос. Он просто оставил карандаш над маршрутным листом и подождал. Несколько секунд водитель выдерживал тишину, потом снова взялся за фуражку и добавил, хотя его об этом не спрашивали:

— С места не вставал до Галерей, — добавил Брок.

Элина тем временем заметила на левом рукаве его формы свежую полоску белой пыли. Матиас смотрел не на рукав, а на лицо Брока, но пришёл к тому же месту другим путём.

— Я не спрашивал, вставали ли вы, — спокойно напомнил он.

Брок опустил фуражку на колени. — Просто уточнил.

— Тогда уточним действительно полезное, — сказал Матиас. — Где вы находились между двадцатью тремя двадцатью девятью и двадцатью тремя тридцатью двумя?

У водителя дёрнулась щека. Элина уже знала ответ раньше, чем он заговорил: белая пыль на рукаве слишком походила на известковую побелку будки возле остановки Семи арок.

— В кабине, — сказал Брок.

Матиас кивнул так, словно получил именно тот ответ, которого ожидал, и перевернул страницу блокнота.

— Значит, завтра нам отдельно придётся выяснить, почему хозяин табачного киоска помнит, как продал вам сигареты примерно в двадцать три тридцать.

Брок закрыл глаза и тихо выругался. — Я вышел на минуту.

— На две с половиной, если верить журналу переключений светофора, — уточнил Матиас, положив карандаш рядом с отметкой остановки.

— Ладно, на две. — Брок провёл ладонью по лицу и наконец перестал сопротивляться факту, который уже не мог изменить. — В салоне оставались Ланн и Селл. Больше никого.

Элина посмотрела на Матиаса. Тот не прокомментировал, лишь прижал пальцем строку «Семь арок», как будто закреплял на бумаге новую границу временной линии.

— Почему вы солгали? — спросил он.

— Виктор дважды писал на меня за самовольные остановки. Ещё одно взыскание — снимут квартальную доплату. А теперь он мёртв ровно в те две минуты, когда я вышел из кабины. — Брок поднял на следователя усталый взгляд. — Вы бы сами сказали правду сразу?

— Надеюсь, да, — ответил Матиас после короткой паузы.

— Вы следователь, — напомнил Брок.

— Именно поэтому надеюсь, а не обещаю. — Матиас закрыл блокнот не полностью, оставив палец между страницами. — Я пока спрашиваю не о том, убивали ли вы Виктора. Что произошло до остановки?

Брок немного помолчал, потом положил фуражку рядом, словно вместе с ней наконец отложил необходимость защищаться.

— Они спорили. Ланн и Селл. Не громко. Селл вошёл ещё у Морской линии. Виктор сначала вообще не хотел брать с него плату, потому что тот из управления, но Селл настоял. Потом они о чём-то заговорили у задней площадки. Слов я не слышал, только по голосам понял, что всё плохо.

— Что именно вы услышали в голосе Ланна? — спросил Матиас.

— Виктор, когда злился, говорил тише. От этого обычно было хуже, — объяснил Брок.

Элина взглянула на погибшего. Полезная информация часто выглядела совершенно буднично в момент, когда её получали.

— А Селл? — продолжил Матиас, возвращая внимание Брока к разговору.

— Ровно говорил, — ответил Брок. — Он всегда так говорит: может сообщить человеку, что у того сгорел дом, и будет звучать, будто объясняет новую форму квитанции.

— Вы знали, из-за чего они спорили? — спросил Матиас.

Брок провёл пальцем по сломанному краю козырька. — Из-за денег, наверное. Виктор последние недели цеплялся к расчётам. Говорил, что по вечерним сменам цифры не сходятся: то две кроны, то три. Я ему сказал, пусть бухгалтерия подавится. А он ответил, что если человек ворует по две кроны каждый день, это всё равно воровство, просто терпеливое.

Матиас записал эту фразу полностью. Этого ещё было недостаточно, чтобы превратить Селла в убийцу, но спор о деньгах впервые дал позднему билету человеческий контекст. Теперь существовал человек, которому могло быть выгодно, чтобы Виктор Ланн оставался живым хотя бы на бумаге дольше, чем на самом деле.

Виктора увезли в Павильон Лерн в половине первого, а Элина осталась на маршруте. Матиас посмотрел на пустой вагон и билет в прозрачном пакете и предложил проехать последние четыре остановки, пока ночной маршрут ещё можно было восстановить без дневной толпы. Элина согласилась: утром люди действительно испортят многое, даже если будут очень стараться помочь.

Транспортное управление выделило им резервный вагон той же серии. Харена Брока оставили в комнате дежурного; признание в покупке сигарет снимало одну ложь, но не подозрение. Элина села на заднюю скамью, где час назад лежал Виктор Ланн. Служебный вагон мягко тронулся и вышел на освещённую улицу. У Морской линии закрывались рестораны, возле театра ждали последние экипажи, в витринах отражались электрические фонари — Валлена не пустела даже ночью.

Матиас проверил, что можно увидеть из водительской кабины. Нижняя половина стеклянных перегородок была матовой: водитель видел входящих и выходящих, но кондукторское сиденье скрывалось полностью.

— Если Виктор сидел здесь, Брок с места его не видел, — сказал Матиас, остановившись у перегородки.

— А услышать удар мог? — спросила Элина.

Она дождалась поворота, когда под полом загудел двигатель и колёса прошли стык рельсов, затем дважды ударила ладонью по металлическому краю сиденья. Матиас едва различил второй звук.

