Пока не сработала вспышка

Глава 1

Я открыл блокнот и записал: «Дело о...».

Рука остановилась. Не так-то легко сегодня давалось заглавие. Обычно я придумываю их на ходу, ещё во время наблюдения за объектом, и, как правило, они являют собой образец простоты и незатейливости. «Дело о супружеской неверности», «Дело о молодом многоженце», «Дело о походах налево». Увы, огромная доля работы частного детектива – это слежка за подозреваемыми в измене мужьями и жёнами. Так что никаких записок доктора Ватсона о великих сыщицких изысканиях и торжестве дедукции в моих блокнотах отродясь не водилось. Впрочем, иногда я позволял себе некоторую поэтичность в заголовке. «Дело о рыжем прохвосте», или «Дело о предприимчивом рогоносце», или «Дело об осеннем адюльтере». К сожалению, поэзия на этом и обрывалась, дальше появлялись довольно скучные заметки и комментарии.

Отчёт о проделанной работе я распечатываю или пересылаю клиенту по электронной почте вместе с фотографиями, копии храню в ноутбуке и на съёмном носителе, блокнот существует исключительно для моего личного удовольствия. Там я описываю – коротко и схематично, совсем не художественно – поминутный ход расследования, курьёзы или опасности, с которыми довелось столкнуться, отмечаю особенности расположения домов, парковок, коды на дверях (авось, пригодятся!), удобные точки для наблюдения, анализирую допущенные ошибки. Разумеется, оставляю самому себе ценные советы, фиксирую в блокноте, как в дневнике, размышления и чувства, возникшие во время работы – опять же абсолютно не литературно. Иногда я нахожу их любопытными во время написания, но уже спустя неделю-другую не вижу в них прелести. В другой раз, перечитав заметки, я вдруг восклицаю: «Ну и молодчина! Так верно подметил!»

В любом случае, берясь за новое дело, я не ленюсь просматривать дневниковые записи.

Сегодня я пишу пространно. Я пишу всё, как было, – от первой встречи с клиентом в своём кабинете до последних обстоятельств, связанных с делом о...

Я опять запнулся и перевёл глаза на пустоту в заглавии. Вернулся к оборванному абзацу, зачеркнул половину фразы и снова переписал, решив так и оставить многоточие. О заглавии подумаю позже.

03.09.2016

Всё началось в субботу.

В субботу 3 сентября [U1] 2016 года в 13:45.

У меня есть привычка отмечать время появления клиента в кабинете. Отнюдь не все приходят по предварительной договорённости. Если я не берусь за предложенную работу – ничего страшного, просто вычёркиваю ненужную информацию из ежедневника или сминаю и выбрасываю листок с бесполезными записями. Если же мы заключаем договор, я непременно вношу время первой встречи в блокнот. Это точка отсчёта.

Итак, всё началось именно тогда. В субботу, в 13:45.

Посетитель – мужчина средних лет, с проседью и залысинами на круглой голове – был одет не по погоде легко и далеко не изысканно. По-домашнему. Старенькое вытертое трико с лампасами, чёрная майка без картинок и надписей, поверх которой наброшена расстёгнутая фланелевая рубашка в косую полоску. В резиновые тапочки, надетые на босую ногу, коротколапыми ящерицами лениво стекали расширенные вены голеней. Лицо его – усталое и осунувшееся – с трудом удерживало бегающие воспалённые глаза, казалось, ещё чуть-чуть и они в беспорядочном метании кинутся прочь из глазниц, будто брошенные на игральный стол кости.

– Моя сестра больна, - заявил он с порога, и прежде, чем я сделал попытку возразить, продолжил, - я не сумасшедший и прекрасно понимаю, в чьём кабинете нахожусь.

Я кивнул и сменил запланированный протестующий жест на приглашающий.

– Присаживайтесь.

– Меня зовут Леонид.

– Антон, - я представился в ответ.

– Понимаете, доктор... - Мужчина смущённо улыбнулся, опасаясь, как бы я после такого обращения впрямь не засомневался в его вменяемости, - то есть, простите, детектив...

– Антон.

– Детектив Антон...

– Просто Антон, – раздельно произнёс я.

Глаза его чуть успокоились и сосредоточились на мне.

– Понимаете, Антон, мне довелось поговорить со многими врачами за последний месяц, и все они отказались помочь.

– Давайте по порядку. - Я взглянул на круглые настенные часы с логотипом известной фирмы, прикидывая, сколько времени готов потратить на пустую болтовню, если вдруг обращение Леонида окажется таковой. Клиент не казался мне перспективным. Мысленно я отвёл ему четверть часа. Если что, в 14:00 я тактично укажу на дверь. Или не тактично. Как пойдёт.

– Моя сестра моложе меня на двадцать лет. Ей в следующем году исполнится тридцать, я тоже готовлюсь отпраздновать юбилей. Наша мама родила Юленьку в сорок лет и, увы, спустя четыре года скончалась. Следом за ней и отец. Я вырастил сестру, словно родную дочь. Так сложилось, что между нами никогда не было секретов. Казалось бы, какое может быть доверие между взрослым мужчиной и девочкой-подростком, но нет – даже в самые сложные дни пубертата Юля делилась со мной любыми переживаниями, романтическими настроениями, порой даже чересчур откровенно. Так продолжалось и когда Юля стала совершеннолетней. Мы оба одинокие, живём в одной квартире. Только ничего дурного не подумайте, доктор... Э-э-э... Простите, Антон...

Я махнул рукой, велев продолжать.

– Когда у Юли кто-то появляется, она, как правило, съезжает к кавалеру, а мои страсти уже позади, сочетаться браком я не намерен. Последний роман у сестры завершился месяцев восемь назад, и она вернулась. С тех пор мы снова живём бок о бок в родительской двушке.

Я бросил взгляд на часы. 13:51. Ничего безумного в речах посетителя не прозвучало. Возможно, ему действительно требуются услуги частного детектива. Мысленно я перевёл его в разряд условно перспективных.

– И вот полгода назад начались странности: Юля стала писать стихи, чего с ней не случалось даже в дни юности. Я нашёл черновики у неё на столе. Стишата плохонькие, слабые, я бы даже сказал вымученные, будто из-под палки писанные.Новое хобби ещё не странность, - прокомментировал я, - каждый мастер когда-то был стажёром.

Посетитель снова сфокусировал на мне взгляд. И я задержал внимание на его глазах: они показались мне глубокими, интересного оттенка: словно спокойное безоблачное небо переходит в зеленоватую морскую гладь. Я протянул Леониду стакан воды. С тем же успехом мог бы предложить ему уксус или машинное масло – он употребил бы их столь же рассеянно, как воду.

Я мысленно одобрил кредит ещё на 15 минут.

– Вы правы, – наконец произнёс он, вдруг почувствовав вкус воды и, кажется, просветлев, по крайней мере внешне, – но она пишет всегда вечером в воскресенье. Уходит в комнату и сочиняет стихи. Подглядывать нехорошо, – он сконфузился, – но обстоятельства вынуждали меня. Согласитесь, если за столько лет у нас не было друг от друга секретов, то любая таинственность толкает на крайние меры.

