Поединок черта с младенцем
Глава 1. Детский праздник и его последствия
Веселые солнечные блики играли на дорогих обоях. Уютная и нарядная комната настраивала на приятные мысли и отличное утреннее настроение. Но бледное от усталости лицо врача — как же оно не вяжется с этой милой атмосферой комфорта, машинально подумал Штольман и промолвил:
— Итак, доктор, я вас слушаю.
— Какой-то яд, клиническая картина смазана… возможно, это смесь разных ядов… подождем экспертизы.
Штольман огляделся еще раз.
Убранство спальни говорило о достатке, более того — богатстве хозяина, и немалом. И мебель — явно из мастерской братьев Гамбс, и круглый пышный ковер на полу, и высокие лепные потолки, и кровать под штофным балдахином; но завершающим штрихом к картине был тот «дух мелочей, прелестных и воздушных», который присутствовал повсюду. Вазы мейсенского фарфора на шикарных подставках… Роскошные каминные часы с бронзовым Меркурием в шлеме с крылышками… Подсвечники с херувимами в черной эмали… Несомненно: у хозяина есть и деньги, и хороший вкус; точнее — были.
Ибо сам хозяин — лет тридцати двух, недурной наружности — лежал на простынях тончайшего голландского полотна и был совершенно мертв.
— Он все время был без сознания? — осведомился Штольман. — Или все же успел вам что-то сказать?
— Да, да, самое главное, — спохватился доктор, — конечно… Сознание его было спутано, но несколько раз он повторил: «Детский праздник». Уж не знаю, что он хотел этим сказать…
— Детский праздник? — произнес Штольман с некоторым недоумением.
Впрочем, недоумение разрешилось очень скоро. На письменном столе в кабинете (также являвшем собой маленький шедевр элегантного убранства) было обнаружено приглашение на именины десятилетнего племянника, написанное сестрой покойного, некоей мадам Виноградовой…
— Что-то нашли, Антон Андреич? — поинтересовался Штольман у своего преданного помощника, который как раз перебирал кучу бумаг, выложив на стол выдвижные ящики для удобства поисков.
— Да ничего так особенного, — возразил Коробейников, — куча писем от всяких дам… Судя по всему, у него романов было немало…
Штольман пожал плечами. Принимая во внимание молодость и недурную внешность покойного, трудно было представить, чтобы он жил в монашеском целомудрии.
— Долговые расписки, что-то в этом роде есть?
— Пока нет, и, судя по всему, у него с деньгами все в порядке…
Штольман вздохнул.
Итак, начинать придется с самого неприятного: сообщить родственнице о смерти нежно любимого брата…
Глава 2. Знакомство с безутешной сестрой
Визит к сестре покойного не принес особых сюрпризов. Дама сия, как и считается тому прилично в подобных случаях, попыталась упасть в обморок; затем рыдала минут десять, после чего лежала в изнеможении на диване на куче подушек, поднося к носу изящный флакончик с нюхательной солью.
Штольман терпеливо ждал.
— Мне очень жаль, мадам, промолвил он наконец, — но расскажите хотя бы о гостях, с которыми ваш брат вчера общался…
— Ах, боже мой, — простонала Виноградова, — это же был детский праздник, всего-навсего…
— Но ведь там были не только дети, но и взрослые — те, кто их сопровождал, не так ли?
— Разумеется! — тут изнемогающая от скорби особа посмотрела на Штольмана с такой укоризной, словно говоря: «Как не стыдно в вашем возрасте говорить такой вздор?! Как же возможно без сопровождающих?!».
Глаза великого сыщика слегка сощурились, но он промолчал.
Повисла пауза.
— Итак, — прервал затянувшееся молчание Штольман, — я все же хотел бы получить от вас полный список гостей…
Дама уставилась на Штольмана с оскорбленным видом. Смерила его взглядом с головы до ног. Наконец, полагая, что ничтожный полицейский уже утонул в океане ее презрения, произнесла раздраженным тоном:
— Вы могли бы, кажется, понять, в каком я состоянии! В моем положении я могла бы рассчитывать на некоторую чуткость даже со стороны полиции!
Увы, на гадкого полицейского это никакого впечатления не произвело. Только уголок рта слегка скривился, когда он ответил:
— Боюсь, мадам, это вы не понимаете, в каком вы положении находитесь. Завещания мы не обнаружили; вам известно о нем хоть что-то? Оно было?
— О чем вы говорите?! В его ли возрасте думать о завещании? — голос ее дрожал и срывался на визг; затем дама снова принялась снимать со Штольмана мерку недоумевающе-оскорбленным взглядом, — он был молодой человек, тридцати двух лет, превосходного здоровья… О боже, всего тридцать два года! — патетически воскликнула она, и зарылась лицом в носовой платок.
— Значит, завещания не было, — невозмутимо продолжал Штольман, — семьи и детей у него также не было; самой ближайшей родственницей являетесь вы, не так ли? Таким образом, получается, что именно вы получаете все наследство покойного?
Так как дама продолжала оскорбленно рыдать, никак не реагируя на слова Штольмана, он продолжал уже чуть громче и настойчивее:
— А в таком случае именно вы являетесь первой подозреваемой в этом деле; и, хотя улик против вас нет никаких… пока! — все же сотрудничать со следствием в ваших интересах, во избежание ненужных против вас подозрений…
Никакого впечатления на м-м Виноградову это не произвело, и Штольман осведомился:
— Хотите продолжить разговор в полицейском управлении? Собирайтесь. Если вы не захотите идти сами, я прикажу городовым доставить вас туда силой.
— Вы не посмеете! — очнулась м-м Виноградова, и можно было лишь поражаться тому, с какой скоростью вдруг высохли ее слезы.
— Хотите проверить, посмею или нет? — иронически осведомился Штольман.
— Я… буду жаловаться!
— А это сколько угодно. Так как? Будете сотрудничать со следствием или вынудите меня применить силу?
Виноградова, встала с дивана и, выпрямившись во весь рост, испепелила Якова Платоныча взглядом; затем, убедившись, что вместо пепла на стуле продолжает сидеть вполне живой и невредимый Штольман, процедила сквозь зубы:
— В этом нет необходимости. Мой дворецкий сейчас приготовит для вас полный список вчерашних гостей…
Позвонив, она отдала распоряжение, и, через несколько минут, наблюдая, как Штольман прячет в карман сюртука исписанный лист бумаги, спросила гневно:
— Надеюсь, это все? Могу я надеяться, что меня оставят в покое?
— Не могу ничего обещать, мадам. Честь имею!
Глава 3. Никаких зацепок
Опрос гостей по списку не дал ничего интересного. Детей сопровождали в основном матери; все они, как одна, горестно ахали, узнав о трагической кончине такого прекрасного молодого человека, как г-н Бергман. Кому могла понадобиться его смерть?! Он был просто душка…
— Вот как? Может, расскажите поподробнее, что он был за человек?
— Ах, просто очаровательный. Обходителен, вежлив, душа любого общества…
— А что вы можете сказать о круге его общения? У него были близкие друзья?
— Друзья? Не знаю…
— Возможно, он был в кого-то влюблен… подумывал о женитьбе?
— Н-нет, не знаю… вообще-то он был так мил со всеми… Но о том, что кому-то он отдавал предпочтение, ничего не известно…
Особенно эмоциональной оказалась старушка лет восьмидесяти, которая, как оказалось, привозила на праздник своих правнучек. Назвавши покойного бедняжечкой, она твердила, что впервые в жизни увидела такое совершенство в лице мужчины; ах, никогда прежде за всю свою жизнь не встречала она ничего подобного — и красив, и умен, и воспитания прекрасного, ах, боже мой…
На просьбы рассказать, как протекал собственно праздник, ему не рассказали ничего особо интересного. Да, именины прошли премило… Сначала был обед, потом танцы, затем был небольшой концерт силами самих же детей — одна девочка так чудесно пела, другой мальчик так прелестно читал стихи… Затем был десерт из всевозможных сортов пирожных и пломбира…
Не заметили ли они чего-то необычного? Нет, все было очень весело…
Примерно половина списка уже была отработана, когда Штольман обнаружил, что день уже клонится к закату. Вторую половину стоит оставить на завтра…
Когда Яков Платоныч наконец появился в своем кабинете, Коробейников, внимательно читавший какое-то письмо, поднял на шефа туманный взгляд и потер покрасневшие от чтения глаза.
-Как ваши успехи? — осведомился Штольман.