— Второй был сильнее, — сказала Элина и провела пальцем по латунной кромке, где в основном вагоне нашли кровь. — Если Ланн ударился здесь, водитель мог не услышать ничего.

— Зато пассажир стоял рядом, — сказал Матиас, возвращаясь на заднюю площадку.

Он сел напротив и протянул Элине один из двух бумажных стаканов из ночного кафе. Чай оказался крепким и без сахара.

— Вы запомнили, — заметила Элина.

— Мне платят за то, чтобы помнить человеческие привычки, — ответил Матиас, придерживая стакан на стрелке.

— В такой формулировке ваша профессия звучит тревожно, — заметила Элина.

— Я привык, — сказал он, и вагон уже затормозил у Семи арок.

Хозяин табачного киоска подтвердил рассказ Брока без долгих расспросов. Водитель вошёл в двадцать три двадцать девять, спорил из-за отсутствующей марки сигарет и вышел, когда часы показывали почти тридцать две. Только секунд на десять хозяин отвернулся к полке; до передней двери трамвая было около двадцати пяти шагов, до задней — ещё длина вагона.

— Если Брок за десять секунд успел добежать, убить Ланна, вернуться и не запыхаться, я пересмотрю мнение о транспортной службе, — сказала Элина, когда они снова поднялись в вагон.

— Версию всё же не будем закрывать исключительно из уважения к его физической форме, — ответил Матиас.

— Я её не закрыла, — уточнила Элина. — Я оценила вероятность.

После Семи арок в вагоне оставались только трое: Брок в кабине, Ланн на задней площадке и Адриан Селл. К двадцати трём тридцати двум водитель вернулся на место; в двадцать три сорок две Селл вышел у Галерей. Элина встала там, где, по его словам, кондуктор пробил последний билет.

— Селл утверждает, что Ланн подошёл к нему перед самой остановкой? — спросила она.

Матиас сверился с протоколом. — Да. Билет оставался непробитым почти двадцать минут. По его словам, они разговаривали и оба забыли.

— Деньги Ланн тоже забыл взять? — спросила Элина.

— Нет, — ответил Матиас, сверяясь с протоколом. — Деньги взял при посадке, забыл только пробить билет.

— Это немного лучше, — признала Элина. — Но ненамного.

Время выхода Селла подтверждалось независимо: регулировщик отметил проход вагона в двадцать три сорок две, а через две минуты Селл зарегистрировался в своей конторе напротив. Матиас остановился под электрическими часами и снова свёл факты вместе.

— Время выхода настоящее. Билет настоящий. Просечка сделана щипцами Виктора, — сказал он. — Но Виктор к этому моменту, по вашим данным, уже мёртв.

— Каждый факт по отдельности надёжен, — ответила Элина. — Проблема появляется только тогда, когда мы ставим их рядом.

— Значит, проверяем человека, который принёс билет, — сказал Матиас.

В управлении городского трамвая в два часа ночи бодрствовал почти весь расчётный отдел. Адриан Селл ждал их в кабинете старшего кассира: чуть за сорок, аккуратный тёмный костюм, тонкие очки, чашка точно посередине блюдца. Брок не преувеличивал — даже после бессонной ночи Селл выглядел человеком, созданным для ровных формулировок.

— Доктор Керн. Господин Рейн. Если потребуется повторить показания, конечно, — сказал Селл, поднимаясь.

— Потребуется, — ответил Матиас и сел сбоку от стола. — Начните с посадки на Морской линии.

Селл сложил руки перед собой. Он вошёл примерно в двадцать три двадцать, купил билет, разговорился с Ланном; после Семи арок они остались вдвоём в задней части вагона. Перед Галереями Виктор якобы вспомнил о непробитом билете, отметил девятый участок и вернул бумагу пассажиру.

— О чём вы говорили? — спросил Матиас.

— О работе. О расчётах вечерних маршрутов, — ответил Селл, посмотрев на чашку.

Матиас не стал дробить вопрос. — Брок слышал спор. Что именно не устраивало Ланна в расчётах?

— Несколько расхождений в его отчётах, — ответил Селл. — В системе такого размера они неизбежны: неверная пересадка, льготный пассажир, ошибка в книге. Виктор относился к таким вещам слишком лично.

Элина тем временем развернула билет под лампой. Маленький дефект режущего зубца совпадал со щипцами Ланна.

— Вы видели момент пробивки? — спросила она.

Селл повернулся к ней. — Да. Виктор держал билет левой рукой, щипцы правой, пробил девятую клетку и вернул мне. После этого убрал щипцы в маленькое отделение сумки.

— Вы хорошо знаете его сумку, — заметил Матиас.

— Я проверяю расчёты кондукторов. Такие сумки лежат у меня на столе каждый день, — спокойно ответил Селл.

— А категории спорных поездок кто менял? — спросил Матиас, возвращая разговор к деньгам.

— Отдел расчётов, — ответил Селл. — Возможно, я, возможно, кто-то из коллег. Нужно поднять листы.

— Поднимем. До этого прошу вас не покидать управление, — сказал Матиас, надевая перчатки.

Селл указал взглядом на билет. — Я подозреваемый? Билет ведь подтверждает, что Виктор был жив.

Матиас взял пальто. — Пока билет подтверждает только, что кто-то пробил его щипцами Виктора Ланна. Кто держал инструмент, мы ещё не установили.

На лестнице Элина догнала его.

— Вы специально отделили инструмент от человека? — спросила Элина.

— Да, — ответил Матиас, чуть замедлив шаг. — Один из ваших методов полезен и за пределами секционной.