– Возможно, она рассылает своё творчество по издательствам. Стесняется вас, думает, вы станете смеяться...

– Отчего же она не делает этого через интернет? Сейчас это самый простой способ.

– А электронный ящик вы, стало быть, проверяли?

Он стушевался и затравлено посмотрел на меня. Всё ясно – обстоятельства.

– Тогда, может быть, она пересылала эти письма себе самой? Это один из способов защитить авторские права.

– Тогда они приходили бы обратно, а я ни разу за всё время не доставал из ящика конвертов, отправленных нами и адресованных нам же!

– Вы – нет, а ваша сестра, возможно, ждала этих писем и забирала их сама.

– Маловероятно. Я недавно провёл две недели на больничном с высокой температурой. Следить за сестрой вне дома я не мог, но выйти на лестничную клетку сил хватало. Не было ни одного письма, точно! Поверьте мне.

– Значит, это какая-то односторонняя переписка. Не возвращались те же самые конверты, но и ответов не приходило. Вы сказали, она была с вами излишне откровенна в амурных вопросах. Может быть, настал момент, когда в её душе созрело чувство, которое не делится на троих?

– Я понимаю, неприлично совать нос в чужие дела. Рабочий график не позволял мне слишком увлечься слежкой, но пару раз я видел, что она укладывает свои стихи в конверт и по дороге в магазин – она кассир – бросает письма в почтовый ящик. Понимаю, доктор, вы снова возразите: отсылать письма не порок, но есть ещё одна странность! Юля начала болеть. Поначалу изредка покашливать, терять былую жизнерадостность, временами внезапно бледнеть. Дальше – больше. Дело дошло до рвот и обмороков. Или сядет в уголке, стиснет зубы, будто терпит боль, потом глубоко вдохнёт… Она думает, я ничего этого не вижу.

– Беременность? - уточнил я.

– На мой прямой вопрос она ответила «нет». Живота я не замечал.

– У некоторых он увеличивается незначительно.

Посетитель заморгал. Вероятно, такая мысль не приходила ему в голову. Перепрыгнув через неуютные размышления, он продолжил.

– Я обращался втихаря к докторам, упрашивал Юлю обследоваться. Доктора строили предположения, велели привести сестру, Юля отказывалась. Замкнутый круг. Меня совершенно не мучит любопытство, она имеет право на личную жизнь, но от беспокойства я начинаю сходить с ума, Антон! Я уже не молод, работа требует моих частых отлучек из города. Помогите! Пойдите мне навстречу!

Он устремил на меня лихорадочный взгляд, подобравшись к самой цели своего визита. Теперь пытается внушить мне её телепатически. Ну уж нет, пусть произнесёт вслух и непременно самостоятельно, чтобы потом не возникало недопониманий или ощущения навязанности услуги.

– Если человек говорит, что готов пойти вам навстречу, это значит, что вы заведомо будете двигаться в противоположных направлениях.

– Тогда просто поймите меня и не откажите в помощи!

– Каких действий вы ждёте от меня?

– В понедельник я улетаю до конца месяца. Прошу вас, проследите за моей сестрой, узнайте, куда она посылает письма и просто будьте рядом, если... Если вдруг что-то случится...

Я молчал, глядя в сторону. Ничего необычного он мне не предлагал. Клиент платит деньги, я приношу информацию. Никаких лишних размышлений об этике и морали, никаких вопросов об истинных мотивах и стремлениях клиента. Но заплатит ли он? Может, спросить в лоб?

– Вы кредитоспособны?

– Ах да! Деньги не проблема, - он оттянул майку, - я к вам прямо из дома. Мы живём неподалёку. Мусор выбросил и вдруг вспомнил о вашей конторе. Сам своей заторможенности поразился – рядом с домом есть кабинет частного детектива, а я только сегодня додумался обратиться, хотя вывеску видел постоянно! Скажите, сколько будут стоить ваши услуги, и я тотчас же принесу необходимую сумму.

В тот день мы подписали договор.

05.09.2016 – 10.09.2016

Я видел, как скрылось за поворотом такси, увозившее Леонида в аэропорт. Сентябрьский утренний сумрак всколыхнулся, потревоженный светом фар, словно бессчётное множество седеющих тёмных пуделей разом подняли косматые сонные головы, чтобы проверить, не их ли хозяин пришёл, и снова улёгся ровным однотонным полотном.

Юлия ещё некоторое время постояла у окна, глядя вслед автомобилю, потом штора задёрнулась. Вероятно, девушка стала собираться на работу.

Я хотел закурить, но сигарет в кармане не оказалось.

Морзянкой по фасаду дома бежала череда освещённых окон, перемежающаяся чёрными проёмами. Словно курсор, приглашающий к продолжению затейливой переписки, за занавесками на четвёртом этаже моргал холодный белый свет неисправной лампочки. На одном из окон я даже заметил медленный пульс огоньков гирлянды.

«Агонирующая кардиограмма ушедшего года или зарождающееся сердцебиение грядущих лет? - промелькнула философская мысль и тут же сменилась другой, язвительной, - они хоть ёлку вынесли, чудаки, или так и хранят с января?»

Я ещё раз проверил карман. Сигарет, разумеется, в нём не появилось.

Предстояла долгая и неинтересная неделя – так мне казалось. Увы, я не ошибся.

Работала Юлия в супермаркете, находящемся в конце галереи большого торгового комплекса. График – два через два.

Расположение магазина стоило бы назвать идеальным: попасть в него можно было либо с одного из двух входов в мегамолл, либо с торцевого служебного подъезда. Все три двери находились в одной параллели, а значит я без труда мог наблюдать за ними с занятой точки. Вернее, точек было две: лавочка возле метро и ларёк с шавермой в некотором удалении от подземки. Эти посты я занимал, когда кассирша уходила из торгового зала. Проникнуть вслед за ней в подсобку я, разумеется, не мог, но выяснить, не покидает ли она здание во время обеденного перерыва, было необходимо.

В остальное время я бесцельно слонялся по нижнему этажу торгового комплекса, откуда открывался вид на кассы.

Когда Юлии не нужно было идти на работу, я дежурил в машине, а после обнаружил в подвале дома напротив интернет-клуб, из которого просматривались нужные мне подъезд и окна. Посетитель, с утра до вечера играющий в сетевую игру, ни у кого не вызовет подозрений, лишь бы платил исправно. А платил я исправно.

Я скажу так: вся ситуация была словно создана для слежки. Наблюдай, смотри, зыркай, пялься, рассматривай хоть в упор! Делай, что хочешь. Все условия, как на подбор. И только сам объект не представлял ровным счётом никакого интереса!

Неужели девушка меня заметила? Или ожидает от своего братца подлянки в виде нанятого соглядатая? Или кто-то тайно живёт в её квартире, пока Леонид отсутствует? Кто-то, у кого есть ключи... И этот кто-то уходит и возвращается отдельно от Юлии? Почему нет? Такой вариант возможен. Леонид велел следить за сестрой, а не за домом.