Коробейников смущенно пожал плечами.
— Да, я тут подумал: а когда его… Бергмана, то есть, могли отравить? Если в начале праздника… в таком случае — когда ему могли подсунуть в пищу этот яд, ведь кругом куча народу. Нет, выходит — это сделать могли только в конце именин; помните — все вышли посмотреть на детские танцы, на концерт, а в это время прислуга накрывала столы для десерта? Вот я и подумал — может, во время танцев — шум, гам… кто-то пробрался тайком в столовую…
— И подсыпал яд. Возможно. И что вы предприняли?
— Поговорил с прислугой в доме Виноградовой: не входил ли кто в столовую, пока накрывались столы? Или после того, как их уже накрыли, но концерт еще продолжался? Но увы: служанки головами мотают — нет, никто… Теперь вот бумаги покойного разбираю…
— И как? Нашли что-то интересное?
Коробейников имел вид презадумчивый. Он пожал плечами, затем неуверенно пробормотал:
— Да вот как-то и да, и нет…
— А конкретней?
— А конкретней, Яков Платоныч, тут вот что получается. Все эти письма от дам, но они какие-то жалобные, что ли. Все они упрекают его, что он жесток с ними; все молят его быть к ним поласковее. При этом одни просят к ним вернуться, но если он так с ними жесток — зачем звать его обратно? Другие угрожают разрывом; хотя чего им угрожать, не пойму — не по душе человек, разорви с ним и все. Короче… не знаю, как и сказать… сплошной надрыв какой-то… И вот что еще: много этих писем, уж больно много. От разных дам — и все по сути одни и те же, словно копию с одного образца снимали!
— Непонятно, — согласился Штольман.
Это непонятное должно было найти свою разгадку — но, увы, не находило. За ужином он был задумчивее обычного, и это не ускользнуло от внимания его супруги, которая весь ужин наблюдала за ним пристально, как кошка за мышиной норкой…
— У вас что-то особенное сегодня на службе? — промурлыкала Анна, когда ужин уже подошел к концу.
— Пожалуй. Убили, так сказать, само совершенство: прекрасного молодого человека, который был воспитан, мил, обаятелен, и впридачу к этому богат.
— И никаких зацепок?
— Куча любовных писем от дам, которые умоляют его вернуться.
— Так может, это одна из них, устав умолять, решила — не доставайся же ты никому?
— Возможно. Но из тех, кто писал письма, ни одной не было на детском празднике, на котором его и отравили…
— И как его звали, этого прекрасного молодого человека?
— Виктор Бернгардович Бергман…
— Берн… как?!
Глава 4. Весьма любезный призрак
«Предчувствие меня томило», — вертелось в голове у Анны, — «предчувствие меня томило»…
Откуда это? Какая-то знакомая фраза…
А, ну да. Это же Пушкин — Моцарт и Сальери? Нет-нет, там не предчувствие, а бессонница… Бессонница меня томила.
Но Анну томило именно предчувствие.
Как только утром за мужем закрылась дверь, Анна уже знала, что попытается вызвать дух покойного Бергмана и узнать хоть что-то. Но — странное дело! — ее, всегда бесстрашную, беспокоило смутное ощущение опасности…
Положив руки на доску и мысленно собравшись, она прошептала:
— Дух Виктора Бергмана, явись мне… Дух Виктора Бергмана, явись мне…
И тут же легкий ветерок, пронесшийся по комнате, пошевелил ее кудри. Не без робости она открыла прижмуренные глаза…
Перед ней сидел призрак мужчины весьма приятной наружности. На вид он был вполне безвредным; смотрел на нее любезно. Короче, ничего подозрительного Анна не увидела…
— Кто убил вас? — прошептала Анна.
— Не понимаю, о чем вы, — отозвался дух Бергмана с милой улыбкой. — Однако я счастлив встретить здесь даму, которая интересуется мною…
Похоже, дух покойного вовсе не собирался увидеть трагического аспекта в происходящем. Подойдя к столу, он провел полупрозрачными пальцами по томику с надписью «Posthumous Papers of the Pickwick Club».
— Вы читаете по-английски? — благожелательно осведомился он. — Как приятно, однако, увидеть в наше время хорошо образованную юную леди…
Затем он уставился на Анну тем особенным, глубоким, очень мужским взглядом, выражающим благосклонное одобрение. Взгляд этот, безусловно, должен был бы польстить любой девице и возвысить ее в собственных глазах.
Анне уже и неловко было спрашивать Бергмана о том, кто его убил: разговор приобретал характер несомненного флирта…, но дело есть дело.
— Так вы не имеете догадок о том, кто мог бы желать вашей смерти? — спросила она, стараясь придать серьезную интонацию голосу.
— О! Вокруг меня так много завистников. Люди жестоки к тем, кого ощущают выше себя, — Бергман обольстительно улыбнулся. — Мне почему-то кажется, — шепнул он доверительно, — что вы и сами с этим сталкивались… и много раз… не так ли?
Анна промолчала, слегка нахмурившись. Судя по всему, Бергман решил сразу разделить весь мир на «мы — которые небожители, и это нас объединяет» — и всех прочих…
— Вы не такая, как все, — прошептал он почти интимно. — Я сразу почувствовал это; вы — одна из немногих, способных понимать мужчину, возможно — единственная…
— А другие дамы вас не понимали совсем-совсем? — заинтересовалась Анна.
— Не будем о других, — совершенно особым, привораживающим взглядом он смотрел ей прямо в глаза, — что мне до них, когда рядом со мной та, которую я всегда искал? Когда после стольких испытаний, уготованных мне жизнью…
— Какой ужас, бедненький, — в тон ему, наполнив голос драматическими интонациями, отвечала Анна. — Я уже поняла: вы — израненный гонимый принц, и только по-настоящему хорошая девушка, совершенно исключительная и неповторимая, может вас исцелить и воскресить к жизни своей Настоящей Любовью… не так ли?
Бергман подарил Анну долгим взглядом, затем тихо прикрыл веки…
— Да… — прошептал он. — теперь я точно знаю — это вы… та, кого я ждал так долго… вы та, которая способна заслужить подлинную любовь мужчины…
— Увы! Тому есть препятствие — я замужем, — отвечала Анна томно. Нахальство собеседника начинало ее забавлять…
— Это не имеет значения, — возразил дух Бергмана. — Вы всегда были предназначены мне одному…
Анна невольно улыбнулась. Какой, однако, шустрый нынче призрак пошел…
— По-моему, теперь уже поздно говорить об этом, — заметила она, разумея, что общение с призраками — это еще куда ни шло, но любовная интрижка — это уже слишком; однако призрак то ли не понял ее, то ли предпочел притвориться, что ее не понимает.
— Никогда не поздно начать все сначала, — шептал он. — Скажите, а что, если бы я предложил вам отправиться вместе со мною в путешествие?
— Это куда? — недоуменно пробормотала Анна, и хотела уже добавить, что путешествие на тот свет ее не особо привлекает, как дух возразил:
— Ну, например, все столицы Европы… Вена, Париж, Рим…
— Вы предлагаете это каждой малознакомой даме? — Анна была заинтригована.
— Не каждой… Разве можно так сказать про вас? Разве вы — одна из многих? О нет…
— И в качестве кого же я поеду с вами? — заинтересовалась Анна.
— В качестве моей единственной, моей возлюбленной…
— А как же мой муж?..
— Это не имеет значения, мы будем вместе и будем счастливы…
— Но для меня-то это имеет значение!
— Что именно? — удивился Бергман.
— Муж.
— Да полноте, вы просто в плену условностей. Подумайте, — шептал он, — вам удалось первый раз в жизни встретить того, кто может составить ваше счастье… вам повезло, вы встретили такого мужчину как я… неужели вы откажетесь от собственного счастья… и ради чего? Общественного мнения?
— Хотя бы, — Анна уже веселилась, — меня оно пугает…
Бергман уставился на нее взглядом, полным такой укоризны, что Анне стало не по себе.
— И вам не стыдно?! — спросил он внезапно так холодно и жестко, что Анна невольно ощутила мурашки по спине и острое чувство вины, — да разве современная женщина будет трусливой рабыней патриархальных заблуждений?
