Политттехнолог

Глава 1 История первая: Повелитель ветра, или Пердун

Почему я это написал

Я – Эдуард Пахалко (ударение на второе А), заместитель генерального директора компании «Магнит и Эдичка». Эдичка, то есть Эдик, или Эдуард, как можно понять, – это я. А Магнит – это часть фамилии генерального директора, а заодно и учредителя, полное ФИО которого – Магнихантуллаев Миннимуннавир Ибратуллаевич. Для простоты и краткости с согласия «генерала» в компании, да и не только, его зовут Михаилом Ивановичем, близкие – Мишей. Причем никакого ущемления по национальному признаку здесь нет, говорят, пробовали называть моего начальника Минуром, Маннуром, Мунавиром и так далее, но ему не понравилось. Так что закрепилось русское имя.

Я работаю в компании два года. Когда приходил в нее, это было небольшое, а если уж совсем честно, крохотное рекламное агентство: руководитель, один агент по рекламе (я стал вторым) и секретарша для пущей важности и дабы показать клиенту, что он обращается в серьезную организацию. Меня взяли только потому, что я согласился на самую минимальную зарплату. Не буду хвалить себя и Мишу, но тандем у нас сложился сразу, и вскоре мы «выстрелили». Я предлагал идеи, на первый взгляд фантастические и невозможные для реализации. А гендиректор просто гениально находил людей для их исполнения. Сейчас мы шутим, что создаем свой реальный сериал под названием «Проект невыполним». Но у нас, в отличие от американских киношников с их боевиком «Миссия невыполнима», на сегодня таких крупных (мелкие в расчет не берем), доведенных до конца «невыполнимых» проектов уже 24. Следующий проект будет 25-м, юбилейным по счету.

Через полгода Миша настоял на проведении того, что он назвал ребрендингом. Мы стали гордо именоваться компанией и носить название «Магнит и Эдичка». Мне такое звучание моего имени не нравилось, но Миша каким-то образом сумел меня убедить (по части убеждения он великий мастер), что отсылка к широко известному произведению Эдуарда Лимонова пойдет на пользу общему делу.

Не знаю, помогло это или что-то другое. Но как бы то ни было, на сегодня компания преуспевает. В ней кроме нас, руководителей, 16 постоянных сотрудников, к тому же к работе часто, можно сказать, практически постоянно подключаем приглашенных сотрудников. Нам ничего не стоит, как при разработке наружной рекламы в нашем уже фирменном стиле «поющих и танцующих фонтанов», заказать для нее все движущееся и осветительное оборудование на военном заводе (и как только Миша умудряется это делать в наше-то время, когда «военка» загружена под завязку?), а «мозги» – в каких-то научных заведениях и даже за границей.

Вскоре после ребрендинга компании состоялся и ее переезд. Сейчас «Магнит и Эдичка» располагается на последнем, шестнадцатом этаже самого пафосного в нашем городе, являющемся областным центром, здания необычной архитектуры – оно просто огромное по занимаемой площади и круглое. К тому же «стакан», как в народе именуют это архитектурное то ли недоразумение, то ли шедевр, располагается на самом высоком месте, и из широких окон рабочих кабинетов каждый в компании может, как на ладони, видеть свой кусочек панорамы города.

Мы с Мишей занимаем два самых больших кабинета, выходящих окнами на реку – красота, причем в любое время года. И эта красота дополняется таким приятным бонусом, как большой общий крытый балкон, где мы в теплую погоду пьем чай или кофе, а то и просто отдыхаем в креслах-качалках и строим планы на будущее.

Лично я являюсь обладателем хорошей машины, удобной крупногабаритной однокомнатной квартиры в центре города в доме с охраняемой территорией и подземной парковкой. Все это дополнено счетами в нескольких имеющихся в городе банках – они небольшие, на случай, если кредитное учреждение обанкротится. Так что даже если наша фирма вдруг (не дай Бог, конечно!) обанкротится, можно будет какое-то время жить на «накопленном жирке».

Что еще могу рассказать о себе? Не женат, не монах – раз в полгода меняются подруги. Меня подобное не очень расстраивает, ведь с девушками расстаюсь мирно, без скандалов и претензий, можно сказать, полюбовно. Обременять себя супружескими обязанностями пока не планирую.

Как говорится, все в шоколаде. Но так было не всегда. Еще не так давно я находился в следственном изоляторе – был задержан за якобы хранение (и, возможно, сбыт) наркотических веществ в особо крупном размере. Впереди маячило лет десять, а то и больше, тюрьмы.

Сам точно не знаю, почему вдруг мне захотелось не выкинуть из головы, забыть те страшные дни, а собрать рассказы участников событий. Не всех, конечно, а людей, которых я считаю близкими и которые помогли мне выпутаться из той ужасной истории. Возможно, таким образом подсознательно стремился отпустить жуткие воспоминания, оставить их в прошлом, чтобы они никогда не приходили. Не очень-то получилось: иногда мне снится СИЗО, я просыпаюсь весь в поту и долго сижу на кровати, приходя в себя. К счастью, эти сны посещают меня все реже. Надеюсь, что когда все воспоминания будут собраны, таких снов у меня больше не будет.

PS. Наконец-то записаны рассказы всех, у кого мне хотелось узнать интерпретацию того, что произошло со мной (да и с близкими людьми тоже). Страшных снов я больше не вижу – значит, помогло. При переезде на новую, уже двухкомнатную квартиру (сам не рвался этого делать, Миша настоял) в том же доме, где проживаю, некоторая часть записей оказалась потеряна. Восстанавливать их не стал, посчитав, что и без них хронология событий, действия героев и антигероев вполне последовательны и понятны. И еще одно: я постарался и сам, и просил моих собеседников описывать события так, как они их воспринимали и чувствовали именно в те моменты, в те минуты и часы, когда они происходили, без поправки на знание финала нашей общей истории. Кажется, это получилось.

Самое интересное, что после того, как меня «отпустили» воспоминания о тех ужасных событиях, естественным образом последовали вытекающие из них новые события. Я стал пиарщиком, влез в сложнейшую избирательную кампанию и победил – не один, конечно, а с командой, то есть вместе с Мишей и нашими девчонками. А сейчас – рассказ о том, как я чуть не угодил на долгие годы в тюрьму, о моем спасении и первой выборной кампании, принесшей успех и, похоже, определившей не только направление моей деятельности на ближайшее будущее, но и мою дальнейшую судьбу.

Мой рассказ. Арест

Все началось в прекрасный солнечный, по-настоящему летний июньский день, за неделю до защиты дипломного проекта. После консультации со своим руководителем я выходил из университета. Когда спустился до середины двухкаскадной широкой лестницы с общим числом ступенек в 36 штук, обратил внимание на невысокого мужчину, стоявшего в окружении двух огромных крепких парней с короткой стрижкой. Не заметить его было невозможно, так как он буквально сверлил меня своим взглядом. В этот момент меня окликнули сзади: «Эдуард Григорьевич, пожалуйста, вернитесь! Есть разговор». Так ко мне обращался декан нашего факультета, подчеркнуто вежливо и одновременно немного снисходительно. Конечно, я поднялся по лестнице к ее началу, где в тени одной из колонн стоял Патряков.

Виктора Петровича уважали все студенты. Он их защищал буквально насмерть – из нашего факультета за пять лет моей учебы не было ни одного отчисления. Меня он сделал своей правой рукой в этом деле. Я входил во всевозможные комиссии и бился в них за каждого студента. А еще я до четвертого курса был старостой, а затем, когда началась специализация, был старостой сразу в двух группах, и никто против такого вроде бы нонсенса не возражал. Еще становился капитаном факультетских команд, выступающих весьма успешно на самых разных творческих конкурсах, благодаря чему за годы учебы побывал в восьми крупных городах России, в том числе в Москве и Питере. На учебу времени оставалось мало. Тем не менее, всяческими правдами и неправдами, а также благодаря помощи декана и нескольких лояльных ко мне преподавателей завершил учебу университет без единой четверки. Оставался последний шаг – защита дипломного проекта.

Патряков почесал нос, что у него являлось признаком крайней озабоченности, вздохнул: «Эдуард Григорьевич, собирайтесь, слетайте в Москву. В сентябре у нас проводится всероссийская конференция преподавателей на озере Палток, а средств не хватает, так уж получилось. Два раза вы нас выручали, постарайтесь уж и на третий раз не подвести, найти денежки». Я аж задохнулся от такого предложения: «Да вы что, Виктор Петрович!? Я сам не знаю, как у меня прошлые разы получилось. Но ведь тогда времени до мероприятий было много, а сейчас… Да и защита у меня!»

Патряков взял меня за локоть, вкрадчиво улыбнулся, что для изучивших его повадки означало предупреждение о бесполезности сопротивления, снова вздохнул: «Да никто не будет на вас в претензии, если не получится. Но попробовать надо! Даже постараться надо, и сильно постараться. Очень важная для университета и для меня лично конференция. А по поводу защиты… Беру все на себя. Зайдете на пару минут для общения с комиссией – и никаких вопросов. А сейчас возвращайтесь, возьмите командировочные, денежки на подарки – и сегодня вечером вылетайте в Москву».

Пришлось возвращаться, получать командировочные документы и деньги. Сколько раз я ругал себя за то, что в свое время, еще на первом курсе, когда первый раз, услышав в деканате, где преподаватели просили меня иногда вместо занятий остаться за отсутствующую секретаршу, что возникли финансовые сложности с проведением какой-то конференции, вызвался попробовать помочь. Знал, что у дяди, большой шишки в нашей области, в Москве, в министерстве просвещения есть бывший однокурсник, и в высоких чинах. Каким-то образом я сумел уговорить дядю, что надо бы нашему педагогическому университету помочь. В общем, он позвонил, я слетал в Москву, вернулся с победой. Кстати, трижды, когда я был на втором, третьем и четвертом курсах, этот большой человек из столицы приезжал к своим родителям, был в гостях у дяди на его даче, я им шашлык жарил. Потом была еще одна такая же командировка, и снова успешная. И вот меня отправляют в третий раз. На оформление документов и получение денег ушло полчаса. Когда я вышел на крыльцо университета, снова почувствовал на себе сверлящий взгляд невысокого мужчины. Взгляд был каким-то пугающим, у меня даже спина похолодела – я понял, что это страх. Но чего бояться-то? Может, он со своими охранниками (было понятно, что это именно они) ждет кого-то другого? Но когда я переступал последнюю ступеньку лестницы, он поднял руку и, махнув мне, властно сказал: «Молодой человек! Можно вас?» Слова звучали не как вопрос, а скорее как требование или даже приказ. Я пожал плечами и подошел к этой троице. Мужчина, не мигая, глядел на меня и говорил: «Эдуард. Я – Иван Иванович Уколов. Вы должны знать. Самый богатый человек в городе и области. Не буду терять вашего времени. Буду краток. Надо, чтобы вы отказались устраиваться в Пушкинскую гимназию. Вас куда угодно возьмут. Знаю, что в Пушкинской у вас перспективы. Лет через пять – завуч. Еще через пять – директор. Может, даже быстрее. Но не надо туда идти. Туда идет моя дочь. Она так хочет. Она должна стать завучем. И директором. Соглашайтесь. Откажетесь – пеняйте на себя. Ответ – вечером». Говорил он отрывисто, короткими фразами. Мне даже показалось, что не говорит, а лает. А глаза смотрели прямо на меня – и не мигали! Как у змеи…

Я сказал, что сегодня улетаю в Москву, буду там несколько дней. Но ответить могу прямо сейчас: отказываться от Пушкинской гимназии не намерен.

Уколов усмехнулся: «Хорошо. Но вы подумайте. Крепко подумайте. Ответ – через неделю. В это же время. На этом же месте. Отказываться не советую». После чего повернулся и пошел в сопровождении двух своих бугаев к стоящему практически на пешеходном переходе черному «Хаммеру».

Поездка в Москву оказалась удачной. Я, как и в предыдущие два раза, подключил связи моего дяди, премьера областного правительства, и все вопросы решил. Щедро раздарил привезенные с собой подарки – и вернулся домой. Но Уколов, «хозяин жизни» (именно такую кличку я неоднократно слышал, так как у меня с его дочерью на первом курсе был роман, который прекратился по моей инициативе) с лающей речью и немигающим, каким-то змеиным взглядом, не выходил у меня из головы. А вот в день, когда мне была назначена встреча, информация о нем как-то вылетела из памяти. Когда вспомнил, понял, что опоздал почти на полчаса. К моему удивлению, Уколов с двумя охранниками стоял на том же месте, причем на вид был абсолютно спокоен и невозмутим, словно ему и не пришлось ждать. Разговор получился коротким. Я его помню слово в слово.

«Ну как? Вы отказываетесь от гимназии?» – «Нет. А зачем я должен отказаться?» – «Ну что же… Даю время подумать. До семи вечера. Не откажетесь – пеняйте на себя. Я предупредил».

И все. В семь часов был звонок, я ответил, что решения не изменю. В ответ – тишина.

О том, что начало происходить вскоре после встречи, я хотел написать подробно, потому что помню все до последней детали, даже запахи, звуки, цвета. Это можно было бы подать так живописно, выпукло, что у читающего эти строки слезы бы на глаза наворачивались – уверен, при большом старании можно подобрать нужные слова. Но не смог. Глаза застилались слезами не у гипотетического читателя, а у меня, руки начинали дрожать, я промахивался мимо клавиш клавиатуры.

Поэтому решил описать все очень схематично, предельно сухо. Кто хочет, может дополнить недостающие картинки и эмоции в соответствии со своей фантазией.

Итак, я только успел переступить порог своей квартиры (родители, проживающие в небольшой городке за 200 км от областного центра, купили ее мне, своему единственному сыну-студенту), как раздался звонок в дверь. Это была полиция. Пригласили двух соседей в качестве понятых. Сказали, что ищут наркотики. Особо не утруждались, сразу же подошли к дивану, подняли его и вытащили пакет. В нем оказалось около ста граммов героина.

Потом был следственный изолятор – СИЗО. Надо сказать, что здесь мне несказанно повезло, я впервые подумал, что Бог существует, а сейчас в этом абсолютно убежден, и хотя в церковь не хожу и не молюсь, постоянно благодарю Его за мое спасение и за то, как моя жизнь складывается сегодня.

А начиналось все не очень хорошо. В одной камере со мной, в которой находились восемь человек, оказался криминальный авторитет с погонялом Колобок. Вместе с ним – два крепких качка, которые вели себя так, что сразу было понятно, что они хорошо знают «пахана» и готовы бегом выполнять его указания. Один из этих мордоворотов в первый день дважды меня очень больно толкнул, а скорее ударил, причем явно специально и с расчетом на мою вполне ожидаемую реакцию. Понятно, что за ней, даже если я что-то просто скажу, обязательно последует разбирательство, и неизвестно, в каком состоянии я из него выйду. Да, в школьные годы я занимался и ушу, и боксом, и борьбой самбо и, как говорили тренеры, подавал надежды. Но, во-первых, это было давно. Во-вторых, качков было двое, и они точно умели драться и имели в этом большой опыт, отразившийся шрамами и на лицах, и на постоянно голых до самых плеч руках. Поднявшись вечером на второй этаж нар, я старался успокоиться и что-то придумать, чтобы завтра не было риска попасть в неприятную ситуацию и не быть попинанным этими двумя громилами. Лицо Колобка казалось мне знакомым. Но где, когда, при каких обстоятельствах я его видел – вспомнить никак не мог. Уже засыпал, когда в голове мелькнула картинка из прошлого. Я сижу перед нашим домом, на газоне, прислонившись к кирпичному забору. Это одно из моих любимых мест в саду. От всех любопытных глаз меня надежно скрывает огромный, разросшийся ввысь и вширь куст пахучей гортензии. Я сосредоточенно изучаю возможности только сегодня купленного мне нового сотового телефона. По нашему двору идут отец и какой-то широко улыбающийся молодой мужчина. Он благодарит отца: «Вы знаете, после вашей публикации в газете решено наши гаражи не сносить, гаражный кооператив будет просто перерегистрирован. Строить высотку, как планировали некоторые известные нам товарищи, не будут. Спасибо вам огромное от имени всех членов кооператива». После этого молодой мужчина перестает улыбаться, краснеет, достает из бокового кармана конверт и неловко сует его отцу. Отец смеется: «Оставьте вы это, Василий Иванович! Лучше эти деньги пустите на развитие вашего гаражного кооператива. Вас же обязывают его отгородить, вот и потратьте на ограждение». Они выходят на улицу через калитку, не замечая меня.

Я не верю своему воспоминанию: неужели Колобок – тот самый Василий Иванович? Похож, очень похож, и фигурой, и физиономией, и манерой часто потирать ладони. А что выражение лица другое, так это немудрено, сколько времени прошло с тех пор. Да и был тогда Колобок свободным человеком, добропорядочным гражданином, отстаивающим интересы какого-то гаражного кооператива, а теперь – заключенный, вероятнее всего, не раз уже отсидевшим в тюрьме. И я решил: завтра обязательно надо подойти к Колобку. Что и сделал с утра пораньше, воспользовавшись тем, что два громилы находились от него достаточно далеко.

– Здравствуйте, Василий Иванович, – сказал я.

Колобок переменился в лице, молча и изумленно уставился на меня.

Сделавших шаг в нашем направлении качков остановил поднятием руки, мне указал на табурет с другой стороны стола. Я сел. Авторитет с неподдельным интересом спросил:

– И откуда ты меня знаешь...

На секунду он замялся, затем закончил:

–…знаешь по гражданской жизни.

Я очень кратко объяснил.

– А, так ты сын Григория Степановича, – задумчиво протянул Колобок.

С минуту он смотрел на меня, потом вздохнул, подвинулся поближе, жестом показал, чтобы и я сделал то же самое:

– Ну, теперь давай рассказывай. Только негромко, чтобы никто не слышал.

Ну и я и рассказал про свои догадки. У меня был только один вариант – тот странный олигарх Иван Иванович Уколов, требующий от меня уступить место в Пушкинской гимназии его дочери. Колобка эта информация не удивила:

– Значит, Укол… От него любой пакости можно ждать… Да, студент, влип ты в историю… Не завидую… Ну да ладно, война план покажет… Но здесь тебя не тронут, будь на этот счет спокоен.

Потом повернулся к остальным обитателям камеры, которые на самой дальней от нас койке резались в карты:

– Ребятки, вот это юноша находится под моей защитой. Все поняли?

На следующий день меня привели на встречу с моим адвокатом – высоким сутуловатым пожилым мужчиной с огромной копной длинных, до плеч, седых волос. Это оказался известный адвокат, лучший по крайней мере в нашем Федеральном округе (об этом мне авторитетно заявил Колобок, которому адвокат ощутимо снизил первый из его сроков за какую-то глупую драку с серьезными последствиями). Виктор Генрихович Войцеховский сумел вселить в меня надежду.

Я рассказал ему о встречах с Иваном Ивановичем Уколовым. По поводу подброшенного героина тоже была догадка: это мог сделать мой двоюродный брат – у него был ключ от моей квартиры. Ну, если не сам подбросил, то помог оказаться «дури» в нужное время в нужном месте. Войцеховский поражался: «Сто граммов героина! Это же с ума сойти! Неслыханная щедрость! Вполне можно было парой граммов обойтись».

Виктор Генрихович сказал, что защищать меня просил мой дядя, премьер областного правительства, с которым они давние друзья. И что они сделают все возможное и невозможное, чтобы доказать мою невиновность. Через день адвокат сообщил, что должен ненадолго уехать, меня будет навещать работающая с ним женщина. Снова появился Войцеховский через неделю. А еще через два дня меня неожиданно для всех выпустили из-за… отсутствия состава преступления. Даже Колобок от изумления за голову схватился: «Это как так?! Сначала хранение герыча на тебя вешают, а теперь оказывается, что ничего не было? Нет, так не бывает!»

Оказывается, бывает…

Рассказ адвоката. Командировка с риском для жизни

Премьер – своего друга, премьер-министра областного правительства, я всегда при встрече один на один называл только так – буквально бегал по своему огромному кабинету и говорил быстро, словно выстреливая из пулемета: «Генрих, ты берешься за защиту моего племяша – возражение не принимаются! Я его хорошо знаю, он не может быть связан с наркотиками! Эдуард умный, энергичный, светлый, хороший парень, не по годам деловой, с хорошими перспективами… Разберись, что и как! Появятся информация – сразу звони мне, причем в любое время суток. Я уже подсуетился, все оформлено как надо, ты отправляйся прямо сейчас в этот… изолятор, черт его подери!»

Моего подзащитного я узнал сразу – видел его пару раз в загородном доме Премьера. Хотя всего за два дня неволи он сильно изменился. Осунувшееся лицо, в глазах пронзительный вопрос: «За что?» Мы быстро выяснили, за что. Я обнадежил молодого человека – и пулей полетел к Премьеру.

Он снова быстро ходил по кабинету и скороговоркой выкладывал свои мысли и эмоции: «Из-за такой ерунды ломать парню жизнь, сажать лет на 15 в тюрьму?! Это что-за запредельное! Такого и в лихие 90-е не было! Нет, я не позволю Уколу уничтожить моего племяша! Так, Генрих, сейчас разбегаемся. Ты по своим каналам, я по своим пытаемся как-то воздействовать на этого криминального миллиардера, найти его дочь, постараться встретиться с ней. Слышал я от кого-то, что Укол свою дочурку обожает. Действительно обожает, раз для ее устройства на работу туда, куда она хочет, готов конкурента таким образом устранить. В общем, мы попытаемся зайти к папочке и дочке со всех сторон. Нам надо парня вытащить из беды! Звони мне в любое время и сам будь всегда на связи!»

Я честно постарался выйти на Уколова и его дочь. Но меня ждало разочарование. Дочь, как выяснилось, сразу после защиты дипломного проекта уехала в какой-то настолько дальний туристический поход, что связаться с ней казалось делом безнадежным. Люди, которые могли свести меня, по словам Премьера, с «криминальным миллиардером», посредничать отказались. Говорили, что он свои решения не меняет. А про дочь высказывались в таком ключе: девчонка сама по себе неплохая, даже не особо избалованная, а вот из папаши веревки вьет, он ради нее готов на все. Я сообщил об итогах своих поисков Премьеру ближе к полуночи. Он вздохнул: «У меня то же самое. Давай с утра пораньше приезжай – что-нибудь будем решать».

Утром Премьер не бегал по кабинету, а сидел за столом и говорил, как обычно, негромко и четко. О пережитом волнении и, вероятно, бессонной ночи свидетельствовали бледность и круги под глазами. На мои слова о том, что неважно выглядит и на здоровье не надо плевать, махнул рукой: «Не до этого! Есть у нас шанс воздействовать на Укола, спасти Эдика. Вот какая история… Племяш с дочерью Укола, Галей, на первом курсе встречался. Не сказать, чтобы бешеная страсть и неземная любовь, но взаимная симпатия у них была. Когда я узнал, чья это дочка, отсоветовал племяшу с ней иметь дело. Не знаю, я повлиял или нет, но отношения у них вскоре закончились. И вот о чем я сейчас думаю. Может, она знает, как Укол Эдика наказывает? Тогда ничего не поделаешь, надо искать другие варианты. А если не знает? Племяш мне говорил, что расстались они без ссор, спокойно, с пониманием. Если так, то Эдика можно через нее попытаться спасти».

Заметив, что я хочу что-то возразить, Премьер поднял руку: «Погоди-погоди! Если Укол на такое пошел ради нее, то если она попросит, а еще лучше, если в ультимативной форме потребует, он все обратно отыграет. Не веришь? Отыграет! Денег у него хватит. В общем, план такой. Ты летишь на Север, находишь эту группу туристов, объясняешь все Гале… Она должна быть на нашей стороне. Это единственный вариант, который, по моему разумению, стопроцентно может сработать. Так что собирайся и лети на Север. Поддержка тебе будет обеспечена. Помнишь Витьку Радулова? Ну, с соседнего двора, того, по которому ты первое свое дело по хулиганству выиграл, спас парня от тюрьмы? Ты его давно не видел? Он сейчас на Севере большой человек. Поможет, выделит тебе вертолет. Найди этих туристов. А там разговаривай и действуй по обстоятельствам. Вот тебе бумажки из университета про нашу Галину – характеристики, психологический портрет, который составили для каких-то научных работ психолог, там есть интересные моменты по ее отцу и их взаимоотношениях. Понимаешь, Укол, похоже, сильно любил свою жену, винит себя в ее смерти, поэтому, вероятно, на дочь приходится двойная любовь. Вот захотела Галя в этот поход – и папаша все устроил, она даже диплом на две с половиной недели раньше защитила. Только учти, что добыты эти бумаги не совсем честным путем, так что до полета изучи, потом лучше сожги. Кстати, с тобой летит и твой помощник, я с ним уже договорился, билеты куплены. Поторапливайся, вылет через шесть часов. Потом будет пересадка на самолет местной авиалинии. А там уже – вертолет. Удачи!»

До северного областного центра мы долетели точно по расписанию. А там нас ждало первое препятствие. Рейс местной авиалинии задержали на сутки. Поселок, где располагался аэродром, попал в зону урагана. Из строя были выведены какие-то коммуникации, пострадала даже взлетно-посадочная полоса. Пришлось ждать, когда все это восстановят.

В поселке выяснилось, что у вертолета, на котором должны были лететь мы, ураган повредил винт. Привезти новый должны были через пару суток. Остальные вертолеты были зафрахтованы. На одном из них незадолго до урагана то ли на охоту, то ли рыбалку улетел какой-то очень большой человек из Москвы. Ураган поднял большую волну, она захлестнула вертолет и что-то там испортила. Запасные части туда отправили на катере. Обещали, что большой человек прилетит через сутки. Вот этот вертолет и предназначался для нас.

Человек из Москвы, видимо, действительно был очень большим. Кто это такой, мы не поняли, так как увидели происходящее издалека. Он в сопровождении трех человек с большими сумками вышел из вертолета, сел на ожидавший его самолет – и улетел в сторону цивилизации.

Через два часа в другом направлении вылетел наш вертолет. Уже в полете летчик нам рассказал, что руководитель туристической группы, в которую входила Галина Уколова, – человек в туристическом мире известный, со своими странностями и принципами. Например, на связь по спутниковому телефону он выходит в определенное время только раз в сутки, и сегодня мы уже с ним связаться не можем. Поэтому будем лететь по утвержденному маршруту группы. Правда, ее руководитель, как заметил пилот, может маршрут и менять по своему усмотрению – есть за ним такой грешок.

Вводные данные были следующими: летим почти три часа прямо до небольшого поселка, где заправляемся, затем два часа по руслу реки. По расчетам, группа должна быть в зоне досягаемости дальности нашего вертолета. Если не обнаруживаем туристов, возвращаемся назад. Через день должен освободиться вертолет с дополнительными топливными баками и продолжительность полета десять часов при дальности более 2400 километров.

Когда после дозаправки полетели вдоль реки, с двух сторон к иллюминаторам приникли по два человека – я и штурман вертолета, а также мой помощник Дима Терентьев и приданный нам специалист из МЧС. Река оказалась невероятно извилистой, вертолет словно двигался по большой синусоиде. Я старался внимательно смотреть на берег и периодически поглядывал на часы – скоро ли истекут два часа? Когда это произошло, глаза у меня уже слезились, голова гудела от шума двигателя, который не мог полностью заглушить шлемофон. «Командир, что, возвращаемся?» – спросил я. В ответ: «Нет, у нас еще есть полчаса. Возвращаться будем по прямой, без этих» – и прочертил рукой в воздухе несколько зигзагов. Шла 25-я минута этого добавленного времени, когда специалист МЧС радостно прокричал: «Вижу группу! Похоже, она собирается отплывать от берега!». Вертолет резко взял вправо и пошел на снижение.

Группа действительно готовилась к отплытию после привала, туристы с удивлением смотрели на вертолет: что случилось? Галина оказалась среднего роста симпатичной девушкой со спортивной фигурой, не сходящей с лица улыбкой и густыми льняными волосами. Заметив мой остановившийся на них взгляд, засмеялась: «Волосы натуральные, у меня мама из Прибалтики, по наследству передала мне эту роскошь». Взгляд прямой, доброжелательный. Я решил не ходить вокруг да около, показал свое удостоверение адвоката, которое Галина внимательно изучила, и стал по возможности коротко и без эмоций рассказывать о происшедшем с Эдуардом. Собеседница слушала, не перебивая, внимательно глядя на меня. Она несколько раз переминулась с ноги на ногу, при этом каждый раз голова чуть покачивалась, на льняных волосах искрами пробегало солнце. На лице не отражалось никаких эмоций, только смеющиеся глаза становились все более грустными и какими-то темными. Галина задала всего один вопрос: «Вы уверены, что мой отец связан с этим делом?» Получив утвердительный ответ, мотнула головой: «Я лечу с вами». И оправилась к плотам забирать свои вещи.

Обратно летели молча. Пилот несколько раз задавал нам какие-то вопросы, но однозначные короткие ответы его не удовлетворили, и попытки заговорить он прекратил. МЧС-ник же оказался необычайным молчуном, после крика об обнаружении туристической группы не произнес ни слова. Я с удивлением смотрел в иллюминатор, потому что лететь мы должны были над тундрой, а кругом была вода и множество небольших островов. «Последствия урагана», – объяснил пилот. Я, сам того не заметив, заснул. Проснулся от удивленного возгласа пилота: «Смотрите, люди! Откуда они, что здесь делают?!» Мы прильнули к иллюминаторам. На довольно большом острове находилась группа людей – человек шесть. Летели мы низко, и было видно, как в руках одного из них что-то блеснуло. Я с ужасом понял – это автомат! Звуков выстрела я, конечно, никак не мог услышать, но мне все же показалось, что слышу и их, и то, как пули вонзаются в вертолет.

Вертолет стало трясти. Вибрация то усиливалась, то уменьшалась. Двигатель работал с перебоями, звук менялся – то нормальный, привычный за долгие часы полета, то переходящий в визг, то проваливающийся в утробное, глубокое урчание. В иллюминатор можно было видеть тянущийся за вертолетом шлейф дыма, который с каждой минутой становился все гуще. Пилот громко и безостановочно матерился. «Почему не садимся?» – воспользовавшись небольшим перерывов в потоке бранных слов, прокричал я. «Надо отлететь подальше», – ответил пилот и снова начал кричать матом, уговаривая вертолет как можно дольше не падать.

Перед посадкой – а она состоялась через три минуты такого полета, я засёк – пилот дал нам команду, что еще, кроме своих личных вещей, надо захватить с собой и быстрее бежать от горящего вертолета. Мы так и сделали. Успели отбежать метров на двести. Прогремел взрыв, мы все без команды упали лицом вниз на песок.

Когда я перевернулся на спину, пилот стоял и смотрел на горящий вертолет, вернее, на то, что от него осталось. По его щекам текли слезы. Я сел, спросил: «Это остров?» Пилот прокашлялся, выдавил: «Нет, это уже нормальная земля. Дотянули. Думаю, сюда они не сунутся, тем более они взрыв видели, а может, и слышали». Помолчав минуту, крикнул сидящему неподалеку штурману: «Давай сюда спутниковый телефон». По тому, как себя повел штурман, было понятно, что произошло что-то ужасное. Уже через минуту мы знали, что именно: он забыл их зарядить, так что связи у нас не было. Тот мат, которые мы слышали в последние минуты полета, оказался детским лепетом в сравнении с тем, что изверг пилот на этот раз…

…На этом месте мы провели два дня. Пилот сказал, что идти куда-то бесполезно. Надо ждать тут. Нас обязательно будут искать, и найдут. Вопрос только во времени. Мы прошли по берегу, собрали разбросанные взрывом вещи. Среди них оказалась и немного одежды, и даже палатка (в спешке из-за нашего полета эти вещи, к нашему счастью, просто не успели выгрузить), а также достаточно много консервов. Нас даже мошка и комары не особо одолевали, так как нашелся репеллент, которым мы брызгали друг друга. Боялись мы только одного – как бы не нагрянули те, кто стрелял в вертолет. Пилот объяснил присутствие в этой дикой местности людей: по неофициальным слухам, они добывали недавно открытые здесь алмазы. Но, похоже, взрыв они видели и успокоились, решив, что все, кто был в вертолете, погибли.

Так что два дня прошли относительно комфортно, с учетом ситуации, в которой мы оказались. Костра мы не разводили, питались консервами. Самым тяжелым оказались две ночи – было очень холодно. К тому же у Галины поднялась температура.

В полдень второго дня нашего сидения недалеко от обгоревшего вертолета в небе появился самолет. Нас заметили, о чем сообщали несколькими покачиваниями крыльев. Еще через пару часов прилетел большой вертолет с врачом и тремя МЧС-никами. Галине было совсем плохо, ее отнесли в вертолет на руках, где сразу сделали пару уколов. Потом два дня она провела в больнице поселка. Так что от нашего вылета на Север до возвращения домой прошла ровно неделя.

А еще через два дня Эдуарда выпустили на свободу. Признаться, я до последнего момента не верил, что это произойдет: как можно замять дело о хранении такого количества героина?! Но Уколов сумел это сделать. Представляю, каких усилий, а главное, денег это ему стоило. Зато он еще раз доказал, что любит свою дочь и готов ради нее буквально на все.

Забирать Эдуарда поехал я. На него было страшно смотреть – осунувшийся, бледный, с черными кругами под глазами. Эти две недели в его жизни стали страшным сроком, принесли невероятно многого горя, и нахождение в следственном изоляторе было не самым ужасным испытанием. Он остался сиротой. У матери не выдержало сердце. Через три дня день после ее похорон разбился отец. Он был трезвым, официальная версия – не справился с управлением транспортного средства. Но, похоже, все были убеждены – это замаскированное самоубийство. Эдуарду о смерти родителей сообщили, но не выпустили с ними попрощаться. Сопровождавший меня полицейский шепнул, что парень после каждого из этих известий не спал двое суток.

Забрал я Эдуарда рано утром и отвез к нему на квартиру. Там нас ждал Премьер. Они обнялись, Премьер сказал только два слова: «Держись, племяш!» Они заплакали. Оба. Я не мог на это смотреть, вышел в кухню, закрыл дверь и тоже заплакал. Последний раз я плакал лет 20 назад, когда погибла моя первая жена…

Мой рассказ. Пустота и обретение смысла жизни

После сообщения о смерти мамы и гибели отца я вообще не спал несколько суток, не могу даже сказать, сколько это продолжалось. Наступило какое-то дикое отупение, мне было абсолютно все равно, что происходит. В душе и голове – полный вакуум! Сообщение о том, что меня выпускают, а дело прекращается, не вывело меня из этого состояния. Даже любимый дядя и адвокат, добившиеся моего освобождения, ничего не смогли изменить. Когда они уехали, я около часа без остановки ходил по квартире, потом одетым прилег на заправленную кровать – и моментально провалился в сон.

На следующий день дядя лично свозил меня в университет, где по его просьбе пусть и не в полном составе из-за начавшихся отпусков, но все же собралась комиссия – защищать дипломную работу. Дядя объяснил: «Диплом тебе в жизни понадобится, надо его получить». Процедура прошла быстро: я даже не читал текст, мне скорее для приличия задали пару вопросов – и поздравили с успешной защитой.

Вечером дядя снова заехал ко мне, мы поговорили, что делать дальше. Сошлись на том, что завтра я отправлюсь домой, побываю на кладбище, потом буду улаживать дела с продажей дома и аварийной машины – дядя дал телефоны риэлтора, нотариуса и даже офицера ГИБДД.

Первым делом я отправился на кладбище. Дядя постарался – после похорон прошло совсем немного времени, а могилы мамы и отца были с большими памятниками, облицованы мрамором. Временами моросил мелкий дождичек, солнце то выглядывало, то снова пряталось за тучи. Полумрак чередовался с ярким светом, мокрый мрамор, белый с прожилками, то блестел на солнце, то мгновенно темнел. Только от этих резких перепадов света и тени мне было не по себе. А мысль о том, что под этими мраморными плитами лежат самые дорогие мне люди, которых я больше никогда не увижу, сводила с ума. Хотелось выть, кричать от нестерпимой душевной боли. Но на соседней аллее шли похороны, и я просто тихо плакал, глотая слезы и капли редкого дождя. Так продолжалось долго, наверное, около часа. Я перестал плакать и уже просто стоял, когда кто-то тронул меня за плечо. Это была… Галина Уколова.

Я был настолько поражен, что не сразу понял, кого вижу перед собой. Стоял и тупо смотрел на нее. Уж чего-чего, а ее появления рядом с собой никак не ожидал. Что делать, что ей говорить? Гнать от себя, послать ее как можно дальше? Да, причиной всех моих бед и смерти родителей была Галина. Но, вероятнее всего, она не знала о намерении своего отца расчистить ей дорогу в желанную гимназию таким варварским способом. Да и спасла меня от тюрьмы, как сказал адвокат, именно она. Я так и стоял столбом и не знал, что делать.

Неожиданно Галина заплакала: «Прости меня, Эдик. Я и подумать не могла, что отец способен на такую подлость. Я с ним порвала, выписалась из его дома и скоро уеду, и никому не буду говорить, куда. Я и симку сменила, чтобы никто моего местоположения не знал. Вот тебе мой телефон, если простишь меня, просто позвони, у меня камень с сердца упадет». И протянула свою визитку, на которой был зачеркнут напечатанный номер и взамен него вписан ручкой новый. Она очень сильный человек, особенный, со стальным характером, я это знаю, все-таки пять лет учились рядом. Увидеть ее слезы было для меня потрясением. Она даже плакала не как все – не рыдала, не всхлипывала, а просто когда говорила, голос срывался, а по лицу лились слезы. Не знаю, что со мной произошло, но я сделал шаг навстречу и обнял Галину. Несколько минут мы плакала вместе. Она не сдерживалась и рыдала уже в голос. Такой железную Галину – самбистку, активистку, постоянно что-то возглавляющую, да и просто очень властную девушку – я и представить себе не мог. Невероятно, но я пригласил ее в родительский дом. Мы просто попили чаю, о чем-то поговорили – не помню даже, о чем, о какой-то ерунде, о ничего не стоящих мелочах. Потом она попросила отвезти ее на автовокзал, купила билеты на первый автобус, следовавший в соседнюю область – и уехала.

Я сел составлять план действий на ближайшие дни, чтобы ничего не упустить, когда появился гость, майор полиции. Его вспомнил сразу: Айдар Марсович Агапов, он помог мне, еще школьнику, при сдаче экзаменов на водительские права. На приглашение зайти и попить чаю он сразу согласился. Сев за стол, неожиданно спросил: «Выпить чего-нибудь не найдется?». Заметив мое удивление, усмехнулся: «Мне можно, я мент, притом в форме, меня никто не остановит, тем более в нашем городе». Я налил полстакана из найденной в кухонном гарнитуре начатой бутылки коньяка. Майор махнул его залпом, даже закусывать не стал. Для начала объяснил, почему в 55 с лишним лет до сих пор ходит в таком звании: «Брат возглавляет ГИБДД области, мне большим начальником становиться нельзя». Потом немного рассказал, каким хорошим человеком и журналистом был мой отец. Вспомнил, что он на целую газетную страницу написал о нем очерк: «Это было, наверное, самое приятное событие в моей жизни. До сих пор несколько газет храню, внуки уже читали».

А потом я узнал, почему Айдар Марсович выпил полстакана коньяка. Для храбрости. Он сам признался. И рассказал ужасную для меня вещь. Заключалась она в том, что, по неофициальному мнению эксперта и опытных полицейских, отец попал в аварию не случайно. Он не был пристегнут ремнем безопасности, окно с водительской стороны было открыто. Удар машины в хорошо видимое препятствие пришелся по касательной. Отца выбросило из кабины прямо в самое опасное место на трассе, на крутой склон, почти обрыв, высотой в тридцать метров. При этом машины осталась на асфальте и оказалась повреждена минимально.

Майор обещал помочь с продажей автомобиля и дома. Свое обещание сдержал, более того, поручился за меня при продаже дома – покупателем был его родственник. Благодаря этому на все дела ушло всего три дня. Дом купили быстро, потому что по совету риэлтора назначили невысокую цену. Я получил деньги за дом и за машину. У нотариуса были составлены документы о том, что вопрос продажи решен, а официально будет оформлен, когда я законно вступлю в наследование. Причем дом продавался со всем содержимым, вплоть до лопат в сарае и половых ковриков.

За три дня ко мне приехало человек тридцать – друзей и знакомых мамы и папы. Они выражали свое соболезнование, рассказывали, какими хорошими людьми были мои родители. Оказывается, они часто помогали людям: мама – устраивала на работу, папа – тоже, а также правильно писал письма во всякие инстанции, и многие серьезные вопросы решались. Мне говорили: «Ты можешь ими гордиться». А мне было просто горько, что отца и матери нет, и больше никогда не будет рядом…

На третий день, уже думая об отъезде, я включил компьютер. И прямо в центре экрана увидел заставку «Письмо сыну». Оно во многом определило мою дальнейшую жизнь. Отец был спокоен, говорил без эмоций, тихим и ровным голосом: «Сынок, прости меня за мое решение, но после твоего ареста и смерти мамы мне не хочется жить. Я считал себя сильным человеком, а оказался слабаком. Прости еще раз, если сможешь. Знай, что мы с мамой не верим, что ты связан с торговлей наркотиками. Если бы я был помоложе, то пошел бы в пиарщики, в рекламщики. И сделал бы так, чтобы на очередных выборах этот миллиардер Уколов, а твой дядя говорит, что здесь он замешан, не прошел бы в областную Думу, где он сейчас числится. Тогда бы он лишился депутатской неприкосновенности, и его враги, а их у него, судя по интернету, много, сожрали бы его с потрохами. Прости за такие глупости, за эту несуразную мысль. Тем более ждать этого надо долго, четыре года, выборы ведь только недавно состоялись. Наверное, я просто не знаю, что тебе сказать, вот и несу всякую чушь. Прости за это. И за все остальное прости».

Это обращение настолько меня расстроило и выбило из колеи, что я смог уехать в областной центр только на следующий день. Деньги меня не волновали, и там я устроился в рекламную компанию к Михаилу Ивановичу, то бишь к Магнихантуллаеву Миннимуннавиру Ибратуллаевичу. Потому что слова отца о работе пиарщика не давали мне покоя. Это было очень далеко от того, чем занималась наша компания. Но мы с Мишей работали без выходных по 12-16 часов в сутки, и дела быстро пошли в гору. И тут я стал потихоньку капать Мише на мозги, что неплохо бы организовывать рекламные кампании на выборах. Вода камень точит, и Миша в конце концов согласился. В новое дело включились не только мы вдвоем, была принята выпускница университета с соответствующим образованием. Она оказалась хорошим, въедливым работником. Помотала нам немного нервы, выбив помощницу – и все начало получаться. За год компания «Магнит и Эдичка» поучаствовала в трех проведенных в области досрочных выборах, поборолась за освободившиеся по разным причинам депутатские кресла, и весьма успешно. Все наши кандидаты стали депутатами. Невысокого, конечно, полета, два городского и один районного уровня. Но о нас узнали.

Вот тут и начинается главная история, которую я положил в название того, что пишу – не знаю, рассказ это или уже повесть, поскольку объем набирается серьезный. Все, кто был связан с этой историей, наговорили мне то, что помнили, текст был расшифрован со звуковой записи диктофона (есть такая функция – речь в текст) и немного стилистически и серьезно грамматически скорректирован.

Рассказ Магнихантуллаева Миннимуннавира Ибратуллаевича

В жизни ничего не писал после школьных сочинений, которые ненавидел. Специально старался в них что-то такое вставить, чтобы учителя были недовольны. Например, эпиграфом к теме «Вот и стали мы на год взрослей», по которой мы писали сочинения после летних каникул, использовал слова из песни – «Каким я был, таким я и остался». Но Эдичка сильно просил, ему отказать я не смог. Мало ли какой у человека пунктик может нарисоваться, это надо уважать. Тем более что писать не пришлось, я просто рассказывал о происходящем, а мой компаньон эти надиктованные воспоминания потом превратил в связные тексты. Я кое-что хотел в них поменять, но Эдичка сказал, что лучше все оставить как есть.

Иван Петрович Непряев позвонил мне в три часа ночи! И заявил, что все обдумал и принял окончательное решение баллотироваться в депутаты областной Думы. Таким тоном сказал, как будто я его долго уговаривал это сделать. А я ни сном, ни рылом об этом не знал, и знать в общем-то не особо хотел.

Петрович (его все зовут исключительно так) мне очень симпатичен. Хотя он и с вывертами. Но человек сам себя сделал, создал пять совершенно разного плана заводиков, не очень больших, в каждом от 100 до 200 работников. Самое интересное, что Петрович успевает поучаствовать в управлении всеми! Очень рациональный, умный, нахальный, но, что удивительно для бизнесмена-мультимиллионера, честный. Наверное, правильнее будет сказать, что относительно честный, так как, насколько гласит народная молва, ни рабочих, ни партнеров не обманывает. Что там с налогами и прочими делами, не знаю.

Так вот, вчера он мне во время в общем-то случайной нашей встречи заявил, что думает стать депутатом областной Думы. Чисто по экономическому соображению, для защиты своего бизнеса, то есть заводов, на которые, по его информации, нацеливается такой монстр с отрицательной репутацией, как Иван Иванович Уколов. Подробностей не объяснял, но сказал, что это умные люди советуют делать это срочно, на внеочередных выборах, вызванных внезапной смертью одного из депутатов. Еще сказал, что слышал о проведенных нами успешных кампаниях на местном уровне. Я, помня желание Эдика, ответил, что возьмемся. Петровичу в это время кто-то позвонил, он срочно сорвался по каким-то делам. Сказал, что обязательно со мной свяжется. И вот позвонил – в три часа ночи! Назвал три фамилии кандидатов в депутаты. Двое – так, балласт, их несерьезно даже кандидатами в депутаты называть. А вот третий, Маюнов Виктор Илларионович – тертый калач, молодой пенсионер, но еще работает, почти всю свою сознательную жизнь провел на госслужбе, на довольно высоких должностях. Сейчас возглавляет областной экспортный центр. Должен его оставить какому-то более молодому товарищу, а взамен получить место в областной Думе.

Меня этот звонок не обрадовал, а разозлил. Есть у меня такая особенность: если почему-то проснулся ночью, неважно в какое время, снова заснуть не могу. Я сразу вычислил виновного в моей бессонной ночи – Эдика с его желанием делать депутатами любых людей, не являющихся госслужащими или лицами, близкими к государству и провластной партии, – ну есть у него такой пунктик, и крепко в его в общем-то умной башке сидит! И со злости позвонил ему.

Но Эдик на такой ночной звонок не обиделся, даже обрадовался. Сказал, что надо как можно быстрее встретиться с Петровичем, и если он настроен серьезно, начинать работать над выборной кампанией.

Петрович в общем-то неплохо в людях разбирается, может характер человека сразу, при первой встрече прочитать. И, что самое интересное, никогда не ошибается. По крайней мере, я о таком не знаю. Эдик ему сразу понравился. Может, потому, что хорошо подготовился, хотя он к работе всегда очень серьезно относится. Эдик утром мне сказал, что после звонка спать не ложился, изучал все, что мог найти в Интернете про Виктора Илларионовича Маюнова. И сразу сказал, что этот кандидат – крепкий орешек. За ним никаких грехов не числится, никакого компромата, по крайней мере, серьезного, в сети нет. Маюнов прошел через многие государственные структуры, был и министром строительства – уж насколько скользкая должность, но кроме каких-то предположений об откатах и взятках, ничего стоящего в интернете, так сказать, в открытом доступе нет. Два года руководил областным Пенсионным фондом, за которые в трех филиалах здания ремонтировались. Были какие-то жалобы, но официальные проверки ничего криминального не обнаружили. Ну и так далее – по всем восьми должностям. В общем, в самом деле крепкий орешек, просто так не раскусишь.

Эдик предложил разделить усилия, как он сказал, на три фронта. Первый – это выборная кампания. Ее поведет наш специалист, она с двумя высшими образованиями, маркетолог и психолог. Ее специально приняли по предложению Эдика, она себе еще помощницу подобрала. Они вдвоем избирательные кампании вели, готовили бумажки, рекламировали, всякие встречи проводили. Я не вникал, этим Эдик занимался. В прошлую выборную кампанию трех наших кандидатов депутатами сделали, молодцы! Когда не было выборных дел, занимались текучкой нашей фирмы. Полезные девчата оказались.

Зовут нашего специалиста по выборам Мила Михайловна Пронина. Но мы все ее называем Мальвиной, потому что когда она пришла к нам, то была с голубыми волосами, затем стала брюнеткой. Она не обижается. По поводу официальной части участия в выборной кампании Эдик так и сказал Петровичу: «Здесь будет полный порядок. Документы девчата оформят правильно и в срок. Подписи соберут, они будут реальными. Ну и так далее». И, вздохнув, сказал: «А вот слабое место Маюнова, по которому надо будет ударить, найти будет сложно. Давайте вы, Иван Петрович, займетесь поиском компромата в его работе на государственных должностях. А мы попытаемся что-нибудь найти в его личной жизни. Здесь скелет в шкафу у каждого есть. Будем стараться, хороших частных детективов подключим, сами побегаем. Но гарантировать на сто процентов положительный для нас результат мы не можем. Так что, может быть, ваши деньги в трубу вылетят. Сами понимаете: на Маюнова будет работать административный ресурс. Без хорошего компромата на него нам вряд ли удастся выиграть». Молодец Эдик: по делу, никаких «я», только «мы». Это чтобы подчеркнуть, что команда работает, старается.

Петрович почесал затылок, потом двумя ладонями потер щеки. Он так делает, когда волнуется и решается на что-то серьезное. Вздохнул: «Ребята, мне эта победа позарез нужна. Тратьте любые деньги, я оплачу. Бумажек для отчета мне не надо, я тебя, Миша, давно и хорошо знаю. Так что делайте все как считаете нужным. Мне результат нужен! Пять миллионов на первое время хватит? Потом еще, если надо будет, подкину».

Мы от такой суммы потеряли дар речи и только кивали головами: конечно, хватит!

После ухода Петровича Эдик задумчиво сказал: «Интересный у нас клиент появился». Я добавил: «К тому же очень щедрый». Эдик покачал головок: «Это, конечно, хорошо. Но я пока не представляю, как мы эту щедрость сумеем оправдать».

Потом мы долго сидели, говорили о наших дальнейших действиях. Составили большой и подробный план. Договорились каждый рабочий день начинать с обсуждения этого вопроса, в выходные – созваниваться в десять часов утра. По телефону решили ничего не обсуждать, если появятся какие-то новости, встречаться в офисе фирмы. У Эдика есть пунктик на шпионские штучки. Например, как только фирма громко заявила о себе и начала получать хорошие заказы, а произошло это очень быстро после прихода Эдика, он купил какой-то аппарат, который находит «жучки», то есть подслушивающие устройства (это произошло где-то через полгода после прихода Эдика). Первое время я относился к этому как к какой-то паранойе с его стороны. Оказалось, зря. За три следующих месяца было найдено семь «жучков». В конце концов мы определили, кто их ставил, уволили этого «крота». К сожалению, так и не узнали, кто и для чего его нанял. Но и после этого кто-то из нас двоих, Эдик или я, каждый день раньше всех приезжает в офис и проверяет все помещения на наличие «жучков».

Но я немного отвлекся. Возвращаясь к теме, скажу, что у нас началась непростая «выборная эпопея», как ее определил Эдик. Над поиском компромата на Маюнова работали и мы вдвоем, и Петрович. Петрович кое-что нарыл. У нас даже состоялась приватная встреча с двумя предпринимателями – строителем и фермером. Оба в свое время для решения своих вопросов давали Маюнову взятки. Но они категорически отказались об этом говорить где-то на телевидении, радио или в газетах, хотя Петрович им предлагал очень хорошие деньги. Ответили почти одинаково: «Мы сидеть в тюрьме не хотим. Вот если бы судили только тех, кто берет взятки…»

Выборная кампания уже стартовала официально, и на телевидении, в газетах шла реклама только двух кандидатов – Петровича и Маюнова. Последний в них цвел и пахнул, давал всякие обещания и был явным лидером в этой избирательной гонке. Похоже, скоро нам придется признавать свое поражение, так как козырей, позволяющих рассчитывать на выигрыш, у нас не было и не предвиделось.

Вдруг часов в 11 утра позвонил Эдик и попросил срочно приехать в офис. Когда я вошел, он что-то писал за своим столом.

– Что пишешь? – поинтересовался я.

– Заявление на отпуск, – ответил Эдик.

– Какое заявление? Ты заболел, что ли?! – от неожиданности я даже закричал.

Эдик удивленно посмотрел на меня:

– Миша, успокойся. Пишу заявление на свой законный, очередной ежегодный отпуск. Не кипятись, сейчас все объясню. Поеду в Максютово, родную деревню Маюнова, может, что-то там нарою. Других вариантов у меня просто нет.

Эдик – красивый парень, роста выше среднего, спортивного телосложения, как говорится, накачанный, но в меру, а улыбка у него – что-то потрясающее. Мальвина говорит, что как у первого космонавта Юрия Гагарина. Улыбка Эдика сражает девушек и молодых женщин наповал, а у стариков вызывает симпатию и расположение к ее обладателю. Он умеет с людьми разговаривать, находить подход к каждому. Но мне идея поехать в Максютово и беседовать с населением показалась откровенной глупостью.

– Думаешь, в деревне кто-то хоть слово плохое про Маюнова скажет? – стал возмущаться я. – Да он, пользуясь своим служебным положением и депутатством в областной Думе (это несколько лет назад было), провел в деревню газ, уложил на всех улицах асфальт, воду в дома завел. Да ему за это должны в ноги кланяться, а не какой-то компромат про него рассказывать!

– Подожди, – возразил Эдик, – он из областной Думы ушел? Точнее, когда один депутатский строк истек, не стал снова баллотироваться.

– Ушел, – снова, не сдерживаясь, начал орать я. – Но когда? Когда повысили пенсионный возраст. В знак протеста. Он даже от должности министра социальной политики отказался.

Эдик рассмеялся:

– Ты этому веришь? В оппозиционной газете писали об афере Маюнова с бюджетными деньгами. Так что давай не будем спорить. Будем считать, что половина людей думает, что он ушел из-за несогласия с пенсионной реформой, половина – что его поймали на воровстве. Официально-то он оправдан. Но речь не об этом.

– А о чем? – уже почти спокойно спросил я.

– О поисках компромата, – ответил Эдик, встал с кресла, подошел ко мне и протянул листок с заявлением на отпуск. – Подписывай. Поеду в Максютово, поищу «скелет в шкафу» Маюнова. Я узнал, что там некоторые его одноклассников живут, кое-кто из родственников остался.

– Но как? – удивился я. – Как ты будешь с ними разговаривать? Скажешь, кто ты такой и что тебе нужен компромат на благодетеля этого села? Наш психолог ведь один раз туда уже ездил, вроде с кем-то даже разговаривал, но ничего, кроме хвалебных отзывов, о Маюнове не слышал.

– Ну да, было такое, – пожал плечами Эдик. – На этот раз буду копать я, и основательно. А поеду как рыбак. У меня отец был заядлым рыбаком. Я тоже этим иногда увлекаюсь. Легенда будет такая: в свои выходные и отпуска я езжу рыбачить на разные речки и водоемы в нашей области, снимаю в расположенных рядом деревнях жилье. В телефоне есть фото с рыбалки в разных местах, с моей улыбающейся физиономией и рыбацкими трофеями. По-моему, неплохая легенда. Возьму самую раздолбанную машину нашей фирмы – это, кажется, пятилетняя КУ-третья. Сейчас поеду, кое-что докуплю из инвентаря и одежды. А завтра рано утром отбуду в Максютово. Места там действительно знатные, речка небольшая, но шикарная, есть хариус, даже форель – представляешь?

Я расстроенно качал головок – идея мне совсем не нравилась. Эдик засмеялся:

– Миша, давай подписывай заявление. Если ничего не найду, то хотя бы отдохну. Ты как руководитель фирмы не должен закон нарушать, а нарушаешь. Вот я, например, в прошлом году в отпуске ни одного дня не был, да и в выходные без остановки пахал,а в этом такое нарушение повторять не намерен, обязательно уйду. Да не беспокойся ты, все будет нормально. У меня есть такое чувство, что найду в этом Максютово «скелет в шкафу» у нашего мешающегося под ногами Маюнова! Найду! Ты что, моей интуиции не веришь?!

Я не стал возражать, подписал заявление. И правильно сделал. Эдик обещанный «скелет в шкафу» нашел. Да как всё это сделал! Если бы мне раньше рассказали, что так может быть, я бы не поверил! Честное слово, не поверил бы!

Мой рассказ. О пользе отдыха и рыбалки

Здесь придется вернуться в мое прошлое, в школьные годы, о которых поется, что они чудесные. Это именно так, могу подтвердить. В школе, а если точнее, в гимназии, я себя занятиями не утруждал. Учиться более ли менее прилично начал в десятом классе, после угрозы отчисления, да так, что получил аттестат без троек и набрал неплохие баллы по единому государственному экзамену. Но сейчас не об этом, а о происходящих со мной чудесах. Еще в младших классах мне стали сниться сны. И не простые, а вещие. Представьте, снилось мне, что я по совету родителей пришел записываться в балетную студию городской школы искусств, причем самостоятельно. Женщина, как я сейчас понимаю, средних лет, а тогда казавшаяся мне старухой, обрадовалась: «Мальчики нам нужны. Это хорошо, что ты пришел. У нас как раз идет набор, а вот те, кто занимается не первый год, уже в хореографическом зале, у них сегодня первое занятие. Идем, покажу». Мы прошли через длинный коридор, она открыла одну створку большой деревянной двери – и я замер от изумления. Здесь оказалось множество больших зеркал, отчего было необычайно светло. А вдоль стен шли горизонтальные брусья – я понял, что это и есть балетные станки, о которых говорил занимавшийся в студии Колька из параллельного класса. Но его не было среди стоящих у этих брусьев большого числа девчонок и всего двух мальчишек. Зато была красивая черноволосая девчонка с огромными зелеными глазами. Она стояла ближе всех ко мне, и хотя я ее точно не знал, приветливо улыбалась и даже помахала мне рукой.

Женщина средних лет потрепала меня по волосам, спросила: «Ну как, нравится?» Я выдавил из себя «да», и мы вышли из балетного класса. Женщина написала на бумажке, когда приходить на занятие, что нужно с собой принести – и я, радостный, помчался домой.

Через некоторое время все это произошло наяву. Все было точно так же, как во сне. Кроме одного: я не бежал радостно домой, а еле плелся. Родителям соврал, что приема в балетную студию в этом году нет. И по широкой и высокой лестнице городской школы искусств я в школьные годы больше ни разу не поднимался.

А та улыбающаяся и помахавшая мне рукой девчонка стала балериной. Это я узнал из областной газеты. Я вообще-то ее не читаю, но совсем недавно увидел крупным планом знакомое лицо на первой странице. Оказывается, Айгуль (так зовут эту уже взрослую особу) закончила где-то хореографическое училище – не помню города, в голове почему-то вертится Пермь. Так вот, она очень быстро поднялась выше кордебалета и уже танцует первые сольные партии. Да уж… начни я тогда заниматься вместе с ней, может, стал бы этим – балеруном или как там правильно они называются, в общем, танцевал бы в балете, жил бы в мире прекрасного. Но я чего-то испугался.

Еще один крепко запомнившийся вещий сон случился в восьмом классе, в самом конце учебного года. Я задержался в гимназии, и только собирался покинуть ее стены, как на выходе меня поймала завуч по внеклассной работе со словами: «Эдик, выручай наше учебное заведение!». Так и сказала – учебное заведение. Я обалдел сразу от двух невероятных вещей. Во-первых, завуч всегда говорила «наша (иногда – ваша) любимая гимназия», а тут… Во-вторых, она обратилась с просьбой выручить не к кому-нибудь, а ко мне! Ко мне, троечнику и штатному юмористу, который своими шуточками, как жаловались учителя, мешал другим учиться и даже иногда срывал уроки, за что был неоднократно препровожден к директору. Вздохнув, завуч огляделась вокруг, видимо, в поисках более подходящей кандидатуры. Убедившись, что в наличии имеюсь только я, вздохнула: «Эдик, ты пойдешь на школьный слет, он скоро начнется в городском Доме культуры. Там при входе стоят столы, на них регистрируют участников. Подойдешь, запишешься под фамилией Димы Приказова. Ты все понял? Не пойму, куда Дима делся». Я знал куда, но говорить не стал. Сегодня после занятий на выходе из гимназии образовалась небольшая пробка, и Димка случайно толкнул Валерку Бормотова. Тот в ответ отмахнулся, да так удачно, что попал Димке прямо в нос, пошла кровь, нос в итоге распух. В общем, не до слета Димону сегодня.

Я ничего не сказал, только согласно покивал головой. И пошел в городской Дом культуры. Это огромное старое знание, с толстыми колоннами, бесконечной в высоту и ширину мраморной лестницей, с паркетом в вестибюле и в бесчисленном множестве кабинетов, с ковровыми дорожками в концертном зале и с огромными коврами на втором этаже. И еще – с потрясающе красивыми люстрами. Как и сказала завуч, рядом с входом стояло несколько столов. Я подошел к одному из них, назвался Димой Приказовым. Сидевшая за столом старшеклассница, преисполненная гордость за порученную ей великую миссию, поискала фамилию в списках, поставила напротив нее галочку, царственно и медленно повела головой в сторону концертного зала и сказала, обращаясь ко мне на вы: «Слет начнется через 15 минут, но вы можете уже сейчас пройти туда и садиться на любое место. Только не занимайте первый ряд, там будут сидеть награждаемые».

Дойти до зала я не успел. Неподалеку, прислонившись к одной из колонн, которые в изобилии располагались не только перед Домом культуры, но и внутри, стояла девочка и улыбалась мне. Я подошел, словно загипнотизированный ее веселым взглядом, и поздоровался.

– Ты где учишься? – спросила она.

– Во второй гимназии, – растерянно ответил я.

– Наверное, в физико-математическом классе? – последовал второй вопрос.

– Да, – соврал я, сам не понимая, зачем.

– Как здорово! – воскликнула девчонка, – Наверное, ученым будешь?

Я что-то промямлил в ответ. Она засмеялась:

– А я вот не очень хорошо учусь. Зато хожу в театральную студию и, говорят, хорошо играю. Я артисткой стану. А ты не хочешь к нам в студию записаться? У нас так интересно! И мальчиков не хватает!

Потом мы рядом сидели во втором ряду, слушали выступающих со сцены взрослых и школьников, хлопали учениках, которых награждали грамотами и подарками, аплодировали артистам. После слета я проводил ее до автобусной остановки, так как Наташа жила в другой части города и училась в обычной школе. Мы договорились встретиться завтра.

Вот таким был мой сон. В реальности он повторялся до того момента, когда я поймал взгляд улыбающейся девочки. И тут я поступил по-своему: отвернулся и пошел в сторону зала. Но в зал не зашел, спрятался за каким-то большим стендом, стоящим в самом конце вестибюля. А потом потихоньку сбежал со слета.

Было еще несколько снов. Но в действительности я ни разу не сделал так, как мне снилось. Зная, что должно произойти, в какой-то момент я сворачивал с заданной траектории событий. Потом сны пропали. Несколько лет я их не видел совсем. Со временем сны вернулись, но самые обычные, и какие-то путанные, бестолковые.

Я нередко думал: а что было бы, если бы я пошел заниматься в балетную студию? Может, уже танцевал бы в каком-нибудь театре. Или если бы заговорил с девочкой, мечтавшей стать актрисой? Она ею и стала. Живет в Питере, играет в театре, снимается в фильмах. Вот только недавно на экраны вышел новый, в нашем городе его распиарили – как же, в главной роли у известного режиссера снялась наша землячка! Может, и я бы снимался в кино.

Но прошлого не вернешь. Хотя как сказать… Я вдруг снова увидел сон – провидческий, о будущем. Действие происходило в Максютово, перед Домом культуры – я его узнал, так как в это село уже ездил вместе с женщиной – штатным психологом нашей фирмы, она разговаривал с одноклассниками и в целом с односельчанами Маюнова, а я сидел и слушал. Однако не то что нужного компромата, но даже какой-нибудь ниточки, чтобы потянуть за нее и размотать клубочек, ведущий к жареным фактам, мы не нашли.

В моем сне на большой площадке перед Домом культуры было многолюдно – похоже, все взрослое население собралось. Стоял микроавтобус с надписью «Телевидение» на весь борт. Народ расположился большим полукругом, по краю которого ходила симпатичная молодая женщина с микрофоном. Она разговаривала с дочерна загорелым пожилым невысоким мужчиной с абсолютно черной и густой шевелюрой, которого представила как Анвара Загитовича. Тот сказал:

– А знаете, как мы его звали в школе? Повелителем ветра.

Лицо ведущей передачи, а точнее – я в этом был убежден! – прямого эфира осветилось улыбкой:

– Как красиво звучит – Повелитель ветра!

Камеры снова целятся в улыбающееся лицо Анвара Загитовича, который что-то говорит. Я не слышу, что именно. Но сияющее лицо ведущей моментально тухнет, в нем – растерянность, которая сменяется отчаянием. В этот момент прорезается звук происходящего, и это – дружный хохот собравшихся перед Домом культуры односельчан Маюнова.

Я сразу все понял. Одноклассник Маюнова, усердно разыскиваемый мною Миннуллин Анвар Загитович, не исчез после выхода на пенсию в неизвестном направлении, а вернулся на родину. И несколько человек говорили, что он не любит Маюнова, даже как-то в пьяном разговоре обещал посадить слишком загордившегося большого начальника в тюрьму за украденные из бюджета деньги. А я во время своего первого приезда в Максютово опростоволосился. Когда спрашивал людей о Миннуллине, они отвечали в том духе, что его нет сейчас в селе. Ключевое слово – «сейчас»! Я не уточнял, а сам решил, что он живет где-то в другом месте. А он живет здесь, просто куда-то на время уезжал. Какой же я дурак! Я сразу позвонил по телефону одной из одноклассниц Маюнова, узнал, что Анвар Загитович вернулся с Севера, куда ездил к сыну. После этого пошел к Мише и написал заявление на отпуск. Таким образом хотел убить двух зайцев. Во-первых, не спеша все же постараться получить негативную информацию на Маюнова – я точно знал, у кого такая имеется! Во-вторых, у меня не было никаких сомнений, что за нами наблюдают конкуренты по выборной кампании, и мой уход в отпуск будет воспринят как знак того, что я, то есть мы, сдались, поняв, что выиграть не сможем.

Так что утром следующего дня я остановил машину в середине то ли деревни, то ли села Максютово, где дорога делала крутой, на 90 градусов, поворот. Именно здесь и располагались два магазина, куда я решил заглянуть. Перед выездом я забыл купить водичку, после двух часов в пути захотел пить. Да и в магазине можно было что-то разузнать, если не о том, что меня интересовало, так хотя бы о том, у кого можно было остановиться. Выбирая между двумя магазинами, в какой зайти в первую очередь, немного отвлекся и едва не столкнулся с проходящим мимо мужчиной. Я не поверил своим глазам: буквально в метре от меня стоял Виктор Еременко, бывший бухгалтер нашей фирмы, который и ставил в кабинетах руководителей «жучки». Он был ошарашен не меньше меня.

– Привет, Виктор, – от удивления я, похоже, забыл, что он наш враг.

– Здравствуйте, – выдавил он в ответ.

– Ты как здесь? – спросил я.

– Это моя родная деревня, – сказал Виктор и начал говорить, быстро, видимо, боясь, что я уйду, не дослушав. – Я же по первому образованию механик, у меня есть разрешение на управление всеми видами самоходной техники. Председатель колхоза меня взял, ведь я же еще и бухгалтер.

– Какой председатель? Какого колхоза? – не понял я.

– Бывший председатель бывшего колхоза. Сейчас он хозяин крестьянско-фермерского хозяйства. Вы, если можете, простите меня за то, что я сделал.

Он замолчал и вопросительно, даже как-то жалобно, смотрел на меня. Я махнул рукой:

– Да что про прошлое вспоминать…

Но тут же не удержался и постарался уколоть Виктора:

– И много ты за это получил?

– Да кинул меня Уколов, – вздохнул бывший бухгалтер, – аванс дал мизерный, а потом сказал, что платить не за что, так как я дело не сделал.

– Уколов?! – изумился я. – Зачем ему это надо было?

– Да он сказал, что фирма хорошо развивается, надо бы ее к своим рукам прибрать, – снова зачастил Виктор. – Меня обещал сделать главбухом и правой рукой. А я на Мишу очень обижен был. У меня ошибка проскочила, Миша на меня наорал, грозился уволить… Вот я и согласился.

– Да? – удивился я. – Я этого не знал. Что же ты ко мне не подошел? Главбух-то наш, Мария Ивановна, на пенсию все-таки ушла, за нее теперь Диана. А ведь это было твое место, по праву.

Виктор вздохнул:

– Да что об этом говорить, жизнь себе я поломал. Сегодня вечером улетаю на Дальний Восток, на золотодобычу. Вот хожу по родственникам, прощаюсь.

И неожиданно спросил:

– А вы… по каким делам у нас?

В мой ответ, что хочу порыбачить, явно не поверил, сказал:

– Можете мне говорить, я никому не передам. Я вас с Мишей очень уважаю. Ведь вы даже после такой пакости с моей стороны уволили меня по собственному желанию, трудовую книжку не испортили.

Я решился и сказал, что интересуюсь Маюновым. Виктор фыркнул:

– Этим хапугой?

– Почему хапугой? – не понял я. – Он же для вашей деревни как благодетель.

– Это вы про газ, воду, асфальт? – рассмеялся Виктор. – Они с председателем на этом такие бабки срубили! Я сам документы видел.

По моим округлившимся глазам Виктор понял, что я в полном недоумении:

– Да, они хорошо хапнули. Наверное, вам интересно было бы эти документы увидеть. Но их уже нет. Недавно пожар в правлении произошел, все документы сгорели. Думаю, это устроили, чтобы следы замести. Но я так понимаю, что вас интересуют не достижения Маюнова, а его темные делишки. Езжайте к Миннуллину Анвару Загитовичу, вот по этой улице, там последний дом, у самой речки. Анвар Маюнова ненавидит, может, что-то интересное расскажет.

Потом, помявшись, сказал:

– Мне пора идти, с родственниками прощаться… Еще раз прошу: если можете, простите меня…

И, повернувшись, быстро пошагал по дороге.

Я не сказал Виктору, что приехал именно к человеку, которого он назвал. Но теперь точно знал, что скоро появится шанс выбить Маюнова из предвыборной гонки.

…Миннуллин Анвар Загитович оказался невысокого роста, худеньким мужчиной с неожиданно крупным для его телосложения лицом и копной черных волос. Заметив мой удивленный взгляд, рассмеялся:

– Это у нас наследственное, седых в нашем роду никогда не было.

Моя легенда про рыбалку пришлась ему по душе, он пообещал:

– Днем сегодня клюет не очень, слишком жарко, а вот вечером сходим на рыбалку – есть у меня секретные места, одно совсем рядом.

Мы как-то быстро сошлись, разговорились. О настоящей цели своего приезда сообщать я не стал – мало ли как человек отреагирует. Чтобы провести время до вечера, помог Анвару Загитовичу немного потяпать сорняки в огороде и порубить дрова для бани.

Секретное место меня не впечатлило. Но Анвар Загитович хитро улыбался:

– Погоди, сейчас увидишь.

Что увижу? Речка за глубокой ямой, где темная вода кружилась в медленном водовороте, выходила на каменистую отмель и стремительно неслась вниз метров на двадцать. Затем следовал резкий поворот, русло сужалось. Как и что ловить в таком месте? Да и времени на рыбалку оставалось совсем немного – уже начинало темнеть.

Анвар Загитович объяснил, как надо действовать. Сам одел высокие резиновые сапоги и перешел под противоположный берег, до невозможности заросший высокими ивами и густым кустарником. Махнул рукой – давай, делай заброс! Я насадил на крючок навозного червя, пустил леску с поплавком, установленным на минимальной глубине, по течению. Катушка быстро крутилась, отпуская леску, которая стремительно плыла по течению. Я скорее инстинктивно почувствовал удар, сделал подсечку и стал крутить катушку, подтягивая леску. И не поверил своим глазам – на крючке бился хариус, сантиметров на 30, не меньше. Почти каждый следующий заброс был результативным. Буквально за 20 минут мы на двоих выудили с Анваром Загитовичем больше 30 рыбин! Фантастика! Такой удачной и быстротечной рыбалки у меня, пусть и при не очень большом опыте, точно еще не было!

Потом мы вдвоем чистили рыбу на летней кухне, большую часть Анвар Загитович засыпал солью. Остальные пожарил сразу на двух сковородах. Ужинали мы в небольшой беседке рядом с домом – за удобным столиком, с освещением. Такой вкуснотищи я не ел давно! Хозяин принес из дома бутылку холодной водки, налил по рюмке, потом по второй. Больше пить я отказался, объяснив, что не любитель. Мое объяснение Анвара Загитовича устроило. Он выпил еще две рюмки и неожиданно сказал:

– Ну а теперь рассказывай о настоящей цели своего приезда.

Я, сосредоточенный на поедании рыбы, аж поперхнулся, поднял на хозяина глаза. Он смотрел на меня требовательно:

– Давай-давай, рассказывай!

– А почему вы решили, что я не рыбачить приехал? – попробовал сопротивляться я.

Анвар Загитович объяснил: все показанные мной фотографии сделаны исключительно на платных водоемах, это сразу видно – мостки, обустроенные места для рыбалки. Мои снасти преимущественно новые, только что купленные. Да и навыки рыбака у меня слабые.

Я решил – была не была! – выложить всю правду. Объяснил, что моя цель – сбор компромата на Маюнова Виктора Илларионовича с тем, чтобы он не прошел на выборах в областную Думу. Показал свои документы. Анвару Загитовичу это явно пришлось по душе. Он заставил меня включить звуковую запись моего смартфона, и надиктовал интересные данные. Оказалось, что он был главным инженером крупной транспортной организации, участвовавшей в строительстве нескольких бюджетных объектов. И много чего знал про махинации, в которых активно участвовал Маюнов.

Объяснил мой собеседник и свою неприязнь к Маюнову. У жены Анвара Загитовича, умершей уже десять лет назад, диагностировали рак. Ей нужна была срочная операция с пересадкой костного мозга. Надо было отправлять больную в Москву, но не было квоты, а ждать в очереди означало верную смерть. Маюнов мог помочь, но отказался. Не стал помогать и год назад, когда в госкомпании, где трудился Анвар Загитович, сменилось руководство. Всего-то надо было замолвить о своем однокласснике слово, чтобы пенсионера оставили на работе, но…

Все время, пока он рассказывал, я думал только об одном: что же такое Анвар Загитович мог брякнуть ведущей прямого телевизионного эфира, от чего ее, можно сказать, перекосило. Задавать наводящие вопросы не пришлось. Мой собеседник вздохнул:

– Был Витька пердуном, пердуном и остался.

– Про что это вы? – не понял я.

И услышал интересный рассказ. Оказывается, у Маюнова в старших классах школы были две клички. Первая – Пердун. Вторая – Повелитель ветра. Он лучше всех мог, ложась на спину, задирать ноги, выпускать воздух и подносить к заднему проходу зажженную зажигалку. Вспыхивало пламя. В этом с Маюновым никто не мог соперничать. Вторую кличку, такую же по значению, но звучащую благородно, ему дала приезжавшая в гости к родным городская девочка.

Я почувствовал, как у меня похолодело в груди – вот он, шанс выбить из предвыборной гонки Маюнова! Конечно, мы стали обладателями важной информации о воровстве бюджетных средств. Но сможет ли Петрович получить доказывающие это документы? Успеет ли даже в случае обнаружения оных дать им нужный ход? Времени до выборов осталось слишком мало. А вариант с Пердуном вполне может пройти.

Уже вечером следующего дня я поделился своей идеей с Мишей и Петровичем:

– Понимаете, власть может быть плохой, вороватой и так далее, даже лживой. Народ об этом знает, но терпит, потому что повлиять ни на что не может – на выборах фальсификация зашкаливает, любыми способами в депутаты проводят нужных людей. Тем более сделать это легко, потому что проходят они по партийным спискам. То есть все про все знают, все всем недовольны, но в итоге в принципе это всех устраивает – вот такой парадокс. Единственное, на что власть, ее представители не имеют права – это быть смешными! Это позор, это унижение, такую власть, над которой будут смеяться, народ ни во что не будет ставить. Это все понимают. И если мы выставим на посмешище Маюнова, его снимут с выборов. Про свой вещий сон (я очень надеялся), что он именно такой, я ясен пень, промолчал.

Они согласились, хотя и с трудом. Наверное, понимали, что за время, оставшееся до выборов, подтвердить документально и обнародовать компромат, о котором мне рассказал Анвар Загитович, будет сложно, а то и просто нереально.

Рассказ Магнихантуллаева Миннимуннавира Ибратуллаевича

С предложением Эдика пришлось соглашаться. Успеть реализовать другие варианты за короткий срок вряд ли получилось бы. Хотя Петрович дал команду, и начался целенаправленный поиск компромата на Маюнова, в первую очередь того, что Эдик привез из деревни Максютово.

А по идее Эдика пришлось подключать все мои и Петровича знакомства. Местному министру связи и информации через работников телестудии была подкинута идея (он ее, конечно, выдал за свою) о прямой трансляции встречи кандидата в депутаты областной Думы Маюнова с земляками в его родной деревне.

И вот мы с Эдиком сидим в моем рабочем кабинете и внимательно смотрим телевизионный репортаж. Все для Маюнова идет прекрасно. Наступает момент, когда красивая ведущая (говорят, глупа как пробка, но пассия министра) обходит односельчан и спрашивает их мнение о кандидате, о том, будут ли они за него голосовать. Естественно, получает утвердительные ответы, следует похвала в адрес будущего народного избранника. Микрофон доходит до Миннуллина. На правах одноклассника он рассказывает, как хорошо учился, каким активистом в школе был Виктор Илларионович. А потом неожиданно спрашивает: «А знаете, как мы его звали в школе?» На экране телевизора – лицо ведущей, затем – Анвара Загитовича, который говорит: «Повелителем ветра». Ведущая восхищается: «Как красиво звучит – Повелитель ветра». На экране снова крупным планом улыбающееся лицо Анвара Загитовича, он объясняет: «Витька лучше всех выпускал газы, поджигал газ зажигалкой – такое пламя было! Не зря его все звали Пердуном». На экране – растерянное лицо ведущей, потом – хохот участников опроса, их смеющиеся лица. Затем – темный экран, а через несколько секунд – надпись «По техническим причинам передача прервана».

Эдик радостно смеется:

– Получилось! Получилось! Теперь надо это по соцсетям раскидать!

Я бегу в соседний кабинет к нашим айтишникам, которые по моему указанию записывали передачу, даю им команду о рассылке этого видео куда только можно.

Потом мы выходим на террасу и спокойно пьем чай. Эдик говорит:

– Теперь остается только ждать.

Какое-то время мы молчим. Я встаю, чтобы подлить в чайник воду, и вижу, что Эдик спит в кресле с улыбкой на лице. Бужу его через два часа. Он удивляется:

– Надо же, заснул!

И сразу требовательно обращается ко мне:

– Миша, звони своим знакомым секретаршам, узнай, как там дела.

В это время заглядывает веселый айтишник Володя, довольно сообщает:

– За два часа почти сорок тысяч просмотров!

Мы с Эдиком одновременно спрашиваем:

– А это много?

Айтишник смеется:

– Если пойдет такими темпами, как сейчас, да еще по нарастающей… Это же как снежный ком. Думаю, за сутки и двести тысяч просмотров может быть, и полмиллиона, и даже больше.

Я звоню секретарше министра связи и информации. Она шепчет в трубку:

– Такой кипиш у нас, просто ужас! Недавно приехал губернатор, заседают. Маюнов тоже здесь. Не знаю, о чем говорят, но губернатор так орал, что я через закрытую дверь слышала, что он их козлами дранными обзывал!

Нам с Эдиком не до работы. По его предложению берем с собой веселого айтишника Володю и отправляемся на рыбалку на Лесное озеро. Это частная территория, но Эдик в хороших отношениях с хозяином, и иногда мы ездим туда «червяка потопить». Берем пять килограммов шашлыка, и с присоединившимся к нам хозяином жарим и едим его, разговариваем обо всякой ерунде, даже удочки из машины не вытаскиваем. Володя время от времени отходит в сторону, звонит, чтобы узнать количество просмотров ролика о Повелителе ветра. Каждый раз, называя цифру, округляет глаза. Да, глаза лезли на лоб не только у Володи, но и у нас: к моменту отъезда от озера число просмотров перевалило за четыреста тысяч! Фантастика, да и только!

На следующий день после моих звонков узнаем много интересного. Губернатор требовал от Маюнова снять свою кандидатуру с выборов, тот отказывался, звонил своим покровителям в Москву. Никто не знает, какие слова прозвучали во время телефонного разговора, но наблюдавшая за этой сценой со стороны секретарша сообщила, что Маюнов побледнел и сказал: «Я выхожу из выборов по состоянию здоровья». Мы выиграли! План Эдика сработал! Петрович по каким-то своим каналам тоже об этом узнал – и прикатил с ящиком французского шампанского. Открыли одну бутылку, чуть-чуть выпили, так как победу надо отметить. И разбежались по своим делам.

Эдик оригинальный товарищ. С его подачи у нас в офисе появилась спортивная комната с парой тренажеров и теннисным столом – там в обеденный перерыв, до и после работы всегда кто-нибудь качается и играет. То дартсом всех заразил, и мы до сих пор кидаем дротики, то несколько детских воздушных пистолетов с мишенями и пулями-присосками купил, и пару месяцев все сотрудники без исключения соревновались, причем на полном серьезе, с таблицами, вывешиванием результатов, награждением хорошими призами еженедельных победителей. Недавно мы купили бильярдный стол, и это увлечение стало повальным, и чаще других, как ни странно, играют женщины. А мужчины с интересом наблюдают, какие замысловатые позы наши красавицы принимают, стремясь выполнить какой-нибудь заковыристый удар.

Но на этот раз Эдик превзошел сам себя. Утром зашел в мой кабинет строевым шагом, приложив правую руку к голове, на которой красовался летный шлем времен Великой Отечественной войны (откуда он его только нашел?). В левой руке Эдик держал завернутую в белую бумагу картину. Следом за ним с дрелью шел айтишник Володя, по совместительству исполняющий в офисе обязанности завхоза. Эдик торжественно развернул картину. На ней оказалась цветная фотография самолета, как я понял, времен Великой Отечественной войны. Потом мы втроем пошли в кабинет Эдика, там все вместе, больше мешая друг другу, чем помогая, повесили фото (или картину?) на стену. На борту самолета была белая полоса. Эдик ярко-красным фломастером нарисовал четыре звезды:

– Вот так наши деды считали сбитые немецкие самолеты. А мы будем сбитых кандидатов в депутаты считать.

И сегодня, через месяц с небольшим, эта фотография висит на отведенном ей месте. Петрович победил на выборах с большим преимуществом. Кстати, его люди, действуя по наводке Миннуллина Анвара Загитовича, накопали интересный материал на Маюнова. Петрович говорит, что за такое воровство бюджетных средств могут посадить лет на десять. Пока он думает, давать ли этим бумагам ход или пощадить поверженного и униженного соперника, который к тому же потерял, как Эдик говорит, «государеву должность» и отправился на пенсию.

А Эдик время от времени теребит меня, хотя мы оба прекрасно знаем, что выборы проводятся один раз в году:

– Миша, ты что так плохо ищешь кандидатов в депутаты? Мне пятую звезду хочется на свой самолетик нарисовать!

Признаться, я бы тоже не отказался от того, чтобы весь борт самолета был разрисован звездами. Тем более что кроме морального удовлетворения это приносит нам хорошую прибыль. А еще Эдит сказал мне, что с нетерпением ждет выборов, в которых повторно будет баллотироваться в депутаты чуть не посадивший его в тюрьму Иван Иванович Уколов…

Глава 2 История вторая: Молодая поросль

– Смотри-ка, какого клиента нам подогнали, – недовольно сказал Миша, входя в мой кабинет. – Фамилия интересная – Молодой. Многозначительная фамилия. А звать-то как – Владимир Владимирович! Представляешь себе?!

Я сидел, обдумывая концепцию очередной рекламной кампании, и не сразу сообразил, о чем, собственно, речь. Миша понял, подошел вплотную к столу и с силой бросил на него большую цветную фотография:

– Вот, полюбуйся на этого субчика! И его нам надо попытаться выбить из избирательной кампании, в которой он будет явным фаворитом, и продвинуть другого!

Я посмотрел на фото: загорелый молодой человек с приятным лицом, ямочкой на подбородке и голубыми глазами. Лучезарная улыбка недвусмысленно давала понять, что жизнью он вполне доволен, более того, она у него удалась. А если точнее, то удается – ведь его жизнь по большому счету только начинается!

Если читатель, вгрызающийся в данное повествование, не знаком с моим первым опусом под названием «Повелитель ветра», в котором я постарался живописать, как дошел до гордого звания и беспокойного поприща рекламщика, а затем даже политтехнолога, то, наверное, стоит кое о чем напомнить. Точнее, представить главных героев. Я – это Эдуард Пахалко, заместитель генерального директора компании «Магнит и Эдичка». А Миша, который в названии фирмы обозначен как Магнит – это часть фамилии генерального директора Магнихантуллаева Миннимуннавира Ибратуллаевича. Нетрудно понять, что, чтобы не сломать язык, сотрудники называем нашего «генерала» Михаилом Ивановичем, а некоторые, в том числе и я – просто Мишей. Разумеется, все это с его согласия.

Так вот, у нас действительно обычная рекламная компания. Конечно, успешная, одна из ведущих, а может, и ведущая среди аналогичных фирм в областном центре. Но с моей подачи она начала участвовать в выборных кампаниях. Сначала мы смогли помочь выиграть трем кандидатам в депутаты на выборах местного уровня: двоим – попасть в городские Советы, одному – в районную законодательную власть. А затем удалось выбить из выборной гонки за место в областной Думе руководителя областного экспортного центра Маюнова Виктора Илларионовича. Поскольку остальные кандидаты в этом качестве вообще ничего из себя не представляли, слугой народа стал крупный предприниматель, чью избирательную кампанию вела наша фирма «Магнит и Эдичка».

И вот Миша бросил мне на стол какое-то фото, сказал пару фраз, затем немного выждал, чтобы этой паузой придать больше драматизма текущему моменту, и громко заговорил, возбужденно расхаживая по кабинету:

– Погляди, у кого мы должны выиграть на этих выборах! Как, каким образом, каким чудом? Я этого себе не представляю!

– Погоди! – прервал его я. – Почему мы должны? Я вообще об этом первый раз слышу. Если не можем, то и не беремся за эту авантюру – и никаких проблем!

– Да ты что – отказаться предлагаешь?! – прошипел Миша. – От таких предложений не отказываются!

Я откинулся на спинку кресла и с великим удивлением взирал на Мишу, которого уже давно не видел в таком состоянии. Опыт ведения выборных кампаний у нас небольшой, но прежде именно я настаивал на участии в них, отметал всякие сомнения. Мне каждый раз приходилось его долго и упорно уговаривать. И насчет отказа я сейчас брякнул просто так, можно сказать, пошутил. А мой осторожный и благоразумный начальник и компаньон, похоже, вцепился в это дело зубами, что на него совсем не похоже.

Миша подтащил к столу второе кресло, сел и хмуро сказал:

– Что таращишься? Условия такие, от которых действительно нельзя отказаться. Нам с тобой по два миллиона рубликов, независимо от исхода дела, только за то, что мы в выборы впряжемся. Плюс неограниченное финансирование всех расходов, при этом – полная свобода наших действий. В случае успеха мы с тобой получим еще по паре лимонов – заметь, каждый получает! Может, даже больше. Теперь усек?!

– Ну да, – согласился я, – от такого просто глупо отказываться. Вряд ли такой дурак найдется, чтобы отказался. А мы пока на дураков не похожи.

– Вот! – торжествующе вскричал Миша. – Мы с тобой точно не дураки. Поэтому я и согласился! Виноват, не смог отказаться, жадность обуяла. А сейчас сомневаюсь. Не выиграем мы у этого молодого монстра! Невозможно у него выиграть выборы! Опозоримся мы! По полной программе опозоримся!

– Почему это нельзя выиграть? – удивился я.

Миша вскочил со своего кресла, схватил фотографию и, держа ее левой рукой на уровне своей груди, правой ткнул точно в нос Молодому. Владимиру Владимировичу, как я запомнил.

– Узнаешь это личико?

– Ух ты! – невольно выдохнул я. – Только недавно его по ящику показывали. Причем показывали, насколько я помню, не первый раз.

– Вот теперь внимательно слушай, почему мы не можем выиграть, – и Миша, положив фото на стол, начал загибать пальцы на левой руке. – У него красный диплом университета, магистратура с отличием, успешное окончание аспирантуры, подготовка к защите кандидатской диссертации. И он не батан, а активист по жизни, – тут Миша перешел на правую руку. – Работает в универе в лаборатории, какими-то разработками по линии пластмассовых материалов занимается, деньги и он, и универ гребут лопатами. Уже пять патентов на изобретения по модной теме – биоразлагаемые материалы! Но это только цветочки! В этом году стал финалистом конкурса «Молодые профессионалы». И это еще не все! Понимаешь, недавно он участвовал в «Поле чудес», да еще как – выиграл суперигру! Этот гад, понимаешь, не только умный. Он сейчас – народный любимец, за него все пенсионеры и все женщины любого возраста проголосуют. Да и мужики, наверное, тоже…

Миша сокрушенно посмотрел на свои руки. Там торчал всего один оттопыренный мизинец. По его подсчету выходило, что у Молодого имелись по крайней мере девять неоспоримых достоинств. А каждое из них – это пунктик, который мешает нам выиграть выборы.

Я чувствовал, как у меня от всего сказанного по спине поползли мурашки. Нет, не от испуга, чего бояться-то. Поползли мурашки от того, что понял: мы в самом деле можем проиграть выборы. А нас, и особенно меня, такой результат никак не устраивает! Для меня убрать кандидата-противника, сделать депутатом продвигаемое нами лицо – дело не только чести. Это, если хотите, дело моей жизни. Я клятву дал, что с этими официальными кандидатами, представляющими государство или партию власти, буду бороться до конца. Любыми доступными для меня средствами. В них, конечно, не входят устранение или физическое воздействие на противника. А все остальное, что законом не запрещается, – можно. И даже, похоже, в нашем случае – необходимо.

А Миша продолжал, немного успокоившись, докладывать, какова диспозиция перед сражением за депутатское кресло, в которое мы уже вписались. Выборы в областную Думу – досрочные, так как по естественной причине (смерть) выбыл самый возрастной депутат. Мы подрядились продвигать кандидатуру предпринимателя Валеева Радика Дамировича. Этот человек мне был симпатичен, хотя лично с ним я знаком не был. Он – создатель и единоличный хозяин большого крестьянско-фермерского хозяйства. С ним мы сотрудничали, осваивая когда-то новое для нас, а сейчас поставленное на поток направление – разработка и изготовление фирменной упаковки. Написал слово «большое» – чувствую, что оно здесь не очень подходит. Пожалуй, лучше про его хозяйство говорить – огромное или громадное. Или можно – сельскохозяйственная империя. А что, империя не обязательно должна быть раскидана на территории всей страны. Она вполне может быть областного масштаба. Как в нашем случае. У Валеева большое количество пахотной земли, техники для ее обработки и сбора урожая, шесть солидных животноводческих ферм, два относительно небольших (или больших – это как посмотреть) молокозавода. Плюс сеть магазинов в семи крупных городах области. Там его крестьянско-фермерское хозяйство продает свою продукцию. Я и сам ее с удовольствием покупаю – вкусно (натуральный продукт, как-никак!) и дешевле, чем в других торговых точках. Говорят, что есть у Валеева еще бизнесы – строительный и по переработке леса. Но мне хватает знаний про его сельскохозяйственное направление деятельности. И еще того, что он не был замешан ни в каких разборках и скандалах – будь иначе, мы с Мишей об этом обязательно бы знали. Но здесь человек оказался чист. Почти идеальная кандидатура. Но вот Молодой – покруче будет, это, можно сказать, известное, узнаваемое, раскрученное лицо. И такой прискорбный для нас факт ни с какого счета не сбросишь.

На следующий день состоялось знакомство (по крайней мере, мое) с нашим кандидатом, Валеевым Радиком Дамировичем. Это был мужчина в возрасте под шестьдесят лет (позже уточнил – 61 год). Он мне во всех отношениях показался средним: и ростом, и телосложением, и лицом – и не красавец, и не урод. Относительно правильные черты лица, коротко остриженные густые темные, с проседью, волосы. В толпе мимо такого человека пройдешь – и не заметишь, внимания не обратишь. Но глаза! Я часто смеялся над выражением «умные глаза», говорил, что это просто какая-то глупая метафора, штамп. Оказывается, зря: у Валеева они были действительно умными, даже очень умными. А взгляд – необыкновенно внимательным, каким-то цепким, он своего собеседника словно рентгеном просвечивал. Я почему-то сразу подумал о спецслужбах. И оказался прав. Очень скоро я узнал, что начинал свою сознательную биографию Радик Дамирович в КГБ, окончил спецшколу, служил какое-то время, но когда службу переименовали в ФСБ, почему-то ее покинул. Вполне естественно, что я пытался узнать что-нибудь об этом периоде его жизни, но наш кандидат только отшучивался.

Неэтично у своего работодателя (назову его так), желающего стать депутатом достаточно высокого уровня, к каковым относятся народные избранники областной Думы, спрашивать о принятии им такого решения – это его личное дело. Крупные предприниматели, как я понял из своего не столь уже большого опыта политтехнолога, стремятся идти в законодательную власть прежде всего для того, чтобы обезопасить свой бизнес. Не буду вдаваться в подробности, но именно такой вывод по этому вопросу я сделал лично для себя. Но не утерпел, спросил все-таки. Валеев улыбнулся и отвел меня в сторону:

– Вы, Эдуард, мне симпатичны. Я про вас от некоторых бизнесменов слышал. Они вас хвалили и очень хорошо характеризовали.

И хотя слово «бизнесмен» прозвучало во множественном числе, я сразу понял, что это мог сделать только тот, чью победу мы обеспечили на предыдущих досрочных выборах – Иван Петрович Непряев.

Валеев замолчал, видимо, обдумывая, стоит ли мне говорить что-то важное. Чтобы заполнить паузу, я ответил:

– Рад, что мою работу кто-то оценил по достоинству.

Валеев изобразил дежурную улыбку, резко выдохнул – видимо, решился на откровенность, и вполголоса объяснил:

– Надоели наезды на мой бизнес. Вот недавно менты десять миллионов запросили. Пришлось отдать. Если этого не сделаешь – натравят проверки, могут изъять документацию и компьютеры, это работу ряда моих объектов просто остановит, парализует. А десять миллионов – это еще по-божески, бывает и больше.

Я посмотрел на него внимательно:

– Думаете, депутатство спасет от таких наездов?

Валеев рассмеялся и похлопал меня по плечу:

– Не думаю, а точно знаю. Так что, Эдуард, вы, пожалуйста, постарайтесь. Очень вас с Мишей об этом прошу!

…И закипела работа. К двум нашим девочкам, которые имели опыт подготовки и ведения избирательной кампании, прибавилось третье лицо. Это оказалась только что вышедшая на пенсию женщина из городской администрации, как раз занимавшаяся там данными вопросами.

Мы с Мишей контролировали и координировали работу этой тройки. А о том, что сами делаем, никому не говорили. Понятно почему: в нашу задачу входил поиск компромата, грязного белья в жизни Молодого, который Владимир Владимирович.

Первым делом я пересмотрел три найденные в интернете телепередачи, в которых участвовал наш оппонент. Произведи они на меня тягостное впечатление. В том смысле, что я понял: Миша прав, свалить такого кандидата будет крайне сложно. Во время интервью в качестве финалиста конкурса «Молодые профессионалы» Владимир Владимирович красиво говорил о необходимости его поколения россиян сделать все возможное для расцвета Отчизны. И было понятно, что он настоящий патриот, а его вклад в этот расцвет – реальный и весомый. Так что такие серьезные и пафосные слова, как патриотизм, любовь к Родине, Отечество и прочие он имел полное право произносить.

В передаче «Открытый микрофон» Молодой, когда очередь дошла до него, четко и очень правильно, я бы даже сказал, идеологически выверено, отвечал на каверзные вопросы пытавшегося сбить его ведущего. А потом, когда была предоставлена возможность высказаться, победил в одну калитку, настолько красиво и искренне (по крайней мере, внешне) говорил о великой миссии возрождения величия России (так и сказал – великая миссия и величие России!) молодыми людьми, то есть нынешним поколением. К которому, естественно, он сам тоже относится. Я мысленно поаплодировал его столь пафосной по форме, а по сути такой простой, понятной и доходящей до самой глубины души немолодых зрителей речи. Да, такой противник вызывает уважение. И требует особого к себе подхода.

Ну а венцом демонстрации могущества фигуры Молодого как нашего оппонента на выборах стало его участие в телеигре «Поле чудес». Передача развлекательная, но ее сила в том, что смотрит ее вся страна. И телезрители, то есть население, всегда с одобрением относятся к участникам из своего региона, тот сразу же становится знаменитостью, даже когда вылетает в первом туре. А если выигрывает, то моментально превращается в героя. Вот это и произошло с Молодым, причем совсем недавно, еще и месяца не прошло. Он красиво, с поклоном и целование ручки подарил цветы двум стоящим рядом с ним за барабаном участницам. Правда, как только очередь угадывать буквы дошла до него, у женщин не осталось никакого шанса пройти дальше: Молодой методично назвал четыре буквы, а потом – и слово. В финале же он был неподражаем: красиво и к месту пошутил, осыпал комплиментами ведущего и стоящих рядом женщин. И вновь, как только пришел его черед крутить барабан, показал, кто здесь хозяин: четыре угаданных буквы и безошибочно угаданное слово. А суперфинал заставил меня поверить в его невероятную удачу, так как все шесть названных им букв были в огромном слове, и некоторые повторялись ни один раз. Естественно, он победил. И попутно отгадал еще два слова. Да уж… Силен! К тому же и красив, и умен, и удачлив. Полный набор качеств, каждое из которых представляло для нас серьезную проблему. А все вместе они складывались в непробиваемый блок. Что ж, будем надеяться, что по молодости Молодой сумел где-нибудь серьезно накосячить, совершить хотя бы одну неприятную для себя ошибку. Нам надо было о ней узнать. Обязательно! Нет, не так: правильнее будет сказать – узнать во что бы то ни стало!

И почетная миссия поиска этой ошибки (а может, на наше счастье, их было несколько?) выпала, конечно же, мне. Миша сказал:

– Прошлый раз ты нашел, за что зацепиться. И на этот раз найдешь!

Похоже, он был абсолютно уверен в моем успехе. А вот я сильно сомневался. Но за работу взялся со всем доступным мне энтузиазмом. Хорошо было хотя бы то, что Молодой родился, вырос, учился в областном центре, где и сегодня пребывал, работая, занимаясь наукой и запуская свою политическую карьеру. Нам всем, а конкретно, как я чувствовал и понимал, именно мне, надо было ее разрушить. Чтобы не чувствовать при этом никаких угрызений совести, мне хватало того факта, что Молодой шел на выборы под флагом правящей партии, членом которой он являлся и в молодежном ответвлении которой заметно активничал несколько лет назад.

Но легко сказать, а сложно сделать. Первый круг – опрос сверстников, в число коих я включил соседей, одноклассников и товарищей по спортивным секциям, а попутно педагогов и тренеров, ничего хорошего мне не принес. Учился в школе Молодой хорошо, при этом легко. Был активен буквально во всем – писал в газету, играл в драматическом кружке. Занимался спортом. Больших вершин в этом не достиг, но, судя по всему, был физически многосторонне развит, так как входил в школьные сборные по футболу, волейболу, баскетболу, легкой атлетике, не раз становившиеся призерами городских соревнований. А в составе команды «Молодо – не зелено» был победителей на областном уровне. Складывалось впечатление, что за результатами он не гнался. Один из тренеров это подтвердил:

– Володька мне как-то сказал, что хочет в физическом плане стать универсалом, что ему гораздо интереснее иметь вторые разряды по пяти видам спорта, чем стать мастером спорта в одном.

Поиски компромата, увы, приносили прямо противоположный результат и сводились к коллекционированию положительных характеристик того, чье притязание на депутатство в областной Думе нам требовалось похоронить, причем желательно как можно жестче. Да уж… Не пил, не курил, не матерился, не дрался, а наоборот, разнимал сошедших в школьной рукопашной схватке, удачно прекращал ссоры – ну прямо юный дипломат и миротворец!

Второй круг знакомств Молодого относился к университету, то есть к учебе, нынешней работе и занятием наукой. И здесь у него все было в полном порядке, ну просто в сплошном шоколаде. Красный диплом. Активист: староста группы, член студенческого совета и каких-то комиссий. Заметен был Владимир Владимирович и в спорте. Правда, число видов сократилось: он входит в университетские сборные по футболу и дартсу.

С наукой у него тоже все складывалось удачно. Зерно сомнений заронил младший научный сотрудник, который участвовал в разработках биоразлагаемых материалов. Я с ним как-то быстро сошелся благодаря общему увлечению – скалолазанию, мы несколько раз оказывались в одной группе тренирующихся. Дмитрий – так звали младшего научного сотрудника – неожиданно для меня произнес:

– Володька в науке большой конъюнктурщик.

– Как это? В каком смысле конъюнктурщик? – не понял я.

– В самом прямом! – последовал ответ. – Три его изобретения, по большому счету, ничего не стоят. Они увеличивают стоимость изготавливаемых по данным технологиям изделий не менее чем в два раза. И при этом сокращают срок разложения в природных условиях в лучшем случае на сорок, а если точно, то на тридцать процентов. И то происходит это при определенных условиях, которые в естественной среде складываются редко. При испытаниях, конечно, создавались самые благоприятные условия.

– А такое в науке возможно? – удивился я. – Ну в смысле, что результат сомнительный, а изобретение пускают в серию, начинают производить, к примеру, биоразлагаемую посуду, толку от которой мало? То есть политика берет верх над реальностью, над наукой?

– Да сплошь и рядом! – засмеялся моей наивности Дмитрий. – Правда, не как при Сталине, когда Лысенко целые направления науки в СССР по политическим мотивам загубил. Кстати, самые передовые в мире. Но косности, инерции, а тем более бестолковщины много. И политика в науке всегда присутствовала, и сегодня тоже присутствует. Вот стали заботиться об экологии – и появились всякие сомнительные разработки на эту тему. А Володька это быстро просек, подсуетился. Настоящего проку от его изобретений мало. Но тема признана важной – и химическому факультету под эти разработки хорошие деньги выдаются. А это дополнительные заработки педагогам и лаборантам, всякие премии. Вот никто об эффективности и не заикается. Своя рубашка ближе к телу.

Потом Дмитрий с сомнением на меня посмотрел и задумчиво произнес:

– Я тебе этого не говорил! Понимаешь, на Володьку, можно сказать, молятся – ведь зарплаты-то у нас небольшие. А с его биоразлагаемыми материалами они у многих раза в два выросли. Ну, это у тех, кто в этих разработках участвует, а это чуть ли не все наши химики. У меня и того больше, потому что я много с ними работаю.

И, чтобы я все окончательно понял, еще раз сказал, уже убедительно, буквально с металлом в голосе:

– Так что я тебе этого не говорил!

Когда я сообщил Мише о результатах своих бесед в университете, он помрачнел:

– И это ты считаешь компроматом?

Я даже не пытался ничего сказать, но генеральный директор фирмы «Магнит и Эдичка», которая по самые уши влезала в избирательную кампанию и пока еще не имела шансов гарантировать своему кандидату победу, уже гремел. Он явно пытался развеять мои убеждения в ценности найденной мной информации (как будто я не понимал, насколько она ничтожна!):

– Думаешь, Роспатент признает эти три изобретения Молодого недействительными?! Черта с два! Даже если эти биоразлагаемые материалы – полнейшая туфта, на доказательства потребуются годы! Даже если бы у нас были эти годы, никто бы за такое не взялся! А у нас времени вообще нет! Не-е-ет!

После этого взрыва эмоций Миша как-то сразу погас, сел напротив меня и умоляюще сказал:

– Эдик, ну пожалуйста, найди что-нибудь. Найдешь?.. Что там у тебя по плану?

– Попробую опросить родственников, – вздохнул я, – если они согласятся.

– Да уж, – протянул Миша. – Родственники – это дохлый номер, негативную информацию от них ты на нашего Молодого вряд ли получишь… Но все же постарайся, хорошо? Ты же сам в этом больше всех заинтересован…

Я послушно закивал головой – прав Миша, ой как прав! В ближайшие дни я больше всего буду хотеть найти на нашего оппонента что-то убойное. И буду копать до последнего момента, до самого дня выборов!

Ночью мне приснился провидческий сон. Точнее, обрывок. Эти сны после долгого перерыва недавно ко мне вернулись. Но так как я еще в не столь далекой ранней юности от них по сути отказался, стали приходить не такими яркими, как прежде, к тому же – обрезанными, поклоцанными какими-то, как плохая кинопленка. То звук в них отключался, то целый кусок куда-то пропадал, и трудно было понять, что же происходило за секунду до этого. Но именно такой отрывок и подсказал мне, где и кого надо искать. Худенькая женщина лет за сорок сидела на стуле на фоне кухонного гарнитура и, немного покачиваясь, медленно и как-то даже распевно говорила:

– Вот так вот он украл деньги. И у меня есть подтверждающие это документы. Столько лет их хранила, не знаю даже, зачем. Буду рада, если они вам пригодятся.

И пропала. Будто пленка кинофильма оборвалась. Я проснулся и, понимая, что уже не сплю, не шевелился, стараясь не потерять этот сон, а может быть, вспомнить что-то большее, ведь сон должен быть целым! Однако обрывок так и остался в памяти коротеньким, выхваченным из разговора кусочком. Но и это было несказанно много в моем почти безнадежном положении, когда компромат на Молодого никак не находился: теперь я знал, кого надо искать! И вдруг в памяти всплыл еще один эпизод – то ли из этого сна, то ли из сна, промелькнувшего чуть раньше и почти ушедшего в небытие. Та же самая худенькая женщина протягивала мне фотографию и говорила: «Вы сможете узнать, что это за бандит». И все. Как маленькая вспышка. Я быстро взял в руки лежащий рядом с кроватью смартфон и надиктовал только что увиденные картинки. На всякий случай, чтобы не заспать эту важнейшую для меня, поступающую неизвестно откуда, информацию.

Первой родственницей Молодого, к которой я наведался, стали его тетя, сестра мамы. Все, как я выяснил, звали ее Маней, и характеризовали как общительную и хлебосольную хозяйку. Жили они вдвоем с мужем в поселке под названием Дорожный, всего в семи километрах от нашего областного центра. Встретила меня приятная невысокая женщина внушительных габаритов. Я наплел ей про то, что на телевидении собираются делать передачу про Молодого, который обязательно победит на выборах, и тогда то, что мы снимем, можно будет смонтировать и спокойно показывать этот сюжет. Ну а я пока провожу предварительную работу, разговариваю с теми, кто хорошо и давно знает Владимира Владимировича, ищу тех, кто согласится что-нибудь про него рассказать.

Марья Николаевна, как на самом деле ее звали, в ответ рассмеялась:

– Помочь вам подобрать такие кандидатуры я могу. А вот сниматься категорически откажусь, я в телевизор не влезу.

Был в ее словах определенный резон: наверное, она в самом деле заняли бы половину экрана, настолько мощными формами обладала, а огромные, просто необъятные груди, несмотря на одетый бюстгальтер, медленно колыхались, как два айсберга в океане.

Собеседницей Марья Николаевна оказалась замечательной. Напоила меня чаем, назвала кучу родственников, объяснила, как их можно найти. Записывать номера телефонов я отказался, сославшись на персональные данные. Сказал, что разыщу их по фамилиям и местам работы. Но при этом потихоньку записал всю нашу беседу на смартфон.

Про Молодого она отзывалась так хорошо, что еще вчера я бы точно страдал от угрызений совести. Это чувство меня посещало после бесед, которые я вел с его школьными товарищами и тренерами, и отогнать его было непросто. Но после увиденных ночью отрывков снов совесть моя откровенно молчала – успокоилась.

Марья Николаевна частила:

– Я рентгенолог, на пенсию рано вышла. Муж до сих пор работает. Мы троих детей вырастили, они разъехались, но летом в отпуск все к нам приезжают, с внуками. Мы с мужем немного безалаберные, любим в саду копаться, вот курочек недавно завели. А Владимир Петрович и Верка, моя сестренка, они всегда по плану жили, как будто в СССР. Карьеру делали. Он сейчас регистрационную палату возглавляет, она – юридический отдел в областной администрации. Шишки, короче. Но живут в квартире, правда, большой. Вовку правильно воспитали. Они весной и осенью картошку сажать и убирать всегда нам помогают. Летом на наши с мужем дни рождения приезжают с утра, на кухне да в огороде помогают. А Вовка раз десять, наверное, за сезон приходит, точнее, раньше приходил. Сейчас ему некогда – наукой занимается, недавно вот в депутаты подался.

Я все ждал, когда же приветливая хозяйка в своем бесконечном монологе выдаст информацию про какого-нибудь родственника, с которым у Молодого сложились не очень ровные отношения. Казалось, этого не будет никогда. Но наконец-то этот счастливый для меня и нашей избирательной кампании миг настал. Марья Николаевна вздохнула:

– Только с Лилькой не надо встречаться, она что-то на Вовку взъелась. Странная она какая-то.

Сообразив, что я не понимаю, о ком зашла речь, спохватилась:

– Это старшая дочь нашей средней сестры, Татьяны. Лилька всегда была особняком. Высшего образования не получила, не захотела. Так и работает до сих пор в физиотерапевтическом кабинете второй поликлиники. А это разве работа? Ни зарплаты, ни авторитета. И замуж так и не вышла. Говорю же, что странная она. Пыталась я с ней поговорить, выяснить, что за черная кошка между ними пробежала, так Лилька ничего не объясняет, только зубами скрипит. Да и она того, – тут моя собеседница выразительно щелкнула пальцем по горлу. Интернациональный и понятный всем жест, означающий пристрастие к горячительным напиткам.

Заверив Марью Николаевну, что встречаться с ней не буду, я сделал ровно наоборот – помчался в поликлинику. Лиля оказалась абсолютно такой, как в моем сне – худенькой, невысокой, но с мощной грудью. Я сразу обратил внимание на то, чего во сне не смог разглядеть – на мешки под ее глазами. Не сказать, что они были слишком темными или чересчур большими. Но они были, что сразу же воскресило в памяти красноречивый жест Марьи Николаевны.

По дороге в поликлинику я заехал домой – переодеться, напялить нелюбимый мной неимоверной стоимости выходной костюм и ужасно не нравящиеся мне туфли из крокодильей кожи. Потому что во сне четко видел, как сверкали бриллианты на подаренных мне Мишей в честь моего 25-летия запонках на рукавах и галстуке. Кажется, мой богато-барский вид произвел на Лилию впечатление. Она предложила мне подойти после восьми часов, когда физиотерапевтический кабинет завершит работу:

– Наш кабинет закроется, а поликлиника открыта до девяти. Спокойно поговорим.

В назначенное время я стоял перед широкой закрытой дверью физиотерапевтического кабинета. И думал о кухонном гарнитуре. Ведь наша встреча должна была проходить на его фоне, так я видел во сне. Или сон был вовсе не вещим? Или я видел только начало встречи, а будет еще и продолжение?

Из тягостных раздумий меня вывела Лиля. Она открыла дверь, улыбнулась:

– Заходите!

Зачем-то закрыла за мной дверь на замок. Видимо, заметила мое замешательство и объяснила:

– У нас техничка больно любопытная, любит подслушивать. Беседовать с вами мы будем не здесь, а в кабинетике, где мы пьем чай. Он угловой, в торце здания, можно хоть петь – никто ничего не услышит.

Следуя за Лилей, я почему-то понимающе кивнул головой, хотя она этого видеть не могла. Кухонный гарнитур оказался в точности таким, как во сне. Это меня успокоило.

Поймав мой взгляд, Лиля объяснила:

– У нас у одной сотрудницы муж на Север летает, он какой-то начальник, денег у них много. Они сыну купили новую квартиру, продав старую, а новым жильцам этот кухонный гарнитур был не нужен, вот она и привезла его сюда. А что, к месту пришелся.

Мы сели на табуреты по разные стороны стоящего посредине комнаты, не такого уж и маленького, квадратного столика.

Я раздумывал, с чего начинать. Лиля меня опередила:

– Бриллианты? Настоящие? Сколько карат? Подарили или сами купили?

Такая непосредственность меня удивила и в то же время почему-то успокоила. Стало как-то легко, и я решил: была не была, пойду-ка ва-банк, не буду врать, расскажу этой Лиле все как есть. А для начала ответил на вопрос:

– Подарили. Бриллианты настоящие. На бирке написано, сколько карат, но я даже не смотрел. Вообще очень не люблю эту одежду и эти запонки. Напялил только для того, чтобы произвести на вас впечатление.

– Произвели! – широко улыбнулась Лиля.

– Вас, наверное, мой визит удивил?! – утвердительно сказал я и, не останавливаясь, продолжил. – Я по поводу избирательной кампании Владимира Владимировича Молодого.

Улыбка моментально сползла с ее лица, оно сразу стало злым и закаменело. Я поспешно поднял обе руки, словно сдаваясь:

– Мы противники Молодого, мы хотим, чтобы депутатом стал другой человек.

– Кто это – мы? – все с тем же каменным выражением лица спросила Лиля.

Пришлось представляться, показывать свои документы, в том числе и пропуск с моей фотографией, указанием компания и должности – в здании, где располагалась «Магнит и Эдичка», не было вертушки, люди заходили не по электронным пропускам, а раскрывали солидные книжечки, показывая их вахтеру. Непонятно, зачем так делалось, но лично мне нравилось. Старомодно, но как-то солидно, достойно. А сейчас вот пропуск пригодился в серьезном деле.

– Подождите минутку, – Лиля достала свой смартфон, стала что-то искать, не особо закрывая экран. Информацию о нашей фирме, догадался я, и не ошибся. Гипотетическая, по крайней мере, в моих мыслях, «убийца» кандидата особенно внимательно ознакомилась с последним разделом, вписанным по моему настоянию, о победах в избирательных кампаниях.

Моя собеседница вдруг неожиданно рассмеялась:

– Так это вы опозорили этого… Пердуна?

Произнеся последнее слово, она покраснела – смутилась, что было очень неожиданно, учитывая ее профессию и репутацию женщины, прикладывающейся к бутылке.

– Да, это мы. И хотим точно так же прокатить на выборах Молодого, – как можно увереннее ответил я.

Лиля минуты две о чем-то думала, потом решительно встала, открыла один из шкафчиков кухонного гарнитура и извлекла оттуда начатую бутылку виски и две рюмки. У меня ёкнуло сердце. Неужели Марья Николаевна права, и передо мной алкоголичка? Тогда какие сведения она мне может выложить, и кто ей поверит? Но, с другой стороны, она работает, значит, с этим все в порядке. Однако что означает ее предложение выпить незнакомому и намного более молодому мужчине? Какие-то такие или похожие мысли роились у меня в голове. На лице, наверное, было написано удивление. Лиля покраснела и тихо сказала:

– Не думайте ничего плохого. Я уже год вообще не пью даже в компаниях. Отпила свое. Не бойтесь, я не кодировалась, крышу мне не снесет. Просто мне тяжело будет рассказывать про это…

Она неопределенно помахала рукой с бутылкой, аккуратно налила полные рюмки:

– Вы не за рулем? Вам можно?

– Можно, – вздохнул я. Действительно, можно было. Чтобы скоротать время до встречи с Лилей, я поставил машину в подземный гараж дома, расположенного недалеко от поликлиники, и походил по магазинам бытовой техники, выбирая посудомойку, обзавестись которой настоятельно советовал Миша.

Пить не хотелось, но я чокнулся, пробормотав «за знакомство» и лихо махнул виски. Лиля буквально пригубила рюмку и начала тихо говорить. По мере рассказа она еще несколько раз притрагивалась к виски, и к концу рассказа ее рюмка опустела.

Приведу ее откровение. Делаю это по памяти, возможны какие-то неточности, пропуски. Про свои эмоции и эмоции Лили рассказывать не буду, скажу лишь, что она трижды плакала. Прочитаете – сами поймете, в каких местах.

– С Вовкой у меня было все хорошо до его поступления в университет. У нас разница в возрасте в 13 лет. Я старшая в своей семье, а он – поздний ребенок в своей. У средней моей сестры, Оксаны, старший сын увлекся хоккеем. И решили они ему форму купить, потому что та, что давали в секции, была старой. Попросили Вовку заказать за границей. Он заказал. А фирма, которая эти формы продавала, из-за экономического кризиса, что ли, заказ отменила, а деньги вернула. А Вовка сказал, что деньги ему не вернули. Наверное, потратил на что-то, совсем ведь молодой был. Ну, я нашла сайт этой фирмы, списалась, все выяснила. Деньги вернули! А Вовка стоял на своем, деньги Оксане не отдал. Вот так вот он украл деньги. И у меня есть подтверждающие это документы. Столько лет их хранила, не знаю даже, зачем. Буду рада, если они вам пригодятся. Меня эта история просто уничтожила. Сначала Оксана и ее муж встали на мою сторону. Был скандал. Не знаю уж как, но потом родители Вовки, Владимир Петрович и Вера Николаевна, сумели всех убедить, что фирма деньги за хоккейную форму не вернула, а мои документы – это ерунда. Я настаивала на своем.

А теперь самое главное, о чем я никому никогда не рассказывала. И вас очень прошу об этом молчать. Расскажу, чтобы вы поняли, почему я Вовку за эту историю с формой ненавижу и не могу простить.

У меня с Владимиром Петровичем была связь, она года три продолжалась. Он был начальником, при деньгах, мог спокойно организовывать наши встречи. И надо же, только вспыхнул скандал с его сыном – и я забеременела. Сказала я про это своему любовнику, который до этого напрасно старался, чтобы я скандал не раздувала. А он мне ответил: «Делай аборт. Я нашу связь буду отрицать. Или родить хочешь и текст на отцовство делать? Тогда я тебе такую веселую жизнь устрою!».

Может, в других обстоятельствах все сложилось бы по-иному… Но скандал все перепутал. Я сделала аборт. Неудачно. Детей иметь не могу.

Я никому никогда об этом не рассказывала. Вовку ненавижу. Согласна на все, что вы предложите, если это подпортит его сытую жизнь, а родителям, а особенно отцу, принесет отрицательные переживания. Мстительная я, да? Нехорошо это, но с собой ничего не могу поделать…

В общем, неожиданно для себя мы получили верного соратника в борьбе против Молодого. Когда я рассказал об этом Мише, естественно, упустив ряд подробностей, он только вздохнул:

– Дела давно минувших дней. Сколько лет прошло? Многовато… Ну да ладно, как говорится, попытка – не пытка. Через три дня прямой эфир, в котором участвует Молодой. Там его представят как кандидата в депутаты. Ему можно будет задавать вопросы из зала. Можно туда Лилю провести. Пусть она историю с хоккейной формой обнародует. Но будет ли от этого толк? Может, и не будет…

– Миша, я все понимаю, – ответил я. – Да, это соломинка, за которую хватается утопающий. Но что прикажешь делать? Молодой, как гусеница шелкопряда, укрыт коконом из своих собственных достоинств. Надо хотя бы попытаться дырочку в этом защитном коконе пробить. Может, воздух из него и выйдет…

– Ну да, – саркастически хохотнул Миша, – жди! Скорее из нас воздух выйдет. Нет, конечно, Лилю на передачу я протолкну, и сделаю так, чтобы она там выступила. Но не думаю, что это позиции Молодого подпортит. Крепко он на ногах стоит, очень крепко!

В следующие три дня Миша утомил меня повторением фразы «за неимением лучшего». Касалась она участия Лили в прямом телеэфире. Я услышал ее, наверное, не менее ста раз.

Лилю усиленно готовили к телеэфиру. С ней даже психолог нашей компании поработала. Но и без этого она знала, что и как говорить, была собрана и нацелена подмочить безупречную репутацию Молодого.

И вот день прямого эфира настал. Мы смотрели его вдвоем с Мишей в «генеральском» кабинете, точнее, в помещении за ним, предназначенном для неофициальных встреч и чаепитий. Я сидел на кресле и сверлил взглядом висевший на стене телевизор. Миша постоянно вскакивал и нервно прохаживался туда-сюда, косясь при этом не экран. Я только досадливо махал рукой: мол, не мешай смотреть, не закрывай видимость.

Передача была, на мой взгляд, просто чудовищной. Кажется, ко мне стало приходить понимание, почему в стране не все ладно с молодежной политикой. А вбухивание огромных бюджетных денег на содержание такого телевидения с этого момента стало представляться мне преступным разбазариванием средств. Вначале ведущий напыщенно и совершенно неискренне, чего невозможно было не заметить, говорил о замечательной российской молодежи, готовой идти к прекрасному будущему. При этом, естественно, не объяснил, за кем идти, где оно, это светлое будущее, а главное, какое оно? Потом предоставил слово надежде и опоре Родины (так и сказал!), то есть трем будущим государственным деятелям. Да, как легко можно на бюрократа повесить такой красивый и яркий ярлык! Два молодых, но не в меру полных молодых человека, потея, снова бубнили про патриотизм, долг перед страной и народом, ну и так далее. Ситуация немного подправил Молодой. Но и он в своей речи сыпал патриотическими терминами, чего прежде за ним почти не наблюдалось. В этом месте передачи Миша многозначительно вскинул вверх правую руку с нацеленным в потолок указательным пальцем: «И наш Молодой начал уходить от реальности, нести пургу! Но это нам ничего не дает».

Затем настала очередь зала. Задававшие вопросы, кажется, упражнялись в глупости, даже про любимый цвет спросили. Но верхом идиотизма стало такое обращение к Молодому: «Гордитесь ли вы тем, что вы тоже Владимир Владимирович?». Нет, правильно молодежь делает, что не смотрит такие телепередачи. Однако как здорово Молодой отвечал на эти ущербные вопросы! По поводу любимого цвета: «Красный, потому что это цвет борьбы. Он не позволяет мне забыть о крови, пролитой нашими предками за идеалы свободы, за независимость нашей страны. А еще он настраивает меня на действия, на работу». По поводу гордости за имя и отчество последовал такой ответ: «Я горжусь тем, что я русский. А еще больше я горжусь тем, что я – россиянин!».

Миша все больше мрачнел и стрелял взглядом то в меня, то в экран. Я его хорошо понимал: на фоне чудовищного непрофессионализма ведущего прямого эфира и откровенной глупости его участников Молодой смотрелся очень выигрышно, и уверенно набирал очки.

Передача текла так скучно и монотонно, что вопрос Лили прозвучал как выстрел. Она спросила:

– Как вы прокомментируете факт краже более ста тысяч рублей у родственников под видом покупки хоккейной формы? У меня есть все документы, подтверждающие, что вы их получили… – и помахала в воздухе пачкой каких-то листов бумаги.

Камера переключилась на Молодого. Ненадолго. Потому что наш Владимир Владимирович покраснел и явно потерял самообладание. Его лицо просто перекосило от злости: глаза сузились из-за наехавших на них бровей, губы сжались и тряслись. Было понятно, что он никак не ожидал появления в телестудии Лили и такого вопроса.

Но в руки себя он взял быстро. Как он выглядел, было непонятно. Видимо, не очень, потому что камера упорно показывала оживившихся и подавшихся вперед зрителей. А вот голос Молодого звучал спокойно и уверенно. Он объяснил, что история произошла много лет назад. Что он по просьбе родственника заказал детскую фирменную хоккейную форму, но не получил ни ее, ни денег, так как торгующая в интернете спортинвентарем фирма разорилась в результате экономического кризиса. Все логично и понятно. Лиля пыталась еще что-то сказать, но у нее отключили микрофон.

Мы молча досмотрели до конца этот прямой эфир. Затем последовал тяжелый Мишин вздох:

– Ничего мы из этой истории не выжмем. Никакой реакции нигде не будет. А если и будет, то Молодого будут хвалить. И, согласись, есть за что…

Миша оказался прав. Но только отчасти. Да, особой реакции в средствах массовой информации не было – так, прошла в паре газет дежурная информация о встрече с молодыми политическими лидерами, в которой принимал участие и наш противник по выборам.

Но неожиданно последовала реакция совсем иного рода. Через два часа после прямого эфира мне позвонили с несуществующего номера (оказывается, и такое бывает!), и грубый мужской голос сказал:

– Если еще что-нибудь плохое попытаешься в адрес Молодого вякнуть, тебе будет плохо. Это первое и последнее предупреждение. Ясно? Мы будем тебе об этом постоянно напоминать, пока ты не поймешь.

После этого каждый час следовал звонок на мой смартфон. Определить номер было невозможно: он не высвечивался, а каждый раз, когда я на него звонил, механический голос бесстрастно сообщал, что такого номера не существует. На ночь я отключил телефон.

Рано утром, как только его включил, позвонила встревоженная Лиля:

– Мне звонили с угрозами. Посоветовали молчать, а если ко мне обратятся журналисты, ничего им не говорить.

– Так и делайте. Если что подозрительное заметите, сразу позвоните мне. Если этот номер будет отключен или занят, звоните по второму, я его вам сейчас отправлю.

Я рванул на работу. Хотя было всего шесть часов утра, Миша оказался там. Я ему рассказал о телефонных звонках с угрозами. Он это воспринял, как мне показалось, чересчур нервно: сразу же позвонил какому-то знакомому детективу и подрядил его следить за Лилей, причем потребовал сделать это немедленно. На мой вопрос, зачем это надо, ведь ничего серьезного не будет, коротко отрезал:

– Лучше перестраховаться. Думаю, что и к тебе детектива надо приставить.

На мой протест напомнил:

– У нас неограниченный бюджет. А угрозы могут быть и не беспочвенными. Чувствую, что сейчас начинается самое интересное. Да, и вот какое задание тебе дается – из-за твоего рассказа совсем из головы вылетело. Понимаешь, есть у меня один знакомый ФСБ-шник…

Меня это совершенно не удивило: знакомых у моего начальника и партнера было великое множество, и личности среди них попадались незаурядные.

Миша какое-то время мялся, как будто думал, доверять ли мне великую тайну, потом вздохнул:

– Попросил я его об одолжении – про Молодого информацию пробить. На предмет того, были ли у того какие-нибудь нелады с законом. И что ты думаешь?! Были! Он в молодежной организации состоял, ну ты знаешь, «Страна молодая». Это вроде младшего братишки партии власти, типа советского комсомола. Там какой-то скандал случился. Молодого заподозрили в хищении денег организации. Дело спустили на тормозах. Так что неясно, было воровство или нет. Но дело точно заводили, Молодой по нему проходил подозреваемым. Вот тебе визитка одного товарища, который проходил по делу как свидетель. Хотел сам с ним встретиться, но мне надо детектива искать для твоей охраны, а с хорошими детективами у нас не густо. Ты договорись с этим товарищем, побеседуй, может, что хорошего для нас услышишь. Можешь сейчас звонить, говорят, он ранняя пташка, обычно в семь утра уже на работе, и выходных для него не существует.

Я созвонился с руководителем, точнее, комиссаром (ну и название придумали для должности!), и пешком отправился на встречу, так как находилась эта молодежная организация недалеко от нашего офиса. На улице было удивительно пусто. Я поднял голову и внимательно осмотрел здание, где квартировалась наша компания. В огромном здании горело всего несколько окон. У меня екнуло сердце: что же это такое? Что случилось? Не сразу сообразил, что сегодня суббота, люди отдыхают. Но тревога не проходила. Я едва ли не бегом добрался до молодежной организации, располагавшейся в большом пристрое к девятиэтажке – похоже, когда-то здесь был магазин. Крепкий вахтер в полувоенной форме сказал, что Афанасий Васильевич скоро будет, и предложил подождать в холле. Я сидел на деревянной скамейке почти час. Во мне крепло беспокойство, появилось какое-то предчувствие надвигающейся беды. Откуда? Темные окна огромного здания так повлияли, что ли? Или до меня дошла вся серьезность телефонных угроз – благодаря реакции на них Миши? Чтобы отвлечься, взялся за смартфон. Не помогло. Я стал изучать холл. Он меня, признаться, поразил. Было в нем много удивительного. Стены оказались одним сплошным панно, отражающим многовековую героическую историю России. Были здесь воины с мечами, луками и стрелами, Иван Сусанин, бравые гусары Отечественной войны 1812 года, солдаты Великой Отечественной с автоматами ППШ и внушительными противотанковыми гранатами, десантники в полной боевой амуниции, сталевар, хлебороб на комбайне, то ли врач, то ли ученый с колбами в руках, компьютерщик перед невероятно огромным экраном, и еще какие-то герои прошлого и нашего времени. У всех – молодые лица. И все – с горящими от сознания величия совершаемого ими ратного подвига или от трудового энтузиазма глазами. Несмотря на некоторый гротеск (чего стоил один только Иван Сусанин с маленькой, только наклевывавшейся бородкой вместо привычной окладистой бороды!), выполнено было панно с большим искусством, чувствовалась рука мастера. Однако больше всего меня поразили скамейки, коих в холле оказалось четыре. Деревянное сиденье должно было, наверное, подчеркивать скромность и демократичность молодежной организации. Но от них за версту разило роскошью, они выглядели так, словно были перенесены сюда из Царского Села или Петергофа. Основание – тонкого, ажурного плетения бронза. Дерево сидений – красное! Миша обставил свой кабинет мебелью из невероятно дорогого красного дерева. И несколько раз подробно объяснял, в чем преимущество такого дерева и как его отличить от простого. Так что я точно понял – сижу на роскошной скамейке, причем одной из четырех. Это немного успокоило. Ненадолго.

Афанасий Васильевич не появлялся. После часа ожиданий предчувствие беды, начавшее было притухать, переросло в панику. Я изо всех сил старался выглядеть спокойным. Вахтер развел руками:

– Не знаю, что и думать. Вообще-то он очень пунктуален. Давайте позвоним, выясним.

Телефон Афанасия Васильевича был вне зоны доступа. Я понял, почему. Пробормотав, что ждать больше у меня нет времени – важные дела – бросился на работу. Долго бежать не пришлось: на углу следующего здания меня ждали семь человек. Причем расположились они так, что проскочить их было невозможно. Семь крепких фигур. Двое просто сжимали огромные кулаки. Двое держали в руках биты. У двоих руки прятались в боковые карманы курток. Еще у одного рука красноречиво лежала под лацканом пиджака, возможно, сжимая рукоять пистолета.

Это происходило почти в центре города. Но именно в данном районе, именно в этих дворах и подворотнях я прежде никогда не был. Старое здание, перед которым меня окружали семь зловещих фигур, имело арку. Я рванул туда, надеясь выскочить на другую улицу и постараться где-нибудь скрыться и вызвать полицию. При этом рассчитывал на свою физическую форму. Я делал зарядку, перед обедом старался качаться, отжиматься и подтягиваться. Регулярно выполнял упражнения на растяжку. И почти каждый вечером совершал пробежку, которая продолжалась не менее часа.

Увидев, что преследователи не побежали за мной, обрадовался. Но, как очень скоро понял, радоваться было рано. Без сомнения, во двор огромное офисное здание в виде прямоугольника вело два выхода. Но теперь у каждой половины имелся лишь один вход-выход в виде арки. Потому что двор, используемый как стоянка автомобилей сотрудников, был перегорожен посередине огромным, четырехметровым забором. Я сразу понял, что это такое, хотя ни разу не видел, а только слышал. Когда-то, уже много лет назад, на набережной хотели отделить левую и правую половину широкого шоссе, так как там часто происходили аварии, совершаемые молодыми, не в меру горячими водителями. Одним из предложенных вариантов были вот эти четырехметровые плиты, с двух сторон украшенные барельефами. Несколько штук изготовили, красочно расписали и установили на набережной. Чтобы прозондировать общественное мнение. Против дружно выступили все – и молодежь, и старики. Нашелся другой способ снизить аварийность на набережной. А плиты куда-то убрали. Оказалось, что вот в этот двор. Чтобы разделить его на две части. Чтобы они стали ловушкой для молодого пиарщика, возомнившего о себя невесть что, бездумно ввязавшегося в выборную кампанию и даже не понявшего, кому он при этом помешал.

Эти мысли промелькнули в голове как молния. А дальше я стал внимательно рассматривать четырехметровое препятствие глазами скалолаза. Вскоре после переезда в областной город очередная пассия затащила меня на скалодром. Мне понравилось, я стал регулярно заниматься этим непростым, но интересным делом. И даже делать успехи. Тренер говорил, что я способный, и если буду хорошо тренироваться, то через полгода точно войду в сборную области, а, возможно, через год-полтора – и в сборную страны. Меня такая перспектива совершенно не прельщала. Вот если бы речь шла о таких популярных видах спорта, как бокс, пулевая стрельба или хотя бы каратэ, которыми я в разное время занимался, тогда другое дело. Тратить время на такое несерьезное, хотя и интересное занятие, как скалолазание, я не мог. А теперь полученные на скалодроме навыки, похоже, могли пригодиться. Потому что бетонные блоки, имеющие небольшой уклон, были сплошным барельефом. Со множеством выступов и впадин. За выступ можно цепляться руками, во впадины можно ставить ноги, чтобы подниматься вверх. Этому и учат скалолазов. Главное, что подняться на высоту в четыре метра надо было как можно быстрее и без единой ошибки. Потому что если сорвешься, то внизу тебя встретят семеро озлобленных, хорошо подготовленных бандитов с битами, кастетами и, возможно, даже пистолетами. Они не пощадят, могут не просто избить, а забить до смерти за неудавшуюся попытку побега.

Шестерки не спеша приближались ко мне, на ходу натягивая черные маски – балаклавы, которые в ходу у горнолыжников. Старшой был на шаг впереди, все так же держа руку за обшлагом костюма. У меня отлегло от сердца: раз закрывают лица, чтобы нельзя было потом составить фоторобот и по нему найти, значит, убийство в их планы не входило. Но ведь и «профилактическая беседа» может закончиться по-разному. Эх, надо было все же не стоять здесь, ожидая их подхода, а попытаться все же перемахнуть через забор…

Старшой остановился метрах в пяти от меня. Это было слишком далеко. Надо было сокращать дистанцию. Я сделал пару шагов вперед – и мне прямо в лицо смотрел ствол моментально выхваченного из кармана пистолета.

– Еще шаг – и ты труп, – процедил старшой. По его оскалу и сузившимся взбешенным глазам было понятно – выстрелит не задумываясь.

Но я и не собирался двигаться вперед. Расстояние между нами сократилось настолько, что стоило попробовать коронный прием дяди Гены. Так мы все звали тренера по рукопашному бою. Вел он занятия с молодыми ФСБ-шниками, так что и я мог похвастаться знакомством с ними, но никогда никому про это не проболтался. Устроил меня в эту секцию дядя, премьер-министр областного правительства. После отсидки в следственном изоляторе я решил, что необходимо не только вспомнить, но и существенно расширить навыки самообороны. Дядя Гена почему-то сразу выделил меня из числа гражданских, наградил кличкой Студент и начал оставлять после тренировок. Уже через полгода после таких индивидуальных занятий я в спаррингах побеждал всех других бойцов нашей группы. Дядя Гена заставлял меня особо отрабатывать несколько приемов. Недавно его забрали в Москву, тренировать тамошних чекистов. А новый наставник был категорически против того, чтобы в его группе присутствовал штатский. Можно было, обратившись к дяде, продолжать занятия. Но отсутствие дяди Гены охладило мой интерес к рукопашному бою. Было понятно, что новый тренер ни за что не покажет что-либо сверх программы. А заниматься вместе со своей группой мне было уже неинтересно: я их всех перерос. Не занимался я всего месяц. А то, что получил за год занятий, еще никуда не ушло, крепко сидело во мне. Так что стоило попробовать одну из вертушек дяди Гены. Я поднял руки вверх, как бы демонстрируя свою покорность, а на самом деле для того, чтобы руками придать ускорение моему телу. Затем резко ушел вправо и вниз, будто падая, сделал шаг вперед и с разворота ударил носком левой ноги по сжимающей пистолет руке. Дядя Гена замучил меня этой вертушкой, заставляя отрабатывать ее как в левую, так и в правую сторону. У меня все получилось идеально, я приземлился не на четыре точки, как нередко происходило на тренировках, а четко на две ноги – и сразу же бросился к забору, где уже мысленно прочертил самый короткий маршрут наверх, к своему спасению. Преследователи опешили, что дало определенный выигрыш во времени. К тому же мне повезло. Невероятно, сказочно повезло. Уже убегая, я скосил глаза назад и увидел, куда упал пистолет. В сером асфальте чернела решетка ливневой канализации. Несколько секций в ней были сломаны, образовался небольшой прогал, и именно в него угодил пистолет. На его извлечение потребуется время. Меня еще можно было достать бейсбольными битами. Но их обладатели совершили ошибку. Они бросили свои грозные снаряды одновременно, и с того места, где стояли. Биты ударились друг о друга, что снизило их скорость и точность попадания. Одна смачно стукнулась о стену, вторая все же достала меня, но удар плашмя не остановил моего подъема. Я благополучно добрался до вершины, перевернулся и упал вниз – так, как учили, перекатился через плечо, вскочил и побежал.

Сразу за аркой, как только оказался на улице, мне повезло еще раз – мимо проезжало такси. Я остановил его, сел и поехал в противоположную от работы сторону. Позвонил Мише, мы условились встретиться у его сестры, адреса которой, как мы оба полагали, у моих преследователей не было.

– Это черт знает что! – рычал Миша, мечась по небольшой кухне. Мы с его сестрой прижимались к узкому, приткнутому к стене столу, чтобы он ненароком нас не зацепил. – Вот тебе и демократические выборы! Прямо 90-е годы какие-то!

Он остановился и с надеждой спросил:

– А ты их случаем не сфотографировал?

Я от возмущения аж поперхнулся:

– Ты что?! Я еле ноги унес! Меня убить могли, ты понимаешь?

– Понимаю, понимаю, – ответил Миша и начал набирать на телефоне чей-то номер. Заметив наш с его сестрой интерес, ответил:

– Полковнику звоню. Дело серьезное.

До самого звонка в дверь я все не верил, что он приедет. Полковник ФСБ был в гражданской одежде. Оказался среднего роста, улыбчивым человеком, как мне показалось, в возрасте не более сорока лет. Он чем-то неуловимо напомнил мне нашего кандидата в депутаты Валеева Радика Дамировича. Даже мысль мелькнула: не родственники ли они? Но вскоре понял, что похожи они своей обычностью, отсутствием каких-либо особых примет. Мимо такого точно пройдешь, не обратив на него внимания.

Выслушав мой короткий и, видимо, сбивчивый рассказ, полковник вышел из кухни в соседнюю комнату – звонить. Когда вернулся, мы втроем вопросительно уставились на него. Он засмеялся:

– Из вашей компании я не знаю только Эдуарда. Но раз вы за него ручаетесь… – при этих словах Миша и его сестра усиленно закивали головами, – …то расскажу. Я отправил специалистов на место происшествия. Будем ждать результатов. Расима, не сделаешь нам чаю?

Мы пили чай и обсуждали сложившуюся ситуацию. Было понятно, что решение зависит от того, что обнаружат специалисты. К моему удивлению, ждать пришлось не долго. Полковник снова вышел из кухни ответить на телефонный звонок. Вернулся мрачным:

– Ребята, дело очень серьезное. Тот, кто доставал из люка ливневой канализации пистолет, оставил отпечатки пальцев. Этот человек – убийца, один из руководителей ОПГ, недавно вернулся после 12 лет отсидки. Будем его искать и разбираться, что к чему. Вас, Эдуард, придется на какое-то время спрятать. Рисковать мы не имеем права.

Я пробовал возражать – безрезультатно. Полковник попросил (просьба прозвучала как приказ) нас с Мишей еще часа два побыть в квартире. Внутри меня все кипело: отсиживаться где-то мне совсем не хотелось. Но спорить я перестал. Единственное, на что меня еще хватило, так это спросить полковника:

– А почему вы, а не полиция будет вести это дело?

Полковник усмехнулся:

– Во-первых, вы обратились не в полицию, а к нам. Во-вторых, мы все сделаем быстрее и лучше.

Он уже уходил, взялся за ручку двери, когда кто-то мне позвонил. Я посмотрел на экран телефона – это была Лиля, причем поскольку из-за звучащих в мой адрес угроз симка с основным номером была вынута из телефона сразу после нападения на меня, чтобы невозможно было отследить мое местоположение, звонила на другой номер, который мало кто знал. Я поднял вверх палец правой руки. Полковник остановился и с интересом смотрел на меня.

– Эдуард, – голос у Лили был взволнованным, – тут вот какое дело. Есть у меня подружка, тоже медсестра. Она очень хорошо делает уколы и ставит системы. Ее часто вызывают на дом. Вот вчера вызвали в «Золотой теленок», это такой загородный комплекс для отдыха вип-персон, очень дорогой. Там одному из гостей стало плохо, его откачивала, капельницу ставила. Долго там была. И увидела там Молодого. Наташа знает, что мы родственники, вот и сфотографировала потихоньку компанию, в которой он сидел. Она сказала, что морды у них были бандитские, а сами в наколках – в общем, решила, что это тюремщики. Да не беспокойтесь, никто не заметил, что она фотографировала. Она прислала мне этот снимок. Вам его переслать? Хорошо, сейчас сделаю.

Лиля отключилась. Я снова поднял вверх указательный палец правой руки, давая всем знать, что надо немного подождать. А когда показал пересланную Лилей фотографию полковнику, он удивленно крякнул:

– Нифига себе карасики! Вы знаете, кто это? По правую руку от Молодого сидит Валя Меченый, криминальный авторитет. По левую руку – тот, кто оставил отпечатки своих пальчиков на решетке ливневой канализации. Погоняло – Ветреный. Говорят, был турецкий сериал с таким названием. И этот бандит на морду красивый, на главного героя похож.

И словно я не понимал, о чем речь, уточнил:

– Это, Эдуард, тот господин, который руководил провалившейся акцией устрашения.

Одним из увлечений Миши был просмотр культовых кинофильмов. И он частенько в своей речи использовал почерпнутые из них крылатые выражения. И на этот раз не удержался, распевно произнеся:

– Да, вечер перестает быть томным…

Полковник обозначил улыбку, и я так и не понял, чего было в ней больше – одобрения или сарказма. Но лицо чекиста сразу посерьезнело, он повернулся ко мне:

– Эдуард, как вы полагаете, захочет ли Ветреный реабилитироваться за свой провал?

Я кивнул головой:

– Уверен, что захочет.

– Вот и я такого же мнения, – задумчиво произнес полковник. И, внимательно глядя на меня, предложил, но так, будто скомандовал. – Поедем ко мне, обсудим, что можно сделать, чтобы его на это спровоцировать. Если, конечно, вы, Эдуард, согласитесь. Задержав его, мы узнаем, что же связывает этих уголовников с Молодым. Значит, согласны? Тогда я вызываю машину.

– Слушайте, – удивленно и даже как-то обиженно сказал Миша, – а факта общения Молодого с криминалом недостаточно, чтобы припереть его к стенке, что он якшается с бандюганами и на этом основании отстранить его от выборов?

– Недостаточно, недостаточно… – задумчиво произнес полковник. – Они все вам очень красиво и убедительно напоют про то, что встреча была совершенно случайной. Ну, вот отдыхали они совершенно случайно в одно время в этом «Золотой теленке», и совершенно случайно встретились за одним столом! Ничего криминального здесь нет. Так что фотография эта – только повод для размышления.

В кабинете полковника, куда были приглашены три специалиста (или эксперта?) в майорских погонах, мы выработали и утвердили план, как поймать Ветреного и его дружков. Мне предлагалась роль «живца». Естественно, я согласился.

Миша настоял на том, что пока я должен пожить в квартире его сестры, которая очень кстати уехала проведать родственников. Может, ее попросили так сделать. Но это неважно, это не мое дело. Я долго не мог заснуть, меня терзала одна мысль, и как бы обязательно сказал кинолюб Миша, я эту мысль думал. Упорно думал. Мне не давал покоя факт, что не было вещего сна про нападение, или акцию устрашения, как ее назвал полковник. НЕ БЫЛО! Что из этого следовало? Я уже уверовал в могущество вещих снов, решил, что буду всегда получать подсказки по важнейшим моментам. Пусть сны были и неполные, обрезанные, в них не все можно было услышать и увидеть. Но обязательно присутствовало главное, мне становилось понятно, как надо действовать. Может, вещие сны снятся только для того, чтобы я получал информацию о кандидатах в депутаты, которых требовалось убрать из избирательной гонки? Тогда плохо, ведь я не могу своевременно узнавать про грозящие мне опасности. Вот попал же я в переплет с Ветреным и его громилами! Спасло меня какое-то невероятное везение. Я забежал через арку во двор, смог усыпить бдительность преследователей, выбить пистолет из рук главаря и сбежать, перемахнув через четырехметровый забор. Но в следующий раз такого везения может и не быть. Надо менять правила игры, как-то приспосабливаться. Но как?

Когда я все же отдался во власть Морфея, мне приснился сон. Вещий! Он подсказал, как избежать смертельной опасности. И про нападение на меня я стал думать совсем иначе. Значим, какие-то силы знали, были уверены, что в том случае мне ничего не грозило, что я выпутаюсь сам. Не знаю, не знаю… Но, чтобы успокоиться, я заставил себя думать именно там.

Утром за мной приехали люди в штатском. Мы отправились на место проведения операции. Это оказался старый длинный, так называемый сталинский, дом. Мне следовало просто идти около него. За мной должен был увязаться Ветреный или кто-то из его команды – чекисты всех их знали. А там, как они сказали, дело техники.

На следующий день я вставил флешку со своим старым номером в смартфон, позвонил Мише и пригласил его в кафе, расположенное в конце того самого длинного дома, вдоль которого вчера прогулялся с чекистами. Встречу назначил на десять часов утра – так мне порекомендовали, потому что в это время народу по этой улице ходит не очень много, а кафе уже открыто. Еще я сказал, что приду со стороны проспекта Мира.

И вот я уже вышагивал по улице Вернадского. На мне был одет костюм, под ним – бронежилет, кстати, показавшийся мне легким и совершенно не стесняющим движения. На голове – какое-то подобие то ли шлема пилотов дореактивной авиации, то ли шапочки для бани, которую одевают, когда парятся. Это – дань молодежной моде. Странный наряд, но я, человек еще не старый, вполне мог его напялить, ведь каждый третий тинэйджер сегодня даже в жару носит такие же шапки. Но моя была непростая, с секретом в виде какой-то защиты от пуль. Тяжеловатая, конечно, но потерпеть полчасика вполне можно было.

Ветреного я не увидел, но буквально затылком почувствовал, что он движется следом, настолько тяжелым оказался его взгляд. Меня так и подмывало повернуться назад, но чекисты предупредили, что делать этого никак нельзя. И я терпел, зная, что следом за предполагаемым киллером шли два натасканных на такие дела специалиста, которые в нужный момент быстро его нейтрализуют.

Но все пошло не по сценарию, разработанному чекистами. Позже мне рассказали, что Ветреный обе руки держал в карманах брюк. Специалисты не посчитали это угрозой. В худшем случае там мог находиться нож. Или кастет. Но там были совершенно другие вещи. Ветреный привел в действие две дымовые гранаты, бросив одну себе под ноги, вторую – вперед, она упала рядом со мной, дым накрыл его, не позволив находящимся на своих позициях снайперам выстрелить. Киллер одел защитную маску и выпрямился, так как дым уже поднялся высоко. Но меня впереди уже не было. Я нырнул в так называемый продух (отверстие для циркуляции воздуха) подвального помещения здания, открыл притворенное окно и оказался в подвале, а точнее, в большом помещении с несколькими колоннами. Когда-то здесь был спортзал, о чем красноречиво свидетельствовали сваленные в углу останки тренажеров и висевший недалеко от продуха канат. Я одел очки ночного видения, подпрыгнул, вцепился руками в канат и несколькими рывками поднялся метра на три над уровнем пола.

Прошло несколько секунд – и следом за мной в подвальное помещение тем же путем скользнул Ветреный. Он поозирался по сторонам и, вытянув вперед правую руку с пистолетом, медленно двинулся в сторону сваленных в кучу останков тренажеров. Я понял, что у него тоже есть очки ночного видения, и висел на канате неподвижно, можно сказать, даже не дыша. Вот он поравнялся со мной, вот уже метра на полтора ушел вперед. Я качнулся вперед, отпустил руки и со всех сил толкнул Ветреного ногами в спину. Приземлился удачно, на ноги – и сразу бросился к поверженному врагу. Он попытался то ли встать, то ли перевернуться на спину, но не успел – я прыгнул и двумя ногами приземлился на его спину, в область лопаток. В этот удар я вложил всю силу и злость. Ветреный затих. Я стоял неподалеку, готовый прыгнуть на него, бить ногами, если он начнет двигаться. Время, казалось, остановилось, и прошла целая вечность, прежде чем ярко вспыхнул свет фонарей спецназовцев, появившихся в подвале сначала со стороны отверстия продуха, а затем со стороны входной двери. Я на всякий случай поднял руки вверх. Но спецназовцы правильно оценили обстановку. Один из них на всякий случай навел на меня автомат. Второй подошел к распластанной на полу фигуре, посмотрел на лежащий рядом пистолет, но поднимать его не стал, а заломив назад руки Ветреного, защелкнул наручники. Затем перевернул тело лицом к себе, приложил два пальца к горлу: «Живой!»

Еще через несколько минут мы вдвоем с полковником сидели в фургончике, внутренности которого был густо уставлены какой-то аппаратурой. Я рассказывал, что произошло. Про свои вещие сны, конечно, ему не сказал – я свято хранил эту тайну. А ведь в ночь накануне этих события я их видел, причем два. Это были варианты действий, которые я мог предпринять.

В первом сне я, вывалившись из продуха, надевая на ходу инфракрасные очки, со всех ног бросился бежать к входной двери. До нее мне оставалось всего два шага, когда грохнуло два выстрела. Сильные удары болью вспыхнули в спине. Меня бросило вперед, я даже не успел поднять руки и, ударившись плашмя о дверь, открыл ее своим телом. В глазах прыгали огненные круги. Я не сразу понял, что упал лицом вниз. Осознав это, рывком перевернулся на спину – и в лицо мне уткнулось дуло пистолета. При падении я потерял очки, но они и не требовались: света, поступающего через ведущую наверх, во двор, лестницу, покрытую сверху прозрачным поликарбонатом, вполне хватало, чтобы увидеть, откуда пришла моя смерть. На красивом хищном лице Ветреного, словно вырезанном из дерева искусным скульптором, не было никаких эмоций. Он прошипел: «Вот и всё, бегунок, отбегался!».

Второй сон был значительно короче. Услышав стук брошенных Ветреным на асфальт дымовых гранат, я бросился в продух, скатился в подвал, одел очки и, прыгнув вверх, повис на канате. Когда преследователь оказался на шаг впереди, я бросился вниз.

На этом сон прекращался. Я не знал, как он закончится. Но выбрал, конечно же, второй вариант действий. Когда после изучения места, где при попытке напасть на меня должны были задержать Ветреного, чекисты отвезли меня на квартиру сестры Миши, я, немного выждав, поднялся на последний этаж, затем на чердак, спустился вниз через три подъезда. Отметил, что во дворе стоит машина с парой сидящих в ней крепких молодых людей. Позвонил по своему «секретному» номеру Анатолию Завьялову, фанату охоты и рыбной ловли. У него была масса всяческих приспособлений и электронных штучек, которые делают поимку и отстрел всего плавающего, летающего и бегающего делом необременительным. Я попросил у Толика инфракрасные очки. Договорились, что встретимся недалеко от того самого дома, вокруг которого крутились все события. Я взял очки и пошел осматривать подвал. На двери висел огромный замок. Но стоило на него надавить, как он открылся. Я внимательно изучил помещение, убедился, что продух открыт. Потом поупражнялся в запрыгивании на канат и спрыгивании с него. Уходя, подумал – и спрятал замок, оставив дверь в подвал открытой. Не похоже было, что туда кто-то наведывался, будем надеяться, что в ближайшие сутки этого не произойдет, и никто не украдет канат.

Вернулся в квартиру тем же окружным путем. Машина с двумя крепкими парнями стояла на месте. Когда Миша приехал на обед, я лежал на диване и читал книгу.

Но полковнику я рассказал не это, а совсем иную историю. Приплел сюда один из любимых фильмов отца – «Место встречи изменить нельзя». Там есть эпизод, когда главный герой спасается, прячась в подвале в клетушке, помеченной фотографией любимой девушки. Признался, что посетил подвал и даже потренировался. Сказал, что очки взял у Толика. Полковник внимательно смотрел на меня, словно стараясь определить правдивость моей истории. Потом спросил:

– Почему вы нам про это не рассказали?

Я пожал плечами:

– Даже не знаю. Может, боялся, что информацию про готовящуюся операцию получит мой киллер. После того, как Ветреный устроил дымовую завесу, понял, что все делал правильно, что у вас есть «крыса».

– Надо же, какие слова мы знаем, – саркастически хмыкнул полковник.

– А что, не так, что ли? – разозлился я. – По-другому произошедшее не объяснишь. Вы лучше скажите, Молодого после этого арестуют?

Полковник хмыкнул:

– Скажу, если это останется между нами. Не думаю, что Молодого привлекут в качестве обвиняемого. Вполне может быть, что бандиты использовали его вслепую. Но даже если он все знал, то в этом не признаются ни он, ни Ветреный, ни криминальный авторитет Валя Меченый. Просто фотографии из повода для размышления превратятся в железный повод ставить на политической карьере Молодого и его притязаниях на депутатское кресло в областной Думе жирный крест. Это мое личное мнение. Но учтите, что у меня большой опыт в подобных делах.

Минуту помолчав, спросил:

– Эдуард, тебя такой финал устроит?

Я вздохнул:

– Конечно, хотелось бы посадки… Тогда бы был первый сорт. Но, как говорится, и третий сорт тоже не брак.

Через три дня Молодой официально заявил, что выходит из предвыборной гонки. Он, видите ли, передумал заниматься политикой, потому что понял, что принесет больше пользы своей стране, занимаясь наукой.

Ну что ж, и такая победа – тоже победа, наш кандидат благополучно прошел в областную Думу. Мы в полном объеме получили обещанные деньги. Миша выписал хорошие премии всем участвующим в выборной кампании – и женщинам, и нам. Мы с ним скромно умолчали, что кроме этого получили от Валеева Радика Дамировича увесистые конверты.

Я на изображении советского самолета времен Великой Отечественной войны, на борту нарисовал пятую красную звездочку. Про Молодого мы с Мишей, не сговариваясь, не вспоминали. Ведь я дважды мог погибнуть. Где-то через месяц Миша спросил меня:

– Эдик, после этой истории в выборах мы продолжим участвовать или нет?

Я усмехнулся:

– Будем! Я своим принципам не изменяю. Да и потом: мы же с тобой жадные, от больших денег никогда не откажемся.

Шутка моя не прокатила. Миша с каменным лицом выдавил «ха-ха» и сказал:

– Ну что ж, согласен: мы с тобой жадные. И еще у нас есть принципы, и мы будем их уважать.

Глава 3 История третья: «И замминистра одолели»

– Наконец-то мы по выборам получаем легкое дело! – радостно известил меня Миша, не входя, а влетая в мой кабинет.

Чтобы читатель понял, в чем дело, придется представиться и напомнить, если кто не читал рассказы о наших предыдущих подвигах и приключениях. Миша, а если полностью, то Магнихантуллаев Миннимуннавир Ибратуллаевич – генеральный директор и владелец рекламной компании «Магнит и Эдичка». В ее названии он указан как Магнит, а я – Эдичка, то есть Эдуард Пахалко, заместитель генерального директора и второй совладелец. В развитии нашей фирмы наступил момент, когда по моему настойчивому предложению она стала включаться в проведение выборных кампаний. Мы уже сделали депутатами девять человек: пятерых провели в городские Советы, двоих – в районный Совет, еще одного – в областную Думу. Но рассказываю я только про то, как мы добиваемся попадания кандидатов, с которыми работаем, в законодательный орган самого высокого из названных рангов. Потому что на уровне городов, поселков и даже районов ничего особенного не происходит, там свои заморочки, свои проблемы, которые достаточно легко преодолеваются. А с областной Думой – совсем иное дело. Кстати, в эту избирательную кампанию, третью по счету и вторую в областную Думу, мы пропихнули туда сразу трех своих кандидатов. Всех троих вели параллельно. Попахать нам с Мишей и нашим девочкам пришлось – будь здоров! Но чтобы не было путаницы, буду рассказывать о каждой отдельно.

Похоже, Миша искренне радовался тому, что у нас наклевывалась очередная выборная кампания.

– И кого же мы должны убрать на этот раз? – полюбопытствовал я. – И почему вдруг дело кажется тебе легким?

Миша плюхнулся на кресло перед моим столом и демонстративно закинул ногу за ногу. Он не любит сидеть в такой позе, а если принимает ее, значит, чем-то был очень-очень доволен. Это подтверждала и его широкая, во все скуластое лицо, улыбка:

– Наш противник – заместитель министра здравоохранения области Мигранов Роберт Максумович. Его недавно назначили на эту должность. У знающих его людей в ходу две клички – Бульдозер и ВВОЗ.

– Интересно, – хмыкнул я. – Ну, погоняло Бульдозер, наверное, можно объяснить тем, что он прёт к цели, сметая все на своем пути, так? А по поводу второго слова я ничего не понял.

Миша благодушно потянулся и закинул руки за голову:

–Это аббревиатура из четырех слов – вор в особом законе.

– Почему это – в особом?

– Ну-у, – Миша замялся, – наверное, потому, что никаких законов он не признает и ворует в особо крупных размерах. Ну, назвал его кто-то так, кличка прилепилась.

– Ну, тогда надо называть его ВВОКР – вор, ворующий в особо крупных размерах.

– Да фиг с ними, с его погонялами, – махнул рукой Миша. – Главное в другом. Все знают, что он ворует. Значит, найти компромат на него будет просто.

– Ага, и именно потому, что он такой испачканный и его в любой момент могут поймать на взятке, его и сделали заместителем министра здравоохранения области? – задумчиво сказал я. – Нет, Миша, легко нам не будет. По-моему, здесь возможны два варианта. Первый – у Мигранова, как его там по батюшке, я не запомнил? Ага, Роберт Максумович. Так вот, у Мигранова Роберта Максумовича очень хорошая, основательная крыша, через которую никакая грязь не просочится, даже если будешь выливать эту грязь цистернами. Второй вариант: он все делает документально так чисто, что к нему не подкопаешься. Возможно такое? Ну, хотя бы чисто теоретически?

Опустившиеся руки Миши поползли наверх и снова сомкнулись на затылке:

– Да, об этом я как-то не подумал…

Минуту помолчав, он вопросительно посмотрел на меня:

– Но ведь это не означает, что мы откажемся?

– Конечно, нет, – успокоил я его. – Просто надо понимать, что на этот раз мы можем и не выиграть. Я серьезно это говорю! Два раза нам повезло, а в третий раз… Ты это имей, пожалуйста, в виду, когда будешь договариваться с нашим заказчиком об условиях. Стопроцентной гарантии не давай. Ни в коем случае!

Миша молча встал и, ничего не сказав, медленно вышел. От бравурности и резкости в его походке, с которыми он влетал в мой кабинет, не осталось и следа. А после встречи с заказчиком, состоявшейся вечером этого же дня, рассказал, что Боровой с пониманием отнесся к его аргументам, что противник серьезный, успех не гарантирован, и просто просил постараться. Финансовая сторона вопроса нас вполне устроила, и мы включились с избирательную кампанию. Наши три женщины – сотрудницы фирма «Магнит и Эдичка», которых мы с Мишей в глаза и за глаза называем девочками несмотря на то, что одна из них пенсионерка, занялись официальной частью выборов. Ну а мужская составляющая команды приступила к поискам, чего уж скрывать, компромата, грязного белья кандидата-противника.

Первым делом я отправился в небольшой городок Билибийск – он расположен рядом с моим родным городом Октябринском. Мигранов там родился, вырос, окончил школу, туда же вернулся с дипломом врача. В местной больнице, кстати, единственной в городке, но большой, занимающей сразу четыре внушительных здания, работал врачом-реаниматологом.

О первом визите в Билибийск даже и рассказывать нечего. Школьные учителя и те одноклассники Мигранова, что не разъехались по стране и не покинули ее пределы, интересующей меня информацией не поделились. Я старался изо всех сил, но тщетно. Роберта все мои собеседники, включая педагогов, называли Роба. Обычно в школьные клички дети, народ наблюдательный и беспощадный, вкладывает глубокий смысл. А вот с Робой он как-то не просматривался. Лишь один одноклассник попытался объяснить: «Роба – это же что-то серое, неяркое, скучное. Ну, рабочая одежда, сами понимаете. Наверное, поэтому так его называли. Мигранов был каким-то скучным, ни с кем особо не дружил, не активничал, ничем особенным не отличался. Неинтересный был товарищ. Где-то в седьмом классе сказал, что будет врачом, потому что они много зарабатывают и имеют большой калым. Так и сказал – калым. Тогда платной медицины, по-моему, еще не было, ну если и была, то не в таких масштабах, как сейчас. Мы посмеялись – и все. А он вон куда вылез – замминистра стал! Учился так себе, отличные оценки только по химии и биологии имел, даже в олимпиадах участвовал. При этом в мединститут после школы не прошел по конкурсу, поступил после армии, и то, кажется, через рабфак». Сообразив, что я не понимаю, что это такое, собеседник объяснил: «Ну, тогда отслужившие в армии вечерами в институтах – тогда институты были, не университеты, как сейчас – занимались на специальных курсах. После них хоть на тройки сдай вступительные – тебя зачисляли. Только так он смог в мединститут попасть».

Это была самая яркая из услышанных мной характеристик Мигранова. Остальное – скука скучная, скука смертная. Действительно, роба – невзрачная рабочая одежда. Но, самое для меня печальное, что не обнаруживались никакие скелеты в шкафу. Ну не будешь же убеждать избирателей, что им не надо голосовать вот за этого кандидата, потому что в школе он не был яркой личностью…

Потратил я на эти, как выяснилось, безрезультатные разговоры почти весь день, с раннего утра до пяти часов вечера. Хотел побеседовать с главврачом, но он, узнав, что я корреспондент (пришлось такую легенду выдумать) и собираю информацию на материал про его высоко взлетевшего бывшего врача-реаниматолога, от встречи вообще категорически отказался, сославшись на свою невероятную занятость.

Минут 15 я сидел в машине, прикидывая, что же делать дальше. Возвращаться домой совсем без результата не хотелось. Поэтому стал напряженно вспоминать, что мои родители рассказывали о Мигранове. Я в их беседы особо не вслушивался, но иногда случалось уловить что-то интересное. Отец был корреспондентом городской газеты, и говорят, очень хорошим корреспондентом, мама – заведующей юридическим отделом городской администрации. Значит, они просто должны были знать всякие разные интересные вещи про руководителей нашего Октябринска. Что же они говорили про Мигранова? Так… Ага, вспомнил! Что он вор, каких мало, но его покрывает глава администрации, потому что Мигранов лично лечит всю его семью, в числе которых дочь с одной почкой. Более того, он же лечил и всех заместителей главы, выделяя им одноместные палаты и обеспечивая всеми необходимыми лекарствами. Что он нахал, каких мало, с людьми не считается, орет на них, в том числе матом. Таких «каких мало» было еще несколько. Но какой мне от них толк? Никто из участников схем воровства их не раскроет. Грубость по отношению к подчиненным – плохо, но это не уголовно преследуемое дело. По остальным пунктам, которые я перебирал, выходило, что серьезно зацепиться не за что.

И тут я вспомнил еще один эпизод. Как-то весной, то ли перед Первомаем, то ли перед Днем Победы, нам, студентам, на последней лекции, завершившейся часа в три дня, объявили, что завтра занятий не будет. Продлили таким образом нам праздник еще на один день. Я решил сделать родителям сюрприз, не стал звонить, а заехал заглянуть в свою квартиру, чтобы убедиться, что все в порядке, закрыть воду, и выехал на трассу.

Дома я застал отца и Петрова Ивана Сергеевича, ныне главврача Октябринска, а тогда заведующего хирургическим отделением. Я знал, что этот врач вырезал желчный пузырь у обеих моих родителей. И они не то чтобы дружили семьями, но были в хороших отношениях. Мужики сидели в беседке с наскоро наструганной закуской в виде какой-то колбасы и огурцов-помидоров. Бутылка виски еще не была открыта. Отец обрадовался моему появлению, велел сгонять в магазин за шашлыком. Я съездил, купил пару кило маринованного мяса, уголь, лаваш, зелень, сыр и еще кое-чего по мелочи. Пожарил шашлык, сам тоже его поел – и уехал в деревню, к бабушке, куда отец еще в обед отвез маму.

Мысли мои заработали в таком направлении: Петров о махинациях Мигранова должен был знать. Он неоднократно видел меня. Более того, после смерти мамы и отца он был в числе друзей и знакомых моих родителей, которые приезжали выразить мне соболезнование. Надеюсь, он не забыл меня. Может, с его помощью появится хоть какой-то серьезный компромат на кандидата в депутаты областной Думы Мигранова, у которого мы должны выиграть. Шанс небольшой, но лучше такой, чем вообще ничего.

В общем, я поехал в Октябринск. Решил не беспокоить никого из знакомых, остановился в гостинице, снял номер, поужинал. Потом позвонил Мише, сказал, где нахожусь – и завалился спать.

В восемь часов утра я уже сидел в рабочем кабинете главврача. Иван Сергеевич не только меня, сына своих знакомых, принял, но даже отменил ежедневную планерку. Я помнил его невысоким круглым мужчиной. За пять лет он округлился окончательно. Казалось, что ни один его орган не имеет даже подобия острого угла. Круглое лицо, круглые глаза и рот, нос картошкой, и даже толстые, как сосиски, пальцы были приятно округлыми. Но больше всего меня поразили уши: они никак не могли иметь форму овала, тем не менее имели, напоминая два маленьких наполовину спущенных воздушных шарика. И все эти округлости несли в себе что-то доброе и надежное. Я сразу решил, что не стоит ходить вокруг да около, а непременно надо назвать истинную цель моего визита. Петров отнесся к этому абсолютно спокойно.

– Давай сделаем так, – сказал он, увлекая меня в расположенный за его огромным рабочим столом кабинетик. – Я тебе все рассказу, но при одном условии: это останется между нами. Не знаю, что ты сможешь из этого использовать, по-моему, ничего не сможешь. Но я все же расскажу, а ты думай.

Закрыл за собой дверь кабинетика:

– Это не для посторонних ушей.

Усадил меня в кресло, предложил коньяку. Я отказался. Иван Сергеевич вздохнул:

– А я тяпну…

Занюхав рюмку коньяка рукавом, начал рассказывать. Информация была интересная. Более того, она могла бы стать убойной, будь подтверждающие ее документы или иные осязаемые свидетельства. Но как раз их и не было.

Да, на счету Мигранова было много махинаций и воровства. Одна покупка магнитно-резонансного томографа чего стоит! Оборудование ценою в 140 миллионов рублей реально купили всего за 40 миллионов, документально оформив полную стоимость. Было оно не новое и не в комплекте. А затем в здании, где его установили, произошел пожар. Томограф, естественно, оказался очень сильно поврежденным. Причиной возгорания назвали короткое замыкание проводов. Откуда оно могло взяться, если незадолго до пожара проводку ремонтировали, прозванивали, и все было в порядке? Сгоревшее оборудование, естественно, списали. Через год было закуплено новое. Куда делись 100 миллионов? А по документам – все в порядке.

Закуп лекарств, продуктов питания тоже были широким полем для махинаций. Прикормленные фирмы заранее знали условия, выигрывали тендеры. Но по документам все было в полном ажуре.

Иван Сергеевич рассказывал, загибая пальцы на одной, а затем на другой руке. Дойдя до цифры десять, сказал:

– По документам полный порядок, ни к чему не докопаешься. Те, кто в этих махинациях участвовал, ни за что в них не сознаются. Так что, Эдуард, ищи что-то другое или в другом месте. Я, как ты знаешь, возглавлял хирургическое отделение. К нам тоже поступало немало оборудования, был выполнен капитальный ремонт здания с его перепланировкой. Но и здесь документально все чисто.

Я ожидал чего-то в таком роде. Но принять это было слишком тяжело. Поэтому сделал последнюю попытку:

– Все понятно. Но вот есть у меня непроверенная информация, что у Мигранова в Билибийске была смерть больного по его халатности. Как вы думаете, можно это как-то использовать?

Петров пожал плечами:

– У меня тоже есть непроверенная информация по этому случаю. О том, что глава нашего города сам, без водителя, ездил к главе города Билибийска, просить за Мигранова. И наш Роберт Максумович уже буквально через пару дней перебрался к нам в Октябринск. Его сразу поставили начальником управления здравоохранения. Это сейчас в нем всего восемь человек, которые занимаются в основном контролем, охраной труда и статистикой. А тогда это была мощная структура, через нее шло оборудование, проходили торги на поставку медикаментов, продуктов и еще много чего. Через год Мигранов реформировал местное здравоохранение. Осталась только городская больница № 1, куда в качестве филиалов вошли все остальные. И все это при одобрении и местных, и областных властей. Кстати, в областной газете Мигранова хвалили за проведенную реорганизацию, за сокращение коек и принесенную бюджету экономию. Большая статья была. Так что и его бегство из Билибийска, и последующие шаги документально, я убежден, оформлены как надо. Да и тот случай со смертью пациента, наверное, из халатности переквалифицировали в смерть по естественным причинам – их можно массу найти, если надо. Никакого расследования, кстати, не было. А еще по одной непроверенной информации, смерть случилась потому, что Мигранов, вместо того чтобы наблюдать за больным после операции, укатил к своей любовнице. Он ее, кстати, перетащил в Октябринск, она и сегодня заведует поликлиникой.

Иван Сергеевич минуты две молчал, откинувшись на кресле и низко опустив голову. Потом посмотрел на меня:

– Еще вопросы есть?

У меня их было много, но я задал один, самый главный:

– И где же все-таки мне поискать компромат на Мигранова?

Петров оживился, хлопнул себя по лбу:

– Совсем про нее забыл! Есть у Мигранова теща, Клавдия Петровна. Дочь ее забрала из деревни в город. Она за что-то Мигранова невзлюбила. Он ее тоже. Он с женой перебрался в областной центр, а тещу здесь оставил. Говорят, она очень этим недовольна.

Я с удивлением перебил Ивана Сергеевича:

– Но ведь это только в анекдотах тещи плохие. В жизни они со своими зятьями обычно хорошо уживаются. Здесь что не так?

– Не знаю. Но был такой случай. Положили Клавдию Петровну в неврологическое отделение, так, с ерундой какой-то. И она стала там зятя ругать и всем подряд рассказывать, что он построил баню за 15 миллионов – за такие деньги тогда можно было шикарный домище купить со всеми необходимыми постройками, бассейном и участком соток на 15-20. Кто-то из персонала Мигранову позвонил, он тещу из больницы забрал, лечили ее дома. Найди ее, может, она что интересное расскажет. Координаты можешь взять у секретаря, у нее они есть.

Взглянув на часы, Иван Сергеевич всполошился:

– Ух ты, мне же в администрацию ехать надо! Так что давай прощаться.

Координаты я, конечно же, взял. Съездил на квартиру к Клавдии Петровне. Соседка, услышав мои настойчивые звонки, сообщила, что теща Мигранова уехала в какую-то деревню к своей знакомой, обещала вернуться послезавтра утром. Названия деревни она, конечно же, не знала. Пришлось возвращаться в областной центр с пустыми руками. Миша, которому я кратко доложил об итогах своего вояжа, сокрушенно качал головой:

– Прав ты был, Эдик… Серьезный орешек нам попался… Жаль будет, если проиграем выборы.

Я пробовал бодриться:

– Счет станет девять один в нашу пользу.

Миша грустно посмотрел на меня:

– Эта единичка помножит все наши победы на ноль. Ты, Эдик, иди, отдыхай с дороги. И подумай, может, что в голову ценное придет. Нам нельзя проигрывать.

Я и без него прекрасно понимал, что нельзя. Полночи ворочался без сна, пытаясь придумать какой-нибудь необычный ход. Безрезультатно!

А следующее утро началось с недоброй вести. Недоброй в первую очередь для меня. Ну а также для нашего общего дела. И принес ее Миша. Зайдя ко мне в кабинет, он сказал:

– Поскольку ты компромат на нашего Мигранова до сих пор не нашел, то займутся этим профессионалы. Завтра в больницах начнутся финансовые проверки. Будут искать следы украденных миллионов. Заодно там что-то по лечебной части проверят – я этого не понимаю, поэтому подробности не узнавал. Надеемся, найдется что-то серьезное, и замминистра здравоохранения нашей области вдруг, перетрудившись на своем ответственном посту, поймет, что надорвал свое здоровье, и по этой причине снимется с выборов.

– И кто инициировал эти проверки? – угрюмо спросил я.

– Как кто? Боровой, конечно. У него на такие дела и денег, и авторитета хватит.

– Прокатилась дурная слава, что похабник я и скандалист, – недовольно пробурчал я.

– Чего-чего? – то ли не расслышал, то ли не понял Миша.

Пришлось повторить и объяснять:

– Сергей Есенин, стихотворная строка из сборника или цикла, уж не помню точно, под названием «Москва кабацкая».

– Не понял! – удивился мой начальник и партнер. – Чего это тебя на поэзию потянуло? И при чем здесь наша избирательная кампания?

– Сейчас объясню, милый друг, – с напором начал я.

Миша сразу напрягся. Он прекрасно знал по прежнему опыту, что после такого обращения последует рассказ о том, в чем он принципиально не прав. С аргументами и, как правило, по пунктам. И часто он признавал свое поражение.

– Потому что обо мне и нашей фирме дурная слава пойдет. А это не нужно ни мне, ни нашему делу, ни тебе. Один главврач обязательно свяжут проверку с разговором со мной, второй – с тем, что я пытался с ним поговорить, а он отказался…

– Но это же глупо! – пробовал протестовать Миша. – Ты не обладаешь такой властью, чтобы по твоему щелчку начинались проверки.

– Я тоже это знаю – птица не того веса, не того калибра. Но причинно-следственная цепочка явно проглядывает! Не дали мне убойный компромат на Мигранова – получите проверку! А проверяющие обязательно много чего интересного накопают, ты сам назвал их профессионалами. Будут у главврачей неприятности. Они на меня сильно обидятся. Можно, конечно, это пережить, ведь на обиженных воду возят. Но слушок-то разойдется! Осадочек-то останется! И в следующий раз никто со мной откровенно разговаривать не станет! Как мы тогда будем следующие выборы, если кто-то вообще захочет с нами дело иметь, выигрывать, а? Знаешь, что мне отец про журналистику говорил? Что главной фигурой в ней является фигура умолчания, то есть ты что-то знаешь, но молчишь. Он и в жизни советовал мне об этом принципе не забывать.

Миша задумчиво пощипывал нос:

– Ну и что нам делать?

– Звони своему Боровому. Сергей Александрович, кажется? Как Есенин.

Миша крякнул:

– Так ты на него намекал, когда о стихах трепался? Слишком тонко. Извини, мы пролетарского происхождения, толстокожие, ваших умных намеков не понимаем. Нам прямо, в лоб надо!

Кажется, он обиделся. Пришлось обнимать его за плечо и успокаивать:

– Ты чего, Миша? Мы с тобой уже через такое прошли! И в этой кампании победим. Есть у меня интересные мысли. А сейчас звони Боровому. Договаривайся о встрече. Нам плохой след за собой оставлять никак нельзя.

До встречи у нас еще было время, и Миша стал рассказывать мне про Сергея Александровича Борового, которого живьем я еще не видел, да и информацией о нем обладал самой поверхностной. Человек, которого мы должны были вывести в депутаты областной Думы, оказался личностью очень интересной. Его отец, Александр Захарович, в молодости был призером чемпионата СССР и Европы по самбо. Лет 30 назад, а то и больше, уехал в Австрию, организовал там нефтяной бизнес, потом еще какие-то. А вот сын его, гражданин нашей страны, получать высшее образование приехал в Россию. После этого стал заниматься бизнесом. Начал с небольшого городка в области, где открыл сеть компактных торговых супермаркетов «Мандарин». После открытия там пяти магазинов взялся за следующий город. За семь лет создал целую империю из 48 супермаркетов во всех крупных населенных пунктах области. Говорят, что в деле он очень пунктуален, в торговле придерживается самых высоких стандартов. Даже высота ступенек и температура в его магазинах не случайные, а точно выверенные. К тому же ассортимент отличается богатством. Располагаются «Мандарины» в исключительно удачные местах, на пересечении людских потоков. И натиск всяких «Магнитов», «Пятерочек» и прочих сетей им вроде нипочем. Кроме торгового бизнеса Боровой открыл еще несколько. Теперь у него вторая по величине риелторская фирма в области. Плюс три гостиницы и два горнолыжных курорта. И еще – десять так называемых колхозных рынков (или базаров). А я-то до недавнего времени был уверен, что столь выгодные объекты торговли сохранили за собой местные власти. Значит, ошибался. Что, власти у нас такие глупые или такие алчные, жадные до денег? Думать на эту тему совсем не хотелось, и я отодвинул эту мысль подальше.

Встреча состоялась в лучшем ресторане города – «Сметанник в масле». На входе, на боковой стене висел стенд со всякими объявлениями и официальными документами. В ожидании появления Миши я с ними познакомился и с удивлением узнал, что ресторан также принадлежит Боровому. Это меня почему-то жутко расстроило и разозлило. Увидев меня в таком состоянии, Миша удивился:

– Что с тобой? Тебе надо излучать уверенность и позитив, чтобы произвести впечатление на Сергея Александровича.

– Каким образом? – мрачно выдавал я. – Думаешь, этот олигарх, владелец заводов, газет, пароходов, в вестибюле чьего ресторана мы стоим, будет нас слушать? Прощай, моя репутация человека-могилы, которому можно все секреты доверять!

– Ну и дурак ты, – убежденно констатировал Миша, – еще не видел человека, а уже сдался. А если я сообщу тебе, что Боровому принадлежит даже здание, где располагается городской суд, что ты на это скажешь?

– Здание суда? – поразился я.

– Ну да! Суд его арендует, а сейчас как раз власти решают вопрос о его выкупе. За хорошие деньги. А досталось это здание нашему владельцу заводов, газет, пароходов, как ты его ругаешь, четыре года назад за гроши, потому что было в аварийном состоянии. Учись, студент, как деньги надо делать!

Миша схватил меня за руку и потащил в зал. Едва мы успели туда войти, как нам навстречу шагнул круглолицый, крепкий мужчина среднего возраста, с поразившей меня прической – собранными сзади в косичку волосами:

– Здравствуйте, господа! Я Тимофей Маркович, управляющий рестораном. Прошу за этот столик. Сергей Александрович будет с минуты на минуту. Что закажете?

На секунду замерев, словно к чему-то прислушиваясь, он пояснил:

– Все за счет заведения.

И застыл, словно статуя, вопросительно глядя на нас. Миша деловито раскрыл книжку меню, а я буркнул:

– Мне чашку хорошего крепкого горячего чая – и всё!

Управляющий приветливо, даже как-то ласково мне улыбнулся и отошел.