Одно было бесспорно: девушка чувствовала себя неважно. Была бледна, угрюма, по дороге могла остановиться, чтобы передохнуть, а иной раз её походка становилась шаткой, и она едва не падала, словно сбитая внезапным шквальным порывом – того и гляди свалится под колёса проходящих мимо автомобилей. Работала Юля вяло, не сосредоточенно. Два раза в день я обязательно заходил в магазин примерно в одно и то же время, чтобы создать вид служащего, решившего купить молока в обеденный перерыв и холостяцких сосисок для вечерней трапезы.

Однажды, стоя на остановке, девушка закашлялась, прикрывая лицо отворотом вязаной кофты, и долго не могла успокоить удушливые спазмы.

Воистину что-то было не так – со здоровьем!

В остальном – ни единой зацепки!

Иногда, наблюдая за каким-нибудь заподозренным в неверности мужем, я радовался, как ребёнок, понимая, что его репутация чиста, искренне счастливый я приносил ревнивой жёнушке отчёт с фотографиями, лишёнными пикантного наполнения. Но сейчас меня грызла злость! Зачем я хожу за этой девушкой? Ей, безусловно, не мешало бы подлечиться, но вот уж никогда не думал, что собирать анамнез надлежит с помощью наружного наблюдения! А что? Может, вменить это в обязанности всем докторам?!

Шесть дней пустоты. С понедельника по субботу – ни крупицы важной информации.

«Дело о впустую потраченном времени»...

В такие минуты задумываешься: а есть ли вообще смысл в моей профессии? Где-то сейчас пекут хлеб, осваивают космос, спасают жизни, варят гудрон, плавят металл, конструируют и проектируют. Кто-то танцует и поёт, собирает цветы после концерта, плюшевых медведей и записки с признаниями в любви и угрозами. Кто-то возвращается после работы в семью и проходит десяток шагов от входной двери до кухни обвешанный детьми, собаками и всякими черепахами-рыбками-попугайчиками-ужиками-ящерками...

А я? Что есть у меня, топтуна?

Впрочем, идиллическая картина, нарисовавшаяся в голове, тут же распалась на неэстетичные осколки. Не мечтал я никогда завести семью, детей и клещами впивающихся в щиколотки животных! Даже аквариум мне не нужен! Я люблю свою работу и не хочу, чтобы мне указывали, где и во сколько я должен быть, чтобы пеняли, что я опять пропустил семейное торжество или опоздал в театр, что испачкал костюм в очередной подворотне. Наверное, это особенная степень лжи в семейных отношениях, когда ты, целуясь, косишься на часы, пытаясь оторваться от жены и сбежать к любимому ремеслу. Нет уж, увольте. Я хочу быть честным с собой и окружающими. Увы, это не мешает мне иногда чувствовать себя не у дел. Когда ничего не происходит – хочется бросить всё. А когда видишь, как множество событий происходит, но не у тебя – и вовсе воешь с тоски.

Но что-то всё-таки держит... Удовлетворение? Приятная усталость после профессионально выполненной работы? Возможность сохранить чужие взаимоотношения или отыскать - пусть и неприглядную – правду?

Кто, если не ты? Кто-то должен заниматься и этим. Кто-то сейчас выносит мусор и нечистоты, изучает гнилостные разложения, нюхает дерьмо... Актёры большого закулисья. И у каждого из них тоже есть свои цветы и плюшевые медведи.

11.09.2016, воскресенье

Юлия вышла сегодня из дома на пять минут раньше и отправилась на работу другим путём. Лица её не было видно под капюшоном ветровки, но со стороны казалось, что девушка едва передвигается. Так мог бы идти пьяный. Или человек в горячке. Она лихорадочно куталась в скользкую зябкую куртёнку, сжимая в руке какую-то бумагу.

Кажется, это конверт!

Да, чёрт возьми, у неё в руке был конверт!

Я ускорил шаг, но всё же держал почтительную дистанцию на пустынных воскресных улицах.

Юлия доковыляла до почтового ящика. Я решился на отчаянный шаг: сейчас я всё-таки перехвачу письмо, пока она не опустила его в прорезь. Пусть думает, что на неё напал грабитель.

Я побежал.

Вот сейчас, сейчас! Лишь бы не упустить момент.

Юля стояла, привалившись к навесному почтовому ящику боком и вдруг сползла на землю. Я едва успел подхватить её.

– Чёрт, – вырвалось у меня.

Письма в руке уже не было. Она успела его отправить.

Вечером я без интереса переключал телевизионные каналы, размышляя, что предпринять дальше. Следить за Юлией больше не было смысла – найдутся другие. Девушка впала в кому и находится теперь под непрестанным наблюдением медперсонала палаты интенсивной терапии. Конечно, надлежало тут же сообщить Леониду о случившемся, но я не стал этого делать.

Когда девушка почувствовала себя плохо, я был рядом – эта часть договора отработана честно. А вот про письмо узнать ничего не удалось. Не срывать же со стены почтовый ящик! Да и что бы я там искал? Образца Юлиного почерка мне не получить без Леонида, а он всё ещё в командировке. Вскрывать все письма подряд в поисках... неизвестно чего? Вот уж низость.

12.09.2016

Моё отупение длилось целый вечер. Не прошло оно и к утру после некрепкого ночного сна, в котором мне мерещились всякие глупости вроде пересылки в почтовых конвертах донорских органов...

Ни душ, ни кофе не спасли.

Я позвонил в реанимацию, справился о здоровье Юли. Лаконичный ответ: без изменений.

Связаться что ли с Леонидом? Когда вернётся, надо непременно ещё раз осмотреть Юлины вещи, поискать черновики стихотворений, повторно изучить переписку в сети...

После обеда позвонил мой приятель – психиатр. Когда-то я следил за его женой.

Он предложил выпить пива, а я не отказался. Болтовня о его пациентах меня отвлечёт, к тому же я после пережитого накануне фиаско нуждаюсь, чтобы мне поставили какой-нибудь психиатрический диагноз. Ну, или хотя бы просто грамотно полечили. Чем пиво и хорошая компания не лекарства?

В этих встречах для меня всегда было что-то особенное, как, вероятно, в любых встречах с душеведами.

В бар мы ехали на его машине. Обратно он планировал заказать такси.

Вёл приятель легко и непринуждённо, задорно и без умолку болтая:

– Слышишь, постукивает? - спросил он меня. – Не знаешь, что бы это могло быть?

Я пожал плечами, а он лишь сделал музыку погромче, пошутив при этом:

– Радио в машине, как майонез на кухне: скрывает любые посторонние звуки, словно дефекты некачественного блюда.

Я вяло хмыкнул, не особо вникая в его трескотню.

– Я вот ещё что придумал! Асфальтовые заплатки на дорогах, как блокадные 125 грамм хлеба: кругом разгром, и даже этот кусок никого по-настоящему не спасает.

– Глубоко, - искренне оценил я.

Как с ним удобно! В дороге он говорит о дороге, в баре – о своей работе. Очень предсказуемо, и в то же время комфортно, не ждёшь никаких сюрпризов. Словно сходил в любимый интерактивный музей и посетил особо впечатляющую композицию.