Анне вдруг действительно стало стыдно. Жгучий стыд, навалившись, просто раздавил ее — стыд за всю свою жизнь, которая показалась ей в этот момент так нелепо устроенной… такой жалкой, до неприличия жалкой…, но чем жалкой? Да поди пойми чем; мелкой, постыдной, и все… Она сгорала от стыда, что она не современна, что не может внушить этому уверенному в себе мужчине почтения к себе… Ей казалось, что уже весь мир питает к ней отвращение; что никогда ни один человек на свете не сможет хоть немного уважать ее… Чувство стыда навалилось, словно наваждение, и она пролепетала виновато:
— Ну при чем ту условности? Просто я люблю своего мужа… что в этом плохого?
Лицо Бергмана внезапно изменилось; черты его смягчились, словно кто-то разгладил рукой смятую бумажку. Он смотрел на Анну уже совсем другим взглядом — мягким, одобряющим, благосклонным; Анна поняла, что она прощена и может ликовать, как ребенок, которому отменили наказание…
— В самом деле, — он кивнул, — вы правы, есть привязанности, которые священны… Вероятно, ваш муж добр, умен и благороден?
Взгляд Бергмана, коим он одаривал Анну — это был взгляд милостивый, взгляд-подарок, после которого собеседник обречен был остаться в должниках навеки…
Но голос звучал двусмысленно. Когда он произносил: «ваш муж добр, умен и благороден?» — Анне чудилась затаенная злая насмешка, причем не просто насмешка, а словно привкус ядовитой кислоты сомнения, да — ядовитой кислоты, которая потихоньку разъест душу… заставит отказаться от того, что еще вчера, нет — еще сегодня утром было свято и дорого…
Анна, замерев с приоткрытым ртом, не мигая, как испуганный кролик, смотрела на Бергмана.
— Мы еще увидимся, — многозначительно прошептал призрак и растворился в воздухе; и в этот момент Анна словно очнулась.
Подойдя к зеркалу, она вглядывалась в свое лицо, словно в отражении за стеклом пыталась отгадать какую-то загадку.
«Что это было?!» — спросила она себя.
Неожиданно она вдруг ощутила желание бежать прочь из комнаты. Ей было душно, дурно; словно воздух был отравлен ядовитыми испарениями. Не вполне понимая, что она делает, Анна распахнула форточку, затем, наспех одевшись, бросилась вон из дома…
Свежий ветер немного отрезвил ее.
Взяв извозчика, Анна велела гнать в центр города; почему — просто так; надо же было ответить на вопрос: «Куды ехать прикажете». Затем, отпустив извозчика, она бесцельно брела по улице, и единственной целью ее было очистить память и душу от чего-то разрушительного, что вошло в ее сознание после разговора с призраком. Что именно? Она сама хотела бы разобраться…
Глава 5. Аничков мост
Ветер сентября в Петербурге…
Анна бесцельно брела по улице, уговаривая сама себя, что она всего лишь любуется архитектурой. Отчасти это и впрямь было так — гуляя по Северной столице, невозможно не наслаждаться тем, как один шедевр сменяет другой. Но в душе она понимала: что-то происходит. За ней следят. Ее ведут. Ее преследуют.
Возле Аничкова моста она остановилась. Четыре разных скульптуры, посвященных покорению коня, привлекли ее внимание. Вот конь напрягся, пытаясь вырваться; вот, вздыбленный, он бросает вызов человеку; вот мужчина упал, но тело его напряжено, он борется с конем; и вот, наконец, гордый конь усмирен и покорен твердой мужской руке.
Глаза Анны машинально скользили по изысканным линиям скульптур, но думала она о другом…
— Я восхищен тем, как чутко вы понимаете прекрасное, — прошептал вкрадчивый голос у самого ее уха.
Анна обернулась.
Призрак Бергмана стоял рядом. При свете солнечного осеннего дня лицо его было особенно бледным, трупным, мертвенно-желтоватым…
— Не правда ли, эти скульптуры выражают истинную суть мужского предназначения в этом мире — покорять?..
— Покорять — что? — спросила Анна.
— Покорять ВСЕ, — с нажимом ответил Бергман, — все, что попадется у мужчины на пути.
Анне тут же захотелось посоветовать Бергману начать с покорения Ниагарского водопада или стада диких слонов. Но — иронизировать она не могла; ей почему-то было жутко рядом с этим странным призраком; словно неведомой паутиной ее окутывали его слова…
— А каково же предназначение женщин? Быть покоренными? — словно зачарованная, выговорила Анна; глаза ее были полны напряжения, как у испуганной косули, которая ищет, куда метнуться от опасности.
— Назначение женщин — стремиться к тому, чтобы их покоряли, — отвечал Бергман полунасмешливо — полувкрадчиво. — Заслужить честь быть покоренной…
— Ах, так это еще надо заслужить?!
— Разумеется, — интимно шептал он ей на ушко. — Мужчина выбирает, кого ему покорять. И та, которая заслужит эту честь — та познает высшее блаженство… Вот вы могли бы… стать той, кого мужчине захочется покорить…
— Избавьте меня от этой чести, — нервно отвечала Анна.
— Разве не в природе женщины хотеть быть любимой? Или вы хотите идти против собственной природы?
— Хм, — только и произнесла Анна.
Она вспомнила отца, обнимавшего ее в самую тяжелую минуту ее жизни — когда она не знала, где Штольман и что с ним. Вспоминала дядю, когда они с хохотом осваивали велосипед на лужайке… читали вместе стихи… Вспоминала все, через что прошла вместе с мужем… Пыталась ли она когда-либо намеренно заслуживать их любовь? Вроде нет. Они ее просто любили. Никогда не заставляли они ее проделывать какие-то действия, чтобы поймать то, что по сути своей неуловимо…
— Предпочитаю быть любимой незаслуженно. Просто так. Или меня любят незаслуженно — либо пусть ищут кого-то другого, кого успели воспитать в таких понятиях; я же не пошевельнусь, чтобы унижаться ради того, чтобы заполучить чью-то любовь — и тем более вашу…
— Вы сами не знаете, чего себя лишаете, — пробормотал призрак, но, как показалось Анне, уже совсем не так уверенно… — А может, вы стремитесь к тому, чтобы самой покорять?
Анна ничего не ответила. «Вызвала этого духа на свою голову», — злилась она мысленно, — «как теперь избавиться от этого гадкого надоеды… И ведь ведет себя так, словно уверен, что его общество очень приятно…»
— Ну да, конечно, как я не понял сразу, — всплеснул руками призрак Бергмана. — Вы не из простушек; вы принадлежите к высшей касте — касте великих женщин; такие не ждут милостей от мужчины — они мужчин сами завоевывают… не так ли?
— Я уж точно не принадлежу к касте ворон, которые отдают свой сыр за болтовню лисы, — усмехнулась Анна.
— Вы поразительно умны, — проворковал Бергман. — Но это лишь доказывает то, что наконец-то я нашел то, что искал всю жизнь…
— Но ваша жизнь уже… извините… Окончена! Вы что — так и не хотите признать, что уже умерли? — воскликнула Анна так громко, что на нее стали оборачиваться прохожие.
Тут она снова получила возможность убедиться — как мгновенно умеет менять свой облик и настроение покойный Виктор Бернгардович.
Ибо Бергман уставился на Анну с холодной свирепостью, словно желая ее заморозить взглядом; он смотрел на нее, не мигая, и в то же время злая улыбка расползалась по его лицу.
— Жив тот, кто сильнее, — произнес он, приблизив свое желтое лицо вплотную к лицу Анны так, что она отшатнулась. — Кто же сильнее — мужчина или маленькая безмозглая самочка, воображающая себя… живой?
И пока Анна собиралась ему что-то ответить, он растворился в воздухе.
Глава 6. Приманка на ниточке
— Яков Платоныч, а как по-вашему, что такое — «современная женщина»? — спросила Анна. Она уже налила мужу кофе, и теперь сидела рядом, поглядывая на Штольмана чуть смущенно и наматывая на пальчик пушистую прядь, выбившуюся из прически.
— Понятия не имею, — честно признал Яков Платоныч, и, улыбаясь, поинтересовался:
— А почему вы вдруг спрашиваете?
— Да так; услышала сегодня фразу о том, что современная женщина должна… ммм… что же там она должна-то… (Анна повертела пальчиком в воздухе).
— Не утруждайте свою память, того не стоит; ключевое слово тут, несомненно, «должна», — отвечал Штольман не без сарказма. — Если кто хочет манипулировать нами, то всегда поступает именно так: подвесит перед нашим носом какую-то награду, чаще всего — сомнительную, а потом объявляет нам, что мы «должны» делать и то и это, и уж непременно пожертвовать чем-то дорогим для нас — и тогда нас наградят. В данном случае — награда, и впрямь весьма сомнительная, будет в том, что за все ваши долгие труды и немалые жертвы вас торжественно объявят «современной женщиной». Много вам в этом выгоды, вот уж право! А от какого манипулятора вы это слышали?
