Понедельник объявил забастовку

Понедельник объявил забастовку

Понедельник объявил забастовку

Мира Вельская

Юмористическая фантастика

В тот понедельник, когда понедельник не наступил, начальник районного управления порядка и последовательности событий Аркадий Семёнович Костылёв проснулся в прекрасном настроении.

В телефоне стояло воскресенье. На кухне тоже было воскресенье: жена пекла сырники, сосед сверлил стену с чувством законной безнаказанности, а телевизор показывал передачу, которую по воскресеньям смотрели только люди с крепкими нервами.

— Наконец-то, — сказал Костылёв. — Хоть один выходной без перехода к трудовой деятельности.

Он потянулся за чашкой, но чайник возмущённо засвистел. На экране телефона появилась надпись: «Календарная услуга временно недоступна. Приносим извинения за сохранение хорошего настроения».

К десяти утра стало ясно, что дело серьёзное. Воскресенье не кончалось уже двадцать шесть часов, а понедельник не появлялся ни в телефонах, ни в часах, ни в служебных графиках. У школьников была эйфория. У бухгалтеров — холодный пот. У председателя товарищества собственников жилья — совещание, которое никто не мог назначить.

В половине одиннадцатого Костылёву позвонили из министерства.

— Аркадий Семёнович, у нас пропал понедельник.

— Заявление в полицию подавали?

— Он не вещь.

— Тогда как вы установили факт пропажи?

— Он прислал письмо.

— Откуда?

— С официальной календарной почты.

Письмо было коротким: «Уведомляю о прекращении исполнения обязанностей до устранения систематических нарушений трудовых прав. Каждый год на меня возлагают все новые начала, все трудные разговоры, все обещания начать жизнь заново и почти всю ненависть населения. Я устал. Понедельник».

В приложении находились триста сорок семь страниц жалоб, справка о моральном износе и фотография пустой автобусной остановки в семь утра.

— С чего это день недели решил бастовать? — спросил Костылёв.

— Мы тоже удивились, — ответили из министерства. — До сих пор бастовали только люди, чьи заявления мы не принимали.

К полудню в управление пришла гражданка в сером плаще. У неё были коротко подстриженные волосы и портфель с металлическими уголками.

— Маргарита Львовна Середа, представитель понедельника по доверенности.

— Доверенность нотариальная?

— Календарная. Подписана всеми четырьмя временами года. Зима, правда, расписалась в перчатках.

Она разложила на столе бумаги.

— Мой доверитель требует прекратить унизительные высказывания, установить нормальную продолжительность рабочего дня и запретить выражение «понедельник — день тяжёлый» в официальных документах.

— А в неофициальных?

— По согласию понедельника.

— Невозможно, — сказал Костылёв. — На понедельник государственный план.

— Вот именно. Вы на него взвалили начало рабочего месяца, начало учебного года, начало здорового питания и сто семьдесят восемь миллионов обещаний бросить курить. И всё без доплаты.

— По штату он один из семи.

— По штату, — сухо ответила Середа, — все дни равны. А фактически пятницу любят, субботу ждут, воскресенье жалеют, а моего доверителя проклинают ещё в воскресенье вечером.

Костылёв открыл Трудовой кодекс, календарь и инструкцию о порядке оказания помощи утраченным обстоятельствам. Нигде не было написано, может ли понедельник иметь трудовые права. Это внушало надежду: там, где закон молчит, всегда можно создать комиссию.

К четырём часам комиссия была создана. В неё вошли представитель кадров, представитель статистики, специалист по общественным настроениям и человек из отдела праздничного оформления, который пришёл не туда, но уже успел расписаться в ведомости.

Первым выступил статистик.

— Если понедельник не вернётся, среда наступит во вторник, а пятница — в четверг. Производительность труда возрастёт на шестнадцать процентов.

— А зарплата? — спросил кадровик.

— Зарплата останется прежней, если работники не обратят внимания.

— Обратят, — сказала Середа.

Специалист по общественным настроениям показал результаты опроса. Девяносто два процента граждан поддерживали забастовку понедельника, но семьдесят шесть процентов требовали, чтобы зарплату выдавали по прежнему графику. Четыре процента написали, что не верят в существование вторника. Один респондент попросил вернуть ему молодость, если ведомство всё равно занялось временем.

— Мы не можем вести переговоры под давлением общественности, — заявил Костылёв.

— Тогда поговорите с самим понедельником, — предложила Середа.

— Где он?

— В комнате отдыха. Впервые за всю историю.

Комната отдыха располагалась на третьем этаже. Там стоял диван, который никогда не использовали для отдыха: на нём хранили коробки с отчётами. Теперь коробки были аккуратно сложены в углу, а на диване сидел невысокий человек в помятом костюме, с лицом раннего подъёма и галстуком цвета офисного линолеума.

— Здравствуйте, — сказал Костылёв.

— Если вы про начало рабочей недели, то нет, — ответил человек.

— Вам известно, какие последствия вызывает ваша забастовка?

— Мне известны последствия моего возвращения, — сказал понедельник. — Шесть утра, мокрый снег, автобус не пришёл, у половины страны закончился отпуск, у другой половины — терпение. А виноват я.

— Но вы же просто день.

— Просто день? — понедельник устало улыбнулся. — Вы хоть раз слышали, чтобы человек сказал: «С понедельника начну беречь себя» — и действительно выспался? Меня назначили ответственным за чужую силу воли. Это работа без выходных.

Костылёв хотел возразить, но вспомнил свои собственные планы. С понедельника он собирался бегать, учить испанский, перестать кричать на водителей и хотя бы раз спросить жену, как прошёл её день, не глядя в телефон. Список был длиннее его отпускного заявления.