– Недавно...

Все его рассказы начинались со слов «Недавно» или «Был такой случай». Я выключался и молча пил пиво. Иногда его рассказы меня забавляли.

– Недавно обратилась ко мне женщина. Говорит, муж стал вести себя странно: с понедельника по четверг выходит из дома на работу в 8.30, а по пятницам в 8.00, на полчаса раньше, стало быть. И так уже несколько недель подряд. Я её успокаиваю, мол, не переживайте, голубушка, может это связано с расписанием транспорта или конференция у них на работе какая-то пятничная, обсуждают планы на грядущую неделю. Отвечает: я, доктор, тоже поначалу так думала, но однажды соседка меня спросила, чего это Борька, муж мой, по пятницам с утра пораньше на почту к самому открытию бегает. Отсылает что-то или получает? А мне и ответить нечего, замешкалась, после паузы пролепетала: «Отсылает посылки родственникам», да видно достоверно сыграть не получилось, заметила соседка мою рассеянность, покивала в лицо, а за спиной вдогонку едко и зло прошипела: «Любовнице своей подарочки, небось, шлёт!» Так и мучится теперь моя бедная пациентка: с психотерапевтом свою беду обсудила, а с мужем боится. Вдруг и правда – любовница. Или ещё что похуже! Вот такое забавное кюрасао!

(Про Кюрасао – это одна из его любимых присказок. Даже не знаю – с заглавной буквы писать или со строчной...).

– Погоди-ка, значит, говоришь, с некоторых пор муж твоей клиентки...Пациентки!

– Ну да. Муж её стал ходить на почту и что-то отсылать раз в неделю?

– Письма?

– Не знаю, может, и письма.

– А стихи писать не начал?

– Про стихи супруга ничего не упоминала.

– Ты можешь ей позвонить? Уточнить про стихи? А встречу нам устроить?

– Могу в общем-то. А что случилось?

– Потом объясню. Звони!

13.09.2016

Приятель устроил нам встречу. Его пациентку звали Алла Владимировна. На вид больше тридцати пяти лет я бы ей не дал. Высокая, стройная, ухоженная женщина. Хотя и не от таких к любовницам уходили. Бывает, жена – супермодель, а муж находит себе серую мышку, лакомится борщами и котлетами, чай с пирогами пьёт на стороне и роскошного законного тела не желает, подавай ему контрафактный, пусть и неброский, товар. Вообще, всё в этой жизни непредсказуемо. Как говорит мой друг-психиатр: нет-нет, да и – да!

Мы побеседовали. Ничего нового она мне не сообщила.

– Да, по пятницам... Да, в 8.00... Да, на почту... Да, соседка сказала... Нет, не письма вроде, бандероли... Нет, стихами не увлёкся, но однажды я застала его за написанием довольно пространного текста. Боря ответил, что это отчёт для работы, но я знаю его отчёты, там, как правило, схемы всякие, графики, много цифр. К тому же он записи рукой от меня прикрыл, чего обычно не делает.

Она едва не заплакала.

– Нет, признаков измены не отмечала... А если бы заметила, сделала бы вид, что ошиблась... Обманула бы себя...Простите, могу я взглянуть на фото вашего мужа?Да, пожалуйста, только зачем вам это?

Я не стал темнить.

– Я – частный детектив. Неделю я вёл наблюдение за девушкой, с недавних пор втайне высылающей письма по неизвестному родне адресу. Позавчера она попала в больницу, поговорить с ней невозможно, а у вас – похожий случай. Вот такое забавное кюрасао! – закончил я присказкой приятеля.

Да уж, разглашение тайны пациентки налицо. Она будет вправе отказаться от услуг психотерапевта. Я постарался не думать о том, что невольно подставил приятеля. Вот тебе и – кюрасао!

– Вы собираетесь следить за моим мужем? Признаться, я бы не хотела знать его тайн, даже если они есть.

– Поверьте, я всего лишь хочу узнать адрес, по которому он высылает бандероли. Я могу не рассказывать вам о результатах своих наблюдений.

Алла Владимировна покорно кивнула и достала альбом с фотографиями.

– Могу взять на время? - уточнил я, вынимая из пластикового кармашка наиболее чёткий снимок.

– Да, берите.

– Скажите, а проблем со здоровьем у мужа в последнее время не отмечалось?

– Вы думаете, это как-то связано? - ответила она вопросом на вопрос.

– Так да или нет? - я не стал прерывать череду безответчины.

– Судороги...

– Судороги?

– Да, такие мелкие, внезапные. То лицо, то руки – будто вдруг к ним прибор с током провели, как на физиопроцедурах, знаете? Миостимуляция. Мне делали. Недолго обычно бывает, но раньше я такого никогда не замечала. И ещё...

– Что ещё?

– Иногда внезапно вздёргивает руки, будто его разрядом помощнее ударило. Он так чашку разбил однажды, и вазу с цветами. Нёс до стола и не донёс...

– Вы обращались к врачу?

– Муж не велел.

– Спасибо, Алла Владимировна. Адрес почты, на которой видели вашего мужа, подскажете?

– Это здесь, недалеко. Видите вывеску?

Она отдёрнула тюль и указала рукой.

– Спасибо. Надеюсь, в пятницу появится какая-то ясность.

Алла задумалась и посмотрела мне в глаза – решительно и собранно, словно собиралась в них нырнуть, как в ледяную воду. На самом деле она приготовилась нырнуть в ледяную правду.

– Вы всё-таки сообщите мне о результатах, пожалуйста. В конце концов, у меня есть личный психотерапевт...

Я мысленно выдохнул: приятель не потерял клиентку... Пациентку.

Алла Владимировна расплакалась, прикрыв рот ладонью, а другой сделав мне жест уйти.

16.09.2016, пятница

Пятничным утром, ещё до открытия почты, я занял выжидательную позицию. Сидя в машине, я пил кофе из термоса, жевал бутерброд и смотрел, как набирает обороты движение на широком проспекте – словно могучий шестерёночный механизм, запущенный в тестовом режиме и разогревающийся для бесперебойной дневной работы. Сначала мимо меня проносились отдельные автомобили, затем – вереницы, а к восьми утра поток стал густым и плотным. Механизм заработал в полную силу.

Очень важно было появиться в отделе доставки вовремя. Не слишком рано, чтобы не намозолить глаза, и не слишком поздно, иначе вся затея лишится смысла. Для сегодняшнего представления я подготовил этюд: подслеповатый бестактный отправитель.

Если верить словам супруги, любитель ранних походов на почту должен был появиться с минуты на минуту. Я взял приготовленный к отправке пакет с вещами (всякое барахло, не слишком тяжёлое, чтобы не пришлось изрядно раскошеливаться за пересылку). Нацепив на нос очки с огромными выпуклыми линзами, в которых едва мог что-либо разглядеть, я вышел из машины.

Конечно, можно обойтись без всяких этюдов, но ведь я – артист большого закулисья. Об этом не следует забывать.

– Доброе утро, девочки, - громогласно поприветствовал я персонал, сидящий за стойкой. В зале ещё не было посетителей. – Мне бы коробочку по размеру!

Я тряхнул в воздухе полиэтиленовым пакетом, обозначая параметры необходимой тары.

– Сколько с меня? – снова нарочито громко спросил я. – Не могу разглядеть ценников!

Мне огласили сумму, и я начал пересчитывать монеты в ладони едва ли не носом, притворяясь близоруким, при этом непрестанно вещая:

– Рубль... Ещё рубль... Десять копеек... Это ведь десять, девушка? – я протянул в окошко монетку, прекрасно зная, что её номинал – пятьдесят.

Человек, которого я успел изучить по фотографии, появился в зале минут через пять после начатого мной спектакля. Я к тому времени умостился за столиком, аккуратно упаковал своё барахлишко, которое, поверьте, совсем не требовало столь бережного обращения и заботы. Теперь я надписывал адресное поле, приблизив к нему лицо настолько, что строчки расплывались перед глазами. Ежеминутно я задавал вопросы сотрудницам, уточняя, сколько обычно идёт посылка и уверены ли они, что всё будет доставлено в срок и без порчи имущества?

Не оставил я свои расспросы и позже, когда вошедший подписывал у стойки небольшой пластиковый конверт, в который он только что вложил что-то некрупное и мягкое. Носовой платок, что ли?

Сердце моё забилось чаще. Судя по положению руки, мужчина вносил в поле адрес получателя. Пора!

– Ох! – Я подскочил, шумно выдохнув. – Вот слепой дурак!

Я сокрушённо метнулся к стойке.

– Кажется, всё перепутал!

Поставив коробку на деревянный прилавок, я поверх очков скосил глаза на интересующий меня конверт. Посетитель весьма некстати прикрыл поле рукой.

– От кого – сверху, кому – снизу? – вопрошал я зычно. – У вас так?

Я бесцеремонно отодвинул его руку, закрывавшую обзор, и прижался взглядом к конверту, пристально его изучая, не выходя из образа и запоминая адрес. Увы, я поторопился: мужчина ещё не указал номер квартиры.

– Вот у вас, судя по всему, верно! Вверху – от кого, внизу – кому! А я перепутал!

Посетитель раздражённо глянул на меня, отдёрнул руку и округло дописал недостающие данные: две восьмёрки. Квартира восемьдесят восемь.

Я, не выдавая радости, доводил игру до конца: старательно выяснял у служащих почты, как исправить досадную оплошность и, наконец, отправил бесполезную посылку приятелю-психиатру. Думаю, он не удивится.

Посетитель ушёл. Заветный адрес отпечатался у меня в голове. Дело за малым – навестить того, кто там проживает!

Снова оказавшись в машине, я незамедлительно вбил в навигатор полученные данные. Координаты не были вымышленными, и это меня обрадовало. Лишь по дороге пришла запоздалая мысль: следует ли вот так, без подготовки, без чёткого плана, в одиночку соваться в неизвестную квартиру в поисках разъяснений? Есть ли вообще связь между Юлиными письмами и сегодняшней отправленной бандеролью? Имеют ли отношение проблемы со здоровьем к почтовым пересылкам?

Теперь о технической стороне вопроса. Сейчас 8 часов 40 минут. Работающий человек мог уйти из дома. И неизвестно, когда вернётся. Может, к обеду, а может – глубоко за полночь! Если у него есть дача, то после трудового дня он рванёт за город в какую-нибудь деревеньку Васильковичи или село Ивановское! Жди его тогда до воскресенья...

Глаза, не задумываясь, считывали знаки, автомобиль, вопреки моим размышлениям, вёз меня по указанному адресу. Тихо урчал мотор – мне не надо было глушить его магнитолой. В моей машине ничего не стучало...

И ещё! Кто сказал, что в квартире меня ждёт... нет, не так! Ждать меня там однозначно никто не может. Кто сказал, что в квартире я встречу человека, способного прояснить ситуацию? Вдруг там – связной? Или адрес существует только для переписки, и хозяин появляется раз в неделю, в месяц... Что, если там вообще не квартира?

«Надо поехать и всё узнать! – твёрдо решил я. – В конце концов, я ничего не теряю! В крайнем случае, установлю наблюдение за объектом. Или применю пытки к связному!»

Я рассмеялся и подмигнул своему отражению в зеркале заднего вида.

Дверь мне открыл полный мужчина лет шестидесяти в широком махровом халате, свободно схваченном поясом. Узел спускался под живот, отчего кушак напоминал верёвочные качели. Короткие рукава халата открывали рыхлые, белые руки в созвездии разномастных родинок. Столь же белые ноги были обуты в плетёные кожаные тапочки. Округлое мягкое лицо его выражало озабоченность и недовольство, однако глаза не казались заспанными, а волосы – редкие, уложенные седым рогаликом вокруг обширной лысины – выглядели так, будто с головы недавно сняли вышедшую из моды сеточку для сохранения причёски. В целом, человека, открывшего мне дверь, на первый взгляд можно было принять за монаха: халат вполне походил на рясу, а лысина – на тонзуру. Не хватало только чёток.

– Вы ко мне? Я собираюсь завтракать, – произнёс он отповедальным тоном, однозначно не предлагая мне присоединиться.

Я показал ему удостоверение.

– Частный детектив? Проходите в комнату.

Я прошёл и сел в кресло.

– Что привело вас ко мне? – Мужчина вольготно расположился на диване, закинув ногу на ногу, выставляя белизну конечностей напоказ. Его это, кажется, ничуть не смущало. Разумеется: он у себя дома и гостей не ждал.

– Мне стало известно, что вы получаете некие письма и бандероли. – Мой голос был сух и жёсток, хотя, видит Бог, уверенности во мне не теплилось ни на грош.

– Получаю. И что с того? – Мужчина заносчиво вскинул голову. Слова произнёс со смаком, звучно и вкусно, словно перекатив во рту несколько сладких драже, особенно причмокнув на шипящих.

«А чёрт его знает – что с того! Дело о том, как трудно иногда подобрать слова...» – пронеслось в моей голове.

– Родственники людей, отправлявших вам послания, стали замечать некоторые странности в их поведении, а также отметили ухудшение самочувствия. Одна девушка даже впала в кому.

Некоторое время он смотрел на меня мутноватыми водянистыми глазами, а потом вдруг хлопнул себя по колену и рассмеялся, выталкивая из смех, будто пушечные ядра. Голова его при этом, словно испытывая орудийный откат, запрокидывалась назад. С таким видом люди, как правило, приговаривают: «Брось, старик, ты меня разыгрываешь!»

Я ждал: вот сейчас отсмеётся и стушуется, застесняется необузданной реакции, не подобающей случаю. Но он только удовлетворённо потирал руки и приговаривал, точно молясь:

– Значит, получилось! Получилось!

Узнать, что у него получилось, или сразу врезать по этой наглой самодовольной роже?

– Что получилось? – Я старался соблюсти спокойствие.

Хозяин квартиры внезапно прекратил смеяться и вальяжно расположился на диване, распластав руку по кожаной спинке и вытянув наискось обнажённые молочно-белые ноги. Отчего-то его поза напомнила мне кадр из криминальной киноленты. Больше всего мужчина был похож на труп. Того и гляди появится следственная бригада, чтобы выяснить обстоятельства происшествия. Только блеск лихорадочных белесоватых глаз выдавал в нём человека живого, хотя не исключено, что нездорового.

– Что было в письмах и бандеролях? – процедил я сквозь зубы, начиная терять терпение.

– Сейчас, сейчас! – Он вдруг засуетился, поднялся с дивана и отошёл к бюро из тёмного дерева, достал ручку, бумагу и протянул этот набор мне. – Напишите пару строк...

– Пару строк? – глуповато переспросил я, хотя прекрасно расслышал его слова. Терпеть не могу вести беседу в подобном стиле.

– Да-да, напишите пару строк. - В голосе его слышалось болезненное возбуждение. Не стану спорить с сумасшедшим.

Я взял ручку и написал: «Вот такое забавное кюрасао!»

– Отлично, – одобрил мужчина, – не поделитесь ли со мной чем-нибудь из своих вещей?

– Вещей? - я мысленно чертыхнулся: идиотская манера повторять за собеседником последние слова!

– Да, часы или носовой платок, можно телефон или связку ключей. Любую вашу личную вещь...

Я протянул ему наручные часы.

– Не возражаете, я сниму вам кардиограмму?

– Электрокардиограмму? - Я опять сделал это! Опять переспросил, клянусь, не нарочно! Просто всё, что он вытворял, казалось чем-то сюрреалистичным. Может, на этот раз я действительно ослышался?

– Да, оставьте джемпер и рубашку на стуле и прилягте на диван.

На секунду меня окатила волна брезгливости: на этом диване недавно были его белые ноги. Я преодолел внезапное чувство и лёг.

Мужчина колдовал с проводами, присоединяя ко мне клейкие липучки, а я пытался унять внутреннюю дрожь. Что означают эти фокусы? Он похож на иллюзиониста, подготавливающего сцену к смертельному трюку. Того и гляди начнёт пилить меня ножовкой или протыкать рапирами!

Лента кардиограммы выползала из аппарата. Пока ничего необычного. Как на приёме у терапевта. Человек в халате – пусть махровом, а не медицинском – придерживал записанную плёнку рукой, кивая головой и сопровождая кивки короткими угуканьями.

– Полежите. Я сейчас вернусь.

Он отсутствовал минут десять, потом снова вернулся, запустил кардиограф и опять вышел за дверь.

Я смотрел на ползущую графическую запись биения собственного сердца. Зрелище будто гипнотизировало меня – чёрные зигзаги на розовой клетчатой ленте, как таинственные иероглифы на длинном языке диковинного зверя.

Меня охватила паника. Дискомфорт. То холод, то жар и даже боль... Совершенно точно – боль! Нарастающая... Сначала - мелкими точками, словно прикосновения появляющегося и пропадающего по щелчку стержня шариковой ручки, а потом - слившаяся в единую ленту: через голову будто проносился бесконечный железнодорожный состав. Кардиограмма писала удары моего сердца – оно повторяло движения в такт боли. Танец зигзагов, танго сумасшедшего сердечного ритма... Теперь закололо. Азбука Морзе... Сердце взбесилось, его как будто колют иглой... И вдруг у меня пересохло во рту, а из пасти невиданного зверя потекла ровная прямая линия. Сердце замолкло! Я чувствовал, что оно больше не бьётся! Я видел, что это знает и кардиограф! И тем не менее я в сознании, я всё ещё жив! Чёрт побери, человек за дверью каким-то образом остановил моё сердце! Мне захотелось закричать, но иссушенная глотка не поддавалась!

Внезапный плевок – кардиограф черканул новый зигзаг на плёнке: словно сама Жизнь оставила автограф!

– Я могу вернуть вам часы. Одевайтесь.

– Что это было? – прошептал я. – Что за эксперименты?

– Одевайтесь, одевайтесь! Сейчас я всё расскажу.

***

– Человек всегда был уязвим. Стихия, дикие звери, ядовитые растения. Совсем даже не жернова прогресса перемалывают наши хрупкие косточки. Так было и до изобретения колеса и до того, как сработала первая вспышка фотоаппарата.

– При чём здесь вспышка? – уточнил я, отпивая горячий сладкий чай из пиалы, расписанной под гжель.

– Я поясню. Самым чувствительным в человеке является ядро. Вы согласны?

Я неопределённо махнул рукой, не собираясь соглашаться с недосказанной мыслью.

– Ядро, – наставительно повторил он. – Это ядро неделимо и уничтожается только вместе с телесной оболочкой! А вот повлиять на него можно. Человек очень остро реагирует на попытки повлиять на ядро...

– Я не совсем понимаю...

– Объясню на примере. Что вы чувствовали, лёжа на диване?

Я пересказал свои ощущения. Он перехватил ленту кардиограммы пухлой рукой, отыскивая нужный фрагмент.

– Вот, пожалуйста, ваша боль. – Он ткнул пальцем в скачущие зигзаги. - Знаете, что я сделал в этот момент за дверью?

(В каких мерзостях он признается мне сейчас?)

– Я всего лишь сжёг листок, на котором вы оставили запись... Заметьте, это была первая пришедшая вам в голову фраза. Не выстраданная мысль, не научные труды, на алтарь которых вы положили все иные интересы. И такая боль! Каково? Потом уколы в сердце. Старый приём. Проверенный способ наведения порчи. Я тыкал иглой в ремешок ваших часов. И опять же, часы, вероятно, не самая дорогая и ценная для вас вещь, не так ли? Есть гораздо более важные предметы. Что произошло бы, воздействуй я на них? И, наконец, – он снова перехватил кардиограмму, – изолиния!

Он прищурился и посмотрел на меня, затягивая интригу, будто горничная, отвлекшаяся на телефонный звонок, но забывшая отпустить узел завязываемого хозяину галстука.

– В этот момент я медленно рвал вашу фотографию.

– Откуда у вас моя фотография?

– Я взял её с вашей страницы в социальной сети.

– Как вы меня там нашли?

– Вы же предъявили мне удостоверение. Впрочем, сфотографировать вас не составило бы труда – в череде предыдущих моих просьб эта довольно безобидна!

– Вы считаете, что можно вот так запросто взять чужое фото, распечатать и делать с ним всё, что заблагорассудится? Это извращение! – Я негодовал.

– Я учёный, – с достоинством произнёс собеседник, – а в науке, как вам вероятно известно, царит презумпция виновности: твоя теория неверна, пока не доказано обратное. Для оправдания все средства хороши. Тот, кто что-то выставляет напоказ, должен быть готов к детальному исследованию. К извращениям, уж простите, в том числе. Скажите, как вам кажется, удобно ли разглядывать обнажённые участки кожи в прорезях современных модных джинсов? В метро, например...

– Это неприлично, – горячо ответил я.