— Манипулятора? — задумчиво произнесла Анна, как если бы вдруг нашла слово, которое долго искала.
Затем она придвинула к креслу мужа вышитую скамеечку для ног, присела на нее и уткнулась супругу носом куда-то в жилет.
— Да что с вами такое сегодня? — спросил Штольман, гладя ее волосы. — Ведь что-то же случилось?
— Да так, настроение такое — словно я маленькая, а вы большой и сильный, у кого мне хочется искать защиты; сама не пойму, что со мной.
— Вот как? Без причины такого не бывает. Кто это вас так нехорошо растревожил?
— Я вызывала дух Виктора Бергмана, — произнесла Анна, и вдруг, вместе с этим признанием, ей стало легче дышать. Рядом тот, кто ей поможет. Ее муж, ее друг. Бояться нечего — она дома. — Такой этот Бергман странный…
— И что же? Чем же он вас так обеспокоил?
— Вы знаете, сама не пойму. Он такой… говорит, говорит, и постепенно словно завораживает. Вроде сначала все комплименты говорил. Ах, как ему нравится, что я читаю по-английски, как он восхищен тем, этим, еще так чем-то… А сам при этом так смотрит на меня… словно он милостивый бог, а я глупый щенок, которому он сверху подачки кидает. И чем больше он меня благосклонно хвалил, тем мне противнее становилось…
— Сначала, говорите, комплименты, а потом?
— А потом я что-то такое сказала, что ему не по вкусу пришлось, и он мне и говорит: «И вам не стыдно?!» — но как сказал, каким тоном! Мне и стыдно стало, и страшно почему-то, и вдруг показалось в ту минуту, словно я… — Анна растерянно развела руками.
— Словно вы — что?
— Словно я маленькая кукла на нитках, а он может мною вертеть, как хочет. То лестью поливая, то — наоборот — заставляя чувствовать стыд… То радоваться, то мучиться…
— Стыд-то — за что?!
Глядя мужу в глаза, Анна пожала плечами.
— Это было — как гипноз… Да! Словно его мнение — это что-то такое огромное, что собою заслоняет весь мир… как мнение самого господа Бога… Приказал мне, чтобы мне было стыдно — мне и стало, а с чего? Сама не знаю… Знаете, что? Мне страшно даже думать, что он с женщинами наяву делал, когда еще живой был. Он, наверное, ими вертел, как хотел, а они — ну, как кролики в пасть удаву… Я с ним немного поговорила, а уже мне так не по себе, что…
— Что к мужу пришли в жилетку носом ткнуться? — усмехнулся Штольман.
Анна подняла голову и просветлела лицом.
— Ну, а к кому же мне еще… носом?
— Это верно, — согласился Штольман, улыбаясь, — моя жилетка всегда к вашим услугам.
Возникла пауза — но пауза теплая, уютная, домашняя. Штольман не торопясь допивал кофе; Анна, прикрыв глаза, почти дремала рядом с мужем.
Так легко, так просто, так свободно… можно ни о чем ни думать… Просто чувствовать, что тебя любят. Просто так. И всегда будут любить. А за что, почему… Внезапно она вздрогнула: ей снова вспомнился Бергман, словно злой дух, источающий невидимый яд…
— О чем вы так вдруг задумались, Анна Викторовна?
— А как вы догадались, что я задумалась?
— Да вы уже почти спали — и вдруг словно напряглись вся…
— Яков Платоныч, как по-вашему, любовь можно… заслужить?
— Да разве любовь заслуживают?
— Но ведь говорят же — этот человек достоин любви, а этот нет…
— И что? Если человек достоин любви, еще не факт, что его полюбят. А иной недостоин — и любим, вопреки всему. А что вы вдруг об этом? …
— Да опять этот Бергман. Все твердил о том, что любовь надо заслужить…
— А! Так это то же самое, что и с правом называться «современной женщиной», — усмехнулся Штольман, — заслужить то, заслужить это — опять конфетка-приманка на ниточке.
— А на самом деле, как? — Анна как ребенок заглянула мужу в глаза снизу вверх.
— А на самом деле — пойдемте спать.
— Ну я же серьезно, — протянула Анна, царапая пальчиком пуговицу на жилете супруга.
— Ну, я за других говорить не могу, а про себя скажу так: любовь возникает сама. Или она возникла сразу, или не возникнет никогда. Сразу — теплое чувство… словно тонкая нить между двумя людьми. А разве у вас было не так?
— Так.
— Ну, вот и все. И не слушайте этого нахального духа. — Штольман улыбнулся
— Яков Платоныч… А что делать, если он снова придет?
— Как что? Мы же с вами детективы. Спросите, кто его убил.
— Спрашивала — не говорит.
— Не знает?
— Дело не в этом! — воскликнула Анна. — Он делает вид, что его вообще никто не убивал. Он отвечает: «Не понимаю, о чем вы». Слушайте, а вдруг ему стыдно, что его убили? Вдруг у призраков есть самолюбие? Да-да-да, — прошептала она вдруг, словно охваченная озарением, — ну конечно… Князь, помню… у него, даже убитого, самолюбия было очень много…, а у этого, наверное, еще больше…
— А почему же ему стыдно, что его убили? — не понял Штольман.
— Да как же! Он же ставил себя выше всех! Он — самолюбивый господин, а все вокруг — его куклы на ниточках… А тут выходит, что весь его мир перевернулся — ему надо признать, что его убила кукла, которая сорвалась с веревочек?! Что он, выходит, оказался сам во власти этой куклы?
Хотя, с другой стороны — может, он и правда, не знает?
— Да, — пробормотал Штольман, — а знаете, ведь вы мне так много интересного сейчас рассказали…
Глава 7. О чем не расскажешь на исповеди
Второй день принес куда больше информации.
Вдова Нарепшина, (восьмая в списке приглашенных), ответила:
— Но я же там не была… мы с дочерьми не были на этих именинах.
— Вот как, почему? Не получили приглашения?
— Я получила его. Но я не желаю ничего общего иметь с г-жой Виноградовой, а тем более, я опасалась, что там мог оказаться ее брат, этот г-н Бергман…
— Вы, я вижу, хорошо знали Бергмана?
— Достаточно, чтобы никогда больше не желать с ним встречаться. А в чем дело? Что произошло на этих именинах?
— Произошло то, что г-н Бергман был кем-то отравлен, ощутил недомогание, отправился домой, и к утру скончался.
Нарепшина, уставившись на Штольмана во все глаза, шевельнула губами.
Затем переспросила недоверчиво:
— Он мертв?
— Да.
Дама резко встала, подошла к образам в углу комнаты, и несколько раз перекрестилась. Глядя на икону, она истово что-то шептала, и Штольман разобрал: «Благодарю, Господи».
Наконец, она вернулась к столу, села, и, бросив быстрый взгляд на Штольмана, опустила глаза.
— Расскажите мне об этом человеке, — попросил Штольман, — как вы думаете, кто его убил?
— Это не человек, — покачав головой, убежденно отвечала вдова. — Клянусь вам, это… я не знаю, кто это… Но это не живая душа, это ходячий мертвец был, нежить какая-то. А вот кто его убил… тут тоже загадка.
— Почему же не человек?
— Вы не поймете, — сказала она спокойно. — Вы скажете, что я сама была во всем виновата, ну да, ведь вы же мужчина, — она горько улыбнулась.
— И все же — расскажите. Насколько близко вы были знакомы с ним?
Женщина молчала, глядя куда-то в сторону. Штольман не торопил ее. Он задумчиво всматривался в тонкие, прелестные черты ее лица — красавица, но в то же время какой-то надлом виден во всем — и в позе, и в выражении глаз, полных безысходности…
— Вы знаете, — почти шепотом произнесла она, — я даже на исповеди ничего не говорю об этой истории в моей жизни. Я просто не знаю, что говорить и как объяснять. Бергман причинил мне столько зла… и в то же время — что я могу сказать по существу? Он не бил меня, не крал у меня денег, не ломал моих вещей и не сжег мой дом… И в то же время, я после общения с ним — словно на пепелище была; а сейчас чуть получше, но все же успокоиться не могу…
Она помолчала.