— Тогда хотя бы предупреждайте, — сказала Элина. — Непривычно слышать собственный способ рассуждать в чужой речи.

— Буду считать это признанием, что способ хороший, — сказал он. Элина спорить не стала.

К четырём утра «Аквариум» перестал оправдывать своё неофициальное название. На стеклянных перегородках отражались лампы, стол был покрыт билетами, маршрутными книгами и бухгалтерскими папками, а от обычного порядка остался только горшок Йонаса на подоконнике.

Селин появилась через двадцать минут после звонка Матиаса, в пальто поверх домашнего платья и с шарфом, завязанным явно по дороге. Вместо приветствия она положила на стол тяжёлый бумажный пакет.

— Я ненавижу общественный транспорт, — сообщила Селин, развязывая бечёвку.

— Вы приехали на трамвае, — напомнил Матиас, отрываясь от ведомости.

— Именно поэтому моя позиция основана на свежем опыте. — Селин высыпала на стол использованные билеты. — Здесь вечерняя смена вагона Ланна, контрольные пересадочные талоны и несколько вчерашних образцов. Я разбудила начальника уборки, он — уборщика, а дальше лучше не цитировать.

Элина сняла перчатки и придвинула к себе отдельную стопку, которую Селин уже отделила для восьмого маршрута. Двадцать семь билетов, часть смята, два промокли, на одном остался круглый след от чашки.

— А я нашёл причину, по которой Ланн собирался утром писать жалобу, — сказал Матиас и развернул лист с карандашными отметками. — В его вечерних рейсах обычные поездки после сдачи выручки превращались в льготные пересадки. Пассажир платил полную цену, а в итоговой ведомости сумма оказывалась меньше.

— Сколько исчезало? — спросила Элина, не прекращая раскладывать билеты.

— От двадцати до сорока ассаров за вечер, — ответил Матиас. — За год — около четырёхсот крон, если схема работала только на двух маршрутах.

Селин проверила подписи. — Не состояние, но уже достаточно, чтобы защищать источник дохода.

— Исправлять категории могли несколько сотрудников, — сказал Матиас. — Последние спорные строки проходили через одного контролёра.

— Селла, — прочитала Селин подпись.

— Адриана Селла, — подтвердил Матиас.

Элина в это время уже смотрела не на фамилии. Просечка на первом билете была слегка повернута относительно печатной строки. На втором — так же. Третий оказался помят, но четвёртый и пятый повторяли тот же небольшой наклон вправо.

— Что вы нашли? — спросила Селин, заметив, как Элина начала выстраивать билеты в ряд.

— Пока только повторение. Хочу понять, случайное ли оно, — ответила Элина и взяла следующий билет.

К восьмому образцу ей вспомнилась правая рука Виктора Ланна: старый перелом лучевой кости, хорошо сросшийся, но оставивший небольшое ограничение вращения предплечья. На месте преступления это выглядело обычной частью истории пятидесятилетнего человека, который много лет работал руками. Теперь широкая мозоль у большого пальца и более тонкая у указательного приобретали другой смысл.

— Дайте билет Селла, — попросила Элина.

Матиас достал доказательственный конверт, а Селин положила рядом линейку. После двадцати семи образцов различие и без измерения было заметно: билеты Ланна пробиты чуть косо, билет Селла — почти точно вдоль строки.

Матиас сравнил три просечки. — Этот отличается. Но щипцы те же?

— Те же. Видите выемку от повреждённого зубца? Она повторяется на всех трёх, — сказала Элина, придвинув образцы ближе.

Селин взяла один старый билет за край. — Виктор мог один раз держать бумагу иначе.

— Конечно. Мог сидеть иначе, торопиться, повернуть билет другой рукой. Поэтому один образец ничего не доказывает, — ответила Элина. — Но двадцать семь одинаковых движений позволяют проверить, почему двадцать восьмое другое.

— Из-за руки? — спросил Матиас.

— Это пока гипотеза, — ответила Элина. — Нужно посмотреть сустав и воспроизвести движение.

В большой секционной Оскар уже подготовил тело к полной экспертизе. Смерть не требовала дополнительных магических процедур: перелом основания черепа достаточно хорошо объяснял механизм. Элину теперь интересовала старая травма.

Она снова проверила пассивное вращение правого предплечья. Ограничение было небольшим, почти незаметным со стороны.

— Он мог держать щипцы прямо? — спросил Матиас, оставаясь за границей рабочей зоны.

— Физически мог. Вопрос не в возможности, а в привычке, — ответила Элина и взяла учебный макет щипцов. — При обычном движении предплечье разворачивается вот так. У Ланна поворот заканчивался раньше, поэтому проще было чуть повернуть сам билет.

Матиас взял чистую карточку и повторил положение. Элина поправила угол и пробила бумагу учебными щипцами. Просечка легла почти так же, как на старых билетах.

— Двигательный почерк, — сказал Матиас, сравнивая карточки.

— Скорее устойчивая привычка. Травме больше двадцати лет, а в трамвае он работал восемнадцать. Тело давно выбрало движение, которое требовало меньше усилий, — пояснила Элина.

Матиас провёл пальцем над рядом, не касаясь бумаги. — Значит, последний билет пробит человеком, которому удобно было держать щипцы прямо.

— Это наиболее вероятное объяснение. Не доказательство личности, но уже основание сомневаться в показаниях Селла.

— Насколько вероятное? — спросил Матиас.