– А зачем тогда их обнажать? Зачем показывать то, на что нельзя смотреть? Зачем показывать то, на что следует смотреть только ограниченному кругу лиц? Наш мир сходит с ума, увязая в интернет-эксгибиционизме, онлайнизме и френдомастурбации.

– Френдомастурбации?

– Да, непрестанное добавление и удаление из друзей. Я называю это так. Мои коллеги проводили ряд исследований[1]. В первом опыте они предложили группе испытуемых удалять любых друзей с чужих страниц. Разумеется, страницы были созданы специально. Мужчины оставляли незнакомых симпатичных девушек, страницы, на чьих аватарках мелькали машины и мотоциклы, рекламу. Женщины чаще ориентировались на внутреннее ощущение «образа и подобия», иным словом, оставляя тех, кто им казался смутно знакомым или на кого-то похожим. По завершении первого этапа им предлагалось почистить и собственную френд-ленту. И те, и другие без жалости убирали за раз до ста человек!

Я заинтересованно слушал. Чай остыл, но меня это не волновало. Сердце снова билось ровно.

– В другом опыте испытуемым предложили добавлять в друзья всех, кто «стучался». Разумеется, проситься стали многие и часто – мы об этом позаботились. Несколько дней подряд люди впускали в своё окружение новых знакомых, а затем эти же случайные посетители стали массово отзывать свои заявки в друзья. Пользователи соцсетей, видя, как их покидают абсолютно ненужные и вчера ещё незнакомые субъекты, теряли в весе, впадали в истерики и депрессии, даже пытались покончить с собой. Вам не страшно?

– Жутковато, – согласился я.

– Один мой коллега написал книгу «Ярость – сыворотка правды». Он считает, и, надо сказать, умело доказывает тот факт, что человек искренен только в гневе, во всех остальных проявлениях лицо укрывается маской. Другой учёный придерживается девиза «Хочешь узнать человека – выясни, над чем он смеётся!» Он просил группу испытуемых читать анекдоты и отмечать понравившиеся – тест дал интереснейшие результаты! Оказывается, легче простого расколоть человека, настроившись на волну его чувства юмора! Ещё один мой знакомый со страниц своих монографий увещевает людей не дарить подарков, ведь совершенно неясно, как станут обращаться с презентом! Там же автор приводит любопытный тест. Это большой опросник, сразу не разберёшь, для чего в него включены те или иные задания. В итоге он сделал, например, такое занятное наблюдение: тот, кто предпочитает дарить или получать в подарок деньги, эмоционально ущербен, скорее всего, он был лишён родительского тепла и ласки. Люди делятся на две категории: тех, кто любит собственно деньги, их успокаивает обладание богатством, и тех, кто ценит то, что можно с помощью денег осуществить. Вы к какой категории относитесь?

Я хотел воскликнуть: «Как можно любить собственно деньги – бумагу с водяными знаками!» Но слова застряли в горле. Я почти не трачу заработанное. Мне важно получать, владеть, копить... А было ли в моей жизни достаточно внимания и ласки? Не хочу отвечать на этот вопрос.

Собеседник, не дождавшись моего ответа, отхлебнул чая и продолжил:

– В этих же книгах вы найдёте размышления о том, что не следует никому посвящать стихов. Посвящения – как татуировки. Увы, и те и другие делаются под воздействием порыва, а избавляться от них одинаково больно. Возможно, даже обоим – и автору, и адресату. – Он помолчал. – А я уже несколько лет занимаюсь изучением ядра личности.

– Значит, в письмах были стихи, а в бандеролях – личные вещи? И тому, и другому надлежало стать своеобразным мостом к ядру личности испытуемых?

– Совершенно верно. Стихи, личные вещи и описание самочувствия за прошедшую неделю. Я подвергал их примерно такому же воздействию, как ваш листок, часы и фото.

– Мне кажется, вы изобрели новый способ убийства...

– Человек сам придумывает новые и новые способы самоуничтожения! Некоторые довольно агрессивны, иные – милы и безобидны на первый взгляд. Я могу день за днём опускать в шредер фотографии молодого цветущего человека и к концу месяца от него не останется даже бледной оболочки.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– Науке не свойственны обертоны! Её задача – сухо обратить внимание на занятные обстоятельства. Всегда найдутся те, кто пустит дело во благо, но будут и другие.

– Не хотите же вы сказать, что, перестав фотографироваться и любым другим способом тиражировать свою персону, человек сделается бессмертным? – съязвил я.

– Не хочу. И не собираюсь говорить ничего подобного. Но некоторым способом обезопасить себя он всё-таки сумеет. Согласитесь, сейчас слишком многое напоказ. Я говорю даже не о нагих телах, коих тоже в избытке. Один мой приятель выставил в статусе на странице социальной сети следующее предложение: «Пришлю фото своего обнажённого тела в обмен на ваше». К вечеру у него было несколько десятков снимков ню – от посетителей, числящихся в друзьях, и от посторонних гостей, от женщин – замужних и свободных, хорошо знакомых или шапочно, иногда с припиской: «Давно мечтала увидеть тебя без одежды». Мужчин набралось шестеро.

– Он всем разослал ответную обнажёнку?

– Разумеется, мой приятель – человек слова, но речь не об этом. Люди стали зависимы от мнения в сети, от лайков. Лет десять назад удачную мысль или симпатичное фото могли похвалить родители, братья и сёстры, супруги, и этого одобрения хватало. Никто не бегал по улицам, не демонстрировал снимки, не требовал восторгов. Теперь же люди ждут, что их облик или образ мыслей движениями пальцев оценят миллионы! Одобрение мамы отходит на второй план. Холод чужого мнения становится дороже родного тепла. Наша собственная точка зрения встаёт на новую платформу – зыбкую, основанную на чьих-то бездумных тычках пальцем в экран! Сегодня ткнул, а завтра поленился, и всё, начинается паника: почему не лайкнул? Чем вчерашняя фотка лучше? Почему в 00:34 снимок отмечен большим поднятым пальцем, а выложенный на три минуты позже забракован? Скоро доживём до того, что всякого человека в транспорте можно будет ткнуть в любое понравившееся место. Чем не лайк? Мы гонимся за миллионами мнений, не замечая даже, что в этой толпе посторонних восторгов всё равно выискиваем только знаковые, родные, дорогие нам – как взглядом выискивают старых друзей в зале прилёта.

– Согласен, – я кивнул.

– А смерть!

– Смерть? – с привычкой отзываться эхом надо что-то срочно делать!

– Да-да, смерть. Благодаря сети и это понятие обесцветилось и обесценилось. Бесконечные видео с травмами, дорожно-транспортными происшествиями, где сбитые автомобилями люди походят на тряпичных кукол. Смотришь на это, будто в кегельбане. Но поверьте, какой бы ни был на дворе век, лишить человека жизни труднее, чем выбить камень из круга, играя в кёрлинг, или заполучить заветный страйк.

– В вашем боулинге тоже уже упала, как минимум, одна кегля! - не выдержал я. - Не страйк, конечно. И совсем не зрелищно, не годится для онлайн-трансляции, но скоро, вероятно, ваше мастерство возрастёт!

– В моём случае всё честно, - он не смутился, - я никого не принуждаю участвовать, и, как вы верно подметили, не выкладываю результаты в Сеть.

Он задумался, как далеко ушедший от темы лектор, поправил прилизанное кольцо из волос и продолжил.

– Я говорил о смерти. Недавно на аэродроме разбился парашютист. Очень странно было видеть в свободном доступе видеосъёмку всего падения, вплоть до последней секунды, до предсмертного отчаянного слова, до удара, выбившего дух из спортсмена! Это ли не попрание этики? Это ли не стирание всех мыслимых и немыслимых границ дозволенного? Смерть – это таинство! Даже палачи надевали маски, чтобы дать возможность приговорённому если не быть, то хотя бы чувствовать себя в одиночестве в последний миг своей жизни. А здесь – какое таинство?! Теперь это – сюжет, который смотрят под колу и чипсы, рассылают друг другу, делятся комментариями. Согласен, смерть – бесподобный, изобретательный творец, и её шедевры по праву набирают тысячи просмотров, но вряд ли даже она сама хотела бы собирать кассу за совершённые деяния, даже она сама не способна равнодушно выяснять, окупились ли затраты на производство блокбастера... Всё слишком легко: подумаешь – вчера литры кетчупа в голливудском боевике, сегодня – какая-то жалкая капля всамделишной крови в самопальной видяхе... Я не осуждаю стремление людей всегда быть на связи, искренне убеждён, что изобретение интернета намолили жёны воюющих солдат…

Я изумлённо приподнял бровь. Собеседник пояснил:

– Посудите сами: кто ещё мог бы так же неистово молиться о том, чтобы сын, муж, брат был почаще на связи, нажал кнопку – и вот оно, родное лицо, рядом. Делится новостями, улыбается, машет рукой... Но нельзя же насовсем отбирать у человека личное пространство. Должно же оставаться хоть что-то не для селфи. Хоть что-то для души. Далеко ли мы пройдём под лозунгом: «Все мысли – для статусов, все фото – для аватарок»? Я порой радуюсь, что люди – не атланты! Поспешность, с которой они бросают всё, чтобы ответить на смс или телефонный звонок, пугает. Небо они бросили бы с тем же рвением! Открытые окна социальных сетей – это язвы современной действительности. А как выглядит чёрная магия XXI века я вам сегодня наглядно продемонстрировал...

– И что вы предлагаете? Отказаться? Заколотить все эти окна?

– Зачем же? Всё это – дань времени. Человечество всегда писало и будет писать под диктовку эпохи. Ничего в этом нет дурного, но и жаловаться не надо, что некоторые абзацы приходится дописывать, держа перо обрубленными пальцами... Эпоха – как цветок, сначала образуется завязь, формируется бутон, он распускается, цветёт, а затем чахнет и увядает, теряя былую привлекательность, иногда принося при этом зрелые плоды. Но пока бутон раскрыт, нужно успеть надышаться, упиться сладостью, опьянеть и сойти с ума от дурмана и вкусить вызревшие плоды сполна. Даже если дух зловонен, цветок ядовит, а плод горек...В битве эпох проигрывает только человек, Время же из всех сражений выходит победителем. Только оно и способно всё расставить по местам и что-то твёрдо и неколебимо решать, жаль только, для понимания, что было хорошо, а что плохо, нужны годы, а иногда – столетия...

Я несколько минут подавленно молчал, не зная, как задать следующий вопрос.

– Как происходит отбор жертв для ваших экспериментов?

– Слово-то какое – жертвы! Это добровольцы, готовые служить науке и, между прочим, получающие за это неплохие деньги. Я прошу испытуемых писать о своём самочувствии чрезмерно подробно и непременно заканчивать письмо одной из формулировок: «Готов продолжать эксперимент» или «Продолжать эксперимент отказываюсь». Запрет испытуемого на воздействие – закон для меня. Я ничего не делаю больше с вещами «отказников», ибо не могу проследить их судьбу, а стало быть, теряю научную основу. Кто-то присылает пару писем, получает на счёт деньги и «сливается». Порой внезапно, без объяснения причин и требуемых мною формулировок.

– Вы уверены, что они живы?

– Ничего не могу сказать на этот счёт. Исчезнувший материал к делу отношения не имеет и не представляет для меня интереса. Но есть и другие: те, кто продолжает присылать вещи и плоды своего творчества месяцами, обретая новый постоянный источник дохода. И нет никакой тайны – людей я ищу в соцсетях, у нас даже создана группа «Наука и эксперимент».

Значит, Леонид, просматривая переписку сестры в интернете, просто не знал, что следует искать!

– Вступайте! Можете неплохо подзаработать.

– Спасибо, я воздержусь. Но как быть с Юлей? Она выйдет из комы?

– Если ядро непрестанно разрушать, в конце концов оно погибнет, но малейшая забота, тепло и свет, позволяют его сберечь. Расцветшая телесная оболочка – отображение внутреннего душевного цветения!

– Так вы сумеете вернуть Юлю к жизни?

– На всякий яд найдётся противоядие. Думаю, мне по силам дистанционно вывести девушку из комы. Это не пустые слова и не мистическая теория. Эта схема работает, поверьте мне...

20.09.2016

Имени исследователя я так и не спросил. Пусть оно останется тайной. Даже для меня. Эффект Герострата. Поступок совершён, а имя в истории сохранилось чужое... Или не сохранилось вовсе.

Может, назвать дело «О безымянном учёном»? «О сумасшедшем безымянном учёном»?

Он рассказал мне, что сестра Леонида и муж Аллы участвовали в экспериментах исключительно ради денег. У каждого были свои нужды – о них испытуемые честно рассказывали в письмах. Юля отсылала письма втихаря, подозревая, что брат запретит ей участвовать в исследовании.

Супруг Аллы Владимировны копил жене на дорогостоящий сюрприз, потому и не раскрывал своих новых источников дохода.

Я подстерёг его у подъезда, сообщил, что жена в курсе его вылазок на почту и посоветовал незамедлительно поговорить со своей благоверной. Он согласился. Надеюсь, в их семье царит мир и согласие.

Юля вышла из комы через несколько часов после нашей встречи с учёным. Совпадение? Или его методы и впрямь столь сильны? Лучше не знать... Лучше даже не думать о том, что фотографии, холсты и музыкальные произведения, да просто личные безделушки так легко могут подписать человеку смертный приговор. Сегодня ты искалечил лицо на афише, а завтра – смотри репортаж о разбившем популярную звезду инсульте... Мистика, да и только!

Воистину поверишь приятелю-психиатру, в этом мире всё так: нет – нет, да и – да!

Вот такое забавное кюрасао...

Леониду я сообщил только часть правды – о добровольном участии его сестры в эксперименте. Зачем ей нужны были деньги – умолчал. Это не моя тайна. Скажу иначе, это тайна, за разглашение которой мне не платили...

«Дело, о котором никому не следует рассказывать», – вывел я заголовок над завершённым текстом и закрыл блокнот.

А на следующий день – сжёг...

Сентябрь 2016 года