— Нет, — вымолвила она наконец — ничего я вам объяснять не буду, не взыщите — просто не знаю, как…
— Это был как гипноз, — медленно проговорил Штольман, вспоминая слова Анны, — сначала океан любви, комплименты, цветы, внимание, а потом, когда вы уже привыкли — вдруг вам говорят, что вы должны заслужить любовь… А потом, что вы виноваты и должны искупить вину; а потом, что вам должно быть за что-то стыдно — и вы должны исправиться…
— Откуда вы знаете?! — Нарепшина смотрела на Штольмана во все глаза.
— Полицейские порой умеют выслушивать исповеди не хуже священников — а может, простите за крамольные слова, и лучше… Не хотите говорить — не смею неволить. А хотите — выскажитесь; вдруг легче станет. Вы ведь все искали того, кто поймет; считайте, что нашли…
— Да ведь вы почти все уже и рассказали. Одного не пойму: ну зачем? Зачем ему все это было надо? Играть сердцем женщины, которая так искренно его любит… Почему нельзя любить просто, доверчиво, искренне в ответ? Для чего нужно непременно мучить? Он ведь как делал — поочередно — то он меня любит и на руках носит — то вдруг внезапный приступ обвинений, причем на пустом месте… Мог оскорбить из-за книжки, которая лежит на столе: «Такое читают только пустые, неумные женщины» — и уйти прочь… Или из-за шляпки, ленточки… из-за какого-нибудь невинного вопроса или замечания… Посмел бы кто другой так со мной поступить — я бы немедля прогнала его прочь…, но я ведь уже успела к нему привязаться… То — вспышка безумной ревности на пустом месте… А потом снова океан любви, и веришь, что все позади, все хорошо…
Но если поначалу океан любви лишь на минуты прерывался скандалами — то постепенно любви становилось все меньше, а сцен, упреков, злых истерик — все больше… и каждый раз он умел повернуть это так, что виновата получалась я. И я искренне верила, что я и впрямь виновата… я старалась исправиться, заслужить его прощение — но чем больше старалась, тем больше он бесновался… Я была уже как загнанная, чуть живая… Не могу понять сейчас, очнувшись, как я могла быть так глупа и слепа! И знаете, я однажды подошла к зеркалу и ужаснулась — я была черная, как бывают тяжелобольные люди, с кругами под глазами, худая, измученная…
Она помолчала.
— Милочка и Оленька… мои дочки — они пытались мне открыть глаза на него; дети, а понимали куда лучше меня, что за злой человек Бергман, но я не слышала их; я была под конец, как в агонии…
— И… что потом? — спросил Штольман.
— Меня спасла смерть отца, как ни странно это звучит. Однажды ночью в мой дом постучали; это был старый слуга отца, он сказал, что отец мой при смерти и хочет проститься. Я бросилась к вокзалу; доехали на поезде, потом долго добирались на лошадях. Когда я приехала, отец уже скончался. И тут подошла ко мне его экономка и говорит — какая жалость, что не поспели вы вовремя, он так хотел у вас перед смертью прощения попросить…
Простые слова, казалось бы… Но для меня они прозвучали, как… как набат какой-то… — Нарепшина воздела руки пальчиками кверху, словно пытаясь что-то выразить этим жестом.
— Почему же?
— Ах, да… Вы же не знаете, что за человек был мой отец. Мама рано умерла, он воспитывал меня один — в строгости, как это он называл. У него я вечно была виновата. Жила от наказания до наказания. Утром другой ребенок просыпается и радуется солнышку — а я только и думала, как бы папеньку умилостивить, — она горько махнула рукой. — Я так рано к этому привыкла: папенька всегда прав, как свирепый карающий бог, а я — гадкая маленькая грешница, вечно виноватая во всем… Я и за Нарепшина — первого встречного, можно сказать — вышла замуж, чтобы подальше от папеньки и его вечных наказаний…
И вот, как я слова экономки услышала — я и спрашиваю, потрясенно так — а за что он хотел прощения просить? Как-то само собой же разумелось, что он всегда прав, а я — всегда виновата, так какое же прощение правый у виноватого просить может, за что? Ну — мне экономка отвечает — за обиды, что причинил; перед смертью-то страшно бывает, пред Господом предстать — с нечистой совестью и грехами непрощенными… И — вы не поверите, — голос Нарепшиной превратился в исступленный шепот, — но только в тот момент вдруг я поняла со всей ясностью, что не было святого-благородного отца, который наставлял малолетнюю грешницу дочь — а был душегуб и изверг, который развлекался, истязая ребенка…
Развернулась я и пошла прочь. За мной бегут, мол, куда… Я молча в пролетку села — благо, багаж выгрузить не успели — и на вокзал… А сама думаю: куда ехать? Обратно в Петербург? А что в Петербурге — Бергман? Опять в виноватых ходить — нет уж, надоело… Доехала до маленького городка, сошла с поезда, остановилась в гостинице… две недели там жила, все на реку ходила, сяду и сижу на берегу… На небо смотрю, на облака, на иван-чай розовый, которым все берега поросли… и все думаю: Господь столько красоты милой сотворил, живи да радуйся, а люди только и ищут, как друг друга больнее замучить…
— А потом?
— Потом вернулась в Петербург, наняв, однако, в этом городишке крепкого малого — вроде как швейцаром. Сказала, если кто придет — имя спрашивай, если скажет: г-н Виктор Бергман — спусти с лестницы… Да только не пришел он. Видать, другую нашел… ну и пусть.
Она помолчала.
— А вот кто убил его — не могу даже предположить. Но точно, что не одна из его пассий… Потому что пока он их на крючке держит — они на него молиться готовы, не то что убить; по себе знаю…, а вот если сорвутся с крючка, то боятся его до смерти… Вот поверьте мне — я боялаясь его на улице случайно встретить, и не могу даже объяснить, почему — но боялась его, как в детстве ночного кошмара боялась… Поэтому убить… это словно с самим нечистым в схватку вступить — нет, страшно; так что бывшие его жертвы тоже ни при чем…
Глава 8. Старая барыня с характером
— Ну, и что у вас нового, Антон Андреич, — устало поинтересовался Штольман, входя в свой кабинет, — полный тупик?
— Не совсем тупик, Яков Платоныч, — возразил Коробейников, — кое-что удалось разузнать.
— Вот как? Ну, так доложите о ваших успехах, — молвил Штольман слегка саркастически.
— Помните, Яков Платоныч — я тогда говорил с прислугой у Виноградовой, — Коробейников вдруг рассмеялся, и, отвечая на недоуменный взгляд шефа, пробормотал, — да нет, это я так…
— Ну так поделитесь, что там случилось смешного.
— Я им тогда вопрос так задал: не входил ли кто в столовую, пока накрывались столы? Они тогда сказали, что нет. А сегодня я подумал — дай-ка еще раз поговорю, вдруг я упустил что-то? Пошел, поговорил сегодня снова — опять говорят, нет… Так бы я и ушел ни с чем, да тут лакей вмешался: мол, барин, они несут черт-те что, вы их по-другому спросить бы изволили…
— И как же по-другому надо было спросить?
— А дело в том, что там старушка одна древняя, занемогла сразу после обеда — то ли сердечко прихватило, то ли мигрень… Короче, она сказалась нездоровой, и пожелала не ходить в танцевальную залу, а отдохнуть здесь же, в столовой — в уголке на креслах. Она там все время и сидела, никуда не отлучаясь. Я-то спрашивал, понимаете — не входил ли кто?
— И служанки, поняв ваш вопрос буквально, честно отвечали, что никто не входил, — улыбнулся Штольман.
— Да-с, они только не сказали про особу, которая оттуда и не выходила. Ну так вот. Решил я — а поговорю-ка я с этой старушкой, ну как знать — может, заметила она чего…
— И что же?
— Пришел я по адресу, доложился. Однако не пускают — расхворалась старушка. Что ж, говорю, совсем плоха? Может, хоть на пару вопросов ответит? — Ну, тут мне отвечают — мол, подождите, спросим, авось примет. Жду. Сел на креслице — жду. Тут в комнату девочка входит, лет одиннадцати — миловидная такая, вся в кисейных оборочках — и ко мне на цыпочках, с видом таким… вороватым. Месье, говорит, вы из полиции? Да, отвечаю, из полиции. А как вас зовут, а меня Поликсена. Ну, я представился. И тут она, глаза округливши, спрашивает меня страшным таким шепотом: а правда, что Виктор Бернгардович совсем-совсем умер?