Элина убрала макет в лоток. — Если вы заставите меня в четыре утра придумывать процент для протокола, я начну оценивать вашу методику.

— Тогда запишу только, что доктор Керн выразила раздражение, — сказал Матиас.

— Инесса потребует измеряемую шкалу раздражения, — заметила Элина и снова посмотрела на последний билет.

Теперь разница читалась ещё яснее: маленький зубец на старых билетах был повернут вместе со всей просечкой, а на билете Селла уходил в сторону иначе. Инструмент один, механика движения другая.

— Матиас, посмотрите, — сказала Элина и положила рядом два билета. — Щипцы те же. Рука работала иначе.

Он не стал просить её повторно обозначать предел уверенности, а сразу открыл папку с показаниями.

— Тогда вопрос уже не в том, мог ли Виктор случайно изменить движение, — сказал Матиас, открывая папку. — Нужно понять, кому было необходимо, чтобы этот билет существовал.

— Селлу. Но зачем и достаточно ли этого для версии об убийстве — уже ваша часть работы, — ответила Элина.

Матиас убрал билеты в конверты и вышел в коридор. Элина задержалась у тела ещё на минуту. В рабочей карточке Виктора Ланна напротив строки «особые медицинские сведения» ничего не стояло: старый перелом не считался болезнью и не мешал службе. Но почти два десятилетия эта небольшая неправильность определяла угол тысяч отверстий в бумаге. Тело умело хранить биографию в странных местах.

Когда Оскар вошёл за журналом, Элина накрыла руку простынёй.

— На бирке полное имя: Виктор Ланн. Не «кондуктор восьмого», — напомнила она.

Оскар проверил карточку. — Уже так и написал. Нашли ответ?

— Нашла вопрос получше, — сказала Элина.

— Обычно с этого и начинается, — ответил Оскар и унёс журнал.

К шести утра транспортное управление пахло бумагой, холодным кофе и людьми, которые слишком давно перестали понимать, какой сейчас день. Матиас разделил разговоры, и Элина ожидала именно этого: он редко собирал подозреваемых в одной комнате, если только не хотел, чтобы они слышали ответы друг друга.

Харена Брока снова посадили в водительской комнате, старший кассир Мира Хольс осталась в своей конторе, Адриан Селл ждал наверху. Селин заняла архив и за первый час успела познакомиться с двумя ночными клерками, выяснить, чей брат работает в городском казначействе, и получить доступ к трём годам исправленных маршрутных ведомостей быстрее, чем официальный запрос успели зарегистрировать.

— Вы ведь не просили клерка нарушить процедуру? — спросила Элина, когда Селин принесла очередную папку.

Селин поставила её на край стола и сняла перчатки. — Разумеется, нет. Я объяснила начальнику смены, что процедура сама позволяет выдать материалы по срочному запросу, если запрос связан со смертью сотрудника.

— И откуда вы узнали об этом исключении? — Элина открыла папку, проверяя дату на первом листе.

— Он рассказал, — ответила Селин без тени смущения.

Элина подняла взгляд. — До или после того, как вы упомянули, что его брат работает в казначействе?

Селин улыбнулась и аккуратно поправила верхний лист. — Не вижу связи между этими событиями.

Элина решила не тратить время на методологический спор, который всё равно закончился бы победой Селин по причине отсутствия у неё методологии как таковой.

После признания о сигаретах у Харена Брока осталось неожиданно мало причин продолжать врать. Когда Матиас положил перед ним фотографию задней площадки и спросил о билетных щипцах, водитель ответил уже без прежней обороны.

— Мы с Виктором ругались постоянно, — сказал Брок, отодвинув фуражку на край стола. — Он считал, что расписание придумано людьми, которые никогда не водили трамвай, а я считал, что жаловаться на это нужно им, а не мне. Но если вы думаете, будто я разбил ему голову из-за двух минут на остановке, у меня слишком много коллег для такого способа решения проблем.

— Пока меня интересуют не ваши коллеги, а щипцы, — сказал Матиас и указал на инструмент на фотографии. — Кто, кроме Виктора, обычно ими пользовался?

— Виктор и пользовался, — ответил Брок, явно не понимая направления вопроса. — Водителю они зачем?

— Вам, возможно, и не нужны. А кому он мог их давать? — уточнил Матиас.

Брок задумался и потёр большим пальцем край стола. — Новому стажёру мог дать. Иногда контролёру, если проверяли механизм. Селл тоже брал их во время ревизий. В управлении смотрят, не заменили ли кондукторы инструмент: у каждого свой рисунок, а если билеты пробиты чужими щипцами, потом в отчёте начинается бардак.

Элина подняла взгляд от фотографии. — Значит, Селл не только видел такие щипцы, но и сам ими пользовался?

— Конечно. Там не хирургия, доктор. Сжал ручки — дырка появилась, — сказал Брок.

Элина почувствовала почти личное несогласие с такой трактовкой механики. Матиас заметил это раньше, чем она успела что-либо сказать.

— Доктор Керн сейчас могла бы объяснить, почему между двумя отверстиями иногда помещается целое уголовное дело, — заметил он, забирая фотографию.

Брок быстро поднял ладонь. — Не надо. Я уже понял, что недооценивал профессию кондуктора.

— Разумное решение, — сказал Матиас, и на этом тему щипцов с водителем закрыли.

С Мирой Хольс оказалось сложнее. Она была лет на пятнадцать моложе погибшего, работала в ночной кассе и первые десять минут уверенно отвечала на вопросы. Проблемы начались, когда Матиас положил перед ней вчерашний баланс и спросил, почему сумма наличности исправлена вручную.