Я ожидал увидеть кого угодно, но просто окаменел и потерял дар речи, когда напротив нас сел высокий молодой человек спортивного телосложения и, улыбнувшись, представился, сделав паузу между фамилией и именем с отчеством:

– Боровой… Сергей Александрович.

И протянул мне руку:

– Привет, Эдик!

У Миши округлились глаза. У меня отвалившаяся от изумления челюсть никак не хотела возвращаться в нормальное положение. Я его узнал сразу: это был Серега, с которым мы неоднократно пересекались на скалодроме и в бассейне. На скалодроме, кстати, мы с ним иногда работали в паре.

– Не думал, что это ты у нас олигарх! – изумленно выдавил я.

– А я не думал, что это ты – знаменитый политтехнолог! – заулыбался он в ответ.

– Да уж! – крякнул Миша, качая головой.

– Говорят, ты отказываешься есть в моем ресторане? – продолжал улыбаться Боровой.

– И что, вкусно кормят? – недовольно огрызнулся я, сверкнув взглядом в сторону продавшего меня управляющего, который это заметил, но в ответ и глазом не моргнул.

– А вот ты и попробуй!

Кормили действительно вкусно. Блюда и мне, и Мише выбрал Серега. Я несколько раз пытался величать его по имени-отчеству, но он каждый раз морщил: «Эдик, ну перестань ты, ради Бога!». Пришлось переходить на привычное – Серега.

Мои опасения по поводу возможного падения имиджа как политтехнолога Боровой понял. Беседа протекала спокойно, без какого-либо напряжения. Потом мы говорили о самых разных вещах, не имеющих к выборам никакого отношения. О деле речь шла в общей сложности минут пятнадцать, причем только в начале и в конце обеда. Приступая к десерту, Серега сказал:

– Можете мне не верить, но я скажу истинную правду. Родился и вырос я в Австрии. Но отец воспитал меня патриотом России. Это касается не только владения русским языком. Поэтому учиться я приехал сюда. Почему отец остается за границей? Из-за бизнеса. Он у него раскручен, успешен и имеет перспективы дальнейшего развития. Отец мне, конечно, помогал на этапе становления. И предупреждал, что мне будет очень тяжело, потому что Россия не приспособлена, он даже говорил, не предназначена для ведения частного бизнеса. Из-за давления государства и жадности чиновников, от которых предприниматель сильно зависит. Он оказался абсолютно прав! Знаете, сколько мне пришлось давать взяток, кормить этих сраных, тупых бюрократов?!

Из уст Сереги, от которого, насколько я знал, никто никогда не слышал ни единого не то что бранного, но даже грубого слова, определение «сраные» звучало как страшное ругательство. Скажи знающим его людям, что он в речи употребил такой оборот, никто бы не поверил. Так что можно было делать однозначный вывод: достали его эти бюрократы по полной программе!

Говорил Боровой негромко, но убедительно и убежденно, с какими-то напором и силой, словно вколачивал слова, как гвозди в доску, к тому же говорил зло (это тоже было невероятно, и в это никто, расскажи им, не поверит!):

– Надоело давать им взятки, надоело лебезить! Поэтому я просто должен стать депутатом областной Думы! Причем останавливаться на этом не собираюсь. Немного пообтешусь, наберусь опыта – и в Госдуму! Так что победа на этих выборах в твоих интересах, Эдик! Выиграем сейчас – ваша фирма через какое-то время будет вести мои выборы в Госдуму.

– А как же твой бизнес? – не выдержав, перебил я его чеканную речь.

Боровой улыбнулся:

– У меня хорошая команда, справится. А мне надо для начала обезопасить свой бизнес, а потом гнуть свою линию по изменению подхода к бизнесу и налогообложению. Эдик, сколько дней ты просишь?

Я молча поднял вверх руку с тремя оттопыренными пальцами. Боровой покачал головой:

– Нет. Даю два дня. И не пытайся спорить! Уточню: у тебя два дня – и это всё! А потом начнется проверка медицинских учреждений. Не обижайся, но мне нужен результат.

И, отодвинув в сторону не доеденный десерт, сказал:

– И эти два дня даю только потому, что верю в тебя. Ты, Эдик, наверное, не знаешь, но в среде деловых людей тебя считают легендой, почти волшебником, который выбивает из выборной гонки такие фигуры, которые выбить вроде никак нельзя. Так что соверши еще одно волшебство!

Боровой пожал нам руки и ушел. Миша, задумчиво ковыряя вилкой в десерте, повторил:

– Соверши еще одно волшебство! Крепко сказано. Что делать будешь?

У меня, если честно, никакого плана действий не было. Но признаться в этом я не мог, поэтому пробурчал:

– У меня есть одна мысль, и я ее буду думать…

Но думать мне было нечего. Поэтому вечером, поскакав часок по бесконечным каналам кабельного телевидения и забравшись в такие дебри, в каких никогда до этого не был, рано отправился спать. Проснулся резко, как от удара. Лежал неподвижно, боясь спугнуть только что увиденные сны. Вещие! И сразу два! Стал вспоминать их – тщательно, секунду за секундой. Потом медленно сел, включил диктофон смартфона и надиктовал все это, с деталями и именами. Поставил будильник на шесть часов – и моментально и счастливо уснул.

В девять часов утра я уже сидел перед подъездом дома, в котором жила теща Мигранова. Увидев меня из окна, спустилась вниз и села на скамейку напротив соседка – женщина лет семидесяти, рыхлая, с двумя подбородками и одышкой:

– Что, милок, ждешь?

– Жду!

– А по какому поводу?

Я начал рассказывать о выборах в областную Думу, об участии в ней Мигранова, о сборе информации для газеты.

Соседка заколыхалась от смеха:

– Если, милок, за хорошей информацией приехал, то можешь возвращаться. А если за плохой, то Клавка много чего интересного расскажет.

– А чего это зятек ей не приглянулся?

Женщина пожевала масляными губами, видимо, прикидывая, стоит ли ей откровенничать с незнакомым корреспондентом. Решение оказалось в мою пользу:

– А что скрывать-то? Кобель этот Роберт, ужасный кобель. И Наташку, говорят, поколачивает. За что же теще его любить?

Вздохнув, она медленно встали и, покряхтывая и набирая скорость, пошла в сторону входной двери подъезда.

– А как мне Клавдию Петровну узнать?

Не оборачиваясь ко мне, соседка хихикнула:

– Увидишь реактивную жердь – значит, это она.

«Как это – реактивную жердь?» – мысленно удивился я. Но вслух ничего не произнес. А буквально через несколько минут убедился, что данная Клавдии Петровне необычная характеристика была очень меткой. Теща Мигранова оказалась женщиной высокой, худой и как-то неестественно прямой – на память пришли слова «словно жердь проглотила». И двигалась она удивительно легко и быстро, не шла, а почти бежала.

Моему предложению рассказать про зятя она не удивилась. Не сказала, а будто выбросила слова:

– Видела, как с Марфушенькой-душенькой беседуете. Небось сказала, какая у нас с зятем взаимная любовь?

Против такого прямого вопроса устоять я не мог, только спросил:

– А нельзя объяснить, в чем причина?

Вытянутое лицо Клавдии Петровны перекосилось:

– Потому что кобель он. Кобель, каких свет не видывал. Гулял у нас в городе со всеми подряд. Плюс к этому четверых своих сучек из Билибийска сюда перетащил, со всеми спал. Говорят, по очереди, даже график составил. Всех начальницами в больницах или в поликлиниках поставил. Наташку мою опоил, что ли? Она все знала, а все его защищала, дура!

После этого, устроившись на скамейке, спокойно и методично начала рассказывать, что и за какие деньги построил Мигранов – дом, гараж, баню, какие машины покупал, какие подарки дарил своим бесконечным любовницам. Я же все ждал, когда же она дойдет до того момента, который видел во сне. Нет, даже не во сне, а в его обрывке, и самое плохое было в том, что я не разобрал названную Клавдией Петровной фамилию. Она все продолжала ругать своего зятя, поэтому пришлось перехватывать инициативу в свои руки:

– А были у него друзья, ну такие, настоящие?

Моя собеседница подняла голову вверх, замерла, словно к чему-то прислушиваясь, затем весело, словно радуясь переводу своего монолога на более приятную тему, сказала:

– Есть такой человек, который про Мигранова многое знает, потому что мой зятек с ним, похоже, всей информацией делился. Они вместе в школе в Билибийске учились. Думаю, он ему даже рассказывал о том, как и что он ворует. Зовут его…

На этом моменте мой сон прерывался. А здесь, наяву, Клавдия Петровна продолжила:

– Зовут его Михаил Козлов, а если коротко, то Миха.

Меня услышанные фамилия и прозвище поразили, как удар грома среди ясного солнечного дня. Как, оказывается, тесен наш, казалось бы, огромный мир! Михаила Геннадьевича Козлова, или Миху, я знал. Более того, отец был с ним хорошо знаком, и рассказывал, что в детстве они вместе занимались в танцевальной студии, затем их пути пересеклись в велосипедной секции. Козлов, по словам отца, закончил какую-то спецшколу и служил в каком-то спецподразделении «топтуном», то есть занимался наружным наблюдением за интересными властям личностями. Потом из-за пристрастия к алкоголю его из органов поперли. В Октябринске Козлов, как ни странно, вел сразу два кружка во Дворце детского и юношеского творчества – каратэ и велотуризма. И когда родители дважды летом отправляли меня в лагерь на озеро Кандикуль, он был воспитателем в том отряде, в котором оказывался я. Дядя Миша, как его звали все дети, меня почему-то выделил (подозревая, что из-за знакомства с отцом) из общей массы, таскал с собой везде. Во время тихого часа мы плавали по озеру с местными рыбаками, поднимались на окружающие озеро холмы и собирали ягоды, из которых потом повара пекли вкусные пироги, готовили березовые веники для постоянно работавшей в лагере бани. Имя и кличка совпадали. Но Козлов вроде бы постоянно проживал в Октябринске, а Мигранов жил и учился в Билибийске. Что-то здесь не сходилось. Да и как-то слишком хорошо все для меня складывалось: я без проблем могу найти человека, знающего о серьезных секретах нашего противника на выборах.

Видимо, мое смятение отразилось на лице, потому что Клавдия Петровна спросила:

– Я что-то не то сказала?

– Нет, что вы, – ответил я, стараясь как можно быстрее взять себя в руки. – Просто я знал одного человека с таким именем, но не уверен, что это он – фамилия-то распространенная.

– А давайте я вам его фотографию покажу, она у меня в альбоме есть, – предложила моя собеседница. – Заодно и чаем напою, вы ведь, наверное, устали с дороги.

Непонятно было, как она определила, что я не из Октябринска. Спрашивать об этом я не стал, и мы молча поднялись на третий этаж «хрущовки». Клавдия Петровна напоила меня чаем и порадовала сообщение, что еще неделю назад видела Козлова, который по-прежнему работает во Дворце пионеров (так она назвала Дворец детского и юношеского творчества). И да, Козлов был именно тем самым человеком, которого я знал. Заодно объяснила, как Миха оказался другом Мигранова. Его родители переехала в Билибийск, но через год вернулись в Октябринск. А два школьных товарища продолжали дружить, благо у них в обоих городах имелись родственники, к которым они часто ездили в гости.

Сразу после встречи с Клавдией Петровной я поехал во Дворец детского и юношеского творчества. На входе меня увидели директриса, Назия Фатыховна:

– Здравствуй, Эдик! Слышала о твоих успехах в рекламном бизнесе. Что, уроки школы юных предпринимателей пошли на пользу?

Правилами хорошего поведения жизнь меня научила, и я стал благодарить ее за то, что… Назия Фатыховна улыбнулась и, прервав мою пафосную речь, спросила:

– Каким ветром тебя к нам занесло?

Услышав, что хочу встретиться с Козловым, ухватила меня за локоть, отвела в сторону и зашептала:

– Ты с ним поосторожнее, поаккуратнее общайся. Он на прошлой неделе с женой развелся, оставил ей квартиру. Пока не нашел съемное жилье, ночует здесь, в тренерской. Так что… Ну ты уже не маленький, все прекрасно понимаешь. Была рада тебя увидеть!

Козлова я действительно нашел в тренерской – небольшой комнате за спортзалом. В ней все было таким же, каким я его запомнил в годы хождения во Дворец. Только к привычным вещам прибавилась стоящая в углу раскладушка – она не вмещалась в узкие, вмонтированные в одну из стен, шкафчики.

Дядя Миша, похоже, искренне обрадовался моему появлению, даже обнял. Посадив на стул, стал расспрашивать о житье-бытье. Не забыл и выразить соболезнование по поводу смерти моих родителей, хотя это случилось уже изрядно лет назад. И сделал это так деликатно, что я невольно вспомнил слова отца: «Миху так обучали и натаскивали, так научили общаться и входить в доверие, что он в любую дыру без мыла влезет».

Козлов предложил мне называть его запросто – на «ты» и Михой. Но я отказался, решив, что «дядя Миша» будет уместнее. Ну а чтобы уменьшить между нами дистанцию, обращаться к нему не на «вы», а на «ты». Так сказать, нашел разумный компромисс.

Не знаю, почему, но я решил не церемониться и сразу перейти к делу. Сказал:

– Дядя Миша, не знаю, слышал ли ты, что я занимаюсь выборными кампаниями?

– Знаю, знаю. И давай угадаю: по душу Мигранова пришел? – Козлов указал на стоящую рядом со столом тумбочку, на которой лежала стопка газет, так называемая желтая пресса. В них наверняка содержалось немало интересной информации на каждого из кандидатов в депутаты.

Я молча кивнул.

Козлов задумчиво почесал подбородок. Перехватив мой взгляд, засмеялся:

– Знаю, знаю, что зарос. К вечеру побреюсь, на тренировках с детишками буду красавчиком. И что ты от меня хочешь? Только не юли, говори прямо, я ведь ложь за версту чую.

Я юлить не стал:

– Надо Мигранова остановить, а для этого надо не пустить его в областную Думу.

Дядя Миша неожиданно окаменел лицом:

– Я ему много раз говорил, чтобы прекратил воровать в таких масштабах. Понимаешь, меня патриотом страны воспитали. Вроде должен привыкнуть к нашему бардаку и воровству, ни никак не могу – сердце болит. А Роба давно берега попутал. Он ведь много еще чего плохого сделал. Например, моего двоюродного брата из главврачей детской больницы выгнал, настоящую травлю ему устроил. Тот, конечно, не пропал, врач от Бога, на Север уехал. Но мне обидно. Я пробовал за кузена вступиться, так Роба меня матом послал. Это недавно было, незадолго до того, как его забрали в замминистры. Такие вещи я не прощаю. Я тебе помогу, но и ты мне должен помочь. И не считай, пожалуйста, меня совсем уж конченой сволочью.

И дальше Козлов подробно обрисовал ситуацию, в которую попал из-за своего пристрастия к виски «Белая лошадь», которое предпочитал из всех видов горячительных напитков. Рассказал о том, почему его выгнали из «топтунов»:

– Осуществлял я наружное наблюдение над одним объектом. Он в пивную зашел, я тоже. Чтобы не вызывать подозрение, пивка заказал. И так увлекся, что упустил свой объект. У меня и раньше были замечания, а после этого уволили. Вернулся я с семьей в Октябринск. Вроде все наладилось, но…

Он на минуту задумался, потом решительно сказал:

– Ты, Эдик, мальчик уже взрослый, можно тебе все рассказать как есть. Как только я загружаюсь «Белой лошадью» до определенной кондиции, меня неудержимо тянет на любовь. А я человек разговорчивый, общительный, так что нужный объект всегда нахожу, вычисляю со стопроцентным результатом. Жене мои загулы надоели, на прошлой неделе мы развелись. Она предлагала квартиру разделить. Но я что, сволочь, что ли, у своих же детей, а у меня сын и дочь, жилье отнимать? Квартиру переоформили на нее. А я вот – сам видишь, здесь временно проживаю. Эдик, ты мне в обмен на мою услугу с жильем можешь помочь?

Я кивнул. Козлов обрадовался:

– Вот и убьем одним выстрелом трех зайцев!

– Почему трех? – удивился я. – Обычно речь идет о двух зайцах.

– А у нас будут три. Первый – это мы Мигранова остановим. До того, как он меня послал, жаловался мне, что его обкладывают, и надо депутатом становиться, чтобы отстали. Так что первый заяц – не пускаем Робу в депутаты, и он быстро без защиты останется, а значит, и без возможности безнаказанно воровать. Второй – я, хоть это и нехорошо, отомщу за своего двоюродного брата, хороший ведь мужик и врач отличный. Третий – ты поможешь мне с жильем. Лучше слыть нехорошим человеком и жить на своих квадратных метрах, чем быть белым и пушистым и снимать квартиру из своей скромной зарплаты. Думаешь, я прибедняюсь? Нет, ты спроси, сколько у нас руководители кружков получают – это же курам на смех!

Я решил, что пришла моя очередь удивлять собеседника, и спросил:

– Двухкомнатной квартиры хватит?

Козлов аж поперхнулся от таких слов, минуту откашливался, потом сипло пробурчал:

– И ты можешь это устроить?

– Могу, – уверенно заявил я, – наделен такими полномочиями. Ты просил говорить прямо, вот я и скажу прямо. Понимаешь, дядя Миша, ты мне как человек очень симпатичен. Помню, как два раза на озере отдыхал, как здорово и весело там было. С отцом вы с детства были знакомы, и отец о тебе хорошо отзывался. Только у меня к тебе одна просьба будет. Думаю, до этого дело не дойдет, но лучше подстраховаться. Если тебя вдруг спросят, почему хочешь двухкомнатную квартиру, не говори, что я предложил. Скажи, что просто так хочешь – и все, это твои условия. Идет? Надеюсь, ты мне веришь. Обманывать тебя мне нет смысла. Такие договоренности, конечно, письменно не заключаются. Но я тебе ручаюсь: снимем Мигранова с выборов – станешь владельцем двухкомнатной квартиры в Октябринске. Ну а теперь давай свои идеи, как нам с Миграновым можно разобраться.

Козлов начал заходить издалека:

– Эдик, ты с медиками разговаривал?

– Разговаривал.

– Они тебе говорили, что он вообще спиртное не пьет?

– Ну, говорили.

– А ты не задумывался, почему он такое трезвенник?

– Нет, не задумывался, – ответил я, не понимая, к чему клонил Миха. – Ну мало ли по какой причине человек не хочет пить.

Козлов многозначительно поднял палец вверх:

– Поверь мне, по собственной воле редко какой человек становится трезвенником. Для этого должны быть весомые обстоятельства. Это тебе на будущее – всегда имей это в виду. А Роба в этом отношении тот еще фрукт!

Я все еще не мог сообразить, каким образом связаны между собой отказ Мигранова употреблять спиртное и его слабое место, которое позволило бы вывести его из игры за место в областной Думе.

А Козлов все плел словесные кружева – похоже, ему нравилось мое непонимание:

– Помнишь Высоцкого: «Видя Мишкину тоску, А он в тоске опасный, Я еще хлебнул кваску И сказал: "Согласный!"».

Я отрицательно покачал головой.

Миха расхохотался:

– Извини, это в наше время Высоцкий был кумиром. Это я к чему? Знаешь, почему мы так долго дружили с Миграновым?

Я с удовлетворением отметил, что о дружбе мой собеседник говорит в прошедшем времени – хороший признак. А Козлов продолжал:

– Потому что я никогда ему не возражал. Роба терпеть не может, когда ему хоть в чем-то перечат. А когда выпивал хоть немного, все это стократно возрастало. Более того, он становился очень агрессивным, начинал на людей кидаться, хвастаться своим высоким положением, грозил, что всех пересажает, поубивает, не пустит в больницу и поликлинику лечиться – ну полный ужас! И руки в ход пускал, и хватался за все, что было рядом. Пару человек побил.

– И без последствий? – засомневался я.

– Так он же хорошими деньгами откупался! – объяснил Козлов. – А поскольку он кроме всего человек жадный, то решил с выпивкой завязать.

– Ну и что ты предлагаешь?

– Напоить Робу – и он такой скандал закатит, что будь здоров! Заснять это, выложить в Интернете, распиарить как следует – и все, Роба сам от выборов откажется! Интернет сегодня – это великая сила.

– А как напоить? – засомневался я. – Сам ведь говоришь, что он совершенно не употребляет спиртного.

Миха довольно улыбался:

– Это уж оставь мне. Я его напою. А ты мне с ним встречу организуй, как будто случайно мы с ним встретились. Сможешь?

Я схватился за телефон и стал звонить Мише, ну тому, другому, не сидевшему сейчас напротив меня, а моему руководителю и партнеру, чтобы узнать всю информацию про встречи Мигранова с избирателями – мой начальник на такие дела великий мастер.

Пока мы ждали ответа, я не утерпел и спросил Козлова:

– Дядя Миша, вот ты знал, что Роба, мягко говоря, не очень хороший человек. Тогда почему с ним дружил? Что вас объединяло?

– Энтомология… Ну, собирание бабочек и жуков. Больше всего нам нравилось собирать бабочек. Три лета мы с ним лазили по окрестностям Октябринска и Билибийска. После десятого класса, после сдачи экзаменов в вузы – я прошел, а он нет – ездили на Черное море. Купались, конечно, и загорали, но большую часть времени ловили бабочек. Я свою коллекцию потерял, а вот Роба свою сохранил, она у него большая, целую комнату занимает.

– Ага, и из-за нее он не взял в область тещу, – ввернул я.

– Да, – согласился Козлов. – Но ты учти – это хобби, из-за него не только тещей можно пожертвовать.

Тут позвонил Миша и сообщил, что завтра утром Мигранов приедет в Октябринск. Сначала состоится его встреча с избирателями в городской администрации, куда приглашены руководители предприятий. Затем он отправится во Дворец культуры с самым вместительным залом – на 800 посадочных мест. Туда сгонят медицинский персонал.

И мы с Козловым принялись составлять план операции. К высказанному мной предположению, что кандидат в депутаты может не только не пить, но даже отказаться с ним разговаривать, памятую о ссоре из-за главврача детской больницы, он отнесся как к шутке:

– Ты пойми, что Мигранов рвется во власть, стремится подняться высоко. А туда сегодня может попасть только человек с измененным сознанием, другого просто не пустят. Для него люди – это пешки. Он убежден в свой исключительности, в своей значимости, в своей избранности. Он считает, что перед ним должны лебезить, ходить на задних лапках. Так что мое обращение к себе воспримет как какую-то покорность, даже преклонение перед ним – перед начальством же все должны спину гнуть! А я ему немного подыграю. Все будет так, как нужно нам, а не как он хочет! Не бойся – с крючка он не сорвется!

Сев в свою машину, я снова позвонил Мише. Попросил у него на завтра прислать двух человек с аппаратурой для скрытой видеозаписи, плюс один комплект привезти для меня. По Октябринску решил не ходить, никому из друзей и знакомых, даже тем, с кем поддерживал связь постоянно, звонить не стал – город моего детства для меня перестал существовать как что-то близкое со смертью моих родителей. Отправился в гостиницу, включил ноутбук – помимо выборной кампании, у меня была и основная работа.

На следующий день на встречу Мигранова с избирателями во Дворец культуры я не зашел, находился рядом, стоял за колонной на высокой входной лестнице, смотрел и слушал, о чем говорят между собой медики. Высказывания были предсказуемого содержания: «за этого вора заставляют голосовать!», «да хоть за кого голосуй – все равно результат нарисуют такой, какой им нужен!», «от работы на всякую ерунду отвлекают! Две плановые операции отменили!», «будет нам лапшу на уши вешать – как будто мы не знаем, что это за сволочь» и так далее в похожем духе. Лишь один входивший нашел положительный момент: «Зато рабочий день на полдня сократили».

Я дождался того момента, когда спустившийся со ступеней лестницы Мигранов «случайно» столкнулся с Козловым. Они о чем-то оживленно разговаривали минут пять, затем кандидат в депутаты отпустил водителя вместе с машиной, и они вдвоем по хорошей дорожке, по широкому тротуару отправились в ближайший пивной бар.

Когда они зашли в него, я уже сидел за столиком в дальнем углу и делал вид, что пью пиво – узенькая тропинка через парк была в два раза короче того пути, который пришлось прошагать Мигранову и Козлову.

Бар с виду был самым обыкновенным: стойка с расположенными рядом вращающимися стульями, высокие столики для тех, кто предпочитает пить пенное стоя, и несколько столов с креслами для небольших компаний, желающих задержаться в заведении подольше. Нет сомнения, что в Октябрински были более красиво оформленные бары, но лучшим в городе считался именно этот. Здесь всегда было свежее и качественное пиво и большой выбор хорошей закуски, от анчоуса до красной рыбы и даже крабов.

Сердце у меня учащенно ухало в груди. Я сравнивал то, что происходило сейчас, с увиденным во сне, и находил несколько отличий, главное из которых меня взволновало – внутри было мало народу. Вот в бар зашли Мигранов с Козловым. Дядя Миша встал за высокий столик так, как мы договаривались – спиной ко мне и еще двум посетителям, сидящим в разных частых зала, на столе перед которыми лежали сотовые телефоны, а к ушам были подключены наушники. Только это были не сотовые, а замаскированные под них видеокамеры с широкоформатным захватом изображения и хорошим качеством записываемого звука. У меня на столе лежала точно такая же коробочка.

Вот на высоком столике у объектов нашего внимания появились четыре кружки пива и какая-то мелкая рыба. Вот Мигранов пошел к стойке бара: дядя Миша предупреждал меня, что его подопечный захочет не только самого лучшего пива, но и самой дорогой закуски. Поэтому Козлов взял что-то дешевое, и его собутыльник не выдержал, сам пошел покупать что-то посолиднее. И в его кружку пива полилась водка, которую дядя Миша аккуратно и незаметно (но только не для пристально наблюдавшей за происходящим нашей троицы) достал и снова вернул во внутренний карман куртки.

И тут у меня отлегло от сердца: все шло так, как должно было. В бар ввалилось сразу много посетителей. Я с удивлением увидел среди них трех работников городской администрации и водителя главы, который тоже взял себе пива. Потом подумал: а что в этом необычного, просто шофер уверен в своей безнаказанности – кто остановит машину с такими номерами?!

Опустошив первую кружку, Мигранов второй раз отправился за закуской – и во вторую стоящую перед ним посуду полилась водка, направляемая недрогнувшей рукой Козлова. А еще через десять минут, прикончив вторую кружку пива, кандидат в депутаты пришел от чего-то в ярость и начал кричать, что он разгонит этот бар, что все находящиеся в зале сволочи, что он всем им проломит их тупые головы, и их не будут лечить ни в одной больнице области, потому что он, Мигранов Роберт Максумович, заместитель министра здравоохранения области, запретит врачам их лечить. А эти ублюдки врачи его обязательно послушаются, потому что в противном случае он всех будет иметь всеми доступными ему способами и инструментами. Все это – с матом через каждое если не второе, то уж точно третье слово.

К Мигранову направился охранник бара – успокоить разбушевавшегося посетителя. Но свою миссию выполнить не смог: замминистра сверху огрел его пустой пивной кружкой, и огромный детина в полувоенной форме рухнул на пол. А кружка полетела в сидевшую за дальней столиком компанию, разбилась над головами сидевших, окатив съежившихся от страха молодых людей осколками. Мигранов ревел, что разнесет к такой матери это такое заведение. Видимо, с этой целью и пошел, шатаясь, к барной стойке. Но тут откуда-то выскочили еще два крепких парня и заломили ему руку назад. Сопротивляющийся замминистра еще успел затылком ударить одного из удерживающих его по носу, у того ручьем полилась кровь, забрызгав всех троих. На этом геройства Мигранова были закончены, его повалили на пол и держали до приезда полиции, которая одела на буяна наручники и вывела из бара. Я все время с интересом наблюдал за Козловым и восхищался: он ни разу не повернулся лицом к камерам, а когда заваруха была в самом разгаре, тихо и незаметно покинул заведение.

Наша троица тоже вышла из бара, села в микроавтобус, где ребята буквально за несколько минут смонтировали видео, собрав в один коротенький фильм записи с трех видеокамер, и разослали его по Интернету. Потом они кому-то звонили, что-то объясняли и просили. Я все это слышал как сквозь туман – от пережитого волнения незаметно для себя задремал. Меня разбудили, один из парней сел за руль моего автомобиля, я перебрался на задние сиденья, прихватив из багажника подушку, лег – и сразу уснул.

На следующий день к нам в фирму «Магнит и Эдичка» с утра пораньше приехал Боровой. Всегда очень спокойный, на этот раз он был необычайно возбужден. Долго тряс мне руку, приговаривая:

– Я же говорил, что ты волшебник! Мигранова не только снимают с выборов, его увольняют из министерства. Спасибо!

Я сказал, что Мише Козлову надо купить двухкомнатную квартиру – ему она обещана. И передал его координаты, записанные на отдельном листке.

– Будет сделано! Приступим к решению этого вопроса уже сегодня! – радостно согласился Боровой.

Потом сел за мое кресло, оглядел внимательно кабинет и спросил:

– А как вы это сделали?!

– Секрет фирмы. Не пытайся узнать, все равно не расскажем. Если раскрывать секреты, то волшебство перестанет быть волшебством. А мы хотим для всех оставаться волшебниками.

Наговорив нам кучу комплементов, кандидат в депутаты областной Думы, в победе которого на выборах уже можно было не сомневаться, пошел к выходу. У самой двери остановился, повернулся:

– Оплату за выполненную вами работу повышаю на 30 процентов – считайте это премией.

– Спасибо, – сказал я. – Мы не откажемся, но объясни хотя бы, за что премия? Эффект от нашей работы понравился?

– Понравился, – согласился Боровой. – Но дело немного в другом. У меня тетя работает врачом, она начальник неврологического отделения больницы в Октябринске. Вот она мне и рассказывала, как Мигранов по их здравоохранению катком прошелся, сколько коек сократил, какое негодное оборудование и какие просроченные лекарства поставлялись. Так что имею представление, кто такой этот Мигранов. Ну а теперь его даже врачом ни одна уважающая себя больница не возьмет. Еще раз: огромное вам спасибо!

Миша остался. Он бесцельно ходил из конца в конец моего кабинета, не решаясь начать разговор.

– Ну давай, не тяни! – подбодрил его я.

Миша глубоко выдохнул, словно собираясь нырнуть в глубину:

– Результат-то хороший. Но вот метод… Метод мне не нравится…

– А когда мы на первых наших выборах в областную Думу вот так же через интернет опозорили мешающего нам кандидата, который был не так уж плох и, я думаю, был в сто раз лучше Мигранова, что же ты не переживал? А ведь тот товарищ воровал очень умеренно, к тому же для района, откуда его выдвигали в депутаты, много хорошего сделал. В райцентре благодаря ему Дворец культуры и современный рынок появились, во многих деревнях централизованное водоснабжение провели, улицы заасфальтировали! Его ты не пожалел, а стопроцентную сволочь жалко стало?! Нет, Миша, так не пойдет! Давай с тобой раз и навсегда условимся: в выборной кампании, в которую мы ввязываемся, все не запрещенные методы хороши. Мы ничего не придумываем, не фальсифицируем, мы просто открываем истинное лицо мешающего нам кандидата и избирателям, и организаторам выборов. И всё! Мы делаем свою работу, выполняем заказ – и здесь не место эмоциям.

Миша насупился, раз пять обошел мой кабинет по кругу, потом со вздохом согласился:

– Ты прав. Не знаю, что это на меня такое нашло. Пойду – работы много.

Я улыбнулся и помахал ему вслед рукой. Не буду же признаваться, что ночью не мог уснуть. И виной тому был не сон продолжительностью в два часа на заднем сиденье моего автомобиля, когда за рулем на обратной дороге из Октябринска в областной центр сидели один из наших компьютерщиков. Я тоже думал, а правильно ли делаю, применяя некрасивые методы, чтобы убрать на выборах конкурентов. И успокоился, и поспал пару часов только после того, когда пришел к твердому убеждению: это война, и в ней хороши все методы. Тем более что Мигранов получил по заслугам…

…Боровой убедительно победил на выборах. И днем в понедельник, после подсчета голосов и официального утверждения результатов, приехал к нам и повез в лес, на шашлыки и меня с Мишей, и трех участвовавших в выборной кампании наших девушек. Это было приятно! Привезли нас с пикника поздно вечером. Прошел он весело. А самое интересное на нем лично для меня оказалось то, что был всего один тост за нашу победу – его, понятное дело, сказал Боровой. В самом начале. Больше фамилия Мигранова и даже слово «выборы» не произносились.

Глава 4 История четвертая: «Был жестоко наказан за измену…»

В двух кабинетах рекламной компании «Магнит и Эдичка» – у генерального директора, а заодно и учредителя, Магнихантуллаева Миннимуннавира Ибратуллаевича, которого все зовут Михаилом Ивановичем, а чаще Мишей, и у меня, Эдуарда Григорьевича Пахалко, его заместителя и компаньона, на столах стоят два телефона прямой связи. Это такие усеченные пирамиды темно-вишневого цвета с вырезом сверху, на котором покоится телефонная трубка. Именно покоится, потому как за год, что они стоят на наших начальственных столах, они ни разу не звонили. Причина их молчания очень проста: эти странные монолитные аппараты, без экрана, кнопок или хотя бы давно вышедшего из обращения диска для набора номера, соединяют мой и Мишин кабинеты. А они расположены рядом, вышел в свою дверь, сделал десять шагов по холлу – и уперся в дверь соседнего. Если не хочешь появляться в холле, то вообще можешь открыть дверь, соединяющую два кабинета напрямую, через стену, что мы всегда и делаем.

Не знаю, где эти аппараты добыл Миша – у него такое множество друзей и знакомых из самых разных, как принято иногда говорить, страт общества, что просто диву даешься. Когда я спросил, откуда это добро, то получил в ответ множественное тыкание указательным пальцем куда-то вверх. Понятно, что сверху, но вот откуда – из каких-то кабинетов нашей областной власти, от военных или из самой Москвы, я так и не узнал. Да и какая, в принципе, разница? Ну стоит себе и стоит на столе такое необычное украшение. Я быстро к нему привык, и даже не замечал.

И тут вдруг в самом конце рабочего дня (!), в пятницу (!!), тринадцатого числа (!!!), этот телефон зазвонил. Меня это так потрясло, что я целую минуту непонимающе на него пялился, и лишь потом сумел совладать с собой и поднял трубку.

– Зайди ко мне, – почему-то зло буркнул Миша.

Я даже не попытался понять, что же такое могло стрястись, чем мог я или кто-то другой из нашей команды вызвано такую злость у моего начальника и компаньона. Просто минуту посидел, утихомиривая почему-то слишком часто бьющееся сердце, изумленное воскрешением к жизни вечно молчащего телефона. Потом встал, вышел в холл, медленно доковылял до двери Мишиного кабинета и постучал в нее – постучал впервые за все годы работы в фирме «Магнит и Эдичка»!

– Войдите! – свирепо рявкнул Миша.

Переступив порог, я удивленно застыл.

– Ишик ёп! – почему-то по-татарски скомандовал уже более спокойным голосом Миша.

Я послушно закрыл дверь и медленно пошел по направлению к столу, неотрывно глядя на своего начальника. Зрелище действительно было из разряда экстраординарных, почему-то в голове мелькнул фрагмент старинной песни «не повторяется такое никогда»… Да уж.. Мишин шикарный компьютерный стул стоял почти вплотную к стене, а сам он словно вдавил свое тело в спинку и забросил ноги в туфлях крест накрест на краешек стола.

– Что, удивлен? – скорбно вздохнул мой шеф и напарник.

Я так обрадовался возвращению его голоса в почти нормальное состояние, что быстро юркнул в кресло для посетителя, поудобнее устроился и поинтересовался:

– Что случилось?

Миша нехотя сбросил ноги со стола:

– Случился конец нашему имиджу победителей на выборах, которые проводят своего кандидата, а противника топят, даже самого проходного.

– Как это? – поразился я. – Кто это мог наш непоколебимый имидж поколебать? До выборов-то еще далеко, мы еще никакого заказа не брали.

Миша раздраженно передернул плечами:

– Это до официального объявления выборов далеко. Но мы-то с тобой знаем, что работа уже давно идет, и знаем, кого в областную Думу будут выдвигать.

И выжидательно уставился на меня. Я согласно кивнул:

– Да, знаем. Но нас это никак не касается.

– Касается, и еще как касается.

– Я чего-то не знаю?!

– Щас узнаешь, – зловеще завертел глазными яблоками Миша.

– Давай серьезно, а? – попросил я.

Ответом был тяжелый, тягучий вздох, минутное молчание и скорбное признание:

– Понимаешь, Эдик, мы вписались в очередную выборную кампания. Причем отказаться я никак не мог.

Я прекрасно знал, кого выдвигают местные власти на освободившееся место в областной Думе, понимал, что у такого кандидата выиграть просто нереально, и отказ участвовать в выборах будет самым правильными решением, поэтому взвился:

– Это почему не мог? Знаешь, что дохлое дело, а вписался, да?! Захотел наш имидж убийц кандидатов в депутаты убить?

Миша вдруг заулыбался, как-то неестественно, льстиво, и даже хихикнул:

– Ты круто сказал: убить имидж убийц.

Меня это окончательно разозлило. Видимо, я поменялся в лице, потому что Миша замахал на меня согнутыми в локтях руками, словно отгоняя наваждение:

– Сейчас все объясню! Заказчик прекрасно понимает, что шансов мало. Тем не менее настаивает на нашем участии, мы должны его выборную кампанию вести, понимаешь? Бюджет неограниченный! Никакой отчетности, все на честном слове, на полном доверии! Для начала выделяет 10 миллионов.

– Рублей или долларов? Или каких-нибудь экзотических тугриков или иной невероятно популярной во всем мире валюты?

– Эдик, прекрати свои глупые шутки! Ну пойми, нельзя от таких предложений отказываться! Нельзя-а-а!!!

– Нельзя, – со вздохом согласился я. – Ты хоть имя кандидата назовешь?

– Летучий голландец…

От такого ответа я впал в ступор. Вообще-то ФИО этого человека – Петров Айзек Валерьевич. Мы с ним несколько раз пересекались на рыбалке, куда меня повадился каждый месяц, независимо от времени года, вывозить триумфально введенный нами в депутаты областной Думы Боровой. По национальности Айзек на сто процентов русский. Такое странное имя дал ему отец, ныне веселый полковник запаса, в честь друга, спасшего его на афганской войне.

А прозвище Летучий голландец мой одногодка получил в два этапа. Сначала стал Голландцем, организовав микроскопическую турфирму, которая отправляла людей исключительно в эту европейскую страну. Потом турфирму передал в управление своему двоюродному брату, так как увлекся беспилотными летательными аппаратами. Причем не мелкими, которые до определенных событий (ну вы понимаете, о чем это я) использовали исключительно для съемок красивых кадров с высоты. Его интересовали серьезные, большие беспилотники. Говорят, достиг в этом больших успехов, зарегистрировал (или запатентовал?) свои изделия и хорошо продавал их коммерческим структурам. Предлагал военным, которые от его беспилотников отказались. Хотя, похоже, дело было совсем не так. Этот бизнес у Айзека попыталась перекупить, причем, как говорили, задешево. Он отказался – и получил много неприятностей. Кончилось все тем, что, как утверждает молва, свои изделия он сжег, техническую документацию тоже, чтобы не досталась врагу. И перешел на оптовую продажу продуктов, достигнув в этом деле впечатляющих высот. Но вот Боровой предполагал (хотя это было больше похоже на твердое убеждение), что ничего Летучий голландец не уничтожал, и серьезно мечтает о том, чтобы вернуться к своим любимым птичкам. Так что если он вдруг решил стать депутатом областной Думы, то вполне возможно для того, чтобы получить, скажем так, охранную грамоту, чтобы продолжать разработку и выпуск беспилотников.

Все это моментально всплыло в моей памяти, выстроившись в стройную систему. А дальше все мои блестящие умозаключения уперлись в мощную, непробиваемую стену и сузились до одной мысли: выиграть выборы у Ивана Ивановича Иванова невозможно! Конечно, не из-за его хрестоматийных ФИО, а из-за репутации и положения этого человека. Недавно его назначили министром строительства в областном правительстве. До этого он тоже занимал какие-то должности в этой структуре – я не интересовался, какие именно. Еще говорили, что на новой должности он железной рукой наводит порядок. Взяток не берет и как будто бы вообще никогда не брал. Да это и не мудрено: ему это совершенно не нужно, он зять очень серьезного бизнесмена, ведущего дела в Москве. Задача перед Ивановым, похожа, стоит иная – делать карьеру. И с ней он прекрасно справляется. За два года пройти путь от заместителя начальника отдела до министра – темп поистине феерический! Непонятно, зачем ему понадобилось депутатство. Но если понадобилось, то не стоило сомневаться, что очень скоро, пройдя через положенные законом процедуры, он непременно станет народным избранником.

Из состояния ступора меня вывел Миша, который стоял рядом со мной, тряс мое плечо и жалобно бормотал:

– Ну Эдик, ну ничего уже не поделаешь… Надо поработать, надо как-то выборы выиграть… Ну ты же всегда что-то придумывал… Ну придумай и на этот раз…

Ругать его, в чем-то упрекать было уже поздно, да и бесполезно. Так что мне только и оставалось, что тяжело вздохнуть:

– Ну что ж, давай работать…

В поиске зацепок, кончика ниточки, за который можно потянуть и распустить клубок негатива про Ивана Ивановича Иванова, мы с Мишей бились долго и безуспешно. Я ходил злой, Миша печально вздыхал. До выборов оставалось чуть больше месяца, а удача так и стояла к нам спиной. Я уже окончательно распрощался с мечтой о победе на выборах. Но вдруг он пришел – этот замечательный миг, дающий надежду, заряжающий энергией! Произошло все буднично. Ко мне в кабинет неспешно вошел мой шеф и партнер, важно прошествовал к столу, устроился в кресле. И все это было сделано молча, с лучезарной улыбкой. У меня радостно забилось сердце:

– Миша, не томи! Ты что-то откопал?

В ответ – величественный, царский наклон головой:

– Откопал. Не буду говорить, каким образом – ты все равно не поверишь… Ответь-ка мне, Иванов ведь красивый?

– Красивый, – согласился я. – И что из этого следует?

– И жена может его ревновать?

– Может, конечно. Если повод есть. А он есть?

– Есть! – возликовал Миша. – И не просто повод есть, а был, понимаешь ли, эксцесс!

– Какой? Ну давай, говори, не тяни!

– Вероника Иванова, жена нашего оппонента на выборах, как-то в подпитии жаловалась своей хорошей знакомой на каком-то девичнике, что Ваня ей изменяет. И она его, козла такого, выследила с помощью детективного агентства и привела в чувство…

Миша многозначительно замолчал. Я не мог держать паузу, и спросил:

– Эта знакомая хоть название агентства запомнила?

– А как же! Я с этой знакомой лично знаком, она натура утонченная, любительница поэзии. Поэтому и запомнила – Адам Мицкевич.

Я хмыкнул:

– Хорошо знаком с одним Мицкевичем. Но его зовут не Адам, а Петр, Петр Адамович.

Миша радостно вспыхнул:

– Так агентством руководит Петр Адамович Мицкевич, это его агентство! А поэта я назвал потому, что наша осведомительница таким образом его фамилию запомнила.

Он достал из кармана брюк записку, протянул мне:

– Вот тебе адрес и телефон. Немедленно звони и договаривайся о встрече!

Я впал в ступор. Петр, Петька, Петруччио Мицкевич – руководитель и хозяин детективного агентства?! Да это невозможно в принципе! Если это действительно он – а данные полностью совпадают – то мы учились с ним на одном курсе, хотя и на разных факультетах. Поскольку в педагогическом университете парней было немного, друг друга мы знали и хорошо общались. А после первого курса группа из шести студентов отправилась на шабашку в крестьянское хозяйство на юге области, которым командовал дядя одного из нас. Там мы бетонировали полы в коровниках. Заплатили нам хорошо. Но вот работа была тяжелая: приходилось гравий и песок брать из реки, нагружая вручную тракторную тележку, потому что экскаватор был сломан. Потом месить раствор (бетономешалка была задействована на строительстве летней дачи какого-то важного для областичеловека из Москвы) и таскать его, тоже вручную. Мицкевича все звали то Петька, то Петруччио, только я упорно произносил полное, неисковерканное имя – Петр. Воспитывали нашего товарища-студента, как следовало из его рассказов, исключительно женщины, даже дяди или деда в его семье не просматривалось. Поэтому являлся Петр чрезвычайно культурным, воспитанным и дисциплинированным пареньком, лекции, в отличие от остальных студентов педагогического университета мужского пола, пропускал только по причине болезни. Телосложения был явно не спортивного – тонкий, худой. И физический труд на шабашке оказался для него тяжким. Ребята даже на полном серьезе рассматривали вариант его досрочной отправки домой. Но я вступился за Петра, и его оставили. За это был наказан – до самого конца нашей работы таскал с ним носилки – то с гравием, то с бетоном. Моего напарника водило из стороны в сторону, неважно, был он впереди или сзади. Я скрипел зубами, но терпел.

Из состояния онемения меня вывел Миша – тряс за плечо.

– Извини, воспоминания нахлынули, – вздохнул я. Заметив настороженность в главах своего начальника, успокоил его. – Все будет нормально, с Петром у меня хорошие отношения и приятные общие воспоминания о студенческих годах.

Второй раз я впал в ступор в его детективном агентстве. Но не от обстановки: здесь все было к месту и хорошо устроено, включая даже зачем-то висевший в вестибюле портрет железного Феликса Дзержинского. Первый этаж здания, все четыре квартиры, с отдельным входом, секретарь, приемная, кабинеты. Видал я учреждения намного круче. Застыл я, увидев Мицкевича. Он очень сильно изменился, стал мужиком. Нет, роста он остался, как и был, среднего, но вот все остальное… Прежде всего лицо. В студенческие годы вызывало в памяти воробья с длинным тонким носом – такой же узкий ромб. А вот сейчас, если продолжить аналогии с птицами, это был орел – что-то уверенное в себе, в своей силе, хищное читалось в его лице при первом же взгляде. Плюс шоколадный загар, модная стрижка и отсутствие очков – а ведь в студенческие годы были такие мощные линзы! Плечи стали ощутимо мощнее. Нет, они не превратились в богатырские, так как Петр не широк в кости. Но чувствовалось, что водолазка и костюм прячут накачанное мужское тело.

Я стоял как ударенный током. Видимо, вид у меня был глупым, потому что Мицкевич рассмеялся:

– Не ожидал меня увидеть, да еще в таком качестве, да еще и такого?

Он напряг мышцы, и даже одежда не смогла скрыть их движение.

Я помотал головой:

– Не ожидал.

Петр спрятал улыбку и совершенно серьезно произнес:

– И все это благодаря тебе.

Я думал, что большего потрясения, чем вид моего преображенного однокурсника, быть не может. Оказалось, еще как может!

– Как это благодаря мне?!

Петр полуобнял меня, по коридору провел в свой, самый дальний кабинет, показал на кресло, в которое я послушно опустился. Потом сел за свой рабочий стол и продолжил:

– Просто на пятом курсе я подумал: почему ты можешь, а я нет? Стал качаться, бегать. После универа пошел в библиотеку, хотя и не хотел этого делать. Но моя семья настояла, потому что я сразу стал директором. Но через два года ушел. Знал про твой успех в рекламной фирме, а ведь ты учился совсем на другое. Снова подумал: почему ты можешь, а я нет? И организовал вот это детективное агентство.

– Так просто взял и организовал? – не поверил я.

– Ну не совсем просто, – согласился Мицкевич. – Я очень-очень хорошо разбираюсь в компьютерах, могу писать очень сложные программы, есть хакерские навыки, тоже ничего себе. Зарплата директора библиотеки не очень высокая, так что я подрабатывал. Когда писал программу для одного богатенького товарища, точнее, для его фирмы, его хорошо обокрали. Там было все – откровенное воровство, подтасовка документов, выкачивание коммерческих сведений с помощью встроенных программ. Я провел расследование, причем широкое – и в технике, и среди людей, установил всю цепочку. Получилось быстро и так удачно, что мошенники смогли вывести только небольшую часть средств. И вот этот товарищ сказал: а почему бы тебе не стать детективом? В благодарность я получил очень хорошую сумму, которую и потратил на создание агентства. Сейчас в нем вместе со мной семь человек. Работой загружены – во! – и провел ладонью над головой.

Я не успел ничего сказать – Петр меня опередил:

– По себя можешь не рассказывать, я в принципе про тебя знаю, все-таки хозяин детективного агентства. Лучше расскажи, что тебя ко мне привело. Помогу всем, чем могу, потому что чувствую себя твоим должником. Я не забыл, как тебя на шабашке носилками мучил.

Мы весело расхохотались.

Я не стал юлить, выложил все напрямую. Словам Петра не очень поверил, думал, что он откажет, сошлется на профессиональную этику. Ничего подобного. Он встал, подошел к одному из закрытых шкафов, занимающих сразу три стены кабинета, достал папку, вложил мне в руки:

– Вообще-то мы должны были уничтожить все материалы, но я этого делать не стал: было подозрение, что они могут понадобиться. Поэтому одно условие: читаешь здесь, фотографии делай только при крайней необходимости, после использования стираешь. Здесь весь материал об измене интересующего тебя Иванова, даже постельная сцена есть, можешь посмотреть. Выполняли заказ жены Иванова. Я пока позанимаюсь делами в соседнем кабинете. Закончишь – постучи вот в эту стену.

И вышел. Я покачал папку на руке – ничего себе вес! Это же сколько бумаг надо в нее насовать? Открыл наугад – и понял, почему она такая тяжелая: в ней лежало несколько компьютерных дисков. Можно было предположить, почему их столько: на каждом отдельный видеоматериал, какой-то эпизод. Но отчего их такое количество? Решив раньше времени не пытаться разгадать эту загадку, пролистал содержимое папки к началу, к первой странице. И обалдело замер. В центре белоснежного листа бумаги была всего одна, небольшого размера фотография, под ней – фамилия, имя и отчество. На меня смотрела черно-белая улыбающаяся Анжела Власовна Каменева. Моя одноклассница и однокурсница. Безответно в меня влюбленная и не скрывающая свои чувства. Фото было старое, явно студенческих лет. Не знаю, насколько она изменилась за это время, если вообще изменилась, меня это совершенно не волновало. Удивительно, почему Анжелка выбрала предметом своей страсти именно меня? Я прекрасно знаю, в том числе и по жизненному опыту, пусть и не очень солидному, что в любом учебном заведении – неважно какого оно ранга – обязательно есть девушка и парень, в которых влюблена большая часть школьников или студентов противоположного пола. Каменева была как раз такой фигурой поголовного обожания со стороны мальчишек, а со временем юношей. И при этом никого не хотела видеть рядом с собой, кроме меня.

Вспомнилось гуляние нашего одиннадцатого «А» класса вскоре после выпускного вечера. Провели его без родителей, совсем рядом с городом, в расположенном на старых карьерах, давно превратившихся в любимое место отдыха горожан, заведении «Старый пескарь». Не знаю, кто придумал столь глупое название, которое народ быстро сократил да названия рыбы. Это никак не отражалось на популярности вольно раскинувшейся на большой площади гостиницы, имевшей в своем распоряжении как притиснутые к берегу огромного извилистого озера скромные вагончики, так и двухэтажное здание с номерами класса «люкс». Добавьте сюда два длинных песчаные пляжа с грибками и тентами, с обустроенными туалетами, киоском, торгующим всякой необходимой на отдыхе мелочевкой от продуктов питания до солнцезащитных очков, с лодками, катамаранами, катером с «бананом», расположенными поблизости укромными уголками для рыбаков и многим другим – и станет понятна притягательность «Старого пескаря» для притомившихся на работе горожан. Причем наплыв посетителей был круглогодичный, во все сезоны. Мы еще в январе арендовали на сутки люксовый корпус с солидной территорией, огороженной высоким сплошным забором – правильно, народ не должен наблюдать, как отрывается элита.

Наш одиннадцатый «А» отрывался на славу! Не пили только двое – я, напрочь утративший интерес к спиртному после того, как родители угостили меня водкой в раннем детстве, и соседка по поселку, где мы жили, рьяная поборница трезвого образа жизни, каковой является и сегодня, несмотря на раннее замужество и трех детей, а может, и благодаря данным обстоятельствам. А я выступал в роли таксиста, так как права имел, недавно мне исполнилось 18, и отец без возражений давал кататься свою «Ауди Ку5». Пару раз сгонял в город за забытыми вещами, в том числе и решетками для шашлыка, а утром развозил пьяненьких одноклассников.

Пили они, надо сказать, совершенно по-разному. Кто-то из девчонок неспешно смаковал шампанское, кто-то налегал на виски не хуже парней. Анжелка, насколько я мог заметить, тянула красное сухое вино, за ночь не больше трех фужеров. Улучив момент, подсела ко мне, расположившемуся на пластиковой скамейке, стоящей в стороне от главных событий, развернувшихся около праздничного стола и зоны с мангалами, где периодически безнадежно сгорали оставленные без внимания шашлыки. Глубоко и протяжно вздохнув, она сказала:

– Эдик, я должна высказаться.

Я тоже вздохнул – понимал, о чем пойдет речь, и очень этого не хотел. Тем не менее милостиво разрешил:

– Высказывайся.

Моя одноклассница – сказочно красивая, с прекрасно уложенными волосами, в обалденном платье с откровенным вырезом, жалобно попросила:

– Только ты не перебивай меня, пожалуйста, дослушай до конца. Обещаешь?

– Хорошо, обещаю.

Анжелка жалобно выпустила из груди воздух, словно прощаясь с жизнью, минуту молчала, потом решительно тряхнула головой:

– Эдик, не думай, что я пьяная, это всего второй бокал, и то я наливаю половину. Просто я не могу не сказать тебе всего, что чувствую. Мы окончили школу, может быть, никогда с тобой больше не увидимся, поэтому я скажу. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Может, думаешь, что я дура, что все это глупости, что со временем мои чувства к тебе пропадут. Как там говорится: время лечит? Но я вся в маму, а она однолюб. Отец умер, когда мне было девять лет, а она до сих пор не то что замуж не вышла, но ни одного мужика к себе не подпускает. А ведь она красивая, очень красивая… Эдик, ты должен знать, что я тебя никогда не разлюблю. Если позовешь меня – пойду за тобой хоть куда. Сделаю для тебя все, о чем ты меня только попросишь. Вот…

Она виновато и жалко улыбнулась:

– Ну вот, я все сказала. Думай обо мне что хочешь. Я не прошу, чтобы ты никому про наш разговор не говорил, потому что знаю, что ты благородный человек, ни за что этого не сделаешь.

Встала и ушла к одноклассникам, хохочущим над какой-то пошлостью Димки Майорова, который на них мастак. Я сидел пришибленный, чувствуя себя виноватым. Но в чем я виноват? Ну не нравится она мне, пусть и очень красивая, очень обаятельная, и по ней сохнет половины парней нашей гимназии! Так бывает. Недаром же говорят: сердцу не прикажешь…

Словам Анжелки о том, что мы можем никогда не увидеться, не суждено было сбыться. Потому что сбыться им не дала она сама. Поступила учиться в тот же университет, что и я, на тот же самый факультет. Она не преследовала меня, не стремилась влиться в компании, где я крутился. Просто была где-то рядом, неподалеку, и нередко я видел ее, как бы правильнее сказать – на втором плане, что ли, уголком зрения. Засветится, поймет, что я ее увидел – и уйдет.

После того, как я чуть не загремел в тюрьму, она позвонила, мы условились о встрече. Шел дождь. Мы сидели к первом попавшемся нам кафе, пили кофе и разговаривали. Часа два, не меньше. Разговаривали о всякой ерунде, о мелочах. Иногда смеялись, вспоминая забавные эпизоды из школьной и студенческой жизни. Мне с ней было легко, но я не предложил встретиться еще раз, хотя чувствовал, что она этого ждала. Мы уже прощались, когда Анжелка сказала:

– Эдик, мои слова – помнишь, в «Старом пескаре»? – остаются в силе. Могу их повторить. Повторить?

Я покачал головой:

– Нет, не надо, я их хорошо помню.

С тех пор я ее не видел.

И вот она смотрит на меня с первой страницы досье на Иванова Ивана Ивановича, образовавшееся по заказу его ревнивой жены, оплатившей слежку. Да уж! Папка была полна эпизодами измены, которые, как я понял, были записаны на компьютерных дисках. Сколько же их? Пересчитал. Шестнадцать. Мне почему-то стало не по себе, я почувствовал какую-то обиду: почему это она с ним? И удивился: что это, я ревную, что ли? Как так?! По какому праву? Сам отказался от Анжелки, прямо в глаза признавшейся мне в любви. Она взрослая незамужняя женщина, может делать со своей личной жизнью что хочет. Гуляла (а может, и сегодня гуляет) с женатым мужчиной? Так подобное происходит сплошь да рядом. Я взял себя в руки и быстренько изучил печатные документы – рапорты о слежке. Наиболее интересным оказался последний из них. В нем сообщалось о том, как жена Иванова устроила ему разнос, он валялся в ногах, обещал никогда не изменять супруге, глубоко раскаивался и даже плакал.

Я задумался. По моим понятиям, весь компрометирующий материал сыщики должны были передать заказчику. И ни в коем случае не оставлять себе копии. Что, Петр не соблюдает правила профессиональной этики? Должны же быть они и у частных детективов!

Я пару раз стукнул в стену. Через минуту появился Мицкевич, внимательно посмотрел на меня:

– Изучил? Что-то ты быстро управился.

Я подал плечами:

– Да ответ на главный вопрос я получил. Буду думать, что дальше делать. – И, не удержавшись, спросил: – А почему ты копии документов сохранил? И почему используешь диски, а не флэшки – слишком большие эпизоды измен, что ли?

Петр заулыбался:

– Диски используем с небольшой памятью, они дешевле флэшек. А копии оставил, потому что заказчица передала только половину оговоренной суммы, потому ей качество записи постельных сцен не понравилось.

– Серьезно? – удивился я. – Что, и так бывает?

– Бывает. Я бы тебе советовал все же посмотреть последний диск, может, пригодится. Кстати, обращу твое внимание, что заказчица его копию не получила. Я буду за стенкой.

Петр достал из папки диск, обошел стол, вставил его в компьютер, тюкнул несколько раз по клавиатуре, повернул ко мне монитор и вышел.

Я думал, что насмотрелся в своей жизни столько и такого, что ничего уже меня удивить не может. Но то, что увидел, поразило меня до глубины души. Иванов валялся в ногах Анжелки! Она стояла в середине гостиничного номера в сорочке, онхватал ее за колени, целовал их – и говорил, говорил! Страстно, с придыханием, влюбленно заглядывая ей в глаза:

– Анжелочка, душа моя, радость моя! Я жить без тебя не могу! Не нужны мне ни карьера, ни богатства, мне только ты нужна! Давай уедем с тобой – куда ты хочешь! У меня деньги есть, почти сто миллионов. Нам хватит. И мы еще заработаем, я умею деньги зарабатывать. Ты ни в чем не будешь нуждаться, у тебя будет все, что ты захочешь!

Не ручаюсь, что запомнил слово в слово, но было что-то близкое к этому. И в таком духе минут пятнадцать. Кончилось все тем, что Анжелка со смехом его отстранила и пообещала подумать и завтра ответить. Потом они оделись и вместе вышли из номера.

Появившийся после стука в стену Петр вопросительно повел в мою сторону подбородком:

– Ну как?

Я поднял вверх большой палец правой руки. Спросил:

– Ты не знаешь, что она ему ответила? Отказала? Или не успела, потому что жена на него наехала?

Пет усмехнулся:

– Конечно, знаю. Отказала. Могу звуковую запись дать послушать.

– Ну ты даешь! – восхищенно воскликнул я.

– А что здесь такого? Надо же было дело до конца довести. Вот ей снизу к сумочке жучок и примостили.

– А если бы она его нашла? – ужаснулся я.

– Ну это вряд ли. Жучок под цвет сумочки, небольшой такой квадратик. Да и сняли его практически сразу после ее разговора с Ивановым, в котором она отказалась от его предложения. Так что все нормально. Что-то еще есть ко мне?

– Нет. Огромное спасибо! – я обнял Петра, похлопал по спине.

– Ну, будь здоров! – с чувством сказал Мицкевич. Я заметил, что на глазах у него блестят слезы, поэтому быстро повернулся и вышел.

Если события последнего дня несколько раз вгоняли меня в ступор, то после моего предложения о том, как мы можем выбить из выборной гонки Ивана Ивановича Иванова, загнали в такое состояние Мишу, моего начальника и компаньона. Он часто-часто моргал глазами, пытаясь переварить информацию и сосредоточиться. Потом развел руками:

– Но это вообще за гранью!

– Что, телепередачек на темы морали и нравственности насмотрелся?! – взорвался и заорал я. – Может, что другое предложишь? Это наш единственный шанс выиграть эти выборы! Проиграем – на следующих выборах никто к нам не обратится!

Миша, впервые за все время, как мы знаем друг друга и дружно работаем, услышав мой крик и увидев искаженное злостью лицо – представляю, каким я был красавчиком! – съежился в своем кресле и умоляюще попросил:

– Пожалуйста, сядь и объясни по порядочку, по пунктикам, как ты умеешь.

Я сел, отдышался и методично начал раскладывать все по полочкам:

– Пункт первый. Это наш единственный шанс на победу. Пункт второй – личность Анжелы Власовны Каменевой.

– А что с ней не так? – не утерпел и прервал меня Миша. – Работает начальником отдела в областном министерстве образования, на хорошем счету.

– Это какие источники тебе такое сообщили?

– Ну, – Миша неопределенно помахал в воздухе рукой, – мои источники, из отдела кадров министерства.

– Не тот источник у тебя в образовании, – ухмыльнулся я. – Копается в бумажках, дальше них ничего не видит. Мои источники на этот раз понадежнее будут.

Миша встрепенулся, выжидательно уставился на меня. Я отрицательно покачал головой. Не буду же говорить, что снова обратился к Мицкевичу. Петр сразу все понял, вопрос задал, похоже, для приличия: «Хочешь эту красотку снова под Иванова подложить? Попробуй. Если получится, техническую поддержку я тебе обеспечу». Я тяжело вздохнул: «Спасибо. Как думаешь, если получится, снимет свою кандидатуру Иванов?». Петр заулыбался: «Он-то, может, и не снимет, но если жена решит с ним порвать, ее папочка сразу своего родственничка на ноль помножит, вышвырнет с государственной должности, закроет все кошельки. Останется Иванов с разбитым корытом». Я засомневался: «А если все-таки вымолит прощение?» Петр сдвинул брови: «Ты мне не веришь, что ли? Мы эту панночку – а она польских кровей – очень хорошо изучили, составили подробный психологический портрет. Она до такой степени упертая, что сильно жалеет, что первый раз простила. Второго раза точно не будет!»

На этом можно было бы и остановиться, но я почему-то сказал Мицкевичу, что Анжела была моей одноклассницей, и мне интересно узнать про нее немного больше – если Петр что-то знает. Умолчал, что она была в меня влюблена. Хозяин детективного агентства оживился: «Интересная она личность! Красивая, обаятельная, умная. Работала в коммерческой структуре, что-то типа секретаря-делопроизводителя. А карьеру сделала после того, как один человек из министерства образования, отвечающий за прием гостей, познакомился с ней в какой-то компании. Мне не удалось выяснить, было ли что-то у них. Наверное, было, потому что он пригласил ее в министерство. На небольшую должность. Но после того, как она оказалась в команде, сопровождавшей большого чиновника из Москвы, ее сразу же сделали начальником, с очень хорошей зарплатой. Скоро квартиру дали, в престижном жилом комплексе. Отдел маленький, всего два человека. Основную работу ведет второй сотрудник. Анжела, говорят, тоже хорошо в работе разбирается. Но ее основное дело – сопровождение гостей. Не все из гостей, конечно, любвеобильны. Но те, кто решается на отношения с Анжелой, как утверждает молва, не жалеют об этом».

У меня заныло сердце: словно меня предал или сильно обидел близкий человек. Я одернул себя: неужели ревную? Какая глупость! Погруженный в свои мысли, не сразу понял, что Петр трясет меня за плечо: «Эй, очнись, вернись в реальность!» Вернулся, виновато улыбнулся: «Вот думаю, как это дело провернуть…» Кажется, мой университетский товарищ поверил, сочувственно хмыкнул: «Мой опыт подсказывает, что лучше быть предельно откровенным. Предлагай ей хорошие деньги – ведь у тебя есть такая возможность?» Я согласно покивал головой.

Нет, что это такое со мной творится в последнее время? Я опять отвлекся, задумался, как сказал Петр, выпал из реальности. До меня донесся голос Миши:

– Мне третий раз повторить? Ты уверен, что сможешь ее убедить?

– Уверен, – твердо заявил я, – иначе бы и не брался за это дело.

– Ну… тогда надо думать, как вам устроить встречу, как бы случайную.

– Нет, – возразил я. – Я сам должен прийти к ней, в открытую. Узнаю распорядок ее рабочего дня, выберу удобное время и место.

Вариант был найден быстро: Анжела, оказывается, как сказал Мицкевич, к которому я снова обратился, любила постоянство. И в рабочие дни, если не было никаких «спецзаданий» (при этих словах Петр закатил глава наверх – нам с ним все было понятно), она обязательно трижды – в 15-минутные перерывы и в обед – спускалась в столовую при министерстве. И всегда сидела одна за маленьким, на две персоны, угловым столиком. Вот в обеденный перерыв я и подсел к ней. Сделал это специально в конце трапезы, когда она доедала мороженое на десерт. Анжелка была поражена до глубины души:

– Откуда ты взялся?

Я хмыкнул:

– Да живу я в этом городе. Понимаешь, есть у меня к тебе серьезное дело…

– Что случилось? Что-то ты плохо выглядишь.

Я и сам знал об этом – утром посмотрел в зеркало. Решение встретиться с одноклассницей стоило мне бессонной ночи, отвратительного настроения, бледности и кругов под глазами. Но отступать было некуда. И я пошел напролом:

– Анжела, нужна твоя помощь.

– Помощь? – искренне удивилась она.

– Да. У меня просьба: выслушай все до конца. Можешь меня ударить, обматерить, но сделай, пожалуйста, это после того, как я все тебе выложу. Буду краток, мне очень нелегко это тебе предлагать, но… Понимаю, что деньги для тебя не самое важное, но начну с них. Ты можешь за одну услугу получить столько, сколько не заработаешь за много лет, а может, и за всю жизнь. Надо соблазнить Иванова, и сделать это в определенной гостинице, в определенном номере. Имея такие деньги, ты сможешь начать свой бизнес. Ты умная, молодая, энергичная, у тебя получится. Захочешь открыть бизнес здесь – тебе помогут.

Я замолчал и с трудом поднял на Анжелу глаза. Она смотрела на меня с удивлением. А я ожидал что-то типа омерзения, злости, ненависти. Ничего этого не было – только безграничное удивление.

Молчание продолжалось минуты две. Потом моя одноклассница, которая в открытую признавалась мне в любви и которую я просил О ТАКОМ, тихо спросила:

– Это деловое предложение или просьба о помощи?

– Просьба о помощи, – как можно спокойнее сказал я, хотя внутри все клокотало, кричало и сжималось от боли.

– Хорошо, – удивительно спокойно сказала Анжела, – но деньги я не возьму.

– Возьмешь, – жестко возразил я. – И изменишь свою жизнь. Я даже не прошу, я умоляю тебя это сделать.

Анжела рассмеялась:

– Ну ты, Эдик, прямо благодетель! Заботишься обо мне… Может, моя жизнь меня вполне устраивает и я ничего в ней менять не собираюсь?

Я еще до начала тяжелой для меня беседы решил не отступать от тактики танка, и продолжал ломиться напрямую:

– Не обманывай себя, тебя твоя нынешняя жизнь не устраивает. Ты вон даже обедать садишься отдельно, не хочешь смотреть людям, своим сослуживцам, в глаза. На работе ни с кем, кроме напарницы, не общаешься. Я не благодетель, но тебя немного знаю. То, что я предлагаю, будет для тебя лучшим выходом. С ответом можешь не торопиться. Три дня подумать тебе хватит? И не смотри на меня, пожалуйста, так, словно я тебя на расстрел веду. Мне самому это очень противно. Но я хорошо все обдумал, и считаю, что для всех будет лучше, если ты сделаешь то, что я от тебя прошу.

– И для Иванова будет лучше? – неожиданно улыбнулась Анжела.

Я пожал плечами:

– Знаешь, я об этом не думаю, и тебе не советую. Это жизнь, а она, как ты знаешь, штука жестокая.

Анжела, сидящая за своим стулом неестественно прямо, каким-то непонятным образом умудрилась выпрямиться еще больше и, неотрывно глядя мне в глаза, сказала, почти не разжимая губ:

– Хорошо, я согласна. Жду звонка, где, что и как.

Я не успел ответить, так стремительно она вскочила, опрокинув стул, и быстро, почти бегом пошла к выходу.

Дальше, как потом сказал Петр, все было делом техники. Когда через неделю он пригласил меня к себе и докладывал (именно докладывал – как-то по-военному коротко, четко, по пунктам, бесстрастно, только факты), я ни разу его не перебил и ни о чем не спросил. Со слов Мицкевича выходило, что операция прошла очень успешно. Сначала была устроена встреча в ресторане (будто случайная) Анжелы и нашего противника по выборной кампании. Даже был записан их разговор, но я не стал его слушать. Второй раз они встретились через день вечером в парке. Немного погуляв и поев мороженого, отправились в ближайшую гостиницу, сняли номер и поднялись наверх.

Видеозапись с постельной сценой (а была и она) я смотреть не стал. Рассказывая об этом, Петр сбился с тона военного доклада, неожиданно дрогнувшим голосом сказал: «Он опять предлагал ей уехать, говорил, что есть деньги, что он обеспечит ей достойную жизнь. По-моему, говорил искренне и честно, потому что…». Я его перебил: «А что Анжела?» Петр дернул плечами: «Категорический отказ». И, вздохнув, продолжил свой сухой доклад. Из него следовало, что информацию об измене вместе с диском передала жене Иванова ее подруга – я не стал интересоваться деталями. Составленный Мицкевичем психологический портрет обманутой женщины подтвердился: измену она не простила, ее отец уже на следующий день заблокировал счета, через которые «подкармливал» (слова Петра) Иванова. И кандидатура на выборах в депутаты областной Думы была отозвана. Более того, Иван Иванович по собственному желанию уволился из министерства.

– В общем, полная победа, – бесстрастно констатировал хозяин детективного агентства. И добавил. – Деньги за проделанную работу мы уже получили.

– Да, полная победа – согласился я. А после минутного молчания спросил. – А что с Анжелой?

Петр, похоже, ждал этого вопроса, потому как оживился и посмотрел на часы – через минуту я понял, для чего:

– Ведет себя очень спокойно. Взяла деньги, уволилась с работы, причем без отработки. Кстати, скоро она сядет в поезд, следующий во Владивосток, отправление через пятьдесят минут.

Стараясь не показать, что спешу, я поблагодарил Петра за проделанную работу, попрощался и неторопливо вышел из его кабинета. Представил, как он заулыбается перед своим экраном, куда поступает изображение с нескольких видеокамер, глядя, как я бегу к машине. Ну да Бог с ним, пусть улыбается.

Я успел, перехватил Анжелу прямо около вагона. Она, как мне показалось, даже не удивилась моему появлению, словно ждала этого. Слабо улыбнулась:

– Привет, Эдик. Мне бы вроде надо тебя материть, а лучше ударить, но я тебе благодарна – за то, что решилась поменять свою жизнь.

– Ты к кому-то едешь или так, не зная куда? – спросил я.

– К Маше Свищевой, помнишь такую, 30-летнюю студентку из нашей группы? Она давно меня зовет к себе. Она живет даже не во Владивостоке, а намного севернее, в поселке в Приморского крае, директор школы. Замуж вышла, двойню родила. Обещала и мне мужа хорошего найти. Так что у меня все будет хорошо. Прощай!

Она порывисто обняла меня – даже не обняла, а неловко ткнулась в плечо, потом оттолкнула, повернулась и вошла в вагон.

…Я сидел за своим рабочим столом и тупо пялился на экран компьютера. Там было открыто в ряд несколько окон с видеоизображениями отелей далекого острова в теплом тропическом океане. Золотом сверкали помпезные здания, плескалась нереального цвета синева меленьких, лениво набегающих волн, поблескивал кварцевый песочек, загорелые красотки то ли лежали, то ли восседали с бокалом в руках на шикарных шезлонгах. Я выбирал место, куда поеду снимать стресс от выборной кампании, прекрасно понимая, что ни в какое теплое место не отправлюсь.

Миша вошел тихо, деликатно. Сел на кресло и молча смотрел на меня. Я оторвался от бездумного созерцания сменяющих друг друга рекламных красот, спросил:

– Миша, что-то срочное?

– Да нет. Просто хотел предложить: давай напьемся?

От таких слов всю мою хандру как рукой сняло. Я расхохотался:

– Ты же знаешь, что я не пью! Да перестань ты париться, казнить себя! Все хорошо. Все у нас получилось. Врать не буду: угрызения совести испытываю, и довольно сильные. Но это уж, извини, издержки профессии. И если ты хочешь спросить, не откажусь ли я от участия в следующих выборах, то отвечу: ни за что не откажусь! И думай обо мне что хочешь. А что касается Иванова, то считай, что он просто был жестоко наказан за измену жене… И не надо читать мне мораль, учить поступать благородно!

– Нет, – запротестовал Миша, – не хочу я ничего такого делать. Ты вот заявление на отпуск написал. Куда поедешь?

– В Октябринкс, – неожиданно для себя ответил я. И понял, что действительно хочу поехать в город своего детства, с которым у меня связано так много хорошего и так много плохого – и обязательно поеду!

Глава 5 История пятая: Аллергия – это очень плохо…

Постараюсь для начала очень кратко ввести читателя, если он не знаком с содержанием моих предыдущих рассказов, в курс дела. В настоящее время я, Эдуард Григорьевич Пахалко, являюсь компаньоном и заместителем генерального директора рекламной компании «Магнит и Эдичка» Магнихантуллаева Миннимуннавира Ибратуллаевича, которого, дабы не сломать язык, все сотрудники, а также клиенты, зовут Михаилом Ивановичем, а самые близкие люди, в число которых вхожу и я, - Мишей. Никогда не планировал заниматься рекламным бизнесом, видел себя в педагогике, получил соответствующее высшее образование, но судьба распорядилась иначе. Иван Иванович Уколов, самый богатый человек в городе и области, чуть не посадил меня на много лет в тюрьму… якобы за сбыт наркотиков. Но все обошлось. Об этом я рассказал в своей первой истории. По моему настоянию наша фирма стала участвовать в выборных кампаниях, и неизменно выигрывала. Больше всего я хотел прокатить на выборах в областную Думу Уколова. Не получилось: он перебрался в Москву, и стал депутатом там. Ну а «Магнит и Эдичка» продолжила проталкивать нужных людей в законодательные органы разного уровня: в первый год – только городского и районного, во второй – и областного. За два последних два года депутатами областной Думу стали пять наших «подопечных». В первый год мы успешно провели две такие кампании, во второй – уже три. Но про каждую из них я пишу отдельный рассказ, чтобы не сбивать читателя с толку.

Сегодня очередь дошла до пятого повествования. Сразу предупрежу, что будет оно самым коротким. Причина простая: мне очень неприятно о ней вспоминать. Почему? Если дочитаете данную историю до конца, то поймете.

А начиналась она точно так же, как все предыдущие – с сообщения Миши. Чаще всего он сам его делает, врываясь в мой кабинет. На этот раз он позвонил по мобильному с просьбой зайти к нему. Вообще-то наши кабинеты расположены рядом. И мы по нескольку раз в день ходим друг к другу через расположенную в стене дверь. Но когда следует звонок от моего руководителя и компаньона, я удлиняю этот путь, выходя в коридор. На своем рабочем месте, за огромным столом с аккуратно разложенными многочисленными стопками бумаг, Миши не оказало. Он сидел в своем широком кресле на террасе, которая в аккурат по длине соответствует размеру двум нашим кабинетам. И был мой начальник мрачнее тучи. Никогда не любил штампы, расхожие словечки. Но в последнее время стал наблюдать за собой, что использую их все чаще. А что, удобно ведь! Не надо напрягаться, что-то придумывать необычное. Вот написал – мрачнее тучи – и всем все понятно.

Мой начальник и компаньон молчал. Я немного подождал, потом сел в соседнее кресло, дотянулся до сервированного столика, налил себе чая и стал неспешно пить, с хрустом раскусывая какую-то грильяжную конфету – не люблю их, но она первая попалась под руку. Миша пару минут искоса на меня смотрел, потом трагично сообщил:

– У нас очередные выборы. И это просто катастрофа!

Я пожал плечами:

– Не первые уже и, надеюсь, не последние. Конечно, третьи в этой кампании, очень тяжело нам придется. Ничего, как-нибудь выкрутимся.

Но, оказывается, расстраивался Миша совсем не из-за огромного объема предстоящей нам с нашими девочками-помощницами, занимающимися ведением официальной части выборов, работы, а по другому поводу:

– Это ерунда, справимся. А вот кандидатуры в нашей третьей кампании попались очень плохие.

– А когда они были хорошими? – хохотнул я.

– Да не перебивай ты меня! – ни с того ни с сего разозлился Миша. И раздраженно продолжал. – Оба плохие. Мы должны протащить Юрия Васильевича Малахова.

– Это в магазинах которого паленую водку обнаружили? – не удержался я.

Странно, но мое вмешательство Мишу не разъярило, а наоборот, успокоило:

– Да, тот самый. Но там уже работа идет, стрелки переводятся на поставщика, который Малахова подставил. Подключили все надзорные органы, в том числе и прокуратуру, соцсети. К выборам все это потушится, наш кандидат снова будет белым и пушистым. А вот с нашим противником – полная засада. Это Паращенко Максим Федорович.

– Ого! – присвистнул я.

И опять получил совсем не тот эффект, который вроде должен был последовать. Миша непонятно почему развеселился:

– Не свисти, денег не будет. Точнее, будет, но мало, потому что можем с треском проиграть. Но свой минимум получим. Ты лучше скажи, что по поводу Паращенко думаешь?

Я изобразил недоумение:

– А что здесь думать? Надо слабые места в его трудовой биографии и бизнесе искать. Не может быть, чтобы при таких оборотах он закон не нарушал, где-нибудь крупно не накосячил. Найдем! Первый раз, что ли?

Миша от изумления даже губы выпятил:

– Ты уверен, что здесь надо искать? И мы здесь точно что-то убойное найдем?

Получив утвердительный ответ, сморщился. Похоже, не только он меня, но и я его удивил. Привык к тому, что я требуемые скелеты в шкафу совсем в другой месте находил. И удар по нашему противнику наносился совсем не оттуда, откуда его можно было ожидать.

Конечно, я врал Мише, что думать не надо. Думать как раз надо было. Но два часа сидений и хождений по своему рабочему кабинету, копания в интернете ничего не дали. Нормальные мысли в голову не приходили. Осознав это, я набрал номер студенческого товарища, а ныне хозяина детективного агентства Петра Адамовича Мицкевича, однажды уже выручившего меня в проигрышной, казалось бы, выборной кампании. И уже через полчаса был у него.

После традиционного обнимания, похлопывания по плечам и дежурных вопросов типа как дела и как здоровье Петр меня страшно удивил:

– Буквально пять минут назад твой шеф отъехал.

У меня от этих слов вниз отъехала челюсть. Хорошо, что Мицкевич уже вел меня в свой кабинет и спиной не мог этого видеть. А устроившись в кресле, он продолжил:

– Хотя мне показалось, что ничего интересного я предоставить ему не мог. Твой шеф сказал, что давно знает Паращенко. Поэтому только уточнял, владею ли я кое-какой информацией. Оказалось, что нет. Ну а ты что хочешь знать?

Я только горестно вздохнул:

– Выкладывай все, что у тебя имеется.

Сегодня был точно день удивлений. Так, я узнал, что основной бизнес нашего противника по выборам – медицина. Он имел целую сеть медцентров практически во всех городах области. Большую часть своего времени проживает в родном городе Зареченске, в столицу области наезжает эпизодически. Никаких скандалов с его участием нигде не зафиксировано, по бизнесу (а точнее, по бизнесам) тоже все в порядке. Я, непонятно даже для чего, видимо, чтобы показаться умнее, зачем-то попросил у Петра по всем принадлежащим Паращенко объектам. Получил удивленный взгляд детектива и требуемые данные, перенесенные на флэшку.

Вернувшись в офис «Магнита и Эдички», сразу же нашел Мишу. Он с задумчивым видом пил кофе на террасе. Я сразу же предъявил ему претензии:

– Ты что не сказал, что давно знаешь Паращенко?

Миша только хмыкнул:

– Да ничего интересного в этих знаниях нет. Ну, был наш несравненный Максим Федорович первым рэкетиром в своем Заречинске – ну и что с этого?

– Как что? – я даже захлебнулся от негодования.

– А вот так! – спокойно парировал Мига. – Никаких дел не заводилось, даже ни одного задержания не было. Да и сколько не лет, а десятилетий назад это было, а?! Ну пощипал немножко торговцев на рынке и в киосках – ну и что такого, времена такие были. Не убил ведь никого, верно? Продавал фонящие от радиации бывшие в употреблении бурильные трубы. Так тогда бум строительства частных домов был, заборы всем были нужны, никто никаких документов и сертификатов не спрашивал. И как доказать, что он их крал, а не приобретал у нефтяников законным способом? В архивах копаться? Если нужные тебе документы найдешь, значит, все делалось по закону. Если не найдешь, надо искать свидетелей. Где ты их найдешь? В итоге получится, что ни бумажек, ни свидетелей. А если тебе вдруг повезет, то опять же срок давности во внимание принимай. Возьмем придорожные кафе. Он первым в области на трассах начал капитальные объекты строить – дальнобойщикам отдохнуть, шашлыки покушать. Незаконно занимал земли. Но потом все чин-чинарем оформил. Или строительный бизнес: понятно, как тендеры выигрывал, без взяток тут не обошлось, но ведь ничего не докажешь. Ну и так далее по списку.

– А медицинские центры? – с надеждой спросил я.

– Да там вообще особый порядок, все по закону, потому что требования жесткие, – последовал неутешительный ответ.

– И что же теперь делать?

– Искать, – печально вздохнул Миша. – Землю носом рыть, тогда, может, что-то интересное и найдем.

Не буду утомлять читателя описанием наших поисков. Итог большой работы был для нас ужасающим: никаких серьезных зацепок, никакого стоящего компромата! Во время очередного кофепития на террасе Миша кратко и емко сформулировал:

– Полный голяк! И что нам теперь делать?

– Думать, – со вздохом ответил я.

– Ну-ну, думай. А поехал договариваться по поводу изготовления щитов под нашу очередную рекламную кампанию. Они, в отличии от выборов, довольно гладко у нас проходят, и успешно.

И, с укоризной на меня посмотрев, Миша вышел. Я остался сидеть и бездумно глядеть на обвивающую город реку, леса – да самого горизонта, разорванные нитками нескольких дорог и вкраплениями ромбов, треугольников и квадратов коттеджных поселков. Мне только и оставалось, что надеяться на чудо. На то, что ночью снова приснится провидческий или как его там следует называть, сон. Который подскажет путь к победе на выборах… Такой сон выручал меня уже четыре раза. Или его не будет? В прошлые года подсказка приходила значительно раньше. А сейчас до дня выборов, не считая выходных, осталось всего три недели… Ничего не поделаешь, придется ждать, с тоской успокаивал я себя. Но сколько еще ждать?! Ведь три недели – это катастрофически мало!

В ночь с пятницы на субботу я наконец-то получил так долго и страстно ожидаемое – вещий сон. Точнее, совсем небольшой кусочек, но такой, который дал подсказку, что искать и как действовать. Человек в белом халате усмехался узкой ниткой сведенных воедино губ: «Аллергия у него проявляется в крайне необычной и агрессивной форме. Он подходит или даже подбегает к человеку и бьет в челюсть. Он бывший боксер, мастер спорта, так что, сами понимаете, что происходит. Резкий, поэтому успевает вырубить двоих-троих, прежде чем его же охрана его нейтрализует. Делает все молча, его намерения трудно понять и предотвратить. Всего было три кризиса, а причина невероятно банальна». На этом сон обрывался.

Мне срочно нужно было найти этого доктора. Ясное дело, что аллерголога. Его лицо я хорошо запомнил: скуластое лицо, близко посаженные не глаза даже, а две щелочки, узкий лоб, черные волосы ежиком, треугольный длинный подбородок. Ну и, конечно, ниточка сжатый губ. Поэтому включил сразу кофемашину и компьютер. Знаю, кофе натощак вреден. Но что делать, если надо личность побыстрее устанавливать.

Меня ждало полнейшее, жесточайшее разочарование. Поиски сначала в медицинских центрах областного центра, а затем в родном городе Паращенко ничего не дали. Попытался зайти с другого конца, найти терапевта, психиатра, психолога – результат аналогичный. До что же это такое?! Если я видел сон, значит, буду разговаривать с этим человеком. Но кто он такой, где его искать? Осознав, что зашел в тупик, позвонил своему начальнику и компаньону. Выло девять часов утра субботы.

Миша ответил на удивление быстро:

– Привет. Ну как, придумал?

Я вздохнул:

– Придумал. Но есть нюансы. Подъезжай на работу, поговорим.

И услышал смешок:

– Да я на работу, уже полчаса тебя жду.

На вопрос, откуда он знает, что выход найден, хмыкнул:

– Просто так сказал, для прикола. А ты что, подумал, что и мне какие-то особые сны снятся!

Я уже посвятил Мишу в свою тайну про провидческие сны, вот он и напомнил про это. Так что мне оставалось только обрисовать ситуацию с таинственным, нигде не зарегистрированным доктором и предложить:

– Фоторобот надо составить, может, тогда найдем. Куда к своим знакомым обратишься – в полицию или в ФСБ?

Миша посмотрел на меня с недоумением:

– Зачем занятых людей от серьезных дел отвлекать? У нас есть свой компьютерный гений, у него такой набор программ имеется – закачаешься!

Айтишник Володя своему заданию нисколько не удивился. Мы с ним посидели у компьютера всего-то минут десять – и портрет был готов. А вот дальше нас ждало полное разочарование. Запущенная Володей специальная программа по поиску человека по фотографии ничего не обнаружила.

Дома в субботу и воскресенье я еще пытался что-то найти – бесполезно. Бросив это бесперспективное занятие, тупо пялился в телевизор. Настроение было такое паршивое, что даже отказался от двух заманчивых предложений – покататься на коньках в ледовом дворце и потренироваться на скалодроме. Ровно в 12 часов дня позвонил Миша. Он ликовал:

– Эдик, нашли! Просто был сбой компьютерной программы, сайт не работал! Сбрасываю тебе всю информацию по твоему доктору!

Им оказался аллерголог-иммунолог из родного города кандидата в депутаты Максима Федоровича Паращенко, которого нам требовалось «приземлить». Ни с каким медицинским центром он не работал, в графе вида деятельности указывалась частная медицинская практика. Непонятно и странно, наводило на нехорошие мысли, но мне было не до этого. Главное, что нашлась зацепочка, ключик к нашему противнику в выборной кампании. С монитора на меня смотрело уже знакомое по провидческому сну довольно непривлекательное лицо – длинное, узкое, с острым подбородком, раскосыми неожиданно крупными глазами, широким носом и буквально ниткой губ, густыми бровями и ежиком темных волос – фото было черно-белым и, как мне показалось, старым. Информация об Абдулло Рустамовиче Маджидове на его личном сайте имелась скудная: еще во времена СССР окончил Таджикский медицинский институт, отработал сразу года в Душанбе, после чего переехал в Зареченск. Зато было много сертификатов, в том числе и международных. А чтение отзывов пациентов меня, признаюсь, потрясло. Не тем, что они были сплошь хвалебные, а географией их авторов: по России – от Магадана до Владивостока, а от перечня иностранных государств глаза полезли на лоб, ведь среди них значилась Болгарии, Испания, Франция, Швеция, Канада, США, Австралия (ничего себе!) и так далее, хоть глобус изучай. Окончательно убили два адреса «город Одесса» и «город Киев» – это в наше то время?!

Но зацикливаться на этой информации, разбираться в ней не было ни времени, ни желания. Главное, что имелся адрес, по которому оказывалась частная медицинская практика, и номера двух телефонов.

Надо было действовать. Я сразу позвонил Петру Адамовичу Мицкевичу. Хозяин детективного агентства оказался на рабочем месте, и я на такси помчался к нему. Бывший однокурсник по педагогическом университету выслушал мою вводную, какое-то время качал головой, а потом неожиданно расплылся в широчайшей улыбке – показалось, что еще секунда, и он от души захохочет.

– Что в этом смешного? – удивился и возмутился я.

Петр все-таки рассмеялся. Но быстро успокоился и, не стирая довольную улыбку с лица, объяснил:

– Эдуард, тебе просто сказочно повезло, причем два раза!

Для убедительности поднял правую руку с двумя оттопыренными пальцами. Поняв, что я начинаю нервничать, сразу перешел к делу:

– Во-первых, в Зареченске есть филиал нашей конторы. И, представь себе, туда обратилась жена Паращенко, заказала за ним наблюдение. Поймала на измене. Она женщина неглупая, поняла, что можно обойтись без скандала. Нашему детективу, который все это накопал, сказала, что вытребовала от мужа обещания в верности. Говорят, он мужик-кремень, если слова дал, то не нарушит его никогда. Правда, жена для верности еще на год установила за ним слежку еще на целый год. Так что нам расписание жизни Паращенко, его привычки и много еще чего известно досконально.

– И когда это было? – осторожно спросил я.

– Да всего неделю назад слежку сняли! – ликующе не сказал, а буквально пропел Петр.

– А второе везение? – я просто задыхался от нетерпения и предчувствия невероятной удачи.

Похоже, Мицкевич понял мое состояние:

– Это какая-то фантастика, но жена твоего Абдулло Рустамовича Маджидова тоже в нашем агентстве заказала за ним слежку!

– Да не может быть! – ахнул я. – Он тоже гуляет?

– Нет, – рассмеялся Петр. – Дослушай до конца. Твой доктор дал взаймы очень крупную сумму денег своему другу, предпринимателю, они какой-то интересный проект затевали. А тот с денежками выехал куда-то в Европу, и затих. Поговаривают, что в Москве сделал пластическую операцию, сменил паспорт. Не знаю, так ли это, но денежки твоего доктора пропали. По этой причине он не отправил в ежегодный отпуск в Арабские Эмираты жену, троих детей и тещу. Жена его рассказу не поверила, заказала служку. Когда доктор про это узнал, подал на развод. Развелся, алименты не платит, но перечисляет оговоренную сумму, потому как все сделал грамотно, в качестве отступного оставил жене и детям шикарную квартиру и даже машину. А через полгода встретил какую-то мамзель, живет с ней на съемной квартире.

– А последнюю информацию ты откуда знаешь? – поразился я.

– Я же сказал – дослушай до конца! – притушил мое нетерпение Петр. – Эта мамзель не очень поверила в рассказ доктора, и в свою очередь недавно наняла наших детективов, чтобы все проверить. Ее можно понять: успешный, востребованный доктор, и вдруг без денег? Так что информация свеженькая. Можешь двоих этих субчиков брать в оборот, как говорится, тепленькими. Представляю, что их ждет, но это уже не мое дело. Никаких материалов тебе передавать не буду, только контакты интересующих тебя персон и руководителя нашего филиала. Я ему сейчас отзвонюсь, он тебя встретит и во всем поможет. Можешь выезжать сегодня, переночуешь у него, – и протянул мне листок бумаги.

Я согласно кивнул, крепко обнял Петра и, бормоча благодарности, чуть ли не бегом покинул детективное агентство – так не терпелось познакомиться с отчетами о слежках. Уже через пару часов был в Зареченске, благо до него от областного центра всего сто километров. Маленький сухенький старичок, явно подбиравшийся к своему восьмидесятилетию, лучащийся гостеприимством и любовью ко всему миру (ну как про такого подумаешь, что он может за кем-то следить, собирать компромат!) сразу же пригласил меня за стол то ли на поздний обед, то ли на ранний ужин в кругу семьи – дочери с мужем и тремя внуками от десяти до семнадцати лет. По его завершении мы вдвоем из большого двухэтажного коттеджа отправились в небольшое строение, снаружи больше напоминающее средних размеров торговый киоск, оказавшийся внутри приличным и уютным домиком. Документы, с которыми меня познакомил Виктор Павлович, заставили поверить, что и эту выборную кампанию можно выиграть. Правда, придется хорошо поработать, причем не только мне с Мишей, но и привлеченным сотрудникам или сотрудницам (что более вероятно) нашей рекламной фирмы «Магнит и Эдичка».

В восемь часов утра понедельника я сидел в кабинете Абдулло Рустамовича Маджидова. Решил не церемониться – и с места в карьер:

– Мне нужна информация о причине и особенностях аллергии Максима Федоровича Паращенко.

Доктор от возмущения буквально зашипел:

– Покиньте мой кабинет, пока я не вызвал охрану или еще лучше – полицию!

Я рассмеялся:

– Можете вызвать. Но лучше этого не делать. А если вы не ответите на мой вопрос, то у правоохранительных органов будут вопросы к вам, и очень неприятные вопросы.

Выложенные на стол три фотографии заставили буквально посереть смуглую, едва ли не коричневую, присущую южной нации кожу сидящего напротив меня немолодого мужчины.

Наверное, можно было получить нужную мне информацию безвозмездно, но я повел себя по-джентльменски:

– Вы от этого ничего не потеряете, наоборот, только выиграете. Вы получите за информацию, при условии, что она будет полной и правдивой, два с половиной миллиона рублей. С учетом хранящихся в банках на депозитах средств этого как раз хватит на покупку квартиры и мебели в доме в микрорайоне «Солнечный», которую вы недавно смотрели.

Этим предложением я окончательно добил Абдулло Рустамовича, он судорожно сглотнул, откашлялся и начал рассказывать.

Сразу же после разговора с доктором я позвонил Мише, чтобы он к моему приезду был на рабочем месте, желательно с перекусом для меня, и вернулся в областной центр, прямиком в родную компанию «Магнит и Эдичка». Свой план действий изложил буквально за две минуты. За это время радость на лице моего шефа и партнера сменилась на странную гримасу, смесь ужаса и брезгливости. Наверное, минуту он сидел молча, а потом буквально зашипел:

– Ты понимаешь, что это преступление! Во что ты нас хочешь втравить?!

Я потянулся всем телом – все-таки час гонки на почти предельной скорости моего автомобиля сказались не лучшим образом – и как можно ленивее сказал:

– Я пойду перекушу, что-то жрать хочется, а ты пока подумай.

Через пять минут Миша вышел ко мне на веранду, где я пил кофе с круассанами и копченой колбасой, сморщился от такого кощунства и с надеждой спросил:

– Эдичка, а другого варианта нет?

Я помотал головой:

– Сам хотел бы другой вариант иметь. Но, увы, его нет. Мы или принимаем мой план, или с треском проигрываем выборную кампанию.

План был сложный и многослойный. Чтобы его осуществить, нам с Мишей пришлось объявлять корпоративную вылазку в ближайшие выходные на отдых в горнолыжном курорте Зареченска – летом он работал как база отдыха. С выездом в пятницу сразу после завершения рабочего дня. А мне пришлось усиленно работать с Мальвиной, то есть Милой Михайловной Прониной, ведущей все наши выборные кампании, и немного с Майей Фаритовной Камаевой, бывшей сотруднице областной администрации, принятой в нашу фирму для усиления данного направления.

Мальвина, когда я объяснил стоящую перед ней задачу, побледнела и спросила:

– Эдик, может, не надо?

Она всегда обращалась ко мне по имени и отчеству, несмотря на совсем незначительную разницу в возрасте. А тут – на тебе! – так официально. Я тяжело вздохнул и демонстративно развел руками:

– Надо, Мила. Надо!

Вдвоем мы поездили по магазинам и подобрали необходимый для выполнения нашего, точнее, моего плана наряд для Мальвины. Она морщилась, но обновку одела. Когда мы зашли к Мише, он застыл в изумлении:

– Ну ты вылитая Пугачика!

– Кто? – синхронно не поняли мы с Мальвиной.

– Да Алла Пугачева, – почему-то не очень веря в нашу реакцию и испытующе на нас поглядывая, объяснил Миша. – Была певицей номер один в СССР, а потом в России. Сейчас за границей обитается. Вот она на сцену в подобных нарядах выходила, по-моему, стиль «летучая мышь» называется. Или я что-то путаю?

Придирчиво оглядев наряд со всех сторон, удовлетворенно кивнул:

– Годится. Может, у вас и получится.

Второй наряд приобрели для второй нашей сотруднице, также активно ведущей выборные наши кампании. Валентина Максимовна возражала, но мы втроем были непреклонны. Увидев результат, застыли от удивления. Мила не выдержала:

– Валя, ну ты просто секс-бомба какая-то!

Мы с Мишей переглянулись и синхронно удовлетворенно покачали головами – именно такой образ и был нужен.

Уже в понедельник утром было объявлено, что рекламная компания «Магнит и Эдичка» в полном составе на выходные отправится на отдых в город Зареченск, желающие могут взять с собой семьи. Отправление – в пятницу, по завершении укороченного по случаю поездки рабочего дня.

Желающих набрался полный автобус. В Зареченске мы первым делом заехала в ресторан «Орион». Мне он понравился. Старое здание, построенное лет 80 назад, основательное, прямоугольное, двухэтажное, при этом такой же высоты, что и расположенный напротив трехэтажный жилой дом. Широченная и высоченная входная двухстворчатая дверь. Огромный холл, с одной стороны которого расположилась глубокая и вместительная раздевалка, по случаю лета пустая, с другой стороны – туалеты. Наверх, в зал ресторана вели две белоснежные, сходящиеся в одну мраморные лестницы. Посередине красовалось панно – горный пейзаж с водопадом, из него вытекала вода и по камням (или чем-то под них стилизованным) скатывалась в полукруг бассейна. Приятная атмосфера.

Ресторан меня поразил. Не залом, он как раз был, можно сказать. стандартным, а своим потолком. Я не мог понять, на чем он, по моим прикидкам, при размере метров сорок на двадцать, держался, так как никаких колонн не было. Решив, что не стоит забивать этим голову – висел 80 лет, так и еще один день провисит – благополучно про него забыл. Да и надо было сосредоточиться и браться за дело.

Взрослые представители нашей отдыхающей компании расположились за пятью столами, расставленными буквой «П», дети – за двумя сдвинутыми вместе. Два компьютерщика сели вдалеке от сослуживцев, но никто, похоже, на это не обратил внимание – настроение у всех было хорошее. Наши люди закусили с дороги, немножко выпили. С мест, где мы с Мишей сидели, был хорошо виден противоположный конец зала с двумя отдельно стоящими от других столами. Прошло полчаса, и за один стол сел пожилой мужчина в белом костюме, за другой – двое крепких молодых парней в кожаных пиджакам. Максим Федорович Паращенко со своей охраной.

Еще через полчаса Майя Фаритовна, на которую с интересом косились наши мужчины и с неодобрением поглядывали наши женщины из-за ее секс-бомбического одеяния, отправилась к сцене, к настраивающему инструменты квартету музыкантов – надо же, здесь была полноценная живая музыка! Минут через пять ресторан погрузился в громкую ритмическую музыку. В нашей компании работают преимущественно молодые, энергичные люди, и вскоре уже большая их часть лихо отплясывала на оставленной для этого занятия площадке. Мальвина о чем-то поговорила с двумя нашими незамужними сотрудницам, и когда зазвучал «медляк» с предварительным оповещением, что это «белый танец», те отправились приглашать охранников Паращенко. Я опасался, что может не получиться, но миллиардер милостиво кивнул, и кожаные пиджаки затоптались на середине зала в обнимку с девушками. А в это время к нашей добыче подошла Майя Фаритовна. Не перестаю удивляться, как одежда меняет людей. Из скромной пожилой (на мой взгляд) она превратилась в чертовски привлекательную и в общем-то далеко не старую женщину. Ну с возрастом понятно: всю жизнь работала на Севере, в 50 вышла на пенсию, два года работала в областной администрации, потом перешла к нам. А вот изменения во внешнем виде! Юбка ниже колен с высоким боковым разрезом, подчеркивающим стройные загорелые ножки, глубокое декольте, открытые плечи и спина – ну как здесь не согласиться со словами Мальвины о секс-бомбе!

Но нам с ней было не до наблюдений за тем, кто с кем и как танцует. Моя сообщница и главная исполнительница опасного действа по замене салата без зеленого горошка другим, содержащим оный продукт, взяла привезенный в дорожном мини-холодильнике и занесенный в ресторан внешне точно такой же салат (предварительная работа была выполнена нами на «отлично») и, прикрывая его своим нарядом «летучая мышь», отправилась к столику Паращенко. Я следовал в некотором отдалении от нее. Операция прошла удачно. Мы вернулись за свой столик и сразу же взялись за поедание похищенного салата. Мальвина хмыкнула: «Очень даже вкусно!»

Наш народ еще пил, плясал. Быстрая музыка сменялась медленной. Паращенко даже подошел к нашему столику, пригласил на танец Майю Фаритовну – надо полагать, ответный жест за ее «белый танец». Я же внимательно следил за Паращенко. Он съел салат, по всем расчетам уже должна была последовать реакция, но ничего не происходило. Я уже начал думать: что-то тут не так, может, и нет у человека никакой аллергии, может, ей просто объясняют беспричинные приступы ярости миллиардера? Но вот Паращенко медленно встал, взял в руки стоящую на столе неоткрытую бутылку коньяка и лениво направился к соседнему столику, за которым расположилась шумная компания парней. Телохранители напряглись, однако остались сидеть. Паращенко что-то сказал одному из парней, тот начал подниматься – и получил удар бутылкой по голове. Реакция соседа пострадавшего, начавшего оседать на стул, последовала немедленно, он вскочил и попытался достать голову обидчика кулаком. Но промахнулся: Паращенко, в свое время бывший призером юношеского первенства Росси по боксу, уклонился и влепил неудачнику боковой в челюсть. Подлетели его охранники, схлестнулись с четырьмя оставшимися парнями. Крики! Свалка! Я облегченно вздохнул: операция прошла успешно. Через пару минут появилась полиция.

Миша подсел ко мне и, угрюмо наблюдая за происходящим, с просил:

– Что сейчас по этому вот поводу думаешь?

Я ухмыльнулся:

– Да вот думаю, что аллергия – это плохо. Иногда даже очень плохо. Попозже поговорим, хорошо?

Этот инцидент испортил настроение нашей компании, народ быстро доедал, допивал, и уже минут через пятнадцать компания «Магнит и Эдичка» в полном составе сидела в автобусе. Два дня на базе отдыха, распложенной на вершине холма (все-таки это горнолыжный курорт), прошли без инцидентов. Каждый нашел себе занятие по душе, а выбор был большой: катания на лошадях, пешеходная тропа, прогулки в лесу, спортивная площадка, аттракционы, поездка на озеро вниз на купание и рыбалку, и даже небольшой зоопарк имелся. Компьютерщики, и здесь отделившиеся, в небольшом вагончике оперативно смонтировали записанный в ресторане скандал и выложили в интернет. Так что два следующих дня мы время от времени интересовались количеством просмотров – их было очень много, что вполне объяснимо, ведь далеко не каждый день долларовый миллиардер бьет бутылкой по башке и вырубает кулаком мирно отдыхающих парней.

Мы с Мишей тоже поселились не в одном из капитальных кирпичных домов, а в вагончике на две персоны. Как только бросили свои сумки на кровати, мой начальник и компаньон накинулся на меня с вопросами «а нас не вычислят?», «а не поймет ли Паращенко, что мы ко всему этому причастны?», «а что будет с поварами, когда выяснится, что в салате был зеленый горошек?» и другим подобными.

Я разобрался со своими вещами, лег в одежде на кровать и неторопливо начал объяснять, что ничего нам не грозит, никаких следов мы не оставили. Сидели в другом углу зала, начала конфликта никто не видел, полиция опрашивала тех посетителей, что находились поблизости, и нас спокойно отпустила. Видеокамеры не работают уже второй день, и не только в ресторане, но и на улице, хотя об этом пока никто еще не знает. Поэтому никто не мог зафиксировать проникновение в здание двух человек, которые что-то занесли и что-то вынесли в двух увесистых пакетах. Что до салата, то кто-то перепутал кукурузу и зеленый горошек, потому как банки оказались поразительно похожими. А ту, из которой один из ингредиентов попал на стол Паращенко, давно выбросили (есть у нас среди работников кухни свой человек), а содержимое контейнеров давно вывезено на свалку. Конечно, если подключить к расследованию ФСБ, ФБР, Интерпол и прочие серьезные структуры, то что-то можно и накопать, но кто же их будет подключать?

Победа нашего кандидата была предопределена – Паращенко из выборной кампании слился. У меня возникло подозрение, что нам еще раз крупно повезло, потому как юноша, о голову которого была разбита бутылка коньяка, оказался заезжим московским гостем, сынок влиятельных родителей. Но своими мыслями ни с кем делиться не стал.

Самым слабым звеном нашей успешно проведенной операции была Майя Фаритовна. Но еще во время пребывания на базе отдыха Миша, я и Мальвина с ней поговорили: посокрушались о происшествии, поуспокаивали ее, посоветовали не принимать близко к сердцу и так далее, и тому подобное. Она умная женщина, вероятно, что-то поняла, но даже если все так и было, виду не подала, с нами согласилась, что надо эту неприятность выбросить из головы, забыть как можно скорее.

Всего через час после появления официальной информации об итогах выборов протащенный нами в областную Думу Юрий Васильевич Малахов приехал к Мише. Он дождался, когда я тоже приду в кабинет хозяина рекламной компании «Магнит и Эдичка», крепко пожал мне руку, потом положил на стол большую запечатанную коробку шоколадных конфет, неторопливо порвал защитную пленку, потянул на себя внутренний короб, заложенный пачкам пятитысячный купюр:

– Гонорар, причем в двойном размере – это за то, как лихо вы Максимку сделали!

Мы с Мишей состроили честные лица и наперебой стали убеждать, что просто так получилось, что нам несказанно повезло, что... А я удивленно развел руками:

– Если бы так было на самом деле, мы бы где-нибудь прятались от праведного гнева Паращенко. А мы, как видите, на работе, сидим спокойно в своих кабинетах.

Юрий Васильевич хмыкнул:

– Да просто Максимке сейчас не до вас, да и вообще не до чего. Сынку слишком серьезного человека голову разбил, да вы сами видели, интернет сколько времени по этому поводу гудел. Парашка свой бизнес срочно распродает, совсем по дешевке, за границу мотануть намылился. Туда ему и дорога.

Потом хитро прищурился:

– Если кто спросит, рекомендовать вас, чтобы вы человека в областную Думу посадили?

Миша даже смутился:

– Ну скажете же – посадили… Ну, просто помогли выиграть выборную кампанию…

Малахов расхохотался – в голос, от души.

Отсмеявшись, пообещал:

– Так и буду говорить – просто помогли выиграть выборную кампанию. Ну еще раз спасибо, пацаны!

И, пожав нам руки, ушел.

Миша повернулся ко мне:

– Эдик, а будут ли следующие выборы? Стоит ли нам в них влезать? Методы больно сомнительные… Опасно ведь, по самому краешку ходим… Сорваться, оступиться можем…

– Можем, – согласился я. – А чтобы не сорваться, надо подход к выборам изменить. Не давать сразу согласия, а все внимательно изучить, а уж потом отвечать на предложение – твердое «да» или твердое «нет».

– А мы так сможем? – засомневался Миша.

– Неправильно ставишь вопрос, – ответил я. ­– Не сможем, а должны. Иначе нам точно головы поотрывают. Не все же время нам будет так фантастически везти, как на этот раз…