Ну, меня этот вопрос удивил. Я и говорю: вы про Бергмана спрашиваете, мадемуазель Полинька? Она: ну да, про кого же еще…
— Так-так, интересно, — протянул Штольман.
— Вот я и почуял тут что-то не то. Оно конечно, может, ребенку на празднике сказали, как взрослого дядю зовут, и она запомнила, но как-то сомнительно это, ведь верно? Кругом столько детей, шума, веселья — куда ребенку запоминать всякие неинтересности, когда кругом от веселья всякого глаза разбегаются? Да еще запомнить имя, от которого язык сломать можно? Я и спрашиваю: а давно ли ты этого Виктора Бернгардовича знаешь? А она в ответ: да уж года три… он наш сосед там, у мамы имение под Тверью… так он правда-правда умер?
Ну я и отвечаю: правда, совсем, окончательно, умер. Ты уж не плачь, все люди смертны. А она в ответ: вот еще, плакать из-за этого… этого гадкого, гадкого… и фыркнула. И тут меня как будто что-то толкнуло — я спрашиваю, а как вас полностью звать-величать, мадемуазель? Ну, она и отвечает — Поликсена Ивановна Синицына. А?! — тут Коробейников оторвался от своего повествования и посмотрел на Штольмана торжествующе.
— То есть?
— Так вот же, Яков Платоныч, — и Коробейников, вынув листок бумаги, торжественно положил его на стол перед шефом.
— И что это, — осведомился Штольман, пробежав глазами список фамилий: «Емельянова, Рогова, Гончарова… Синицына…»
— Я и спрашиваю ее: «А маму твою как зовут?». Она в ответ: «А маму — Елена Львовна Ревушкина». А почему, говорю, ты Синицына, а она Ревушкина? А потому, что мама год назад за Семена Семеныча вышла замуж, а он Ревушкин. А до этого она вдовой моего папы была, а он был Синицын. А вот это, Яков Платоныч — Коробейников ткнул пальцем — это список фамилий тех дам, что письма Бергману писали. Конечно, они тоже могли все замуж повыходить и фамилии поменять, мы ж найти их не сможем… Но вот это — здесь точно! — дама, которая имела связь с этим Бергманом, писала ему жалобные письма…, а потом вышла замуж за Ревушкина.
— И что нам это дает, — медленно, веско проговорил Штольман.
— Ну уж не знаю, Яков Платоныч, — развел руками Коробейников, — но хоть какая-то зацепка.
— А что старушка вам сказала?
— Не удалось поговорить — не пустили меня к ней. Говорят, совсем мол, плоха. Ну, а с мадемуазель Поликсеной еще парой слов перекинулся…
— И что же говорит?
— Да — такое говорит, что прям хоть Анну Викторовну вызывай экспертом, это прямиком по ее части, — Коробейников кинул на шефа виноватый взгляд и покраснел.
— Продолжайте, — кивнул Штольман.
— Говорит она, это не настоящий дяденька. А колдун, злой колдун. Он три года назад ее маму заколдовал. Сперва мама веселая была, а потом грустить стала, плакать, а потом и вовсе он велел маме детей куда-то в пансион отдать — чтобы не мешались. Да не учел он характера мамзель Полиньки — тут Коробейников усмехнулся. — А девочка тайком письмо к прабабушке — материной бабке — написала; и все в письме расписала не жалея красок. И как маму заколдовали, и как их в пансион сдать велел злой дядька колдун… Тут старушка и приехала, а нрав у старушки, похоже, крутой. Приехала, никак не оповестив о своем приезде заранее, да не одна, а с кучей крепких слуг. Бергмана застали в маменькином будуаре, взяли крепко за шкирку, да выкинули вон. Буквально с крыльца спустили. Маменька кричала, но против бабушки Рыбцовой ей характером не сравняться…
— Погодите-ка, Антон Андреич, — воскликнул внезапно Штольман, — так не та ли это самая Рыбцова! Ну точно… Так она же клялась, что впервые в жизни увидала такое совершенство, как Бергман, а теперь что же выходит — и видела она его отнюдь не в первый раз, и за совершенство отнюдь не почитала?
— Выходит так, а зачем ей врать?
— С другой стороны, старушке уже за восемьдесят. В таком возрасте даже при ясном уме память может и подвести… Но как Бергман ее не узнал?!
— А я девочку спросил, кстати — узнал Бергман бабушку или нет.
— И?
— Она говорит: он не мог ее узнать, потому что он ее и не видел — его тащили почти что носом по полу… Старуха Рыбцова, едва в дом внучки войдя, отдала приказ — ну, и началось…
— Так, погодите. А девочку? Девочку-то он как не узнал?
— А он ее, представьте, прекрасно узнал. Но попросту не обратил на нее внимания. А зачем обращать? Но не это главное!
— А что же главное?
— А то, что тут такая история. Бабушка эта, приехав тогда наводить порядок в доме внучки, обнаружила, что внучка, после смерти мужа — ну, Синицына этого — сильно обеднела. Буквально с хлеба на квас перебивались. Может быть, этот Бергман тем еще ее взял, что первое время на подарки денег не жалел, пыль в глаза пускал, и вселял ей надежду вырваться из нищеты путем замужества. Так вот. Бабка, выгнав Бергмана, внучке мигом жениха сыскала, этого Ревушкина; тут же обвенчала, и они из своего разоренного именьица переехали в столицу. И жили прекрасно, пока — можете себе представить — этот Бергман снова…
— Разыскал ее?
— Нет, встретил на каком-то званом вечере. Она весела, нарядна, при богатом муже… И, вообразите, хватило ему бесстыдства подойти к ней, обративши все, что было, вроде как в шутку. На деле, думаю, его злоба бешеная грызла, что так с ним обошлись; а пуще того — что та, которую он так славно замучил — весела и благополучна. И подошел он к ней с желанием отомстить, да покрепче. И вот — снова начал к ней подъезжать — и она, представьте, тоже к нему потянулась… Ну что про этих женщин скажешь, Яков Платоныч, право! Охота же им наступать на те же грабли! И вот уже у них тайный роман, и она почти как готова бросить и мужа, и детей, и бежать тайно с этим Бергманом…, а что себя губит, да мало этого — детей своих губит — так это ей, вроде как, нипочем. Точно, словно заколдовали, просто гипноз какой-то…
— Продолжайте…
— Тут умная наша Полинька решила прибегнуть к проверенному средству — снова написала прабабушке. Та явилась, и опять взялась за дело весьма круто — Полинька аж хихикала, рассказывая обо всем… Короче, что бабка сказала г-ну Ревушкину, неизвестно, только он чуть ли не на другой день, отбыл на свои заводы, прихвативши с собою супругу; ну, а бабка осталась присматривать на Поликсеной и ее младшей сестричкой… И тут, ровно два дня спустя, приходит приглашение на детский праздник от Виноградовой — и прабабушка, заменяя внучку по причине отъезда последней, идет сопровождать на детский праздник малышек Полиньку и Марфеньку…
— Так вы и не поговорили с Рыбцовой?
— Да неловко настаивать было, Яков Платоныч. Все же больная старушка…
Штольман молчал, барабаня пальцами по столу: затем встал и схватил пальто.
— Продолжайте без меня, Антон Андреич. Я скоро вернусь…
Глава 9. Невинность в схватке со злом
— Мне очень неловко обращаться к вам, сударыня, принимая во внимание состояние вашего здоровья, — так начал Штольман и огляделся.
Огромная кровать стояла спинкой к стене. Наполовину она была отгорожена ширмой от остальной комнаты; рядом с кроватью стоял круглый прикроватный столик, накрытой длинной, до самого пола, круглой скатертью-драпировкой. На пышно взбитых подушках лежала грузная старуха с компрессом на лбу. Глаза ее были прикрыты, но, когда она подняла веки на посетителя, сразу стало очевидно, что разум ее совершенно ясен.
— Ничего, — прошелестела она, — ничего. Мне уже намного легче.
— Сударыня, вы прекрасно понимаете, что произошло. Смерть Виктора Бергмана была никак не случайной; экспертиза показала, что он был отравлен, — Штольман сделал паузу, — И, поскольку никто, кроме вас не мог… А мотив у вас был, не так ли? Может, вам лучше облегчить душу признанием…
Он замолчал, так как старуха — с трудом, неловким жестом — махала на него рукой, словно призывая к молчанию.
— Мой грех, — прошептала она, — виновата я, батюшка… Да, да…
— Иными словами, вы признаетесь, что это вы — именно вы подмешали г-ну Бергману в пищу какое-то снадобье?