Мира взяла карандаши из стакана и стала складывать их на столе параллельно краю бумаги. — Ошибка в подсчёте.

— На шесть крон сорок, — уточнил Матиас и развернул ведомость к ней. — Вы помните, в какую сторону ошиблись?

— Люди ошибаются, — сказала Мира, не поднимая глаз.

— Именно. И обычно хотя бы после исправления знают, чего оказалось больше: денег или записи, — ответил Матиас.

Он не торопил её. Элина сидела у окна и смотрела, как на улице постепенно светлеет. В её работе молчание чаще означало отсутствие данных; у Матиаса оно иногда становилось инструментом, причём одним из самых неприятных. Человек сам начинал заполнять свободное место, потому что выдерживать его оказывалось сложнее, чем ответить.

Мира продержалась меньше минуты. Она отложила последний карандаш и сцепила руки.

— Я взяла деньги из кассы, — сказала она.

Матиас не изменил выражения лица и только придвинул блокнот ближе. — Когда и на сколько времени?

— Вечером, — ответила Мира. — Вернула до закрытия.

— Зачем брали? — спросил он.

— Это не имеет отношения к Виктору, — сказала Мира, не поднимая глаз.

Матиас снял перчатки и положил их рядом с блокнотом. — Виктор Ланн мёртв. В вашей кассе исправлена сумма, а вы знали, что он проверяет расчёты. Пока я не пойму обратного, это имеет к нему самое прямое отношение.

Мира посмотрела на Элину так, словно врач мог предложить более приятную профессию для собеседника. Элина ничем не помогла, и кассир наконец заговорила.

— У сына была температура, — сказала Мира. — Нужен был врач, а вечером денег не хватало. Утром я должна была получить жалованье, поэтому взяла шесть крон. Потом сестра принесла мне деньги, я всё вернула до сдачи кассы. Виктор видел.

— И что он сделал? — спросил Матиас.

— Сказал, что если сумма вернётся до сдачи, он ничего не видел, — ответила Мира.

Матиас чуть нахмурился. — Человек, который три недели собирал доказательства хищения, согласился скрыть ваше нарушение?

Мира вспыхнула и впервые перестала контролировать голос. — Я не крала годами. Я взяла свои деньги на несколько часов, потому что ребёнку нужен был врач. Да, это нарушение, и меня могут уволить, но Виктор понимал разницу между этим и тем, что кто-то систематически вытаскивает деньги из расчётов.

Элина впервые вмешалась в разговор. — Где вы находились между двадцатью тремя двадцатью и полуночью?

Мира повернулась к ней, всё ещё сердитая. — Здесь, в кассе. К моему сожалению, вместе с четырьмя свидетелями и очередью из водителей.

Матиас закрыл блокнот. — Тогда ваше нарушение останется нарушением, но не убийством.

— Огромное облегчение, — сухо ответила Мира.

— В подобных обстоятельствах обычно да, — сказал Матиас, после чего они оставили её с карандашами и собственными административными последствиями.

В коридоре Элина подождала, пока дверь кассы закроется.

— Вы были правы: все действительно лгут, — сказала она.

— Почти все, — поправил Матиас, сверяясь со временем следующего опроса.

— И почему вы звучите так, будто это хорошая новость? — спросила Элина.

— Потому что ложь с нормальной человеческой причиной обычно заканчивается быстрее. — Он убрал блокнот во внутренний карман. — Селл пока не дал нам такой причины. Поэтому с ним мы ещё не закончили.

Селин догнала их у дверей архива. В одной руке она держала папку с расчётными листами, в другой — маленькую записную книжку Виктора Ланна.

— Нашла в его шкафчике, — сказала она, передавая книжку Матиасу. — Он её не прятал. Просто положил под запасные перчатки.

Матиас раскрыл последние страницы. Там шли номера рейсов, суммы и короткие пометки; рядом с несколькими стояли инициалы «А. С.».

— Это уже ближе, — сказал он, показывая страницу Элине.

— А вот это ещё ближе, — добавила Селин и развернула ведомость поверх книжки.

Исправления действительно проходили через Адриана Селла. Каждое по отдельности выглядело совершенно законным: ошибка тарифа, пересадочная компенсация, неверная категория пассажира. Вместе они складывались в устойчивую маленькую систему, достаточно непримечательную, чтобы долго не привлекать внимания.

— Виктор считал каждую разницу, — сказала Селин и указала на итог внизу страницы. — За одиннадцать месяцев получилось триста восемьдесят семь крон.

Элина посмотрела на сумму. — Сколько получает Селл в месяц?

— Около ста двадцати, — ответила Селин.

Матиас пролистнул ещё несколько листов. — Он не единственный сотрудник, который мог проводить исправления.

— Зато единственный, чьи инициалы стоят во всех четырнадцати последних случаях, — сказала Селин.

— То есть у нас появляется мотив, — подвела Элина.

Матиас поднял глаза от бумаги. — Возможный мотив. Не заставляйте меня лишать вас любимого уточнения.

Элина поняла, что он сделал это намеренно. — Вы действительно начали пользоваться моими формулировками слишком свободно.

Селин посмотрела с одного на другого. — Мне уйти, чтобы вы могли продолжить этот исключительно профессиональный обмен методами?

— Не нужно, — почти одновременно ответили Элина и Матиас.

Селин удовлетворённо кивнула. — Хорошо. Значит, Бюро всё-таки начинает работать как единый организм.

Матиас снова открыл записную книжку. На последней странице Виктор оставил одну строку: «Утром — начальнику расчётной службы. Без С.» Запись сама по себе ничего не доказывала, но намерение было достаточно ясным.

— Селл знал, что Ланн собирается идти к начальству? — спросила Элина.

— Сейчас попробуем выяснить, — ответил Матиас и достал первое письменное показание Селла. — Вчера он сказал, что Виктор раздражался на систему вообще, не на него лично, и что никакой официальной жалобы не планировалось.

— Теперь мы знаем, что жалоба как минимум готовилась, — сказала Элина, просматривая запись Ланна. — Но Селл мог об этом не знать.

— Мог, — согласился Матиас. Он задержал палец на одной строке в протоколе. — Поэтому важнее вот это.

В показании Адриан Селл описывал момент перед Галереями: «После этого Ланн убрал щипцы в малое отделение сумки и сел на заднее сиденье».

Элина перечитала фразу и посмотрела на Матиаса. — Тело нашли на полу, но это ничего не исключает. Он мог сначала сесть, потом упасть.

— Конечно. Только в первом сообщении патрульному Селл сказал иначе, — ответил Матиас и раскрыл вторую запись. Там значилось: «Когда я вышел, Ланн оставался стоять у задней двери».

Элина сравнила обе версии. — Расхождение небольшое.

— Само по себе — да. Но обе версии слишком подробны в месте, где человеку достаточно было бы сказать: «он пробил мне билет, я вышел». — Матиас постучал ногтем по строке, не повышая голоса. — Я не уверен, что Селл вспоминает момент пробивки. Скорее он каждый раз заново строит его так, чтобы Ланн выглядел живым и действующим.

Элина не сразу сформулировала различие, но оно оказалось простым. Физический след появлялся из-за того, что человек действительно сделал; ложная подробность могла возникнуть из-за того, что человеку требовалось представить сделанным.

— Тогда ему нужна не просто история о билете, — сказала она. — Ему нужен живой Ланн в Галереях.

— Именно, — ответил Матиас и сложил оба протокола вместе. — Пора узнать, зачем.

Адриан Селл встретил их в своём кабинете стоя. За окнами уже начиналось утро: звенели первые полные трамваи, булочная внизу выставляла хлеб, сотрудники управления один за другим приходили на работу и узнавали о ночной проверке.

Селл протёр очки и снова надел их. — Надеюсь, вы наконец отпустите людей. Они начинают думать, что мы все подозреваемые.

— Не все, — ответил Матиас и на этот раз не сел.

Элина заметила изменение. Обычно он выбирал кресло сбоку, уменьшал своё присутствие и давал собеседнику пространство. Сейчас остался у края стола: без угрозы, но и без привычного приглашения расслабиться.

— Это должно меня успокоить? — спросил Селл.

— Сначала закончим с фактами, — сказал Матиас.

Элина положила перед Селлом прозрачный пакет с его билетом. — Проверка закончена. Билет настоящий: бумага из правильной партии, просечка сделана щипцами Виктора Ланна, дефект режущего зубца совпадает.

Плечи Селла едва заметно опустились. — Значит, вопрос решён.

— Какой именно? — спросил Матиас.

— Был ли Виктор жив, когда пробивал мой билет, — ответил Селл.

— Нет, — ответила Элина. — Билет устанавливает инструмент. Жив ли был владелец инструмента, бумага не сообщает.

Она разложила перед ним семь билетов Ланна и дала несколько секунд на сравнение.

— Щипцы оставляют несимметричную просечку, — объяснила Элина, поворачивая один образец к свету. — На всех этих билетах рисунок немного наклонён относительно печатной строки. На вашем — нет.

Селл присмотрелся. — И это всё?

— Нет, — ответила Элина. — У Виктора был старый перелом правого предплечья. Вращение кисти осталось чуть ограниченным, поэтому за годы он приспособил движение: вместо того чтобы сильнее выворачивать руку, слегка поворачивал билет. Из двадцати семи сохранившихся билетов его вечерней смены двадцать семь имеют один и тот же наклон. На контрольных талонах предыдущего дня — тоже. Ваш билет пробит теми же щипцами, но движение другое.

Селл снял очки. — Человек мог один раз взять бумагу иначе.

— Конечно, — согласилась Элина. — Поэтому один билет не доказывает убийства. Он только ставит под сомнение вашу версию о том, кто держал щипцы.

Селл сразу ухватился за эту границу. — Значит, вы ничего не доказали.

— Одним билетом — нет, — ответила Элина и отодвинулась, оставляя разговор Матиасу.

Матиас снял перчатки и сел. — Давайте иначе. Допустим, Виктор впервые за много лет пробил один билет ровно. Именно ваш. Такое возможно. Тогда остаётся вопрос, почему последние одиннадцать месяцев все спорные корректировки в его расчётах проходили через вас.

Селл снова надел очки. — Через меня проходит половина вечерних маршрутов.

— Тридцать один процент, — поправил Матиас и развернул ведомость. — Виктор отметил четырнадцать поездок, где пассажир платил полную цену, а после сдачи документа поездка превращалась в льготную пересадочную. Все четырнадцать исправлений утверждены вами.

— Я утверждаю сотни исправлений. Это обычные ошибки классификации, — сказал Селл.

— Виктор сначала, видимо, думал так же. Потом начал считать отдельно, — ответил Матиас и положил на стол записную книжку. — Сегодня утром он собирался отнести расчёты начальнику отдела.