— Чего вы хотите конкретно? — спросил он.

Понедельник достал сложенный лист.

— Во-первых, чтобы люди перестали перекладывать на меня решения, которые могут принять сегодня. Во-вторых, право на обычное человеческое отношение. В-третьих, переименовать меня в «второй шанс».

— Последнее невозможно, — сказал Костылёв. — Слишком много документов.

— Тогда хотя бы в «начало».

— Начало чего?

— Это вы у людей спросите.

В коридоре послышался шум. По зданию проходила пятница. Она была в блестящем жакете, с цветами и без пропуска: охрана давно знала её в лицо.

— Я на минутку! — объявила она. — Скажите ему, что я поддерживаю требования, но если из-за забастовки меня передвинут, это будет уже личное.

Следом появилась среда — аккуратная, с блокнотом и усталым взглядом человека, который всегда находится посередине чужого конфликта.

— Не надо его передвигать, — сказала она. — Надо установить порядок. Я последние годы вечно разбираю то, что обещали в понедельник и не сделали во вторник.

Вторник выглянул из-за двери.

— Между прочим, я вообще самый недооценённый. Все говорят «начну в понедельник», а делать приходится мне.

— Пожалуйста, — сказал Костылёв, — не превращайте служебное совещание в семейный совет.

— Мы и есть семья, — ответила среда. — Семь дней. Просто у вас почему-то выходные считаются любимыми детьми.

Середа записывала каждое слово в протокол.

Вечером министерство потребовало решения. Без понедельника не начинались планёрки, вводные лекции и новые тарифы. Врачам было всё равно, какого числа принимать пациентов, но страховая система не принимала счета с воскресеньем длиной в двое суток. В одной школе дети уже провели второй выпускной за один день, на всякий случай.

Костылёв подготовил проект приказа: «Обязать понедельник вернуться на место в календаре». Секретарь принесла бумагу на подпись.

— Аркадий Семёнович, — сказала она, — а если он откажется?

— Применим дисциплинарное взыскание.

— Какое?

Он посмотрел на проект. В пункте «меры ответственности» стоял прочерк. Наказать понедельник лишением премии было невозможно — премии у него не было. Отстранить от работы? Именно этого тот и добивался. Уволить? От этого календарь мог стать ещё хуже.

Костылёв отложил ручку.

— А у вас, Нина Петровна, какие планы с понедельника?

Секретарь удивилась.

— Хотела навестить сестру. Уже третий год собираюсь.

— Почему не сегодня?

— Сегодня воскресенье.

— И что?

— Ну... — Она задумалась. — В сущности, ничего.

Она взяла телефон и вышла в коридор.

Костылёв впервые за долгие годы не стал составлять новый приказ. Вместо этого он написал одно предложение на чистом листе: «Обязательства, которые человек добровольно переносит на понедельник, не считаются обязанностями понедельника».

— Хорошая формулировка, — сказала Середа, заглянув через плечо. — Но её мало.

— Знаю.

Костылёв позвонил жене.

— Лен, я сегодня задержусь.

— Опять?

— Нет. То есть да, но не поэтому. Я хотел спросить: ты как?

На другом конце провода повисло молчание.

— Аркаша, — осторожно сказала жена, — ты проиграл спор?

— Не совсем. Я пытаюсь начать одну вещь не с понедельника.

Она засмеялась, а потом неожиданно рассказала, что устала от его бесконечных обещаний «на следующей неделе» и мечтает просто погулять вместе вечером. Без телефонов, работы и обсуждения цен на капусту.

Костылёв назначил прогулку на сегодня. Без приказа и согласования.

В девять вечера понедельник сам зашёл в кабинет.

— Я получил уведомления, — сказал он. — За последние три часа сорок тысяч человек сделали то, что откладывали «на понедельник». Один мужчина попросил прощения у дочери. Одна женщина записалась к врачу. Кто-то наконец вынес ёлку с балкона. Правда, два человека записались на марафон и тут же пожалели.

— Это уже не моя компетенция, — ответил Костылёв.

Понедельник впервые улыбнулся без усталости.

— Значит, договорились. Я возвращаюсь. Но мне нужен хотя бы один знак доброй воли.

— Какой?

— Чтобы кто-нибудь встретил меня без вздоха.

Костылёв посмотрел на часы, которые всё ещё показывали воскресенье, и протянул руку.

— Рад вас видеть, понедельник.

В эту секунду все часы в управлении щёлкнули. На экранах появилось 00:00, понедельник. В городе запустились будильники, транспортные расписания и системы оплаты парковки. Над столицей поднялся обычный серый рассвет.

Министерство направило благодарность за оперативное урегулирование календарного кризиса. Костылёв получил премию в виде дополнительного выходного, который бухгалтерия по ошибке назначила на понедельник.

Утром он проснулся рано, приготовил жене кофе и открыл окно.

— Ну что, — спросила она, — опять тяжёлый день?

— Нет, — сказал Костылёв. — Просто день. А тяжёлым мы его сами делаем.

Он собирался уже выйти на прогулку, когда телефон звякнул. Пришло новое служебное уведомление:

«Внимание. От субботы поступило заявление о переработках. Просит освободить её от семейных закупок, генеральных уборок и обязательного счастья».

Костылёв долго смотрел на экран.

Потом выключил телефон.

— Разберёмся завтра, — сказал он.

Из коридора донёсся негромкий кашель понедельника.

— Простите, — поправился Костылёв. — Разберёмся сегодня. Но после кофе.

И на этот раз никто не возражал.

Конец.