— И вовсе она ничего такого не делала, — раздался вдруг откуда-то пронзительный голосок, похожий на мышиный писк, — это я ему «лекарство от злости» намешала в мороженое!
Великий сыщик, слегка ошалевший от такого поворота событий, оглянулся в поисках источника этих звуков.
Заметив его замешательство, старуха слегка усмехнулась.
— Под столом она, — пояснила она, обращаясь к Штольману, и, повернув голову к столику, произнесла, — вылезай, Марфинька…
Марфинька вынырнула из-под скатерки. Лет шести или семи; худенькое личико, тщедушна, как мышонок; сходство с мышонком дополняли косички толщиной не более крысиного хвоста, завязанные большими тяжелыми бантами. Глаза ее, честно вытаращенные на сыщика, выдавали натуру искреннюю и решительную.
— О каком лекарстве от злости она говорит? — с подозрением осведомился Штольман.
— Мой грех, батюшка, — повторила старая барыня, — недоглядела я. Кто ж мог подумать, что так все совпадет…
Она прикрыла глаза: разговор утомил ее, было очевидно — ей нужен отдых. Через минуту, однако, она заговорила снова.
— Лекарств у меня много. Все их не спрячешь — да куда что от них-то спрячешь, что от Полиньки, что от Марфиньки. Всюду залезут, все достанут, такие проныры… Ну, я и решила с ними по-хорошему поговорить, как со взрослыми. Мол, лекарства эти — для больных, больным от них польза, а здоровым — вот вам, например — только вред. К тому же невкусные они, противные. Так что вы их не трожьте. Вроде, поняли…
Старушка пожевала губами и чуть заметно покачала головой.
— Продолжайте, — попросил Штольман.
— Марфа у меня только спрашивать стала: а эти твои лекарства от чего? Ну, я ей отвечаю — да все больше от нервов. Конечно, не все они от нервов… есть и от сердечной слабости, например; но ребенку я не стала объяснять — от нервов, да и все. А она: что значит, от нервов? Я и объяснила: если человек сердится, злится, то ему эти лекарства в самый раз. Она и спроси меня: значит, если человек злой, ему твои лекарства помогут, и он добрым станет? Я разве поняла тогда, что у нее на уме? Посмеялась только: да, говорю, поможет…
А тут приглашение пришло на именины — от этой Виноградовой. Батюшка, да ежели б я знала, что она сестра этого Бергмана — разве б я поехала к ней! Внучка-то в отъезде, подсказать некому… А девочки аж прыгают — ой, хотим, хотим! Ну, я и согласилась — билет пригласительный взяли да поехали. И даже там… я ж не узнала его. Я его тогда у дочери мельком видела, когда его взашей мои лакеи выгоняли… Мне его как-то и представить не представили, я и не знала, как его зовут — сидит за столом молодой человек, ну и сидит себе…
Утомленная длинной речью, она снова прикрыла глаза, затем прошептала тихо:
— Поликсенушка… мне б водички…
Откуда ни возьмись — то ли из-за ширм, то ли из-за сундука — вынырнула вторая девочка, постарше и тут же с готовностью протянула прабабушке стакан воды. Уверенным жестом она же стащила с ее лба компресс, намочила его в тазике, отжала и водрузила ей на лоб. Затем стрельнула глазами в Штольмана и пробормотала виновато:
— Это все из-за меня…
— Позволю полюбопытствовать: вы-то в чем провинились? — вежливо осведомился Штольман.
— Я не сказала бабусе, что Виноградова — сестра этого гадкого Бергмана, — юная особа потупилась. — Мне на праздник очень хотелось… А потом, я у нее — у Виноградовой, тоись, в гостях с мамой — два раза уже была, и знала почти наверняка, что он притащится, и Марфа тоже знала…
— Он — это Бергман?
Поликсена кивнула.
— Дальше, мадемуазель, прошу вас.
— А еще она, — Поликсена мотнула головой в сторону сестрички, — меня спросила, отчего мама уехала и не приезжает? Ну, я ей и говорю: это из-за Бергмана, он злой, маму обижает. Он маму с папой (она Семен Семеныча папой зовет) разлучить хочет, и с нами тоже, вот такой он злой. Марфа тут испугалась сильно… Я ж не знала, чего она удумает…
— И чего ж она удумала?
Поликсена молчала, и видно было, что ей страшно говорить дальше.
— Не надо, я сама расскажу, — задыхась, выговорила Рыбцова. — Мне тогда — на празднике — и впрямь от шума и духоты нехорошо стало. А Поликсенушка вокруг меня вертится — то водички, порошок запить, то подушку под спину… Мне и в голову не пришло за Марфинькой-то следить, я и вовсе думала, она концерт смотрит. А она…
— Ну я же хотела как лучше, — снова пропищал возмущенный мышиный голосок.
— Молчи уж ты, — махнула на нее рукой старуха, — а впрочем, нет — расскажи-ка господину из полиции, что ты натворила!
— Ну, лекарство — это самое — ему налила, — честные глаза Марфиньки смотрели на Штольмана в упор, выражая недоумение — в чем суть предъявляемых ей претензий. — Чтобы вылечился… Там пломбир был под шоколадным соусом, я ложечкой соус отодвинула, лекарство налила, помешала, и снова соусом полила…
— Что за лекарство?
— Поликсена, — позвала старуха, — отдай г-ну полицейскому бутылочку…
Пред сыщиком тут же явилась пустая скляночка, поданная рукой Поликсены, и Штольман прочел на пожелтевшей этикеточке состав снадобья:
«Strychninae Sulph.»
— Стрихнин?! — Штольман поднял на старуху потрясенный взор.
— В малых дозах он безвреден, и даже помогает от сердечной слабости… Такой скляночки мне на год хватает; я же по несколько капель. Но она не только это… она еще других моих лекарств намешала в эту бутылку… там еще от кашля есть лекарство, c морфином… да всю эту смесь в мороженое и влила… Поликсена, — позвала старуха, — где это…
Поликсена недрогнувшей рукой вручила Штольману другую склянку, надпись на этикетке которой гласила:
«Микстура от кашля; состав:
Alcogole
Cannabis indica
Chloroform
Morfia sulf.»
«Ничего себе микстурка… Так вот почему врач не смог поставить диагноза: смесь ядов дает такие симптомы, что понять, от чего именно давать противоядие, практически невозможно», — подумал Штольман и поинтересовался:
— А как вы узнали?
— Так она ж сама и похвасталась: мол, бабушка, я злого господина от злости вылечила, теперь он будет добрый… Я как поняла, что стряслось — от ужаса и слегла…
И, глядя на ошеломленное выражение на лице сыщика, она тихо спросила:
— И что ж вы теперь намерены делать? Арестовать шестилетнего ребенка?
Глава 10. Старый, проверенный метод
С утра Анну давило ощущение опасности, и, хуже того — беззащитности перед этой опасностью. Больше всего ей не хотелось видеть надоевшего ей Бергмана, но в то же время она не находила себе места. Она знала: сейчас он появится, и нужно быть готовой… к чему? Она сама не знала…
Она попыталась унять нервную дрожь, уговаривая себя, что, возможно, Бергман и вовсе забыл про нее…
И тут же ощутила его присутствие: он сидел в кресле, глядя на нее томно и таинственно…
— Зачем вы здесь? Я вас не звала, — раздраженно сказала Анна.
— И это вместо «Доброго утра»? — Бергман мило улыбнулся. — Я здесь потому, что вы меня ждали… Потому, что ваша жизнь пуста, а я могу наполнить ее смыслом… Не так ли?
— Да с чего вы взяли, что моя жизнь пуста?!
— В ней недостает любви. Ее вам всегда недоставало. Вспомните себя ребенком: разве не так? Вечно строгий отец, которому не было дела до ваших успехов, ваших устремлений и надежд — но всегда было дело до ваших ошибок… Вы только тем и жили, чтобы быть начеку, не сделать оплошности, за которую вас накажут — вам не было времени и сил на то, чтобы просто жить. Просто радоваться тому, что живете… Потом из рук отца вы перешли в руки мужа… и все повторилось. Вам вечно говорили и говорят: дай, выполни, сделай — и никто не говорит: смотри, я дарю тебе это утро, с его свежестью… Вы называете такое прозябание жизнью?..
Глаза Бергмана были полуприкрыты, голос ворковал и завораживал.
— Да с чего вы взяли, что было так?