— Откуда вам это известно? — спросил Селл слишком быстро.

Матиас задержал на нём взгляд. — Любопытно, что вы спросили об источнике, а не о том, какие расчёты он собирался нести. Вчера вы утверждали, что никакой официальной жалобы не планировалось.

— Он угрожал жалобами каждый месяц, — сказал Селл.

— Тогда объясните, зачем вчера после одиннадцати вечера вы сели именно в его трамвай. Ваш дом в другой стороне, — ответил Матиас.

Селл опустил глаза на билеты. За стеной кто-то открыл шкаф, по улице прошёл трамвай. Через несколько секунд он выбрал новую формулировку.

— Я хотел поговорить с Виктором, — сказал Селл. — Это были личные дела.

— О жалобе? — спросил Матиас.

Селл промолчал.

— Адриан, — впервые назвал его по имени Матиас, — мы уже знаем, зачем вы искали Виктора. Нам нужно понять, что случилось после того, как Брок вышел на Семи арках.

Селл поднял голову. — Брок действительно оставлял кабину? Тогда он мог вернуться…

— Хозяин киоска держал его перед собой почти всё окно до двадцати трёх тридцати двух, — сказал Матиас. — Этого недостаточно для математической невозможности, но достаточно, чтобы ваша версия стала слабее. В вагоне с Виктором оставались вы.

Селл повернулся к Элине. — Доктор Керн сама говорила, что время смерти приблизительное.

— И продолжаю говорить, — ответила она. — Поэтому мы не опираемся только на время. На предплечье Виктора есть следы сильного захвата, верхняя пуговица вырвана при рывке, под ногтем найдено волокно распространённой тёмно-серой ткани. Ни один признак не идентифицирует вас, но вместе они описывают борьбу перед падением.

— И что, по-вашему, произошло? — спросил Селл.

Матиас не стал изображать большей уверенности, чем имел. — Думаю, вы хотели, чтобы Виктор отложил жалобу. Он отказался. Когда водитель вышел, вы остались вдвоём. Дальше физическую последовательность лучше объяснит доктор Керн.

Элина перечислила только то, что могла защищать. — На левом предплечье два кровоподтёка от сильного захвата. Верхняя пуговица вырвана вперёд и вправо. После этого Виктор быстро отступил или был толкнут и ударился затылком о край складного сиденья. Перелом основания черепа привёл к почти немедленной потере сознания.

— Почти? — переспросил Селл.

— Возможно, он успел сделать один или два вдоха. Точнее сказать не могу, — ответила Элина.

— Но вы не знаете, кто его толкнул, — сказал Селл.

— Тело этого не сообщает, — согласилась Элина.

Матиас положил палец рядом с последним билетом. — Зато мы знаем, зачем понадобилось то, что произошло после падения. Если бы вы просто вышли из вагона, вы оказались бы последним человеком, оставшимся с Ланном наедине, причём человеком, чьи исправления он собирался утром передать начальству.

Он придвинул конверт ближе к Селлу. — Поэтому к моменту выхода вам понадобился живой Виктор. Достаточно было бумажного доказательства, что в Галереях он ещё работал. Вы взяли его щипцы, пробили собственный билет на девятом участке и вернули инструмент.

Селл резко поднялся. — Вы строите обвинение на кривом отверстии.

Матиас остался сидеть. — Нет. Отверстие только объясняет, зачем вы принесли нам этот билет и почему ваши две версии последних минут Виктора расходятся. В одной он после пробивки сидит, в другой стоит у двери. Вы знаете, куда он будто бы убрал щипцы, хотя сам момент каждый раз описываете по-разному. Вы приехали маршрутом, который не ведёт к вашему дому, и знали о жалобе больше, чем сказали вчера.

Селл опёрся правой рукой о стол. Элина заметила возле большого пальца тонкое тёмное пятно, похожее на графитовую смазку с механизма щипцов. Само по себе это ничего не доказывало, но проверить стоило.

— Где перчатки, в которых вы были ночью? — спросила она.

— Дома, — ответил Селл.

Матиас сразу открыл первый протокол. — Патрульному вы сказали, что после трамвая вошли в управление и больше не покидали здание.

Селл прикрыл глаза. — Значит, в гардеробе. Я оговорился.

— Это легко проверить, — сказал Матиас и попросил сотрудников Розыска изъять перчатки из его пальто.

Через несколько минут их принесли. На правой перчатке сохранился чёрный след смазки, а на внутренней стороне указательного пальца — свежая мелкая царапина. Элина сравнила её место с выступом пружины на щипцах Ланна. Совпадение было хорошим, хотя и не настолько уникальным, чтобы существовать отдельно от остальных обстоятельств.

Селл сел сам. Теперь он смотрел на билет в прозрачном конверте так, словно бумага лично его предала.

— Я не собирался его убивать, — сказал он.

— Тогда расскажите, что произошло, в правильном порядке, — предложил Матиас. — Остальное всё равно придётся объяснять прокурору.

Селл провёл ладонью по лицу. — Сначала были смешные деньги. Три кроны, потом пять. Жена лежала после операции, реабилитация стоила больше, чем я получал. Я взял разницу между расчётами и собирался вернуть после следующей выплаты. Никто не заметил. Потом появился другой долг, ещё один. В какой-то момент я уже не понимал, где мои деньги, а где эти.

— Виктор понял, — сказал Матиас.

— Он считал каждый ассар так, будто город развалится от неправильного столбца, — ответил Селл с короткой горькой усмешкой.

Элина посмотрела на билеты и подумала, что, возможно, именно поэтому некоторые части города не разваливались.

— Я попросил месяц. Виктор сказал, что уже дал мне одиннадцать и утром идёт к начальнику. Я схватил его за руку. Он дёрнулся, я толкнул. Хотел только, чтобы он остановился и послушал. Он ударился и сразу упал, — продолжил Селл.

Он посмотрел на Элину, будто ждал медицинского оправдания случайности.

— Потеря сознания действительно могла быть почти мгновенной, — сказала она. — Это всё, что я могу подтвердить.

Селл опустил глаза. — Я понял, что Брок скоро вернётся. Посадил Виктора на сиденье. Трамвай тронулся. Я не знал, что делать, а потом увидел щипцы. Если билет пробит в Галереях, значит, он был жив в Галереях.

Элина взяла конверт двумя пальцами. — Нет. В этом и была ошибка. Билет не доказывает, что Виктор Ланн был жив в Галереях. Он доказывает только, что в это время кто-то держал его щипцы.

Матиас положил рядом протокол и ведомость. — А единственный человек, которому эта поздняя пробивка была нужна как алиби, сидит перед нами.

После этого Селл больше не спорил.

К восьми утра Валлена окончательно проснулась. У входа в транспортное управление уже собрались служащие, газетчики и несколько людей, которым вообще не требовалась причина, чтобы остановиться возле полицейского экипажа. Адриана Селла вывели через боковую дверь, поэтому публика получила значительно меньше материала, чем рассчитывала, и Элина была этому только рада.

Она стояла на остановке с доказательственной папкой под мышкой и смотрела, как подходит первый утренний трамвай восьмого маршрута. На месте Виктора Ланна работала женщина лет сорока: волосы убраны под форменную фуражку, билетная сумка лежит на бедре, щипцы висят на коротком ремешке. Пассажиры входили, передавали монеты, получали билеты, и каждый щелчок инструмента звучал совершенно буднично. Никто не рассматривал форму отверстий. Именно поэтому они и оказались полезны.

Матиас вышел из пекарни с бумажным пакетом и двумя чашками.

— Селин утверждает, что мы обещали завтрак, — сказал он, протягивая Элине чай.

Она взяла чашку и проверила запах прежде, чем сделать глоток. Снова крепкий, снова без сахара.

— Это начинает становиться системой, — сказала Элина.

Матиас посмотрел на чашку в её руке.

— Чай?

— Ваша привычка запоминать чужие привычки.

— Мне платят за наблюдательность.

— Бюро платит вам не настолько хорошо.

Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем требовал разговор.

— Тогда часть работы, видимо, личная.

Элина сделала ещё один глоток. Чай был ровно такой, какой она предпочитала после бессонной ночи: достаточно крепкий, чтобы иметь смысл, и без сахара, который Матиас однажды добавил по ошибке и с тех пор больше не добавлял.

Факт был установлен. Причины пока оставались неясными.

Элина решила, что вопрос можно не исследовать немедленно.

— А Селин? — спросила она, кивнув на бумажный пакет.

Матиас приоткрыл его. Внутри лежали горячие булочки с сыром.

— Я сказал ей, что мы ничего не обещали. Она сослалась на свидетелей.

— Одну оставьте Селин, две Тессе, — сказала Элина, оценив количество.

— Тесса ещё даже не пришла.

— Придёт, когда узнает о еде.

Матиас согласился с этой логикой и вместе с ней вошёл в подошедший трамвай. Они сели у окна. Элина положила папку на колени, и сквозь прозрачный карман был виден билет Адриана Селла — небольшой прямоугольник кремовой бумаги с почти идеально ровной просечкой.

Матиас заметил, как она поправила билет внутри файла, чтобы тот не загнулся под краем другого документа.

— Вы храните улику аккуратнее, чем большинство людей хранит собственные завещания, — сказал он.

— Бумага хорошо реагирует на правильные условия хранения, — ответила Элина, разглаживая прозрачный карман ладонью.

— Приму это за профессиональную критику моих папок.

— Тогда вы снова интерпретируете факт шире, чем позволяют данные, — сказала она, но уголок его рта уже дрогнул.

К ним подошла новая кондукторша и привычно выставила участок на щипцах.

— Два билета? — спросила она.

Матиас заплатил за обоих. Женщина оторвала две карточки, быстро пробила их и протянула одну ему, другую Элине.

Элина машинально посмотрела на просечку. Она была ровной и совершенно обычной.

— Даже не начинайте, — сказал Матиас, успев заметить направление её взгляда.

— Я ничего не сказала.

— Вы посмотрели так, будто собирались назначить ему экспертизу.

— У меня есть глаза, — ответила Элина, убирая билет в карман. — Иногда они используются без процессуальных последствий.

— Вот это меня и беспокоит, — сказал Матиас, после чего трамвай вышел из Галерей к Медицинской дуге.

Солнечный свет уже лежал на светлом камне домов, возле цветочной лавки выставляли вёдра с зеленью, а из открытых дверей пекарен пахло свежим хлебом. Накануне вечером Виктор Ланн проехал здесь свой последний маршрут. Сегодня его вагон снова шёл по тем же рельсам.

Город не остановился.

Элина знала, что так и должно быть, но всё равно достала карандаш и открыла папку на первой странице заключения. В предварительном протоколе дежурный сотрудник написал: «Погибший кондуктор восьмого маршрута».

Она зачеркнула первые два слова и над ними написала: «Виктор Ланн».

После чего закрыла папку и убрала последний билет внутрь.