— А разве не так? — спросил Бергман насмешливо.
— Нет, не так, — отрезала Анна.
— Ну и кого вы пытаетесь обмануть — меня или себя? — возразил Бергман. Глаза его излучали доброту, любовь, нежность, абсолютное понимание…
— Хватит вам, — крикнула Анна. — Вы придумали способ ловить души женщин, и он работает…, но вы не на ту напали. Вы думаете, я… Вы решили, что…
— Как вы раздражительны, — почти пропел Бергман — но это все оттого же: вам не хватает любви…
— И вы хотите сказать, что именно вы можете дать любовь? Не вы ли меня вчера обозвали маленькой самочкой, или как-то вроде? Вы на самом деле злобны, как черт…
— Я такое сказал? — пожал плечами Бергман. — Помилуйте, вы меня путаете с кем-то из вашего окружения… Вероятно, вокруг вас — очень недобрые люди? — от сокрушенно покачал головой.
— Вон отсюда! — вне себя выкрикнула Анна. — Вы отвратительны! Гадки!
Внезапно Анна услышала за дверью поспешные шаги: в дверь заглянула горничная.
— Вы звали, барыня? — произнесла Феклуша, появившись в комнате.
Дух Бергмана тут же исчез.
— Н-н-нет, — пробормотала Анна, — а впрочем… да! Звала! Ты-то мне и нужна — помоги-ка мне. Там, в соседней комнате, есть большое зеркало на подставке; помоги мне его сюда принести…
— И что теперь приказать изволите? — поинтересовалась горничная, когда зеркало было внесено в комнату и развернуто лицом к огромному зеркальному трюмо.
— Занимайтесь своими делами… ах, да. Принесите мне, пожалуйста, чаю…
…И вот теперь Анна ждала.
Ощущение ожидания было неприятным, тягостным. Нервы ее были взвинчены; совершенно отчетливо она ощущала присутствие призрака где-то рядом. От него исходила угроза. И Анна предпочла бы уж смотреть опасности прямо в глаза, чем предполагать, что мерзкая нечисть притаилась где-то за ее спиной и дышит ей в затылок… Но Бергман не появлялся. Ну что ж, вполне понятно — он старается заставить ее нервничать…
Хорошо, решила она — попробуем по-другому.
Сев за рояль, она принялась наигрывать веселое попурри из детских мелодий и вальсов… И тут, наконец, огонек свечи дрогнул…
Дух Бергмана стоял рядом с ней.
— Вы так мило одеты сегодня, — произнес он с неприятной ухмылкой. — Вероятно, в том провинциальном городишке, откуда вы родом, такой наряд считается за верх элегантности?
Анна усмехнулась. Видимо, Бегрман решил ее наказать, перейдя от комплиментов к колкостям. Ну-ну.
— Господин Бергман, ваше мнение о чем бы то ни было — это всего лишь мнение покойника, который уже никому не интересен вместе с его мнением, — спокойно возразила Анна. — Вы должны признать свое позорное поражение: кто-то из столь презираемых вами женщин все же отправил вас на тот свет. А значит — переиграл.
Не без удовольствия Анна увидела, как Бергман все же испытал минутное замешательство… Он явно не знал, что ответить…
— Какая вульгарность! — возразил он наконец. — Я воображал, что встретил прекрасную незнакомку, которая достойна истинного восхищения, а что на деле?
— Воображали, вот как? Воображение глупцов остается всегда лишь воображением глупцов, какая жалость, — спокойно произнесла Анна, словно адресуясь не к Бергману, а к самой себе. — Каков дурачок, — Анна дернула плечиком — не только не сумел меня обыграть, и даже не понял, почему не сумел…
— Когда бы вы понимали, в чем состоит подлинная роль женщины, вы не вели бы себя подобным образом, — высокомерно процедил Бергман.
Вероятно, он ожидал, что Анна спросит его, в чем же состоит подлинная роль женщины, но Анна невозмутимо и последовательно игнорировала любые его слова.
— Мнение такого болвана, как вы, и при жизни ничего не стоило, а уж после смерти и тем более. А хотите увидеть, кто вас убил? — поинтересовалась Анна, вдруг ослепительно улыбнувшись. — Хотите увидеть женщину, которая обратила вас в прах, в пыль, в ничто — и доказала всему миру, что она выше вас? Хотите? Я могу показать вам ее…
Анна видела, что Бергман колеблется. Желая скрыть это, он произнес высокомерно:
— Ни одна женщина не может быть выше мужчины, отрицать это могут только сумасшедшие, больные дамочки, коим место в желтом доме.
Анна, продолжая делать вид, словно не слышит его вовсе, гнула свою линию.
— Так вы все еще воображаете, что вы живы? Нет, вы мертвы, и все, что вам еще осталось — это месть. Найти ту, которая вас погубила, и отомстить ей так, как только способна ваша злая, черная душа… Но знайте! — только я — я одна могу вам показать ее… Или вы боитесь заглянуть в мое волшебное зеркало? Вы, такой гордец, мнящий себя великим человеком, на самом деле так трусливы? Нет? Или все же да?
Улыбка Анны была обольстительной, однако ноздри раздувались, а глаза смотрели пристально, как у кошки перед прыжком.
— Ну так как же, господин храбрый мужчина и повелитель? — она изящным жестом протянула руку, как бы приглашая подойти, — или коленки дрожат от страха? смотрите же…
Анна дразнила; отвечая на ее вызов, Бергман подошел и, оказавшись между двух зеркал, попытался вглядеться туда, куда указывала ее рука.
— Дух зловредный, дух неугомонный, изыди! — звонко крикнула Анна. — Дух зловредный, дух неугомонный, изыди!
В ту же минуту призрак Бергмана заколебался, словно дым от сигары; еще мгновенье — и он оказался втянутым в зеркальный коридор, и исчез без следа…
Анна приложила руку ко лбу. Все вокруг нее плыло, как в тумане; боль сжимала ей виски; она протянула руку, чтобы опереться на что-то — спинку стула или кресла, но рука схватила лишь воздух…
ЭПИЛОГ
Когда Анна пришла в себя, то обнаружила, что лежит на чем-то мягком; ей было тепло, единственное, что ее раздражало — тихий стон, доносящийся откуда-то издалека… Неожиданно она вдруг поняла, что это стон — ее собственный. Предметы понемногу приобретали очертания — вот потолок, вот кусочек окна и шторы… И главное — лицо мужа, склонившееся над ней.
— Как вы, дорогая моя?
Анна оглянулась. В окно лился яркий полуденный свет.
— А который час?
— Без четверти пять. Как вы?
Анна пошевелила головой. Похоже, она крепко стукнулась затылком…
— А почему вы так рано вернулись домой, Яков Платоныч?
— Как ни странно, у меня тоже иногда бывают предчувствия, — возразил Штольман, — не по душе мне, что вы тут одна-одинешенька, а вокруг вас всякие нахальные призраки бегают…
— Больше уже не бегают, — Анна улыбнулась.
— Да уж вижу я — в зеркальный коридор отправили Бергмана, я правильно понял?
— Да. Он мне надоел.
— Вот как? Других дам он водил за нос годами…, а вам надоел за два дня?
— Ужасно противный, — согласилась Анна.
— Выходит, вы его переиграли, — задумчиво произнес Штольман, — интересно… вы оказались сильнее его, но почему? Я тут говорил с другими дамами — так послушать их — просто страшно становилось, он был для них каким-то всесильным монстром. А вы его раскусили сразу… Как вам удалось?
Анна глубоко вздохнула, закрыла глаза и, прижав пальчиками руку мужа, шепнула:
— Не уходите.
Она думала, как бы объяснить, что «монстр» вовсе и не был всесильным. Просто — легко побеждать слабых… Просто он выбирал, чтобы мучить, тех женщин, которым с детства не досталось любви. Они были — как голодные, а когда человек очень голоден, он за кусочек пищи отдаст любые деньги. Когда же с детства голоден на любовь… тут то же самое. За их спиной не стояли ни любящие отцы, ни мужья… И дяди такого у них не было, как у Анны… и «названого братца» Коробейникова, который тоже всегда любил ее — искренне, бесхитростно…
— Это не я его переиграла, — прошептала она наконец. — Просто — у меня есть четыре лучших в мире ангела-хранителя, это они его…
— Сразу четыре? — удивленно приподнял брови Штольман.
— Ага, — Анна хитро усмехнулась, — сразу четыре. Ну, я вам потом все расскажу… Обещаю!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге