По следам сбежавшей ведьмы

ГЛАВА 1: ЧАША ВЯЗКОЙ ЧЁРНОЙ СМЕРТИ

Над алыми холмами, сложенными из пепла человеческих останков, медленно двигались облака, чёрные и плотные — гораздо темнее тех, что стелются из труб промышленных предприятий или поднимаются после взрывов заводских складов.

Вдоль дороги, вымощенной тёмно‑красным кирпичом, раздавался чёткий стук металлической трости. Мужчина в строгом тёмном костюме, цилиндре и безукоризненно чистых туфлях шагал уверенно, не сбавляя темпа. На его пути возвышался замок — массивный, с множеством башен и покоев, вытянутый вверх, словно угроза над горизонтом. У главного входа стояли двое стражников с алебардами. Ворота особняка с металлическим скрежетом распахнулись перед ним, и, едва он переступил порог, захлопнулись позади.

Воздух в коридоре был насыщен пряным густым ароматом, от которого слегка кружилась голова. Сквозь едва заметную сладость шерсти пробивались землистые и металлические ноты, будто в помещении долгое время витал запах древних руин и остывшего оружия. С каждым вдохом на языке оставался привкус тёмной хвои и пепла, оттенённый незримой горечью. Запах тонкой тигровой шерсти в сочетании с лёгким налётом воска создавал атмосферу сдержанного богатства, но сквозь этот благородный покров прорывались едва уловимые тени страха, где память о крови и смерти неизбежно оставила след.

Он явно был здесь не впервые. Прошёл мимо трона, обитого алым бархатом, на массивном изголовье которого возвышались три человеческих черепа.

В дальнем углу просторной комнаты, куда сквозь решётки окон падал рассеянный свет, висел гамак. В нём спало человекоподобное существо с длинными тёмными волосами, в мятой тёмной рубашке и чёрных брюках, с босыми ступнями. Руки лежали крестом на груди, и было заметно, как с каждой дрожью грудной клетки дышало это существо.

Слегка ударив тростью по боку погружённого в беспокойный сон собеседника, он видел, как тот вздрогнул, разлепил веки и, не сразу фокусируя взгляд, встретился глазами с незваным гостем. Несколько секунд на лице спящего отражалась смутная тревога, прежде чем она уступила место уставшей, но узнающей полуулыбке.

— В чём дело? — спросил хрипловатый голос с лёгким удивлением.

Лицо с сузившимися зрачками изучало фигуру в плаще, пока наконец не выдохнуло:

— Гм, давно тебя не видел, — выдержав паузу, босой собеседник спросил: — Как твои успехи?

Джентльмен, не торопясь, снял шляпу, повесив её на ближайшую стойку, скользнул пальцами по потускневшему металлу, и кивнул:

— Обычно качество проделанной работы определяет обещанная перед ней оплата.

Собеседник, всё ещё не до конца проснувшись, с ленцой потянулся к прикроватному столику — пальцы сомкнулись на массивных часах в золотой оправе, едва не задев стоящие рядом с ними бутылку вина и бокал. Протянув их с небрежной грацией, он бросил взгляд на гравировку, где лишь одна буква — «V» — мерцала в полумраке.

— Зачем они тебе так понадобились? — спросил он, и голос становился чуть теплее, оставляя взгляд настороженным.

— Примерно месяц назад у одного из клиентов, которых ты поручал мне разыскать, я заметил похожую вещь, — отвечал собеседник с лёгкой иронией. — Тогда же я и загорелся желанием иметь нечто подобное. К тому же удобно — знать, который час, не спрашивая его у прохожих.

— Рад, что смог угодить. Однако у меня к тебе разговор, — в голосе появилась осторожная настойчивость.

Джентльмен нахмурил брови, взгляд его стал пронзительным.

— Ты ведь знаешь, что всякая материя в нашем мире имеет свойство изнашиваться? — начал босой собеседник.

Ворфал кивнул, отведя взгляд:

— Нам выбирать особо не приходится, верно?

Собеседник чуть приподнял уголок рта в усмешке:

— И тем не менее?

Ворфал, получивший оплату, изучал часы, механически поглаживая гравировку, и склонил голову:

— С одного поручения на другое? Интересно, если пожелать совести для обленившегося владыки, это будет возможным для такого, как ты?

Кардинал, не меняя полуулыбки, чуть склонил голову, продолжая:

— Ни свет ни заря — здесь вот‑вот пройдёт праздник, — сказал он, огибая рукой пространство высокого зала вокруг них. — Карнавал, на который соберутся большинство твоих сослуживцев: ведьмы, хоббиты, бесы, — он перечислял участников, загибая пальцы. — И я обещаю соответствующую атмосферу: шум, беспокойные взгляды, запах вина и сладких пряностей. — Затем чуть наклонился вперёд, глаза его сузились, заострив внимание на стоящем перед ним. — И мне, как организатору, было бы славно заиметь гарантии, что одна из сбежавших ведьм не испортит нам праздник.

Он приблизился на шаг, голос зазвучал вкрадчиво:

— Уверяю, в долгу не останусь.

Ворфал усмехнулся, медленно покрутив бокал в пальцах:

— Я весь во внимании.

Кардинал понизил голос, в глазах его мелькнула тень от выпрямляющейся перед ним фигуры.

— Её имя — Амора. Неделю назад беглянка оставила это место. Вчера я поспрашивал у знакомых ведьм — с угрозой, что любое утаивание деталей этого дела, которым я поручаю заняться тебе, повлечёт за собой то же самое, что и ждёт Амору. Те донесли, что сбежавшая в мир иной желала выйти замуж за некоего Альберта Феррье. Обычный молодой человек, по их словам, из влиятельной семьи, не записанный в наследники.

Ворфал вопросительно поднял бровь, подошёл к столику и начал проводить пальцем по краю бокала.

— И где эта ведьма сейчас?

— Понятия не имею, знаю только, что Альберт — англичанин.

— И какова оплата столь добровольной услуги? Я ведь на отпуск претендовал.

Кардинал выпрямился, и твёрдо произнёс:

— Надеюсь, дворец, в котором мы стоим, покроет усталость от надоевшей рутины?

Он выдержал паузу, позволяя словам осесть в густом воздухе, и добавил:

— Но только если ты приведёшь Амору сюда.

Ворфал не ответил сразу. В его глазах мелькнул холодный интерес, смешанный с осторожностью. Не спеша налил густое тёмное вино. Ворфал наблюдал, как вино медленно стекает в бокал, а взгляд его скрывал тревожные и острые мысли.

— С чего вдруг?

— Как известно, всякое имение, служившее домом кому‑то, рано или поздно — даже таким существам, как мы — становится чужим.

Расспросов о деталях дела, которые Кардиналу, верно, неизвестны, не было. Учтивый сквайр покидал дворец тем же путём, меряя шаги по выложенному камню, пока не достиг сторожевого поста. Остановился, коротко переглянулся с местным сторожем, передавая ему сложенный листок, в котором что‑то писал по пути.

— Будет исполнено, — отозвался тот, кивнув с почтением, и вернулся на свой пост.

Отойдя от особняка на приличное расстояние, он внимательно огляделся по сторонам — влажный воздух носил запах перегретого металла и старых листьев. Выпрямившись, рука привычно легла на рукоять трости. Он остановился у чёрного провала в стене старого парка, где тени были особенно густы, и трижды стукнул тростью о выщербленный камень под ногами. Раздался глухой, отрывистый звук. На мгновение пространство вокруг исказилось — воздух подернулся лёгкой рябью, словно в зеркале, а в следующее мгновение фигура Ворфала начала растворяться, обретая прозрачность. Лишь несколько искр, вырвавшихся из‑под подошв и медленно гаснущих в темноте, напоминали о проведённом ритуале и о том, что кто‑то только что покинул этот мир по своим невидимым, заранее проложенным путям.

ГЛАВА 2: КАК ПРОТИВНО ЖИТЬ ПРИ СВЕТЕ

Ранним утром следующего дня Ворфал вышел из отеля в Лондоне. Туман клубился над мостовыми, а фонари ещё не погасли, до конца провожая уходившую ночь — газовые рожки мерцали желтоватым светом сквозь влажную пелену.

Где‑то вдалеке прогрохотал первый омнибус, и где‑то на Темзе простучали колёсами кэбы, нанимаемые расторопными клерками, спешащими в Сити. Гость из бездны не знал, нужен ли ему именно Лондон для поисков пропавшей, но аристократы — пэры, баронеты, сквайры — обычно обживаются в столицах. Здесь, в этом клубке улиц, тупиков и площадей, вершились судьбы, подписывались векселя, плелись интриги.

Он шёл по Черинг‑Кросс, вдоль витрин с дорогими безделушками, мимо неспешно открывающихся пивных и табачных лавок. Взгляд его скользил по вывескам, но мысли уходили в создание плана — как решить эту головоломку и с чего начать поиски? Где искать зацепку, если он даже не знает лица этого человека?

Он остановился у газетного киоска, бросил монету продавцу в засаленном фартуке и взял свежий номер «Таймс». Нашёл по пути небольшую скамью — под старым платаном, чьи ветви ещё хранили редкую осеннюю листву — и сел.

Читал он быстро, но вдумчиво. Колонка за колонкой: биржевые сводки, отчёты о заседаниях парламента, светские хроники из Брайтона и Бата, объявления о пропавших собаках и бежавших должниках. И вдруг…

«Таймс», 7 октября 1888 г., колонка светской хроники

На этой неделе в магистратском суде Вестминстера продолжились слушания по затяжному иску между домами Феррье и Кромвелей. Предмет спора — право на пользование восточной частью угодьев в графстве Суррей, которое обе семьи оспаривают вот уже три поколения. Очередное заседание, как сообщают осведомлённые источники, вновь не привело к примирению. Более того, обстановка накалилась до такой степени, что представитель Кромвелей покинул зал суда, не дожидаясь вердикта.

— Любопытно… — пробежало в голове адского практика. Он дочитал газету до конца, убедился, что больше об упоминании семьи Феррье не сказано ни слова, и направился в Сомерсет‑хаус — величественное здание с колоннадой, где среди вековой пыли и канцелярской тишины хранились записи, способные пролить свет на то, кто такие эти Феррье и где их искать.

Сомерсет‑хаус встречал его деловой тишиной, приглушёнными шагами по каменным плитам, далёким стуком пишущих машинок и шелестом бумаг. Здание раскинулось вдоль Стрэнда, храня в своих недрах не только регистрационные книги, но и чужие судьбы — брачные контракты, завещания, земельные споры, описи имущества. Сюда приходили те, кому нужно было доказать своё происхождение, подтвердить права на наследство или отыскать забытого родственника.

Ворфал вошёл в главный вестибюль, где высокие окна пропускали тусклый осенний свет, разбивая его на пыльные лучи. Он огляделся — и направился не к общей регистратуре, а в архивный отдел, где за дубовым столом сидел пожилой клерк с бакенбардами и вечными чернильными пятнами на пальцах. Его звали мистер Олдридж. В Сомерсет‑хаусе он проработал сорок лет и знал о лондонских семьях больше, чем любой живущий ныне архивариус.

Олдридж поднял очки в металлической оправе и уставился на холодного джентльмена с тем особым выражением, которое появляется у людей, привыкших, что к ним приходят только с проблемами.

— Чем могу служить?

Незнакомец положил перед ним газету, ткнув пальцем в колонку с упоминанием Феррье.

— Семья Феррье. Мне нужно знать, кто они и откуда.

Олдридж нахмурился, взял газету, прочитал заметку про тяжбу с Кромвелями и вздохнул.

— Феррье… — протянул он, неспешно читая колонку. — Старая фамилия, но обедневшая. В Лондоне их ветвь представлена только одним человеком: Эдмундом Феррье, нынешним главой рода. Живёт в Кенсингтоне, дом двенадцать по Рассел‑роуд. А сын, Альберт… — он замялся, перебирая что‑то в памяти, — я слышал, он не живёт с отцом. Вроде бы снимает комнаты где‑то в районе Блумсбери. Точного адреса не знаю, но могу подсказать, у кого спросить.

Тот насторожился.

— У кого?

— У миссис Маккриди. Она ведёт учёт жильцов в том районе, — Олдридж понизил голос, будто делился тайной. — Старая ирландка, знает каждый пансион и каждый подвал от Юстон‑роуд до Британского музея. Если кто и скажет, где остановился Альберт Феррье, — то только она.

Таинственный посетитель кивнул и неторопливо, почти небрежно, запустил руку за борт чёрного пальто. Внутренний карман был подбит шёлком — чёрным, как и всё, что он носил, — оттуда он извлёк небольшую кожаную книжицу. Тиснение на обложке поблёскивало тусклым золотом, а внутри, за потёртым пергаментом, пряталось удостоверение, которое открывало перед ним любые двери — по крайней мере, в мире живых.

Он положил его на стол перед Олдриджем, не спеша раскрывая на нужной странице. Печать Скотленд‑Ярда, подпись, несколько казённых строк о том, что предъявитель сего состоит при особых поручениях и вправе требовать содействия от всех государственных учреждений. Ворфал не любил пользоваться этим документом, однако, когда на кону — угодья на стылой меже, где даже черви не рискуют ворошить землю по ночам, тут уж не до щепетильности.

Олдридж взглянул на удостоверение, затем на Ворфала, и его лицо приняло выражение почтительного испуга, который так быстро появляется у мелких чиновников при виде большой власти.

— Я… я не знал, — пробормотал он, — что вы…

Он дрожащей рукой полез в карман брюк, извлёк оттуда клетчатый платок — когда‑то белый, а теперь цвета уставшей слякоти — и принялся промокать им макушку. Лысина Олдриджа влажно блестела в косых лучах осеннего света, словно старая булыжная мостовая после внезапного ливня. Испарина выступала мелкими бисеринами, и платок вбирал их одну за другой.

— Вот и прекрасно, — перебил Ворфал, убирая книжицу обратно за борт. — Что ещё вы знаете об Альберте Феррье?

Олдридж бросил быстрый взгляд по сторонам — на пустой коридор, на далёкую фигуру уборщицы с ведром, на сонного охранника у входа — и, убедившись, что никто не смотрит, подался вперёд через стойку. Его костяшки пальцев побелели, вцепившись в край дубового стола, а лицо приблизилось к лицу Ворфала. Когда он заговорил, голос его звучал приглушённо и испуганно:

— Альберт Феррье… Он пару недель назад… К нему приходила женщина. Странная такая. Моя кузина работает уборщицей в том пансионе, так она рассказывала: у той женщины взгляд был пугающий. Она приходила к нему дважды, и, говорят, между ними было нечто большее, чем просто знакомство. Моя кузина видела, как они сидели у камина: Альберт, бледный как смерть, и эта женщина, положившая руку ему на плечо так, словно владела им. Поговаривали, мол, потерял от неё голову. А потом он съехал с той квартиры. Съехал в спешке — даже не заплатил за последнюю неделю. С тех пор его никто там и не видел.

Олдридж перевёл дыхание.

— Кузина говорит, что он перебрался куда‑то на юг. В сторону Ламбета или Саутуарка. Но точного адреса я не знаю. Однако… Та самая миссис Маккриди, о которой я говорил, — у неё сестра держит пансион в Ламбете. Если кто и знает, где сейчас Альберт, то эта сестра. А миссис Маккриди каждый вечер в табачной лавке на Ламбс‑Кондуит‑стрит. Она может свести вас с сестрой.

— Вы её сразу узнаете, — сказал Олдридж, понижая голос. — Она появляется около пяти. В тёмно‑зелёной шали — выцветшей на плечах, но всё ещё добротной. Чепец старомодный такой, с завязками, седые пряди из‑под него торчат жёстко, как проволока. Она носит с собой трость — из терновника, с истрёпанной до белого блеска ручкой. Поверьте, не пропустите.

Ворфал взглянул на свои часы. Около двенадцати.

— Успею, — сказал он, положил на стол золотой соверен и направился к выходу, оставляя архивариуса.

Щедрый джентльмен вышел из Сомерсет‑хаус и направился в сторону Ламбс‑Кондуит‑стрит.

Осенний Лондон встретил его промозглым ветром с Темзы, который гнал по мостовым пожухлые листья, заставляя их кружиться в неспешном, усталом танце. Небо над головой затянулось свинцовой пеленой, и где‑то там, высоко, солнце, вялое и неохотное, пробивалось сквозь тучи с таким видом, будто ему претило касаться этого города. Фонарщики ещё не вышли на свой вечерний обход, но тени уже начинали удлиняться, выползая из подворотен и арок.

Мужчина шёл неспешно, но твёрдо. Туфли его стучали по камню сухо и чётко, в такт учащённому в погоне дыханию. Он пересёкал одну улицу за другой, огибал скверы, проходил мимо пабов, откуда доносился пьяный смех и запах жареного лука, мимо закрытых лавок с железными ставнями, мимо церквей, чьи шпили уходили в серое небо, как застывшие молитвы.

Ламбс‑Кондуит‑стрит пряталась в глубине Блумсбери — тихая, узкая, вымощенная булыжником, который помнил копыта лошадей и колёса дилижансов ещё прошлого века. Это место не отдавало суетой больших магистралей. Здесь пахло мокрой штукатуркой и кошачьей мятой.

Ворфал остановился у углового дома, где на вывеске, покрытой патиной времени, значилось: «Табачная лавка. Эбигейл Финч». Часы показывали без десяти пять.

Он вошёл внутрь.

Колокольчик над дверью звякнул, внутри пахло виргинским табаком, воском и старой древесиной. Ворфал опустился на деревянную скамью у окна, откуда хорошо просматривалась улица, и принялся ждать.

Вскоре женщина из описания Олдриджа — в тёмно‑зелёной шали, чепце с завязками и с тростью — торопливой, чуть шаркающей походкой вошла в лавку.

Колокольчик над дверью привычно звякнул, и женщина остановилась на пороге, прищурилась, привыкая к полумраку. Трость её с глухим стуком коснулась половиц — раз, другой, третий. Она двигалась так, будто время для неё всегда бежало впереди, а ей оставалось лишь догонять, выстукивая по камням этот ритм.

Она подошла к прилавку, где хозяин лавки — молчаливый старик с трубкой в зубах, похожий на высохший корень старого дуба, — уже выкладывал перед ней привычный свёрток с трубочным табаком. Даже не спрашивая, что подать.

Женщина кивнула, и свет от газовой лампы на миг высветил морщины у её глаз — глубокие, как трещины на пересохшем русле. Она полезла в потёртую кожаную сумочку за монетой, но не успела. Ворфал бесшумно поднялся со скамьи и оказался рядом, положив на прилавок два флорина.

Старик перевёл взгляд с монет на Ворфала. Трубка дёрнулась в уголке рта, но он не произнёс ни слова.

— Будьте любезны, два виски, — мягким голосом сказал незнако.

Старик молча потянулся к полке, где в тени пылилась бутылка. Достал два гранёных стакана — тёмного стекла, с натруженными гранями — и плеснул янтарной жидкости.

Ворфал взял один стакан, не отрывая глаз от женщины.

— Миссис Маккриди? — спросил он.

Женщина подняла на него глаза и сжала сумочку чуть крепче.

— Допустим, — ответила она, и в голосе её не было ни страха, ни удивления. — А вы кем будете, что моё имя знаете?

Ворфал сделал маленький глоток. Поставил стакан на стойку не спеша и внимательно посмотрел на женщину.

— Прежде чем ответить, позвольте выразить соболезнование. Я знаю, что ваш муж, Шеймус Маккриди, погиб меньше года назад. Лодка перевернулась у мыса Хоут. Тело не нашли.

Женщина побелела.

— Откуда бы вам знать? Вы констебль?

«Ну действительно, откуда бы тому, кто убил её мужа, знать о его смерти?» — промелькнуло в голове Ворфала.

Вслух же он ответил спокойно, после короткой паузы:

— Помилуйте, у меня хорошие знакомые в портовых управлениях. Очень хорошие. И они сказали мне, что ваш муж числится пропавшим. А пропавшие без вести — это те, кто иногда возвращаются. Или их находят.

Миссис Маккриди смотрела на него, в глазах её медленно гасла защитная жёсткость.

— Чего вы хотите? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Альберта Феррье, — ответил Ворфал. — И женщины, которая приходила к нему. Скажите, где их искать, — я заплачу и более не стану донимать вас своим присутствием.

Быстро и тихо, почти шёпотом — так, чтобы старик за прилавком не расслышал лишнего, — она начала:

— Нэн, моя сестра, Кеннингтон‑роуд, дом семнадцать. Альберт сейчас не там, он уехал на неделю, но Нэн — его квартирная хозяйка, она знает, куда.

Когда она замолчала, он полез во внутренний карман пальто и извлёк оттуда небольшую записную книжку в чёрном кожаном переплёте — потёртую на сгибах, с медной застёжкой. Рядом, из соседнего отделения, появилось короткое перо с металлическим наконечником и маленький пузырёк чернил. Ворфал отвинтил колпачок, макнул перо и, аккуратно выведя несколько слов на чистом листе, написал:

Берег у мыса Хоут. Завтра, ровно в полдень. Ждите.

Он вытер перо о край стойки, спрятал всё обратно, а листок аккуратно сложил и протянул миссис Маккриди.

— Возьмите, — сказал он, протягивая записку.

Она взяла, не раскрывая сложенный листок, и смотрела, как некто, озабоченный поисками Альберта, покидает табачную лавку.

Ровно в полдень следующего дня волны выкатят на гальку мыса Хоут тело пропавшего мужа миссис Маккриди.

ГЛАВА 3: ПЕПЕЛ НАД СУРЕЕМ

С усталой, выцветшей, с привкусом дешёвого угля и мокрых занавесок Ворфал ступал по Кеннингтон‑роуд. В этом месте редко проезжали кэбы, фонари горели через один, а тротуары были вымощены так давно, что казалось эти камни помнили ещё наполеоновские войны.

Дом семнадцать стоял в конце улицы — трёхэтажный, из выцветшего кирпича, с облупившейся краской на ставнях и вывеской, которую кто‑то давно снял, оставив лишь два ржавых гвоздя. Окна первого этажа тускло смотрели на улицу, и только на втором этаже за задёрнутой шторой мерцал слабый свет.

Ворфал остановился у крыльца. Постучал — негромко.

Дверь открыла женщина. Лет пятидесяти, с седыми прядями в когда‑то рыжих волосах, в переднике поверх тёмного платья. Похожая на миссис Мэгги — те же серые цепкие глаза, тот же поворот головы, будто она привыкла всматриваться в лица незнакомцев, ожидая подвоха.

— Миссис Нэн?

— Это я, — ответила она, и голос её прозвучал хрипло, с той же ирландской ноткой, что и у сестры. — А кто меня спрашивает?

— Меня послала Мэгги, — сказал Ворфал, не убирая рук с трости. — Она сказала, что вы знаете, где Альберт Феррье.

От услышанного «Феррье» лицо женщины дрогнуло. Совсем чуть‑чуть — так, что всякий обыкновенный человек и не заметил бы. Но тёмный владыка таковым не был.

— Зачем он вам? — спросила она тише.

— Боюсь, у меня к нему дело личного характера. Оно касается его отца, Эдмунда.

Нэн помолчала, глядя на него — на его чёрный костюм, на безупречно чистые туфли, на трость, которую он сжимал всё сильнее, так что ткань перчаток натянулась на костяшках, обрисовывая каждую линию.

— Ладно, — сказала она наконец. — Входите.

Она отступила в сторону, пропуская его внутрь.

Коридор был узким, с тёмными обоями в цветочек, с вешалкой, где висели два пальто — одно женское, поношенное, другое мужское, добротное и недавно вычищенное.

Нэн провела его в маленькую гостиную. Здесь было тесно: круглый стол, покрытый вышитой скатертью, три стула с высокими спинками, этажерка с книгами и фарфоровыми безделушками, затопленный камин, который почти не грел, но создавал видимость уюта. На подоконнике — герань в жестяной банке из‑под чая, единственное живое существо во всём доме, кроме самой Нэн. На стене висела дешёвая литография, изображающая ирландские холмы.

Коврик перед камином потерял краски от возраста, но ещё хранил следы некогда ярких узоров. На каминной полке — три фарфоровые фигурки: собачка с отбитым ухом, пастушка без руки и лебедь, у которого откололся клюв.

В углу гостиной стояло кресло‑качалка с продавленным сиденьем. На спинке висел вязаный плед — грубой работы, с пропущенными петлями.

— Садитесь, — сказала она, сама садясь напротив в маленький диванчик стоявший у стены рядом со входом в комнату, сложив руки на коленях. — Я слушаю.

Ворфал не сел. Остался стоять, прислонив трость к стене, и заговорил, глядя ей прямо в глаза:

— Благодарю за то, что пустили, миссис Нэн. Я ищу Альберта Феррье — сына Эдмунда. К сожалению, я в долгу у главы семейства, и, боюсь, условием для его выплаты мне поставили поиски его сына. Вы не могли бы мне подсказать, куда он направился?

Пальцы Нэн теребили край передника.

— Вы не полицейский, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Нет.

— И не из тех, кто приходит с повестками.

— Тоже нет.

Она помолчала, глядя куда‑то в сторону.

— Альберт не здесь, — сказала она наконец. — Он уехал три дня назад. Сказал, что ему нужно встретиться кое с кем в Суррее. Я не знаю с кем, но знаю, куда он направился. Он живёт там в старом охотничьем домике — тот принадлежал ещё его деду, до того как семья обеднела. Там, на окраине деревни Литтл‑Барроу, у самого леса. Он уехал туда с этой… — она запнулась, подбирая слово, — с этой дамой.

Ворфал насторожился.

— С какой дамой?

— Бледная. Молодая и странная, — Нэн поёжилась. — До отъезда Альберт ничего о ней не рассказывал, хотя проводил с ней неприлично много времени мистер… Простите, как вас?

— Браун.

— Я не эксперт в вопросам любви мистер Браун, но чувствуется мне что пахнет здесь отнюдь не любовью.

Ворфал сделал шаг ближе.

— Почему вы так думаете?

Нэн помедлила, решая, стоит ли говорить. Потом вздохнула.

— Потому что до неё Альберт был другим. Спокойным и… рассудительным. Пил мало. И в долги не лез, с отцом хоть и редко, но виделся. А как только стал приходить сюда с ней, сам не свой стал. Деньги куда‑то исчезали, хотя он никогда не отличался тем, что тратил большие суммы. Бывало и по ночам не спал — я слышала, как он ходил по комнате. Разговаривал сам с собой. А потом в один день собрал вещи и уехал.

Ворфал слушал, не перебивая.

— Он говорил вам, откуда она? Как её зовут?

— Нет. Он говорил о ней всем кто спросит лишь одну вещь мистер Браун, то что для него она особенная и что жизни без неё он не знал.

— Вы заметили ещё что‑нибудь? — Ворфал наклонил голову. — Любую мелочь.

Нэн задумалась. Пальцы её перестали теребить передник.

— Она не ела, — сказала она тихо. — Заходила к нему, запиралась, и не посещала нашей кухни. Я бы подумала что она просто стеснительная, если бы однажды не спросила Альберта — не голодна ли гостья. Он побледнел и сказал, что питается она… по‑другому. — Нэн понизила голос до шёпота. — И вот ещё что: в тот вечер, когда они уезжали, я видела, что руки её были в чём‑то красном, похожем на засохшую ржавчину. Она заметила, что я смотрю, и улыбнулась. Эта улыбка мистер Браун — она выждала паузу, борясь с желанием перекреститься — я после той улыбки, не мешкая в церковь ушла.

Ворфал молчал, не перебивая, и, выждав паузу, спросил:

— Как называется место? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— «Берч‑лодж», — сказала Нэн. — Старая усадьба на опушке. Если поедете, держитесь западной дороги через Гилфорд. Там спросите любого фермера — вам подскажут. — В шёпоте она проговорила себе под нос —одним чертям известно, на что способна эта женщина.

«Если бы…» — промелькнуло у него в голове.

Ворфал кивнул, полез во внутренний карман и выложил на стол плотный лист бумаги с гербовой печатью. Ливрейный билет от лорда Нортвуда — старого, забытого всеми рода, чьё имя ещё имело вес в тех кругах, где портные не задавали лишних вопросов. Внизу стояла размашистая подпись и пометка: «Предъявитель сего имеет право на пошив любого костюма по своему усмотрению за счёт лорда». Печать — сургучная, тёмно‑красная, с изображением вздыбленного коня — была настоящей.

— Возьмите, — сказал он. — Думаю, судя по печати, вы поймёте, что будет лучше для всех, если этот разговор останется между нами?

Нэн взяла билет дрожащими пальцами. Прочитала, и глаза её заблестели.

— Мистер Браун… — прошептала она, опуская голову сдерживая желание расплакаться.

— Не благодарите, — перебил Ворфал, выпрямляясь. — Просто забудьте, что я здесь был.

Он взял трость, надел шляпу и вышел в дождливую лондонскую ночь, не дожидаясь что миссис Нэн станет его провожать.

Ночь встретила его на пороге. Дождь уже не моросил — он лил как из ведра, заливая мостовые, смывая грязь в сточные канавы, превращая фонарные огни в расплывчатые жёлтые пятна. Ворфал поднял воротник пальто, поправил шляпу и зашагал прочь от Кеннингтон‑роуд, не оглядываясь назад.

В голове Ворфала по очереди выстраивались мысли.

Суррей. Литтл‑Барроу. Берч‑лодж. Старый охотничий домик у леса.

Он не знал, как далеко это отсюда. Не знал, ходят ли туда поезда или придётся нанимать кэб до Гилфорда, а там — искать фермера с телегой. Не знал успеет ли он до рассвета, хотя и торопиться некуда, когда если не главной, то во всяком случае косвенной задачей перед ним стояло отсутствие этой ведьмы на карнавале.

Он свернул на Стрэнд, где даже в такой час попадались редкие прохожие — пьяные матросы, женщины под зонтиками с заплаканными лицами, констебли, кутающиеся в плащи. Ворфал миновал театр «Олимпик», где уже погасли огни, и вышел к Уотерлоу‑бридж. Здесь, у вокзала, всегда можно было найти извозчика, готового ехать хоть на край света — за хорошую плату.

Вокзал Ватерлоо не спал даже в полночь. Паровозы шипели под навесами, выпуская клубы пара в чёрное небо, носильщики в форменных кепках толкали тележки с багажом. Новоприбывший эсквайер подошёл к кассе, купил билет до Гилфорда — первый утренний поезд, в пять сорок пять. Потом вышел на перрон, нашёл скамью под навесом, сел и прикрыл глаза.

Голоса, шаги, стук колёс, свистки — всё это сливалось в один монотонный шум, за которым он привык различать главное. Запахи угля, мазута, железа, дешёвого табака гуляли по улицам Лондона.

Ровно в пять сорок пять поезд отошёл от перрона. Ворфал сидел у окна в пустом купе первого класса — билет обошёлся ему в три соверена, но тот не привык экономить на комфорте. За окном медленно таял Лондон: сначала исчезли фабричные трубы, потом — крыши, а потом и сами улицы, уступив место полям, перелескам и серому, низкому небу.

Погрузившись в свои мысли над порученным ему делом, он размышлял: «Женщина встревожена, однако врать не стала. Мотивы спутницы вызывают у меня вопросы. Следует учесть, что Альберт почти наверняка подвержен чарам и нестабилен. Надо отметить: в этот раз меня сделали гончей далеко не за обычным человеком. Если она поймёт, что за ней следят, может выкинуть какую‑нибудь глупость, подставив под вопрос волю Кардинала доставить её живой».

Он достал из кармана записную книжку, перечитал то, что записал у Нэн: «Берч‑лодж, опушка леса, западная дорога через Гилфорд».

В Гилфорде он вышел под мелкий, противный дождь, который начинался и заканчивался каждые пять минут. Привокзальная площадь была пуста — только старая лошадь дремала у столба, привязанная к повозке с сеном. Ворфал огляделся, нашёл трактир, где пахло жареным луком и кислым элем, и спросил у хозяина:

— Мне нужно в Литтл‑Барроу. Берч‑лодж. Как туда проехать?

Хозяин — краснолицый мужчина с усами, как у моржа, — подозрительно посмотрел на него, но, заметив монету на стойке, смягчился.

— Берч‑лодж, говорите? — он почесал затылок. — Это у самого леса, миль восемь отсюда. Дорога там паршивая, но на телеге проедете. Мой племянник, Томми, может подбросить. Он как раз сено возит. Эй, Томми!

Из подсобки вышел парень лет двадцати, в грязной рубахе и картузе.

— Свезёшь джентльмена к Берч‑лоджу, — приказал хозяин.

Томми кивнул, взял фуражку и вышел во двор.

Телега оказалась скрипучей, сломанной, пахнущей мокрой соломой и лошадиным потом. Ворфал уселся на мешок, положил трость на колени, и они тронулись. Дорога виляла между холмами, петляла среди полей и перелесков. Дождь то затихал, то усиливался, но смотря вперёд где в серой дымке постепенно проявлялся лес он этого почти не замечал.

Они ехали около двадцати минут по разбитой, раскисшей дороге. Телегу трясло, колёса вязли в лужах, и то и дело из‑под них веером разлеталась жидкая грязь. Томми, нахмурившись, покрикивал на лошадь; та время от времени всхрапывала, но слушалась. Ворфал молча смотрел, как сквозь туман приближаются тёмные силуэты деревьев. Пассажир сжимал трость, не отрывая взгляда от дороги. Томми косился на него, но не решался заговорить, только сплюнул разок через борт и вытер рот рукавом. Тишину нарушал только скрип осей да плеск воды под колёсами.

— Вон он, — сказал Томми, указывая кнутом. — Берч‑лодж.

Среди голых берёз, на самом краю леса, стоял дом. Двухэтажный, из тёмного камня, с покосившимся крыльцом и заколоченными ставнями. Ни огня в окнах, ни дыма из трубы — только тишина и мокрые листья у порога.

Он спрыгнул с телеги, расплатился с парнем и велел:

— Уезжай. И не возвращайся до вечера.

Томми не стал спорить — хлестнул лошадь, и телега, громыхая, исчезла за поворотом.

Ворфал остался один.

Он подошёл к двери и прислушался. Тишина.

Он постучал.

Никто не ответил.

Тогда он толкнул дверь — та скрипнула и открылась.

На пороге пахло сыростью, которая отдавала гнилью древесины, из которой был сложен дом. Ворфал ступил внутрь, и половицы жалобно заныли под весом его шагов. Внутри было сумрачно: плотные шторы на окнах почти не пропускали утренний свет, и лишь узкие полосы пробивались сквозь щели, падая на пыльный пол.

Он осмотрелся. Гостиная: камин, в котором давно не горел огонь, кресло с откинутой подушкой, пустой стакан на низком столике, раскрытая книга вверх корешком — будто читавший отложил её в спешке. На первый взгляд — ничего необычного.

Но воздух был слишком тяжёлым. И в нём, помимо сырости и гнилого дерева, чувствовалось ещё кое‑что. Сладковатый, приторный запах, который Ворфал знал слишком хорошо.

Запах смерти.

Он двинулся дальше. Коридор вывел его на лестницу, ведущую на второй этаж. Ступени скрипели под ногами, словно жаловались на непрошеного гостя. Ворфал поднялся и толкнул первую дверь — спальня. Пустая, с застеленной постелью, на которой никто не спал. Вторую — гардеробная, где на вешалках висели два пальто и платье.

Третья дверь была заперта.

Он ударил по замку тростью — хрупкая деревяшка не выдержала, дверь распахнулась.

В лицо пахнуло тем самым сладковатым запахом, только в десять раз сильнее.

Комната оказалась небольшой, с одним окном, заколоченным изнутри. В центре на полу лежал молодой человек. Бледное лицо, тёмные волосы, разметавшиеся по доскам, руки сложены на груди, словно у покойника в гробу. Одет он был в дорожный костюм — пиджак, жилет, накрахмаленный воротник рубашки, который уже не казался белым.

На шее — тёмные, багровые пятна. Следы удушения. Но не руками — тонкая верёвка или, возможно, ткань.

Рядом с телом стояла пустая рюмка и бутылка тёмного стекла, наполовину полная.

Ворфал опустился на корточки, бегло осмотрел карманы убитого. В одном — потрёпанный бумажник с несколькими фунтами, в другом — носовой платок и ключ. Третий карман — пуст. Но на внутренней стороне пиджака, там, где обычно прячут самое ценное, была аккуратно вырезана дыра.

«Что бы там ни лежало, это забрали», — подумал Ворфал.

Он поднялся, выпрямился и обвёл комнату взглядом. В углу был женский след. Маленький, видимо от туфель на тонком каблуке. Второй — рядом и третий — у окна, а дальше следы обрываются, будто женщина вдруг стала невесомой и выпорхнула в заколоченное окно, не открывая его.

— Амора, — тихо сказал Ворфал. — Надо же было тебе упасть на мою голову.

Он вытер ладони о платок, достал записную книжку и перо. Записал всё, что увидел: позу тела, следы удушения, пропажу из внутреннего кармана, женские следы. Потом сложил книжку и спрятал обратно.

Он зашагал прочь от домика, не оглядываясь.

Дорога обратно оказалась длиннее, чем он помнил. Телеги Томми не было, и Ворфалу ничего не оставалось, кроме как идти пешком. Сапоги чавкали по грязи, дождь начинался и заканчивался, ветер гнал по полям клочья тумана, и к тому времени, как вдали показались первые дома Гилфорда, на часах уже было половина седьмого вечера.

Он вошёл в город. Туфли, некогда начищенные золой, теперь были покрыты слоем засохшей грязи, костюм промок и тяжёлыми складками облепил плечи. Однако нёс он себя так, будто только что сошёл с карнавальной кареты — с прямой спиной, твёрдым взглядом и тростью, отстукивающей ровный, неторопливый ритм.

В Гилфорде он нашёл полицейский участок — маленькое кирпичное здание, приземистое, с облупленной красной кладкой, вывеской над дверью и тусклой керосиновой лампой, робко выхватывающей из сумерек ступени у входа. Ворфал задержался на мгновение под навесом, стряхнул с плеч влажные капли, затем толкнул скрипучую дверь и шагнул внутрь.

В помещении пахло мокрой глиной и табаком. За массивным столом, уставленным стопками бумаг и чернильницей, сидел констебль с усами, похожими на кусты крыжовника — густыми, растрёпанными, будто наспех причёсанными. Он был увлечён какой-то заметкой в вечерней газете, расстеленной на коленях, и не сразу заметил нового посетителя.

Ворфал подошёл к стойке, не дожидаясь приглашения, и опёрся на неё, выставив вперёд раскрытое служебное удостоверение. Его голос прозвучал глухо, немного срываясь от усталости:

— Добрый вечер, — сказал он, деловито и без улыбки. — У меня к вам дело.

Констебль оторвался от чтения, моргнул, сдвинул на лоб фуражку и с осторожностью взял протянутый документ. Он поднёс его ближе к лампе, внимательно изучая печать Скотленд-Ярда и резкую подпись, пока черты его лица — сперва отрешённые, почти сонные — постепенно сменились выражением почтительного внимания с оттенком тревоги.

— Чем могу помочь, сэр? — спросил он, возвращая книжицу обеими руками, будто боясь уронить.

— В Берч-лодже, недалеко от деревни Литтл-Барроу, — ровно и отчётливо произнёс он, — находится тело молодого человека. Имя — Альберт Феррье. Следы насильственной смерти. Мне нужно, чтобы ваши люди выехали туда сегодня же, немедленно. Отправьте рапорт в Скотленд-Ярд, — он скользнул взглядом по карманным часам, — я изучу его, когда тот поступит в Лондон.

Констебль моргнул, на секунду сжал губы, затем решительно вытащил из ящика потёртый блокнот, торопливо записывая адрес и имя. Рука его чуть дрожала от волнения.

— Слушаюсь, сэр, — выдавил он и поспешно потянулся за фуражкой, готовый поднять тревогу.

Ворфал сухо кивнул, убрал удостоверение во внутренний карман и, не говоря больше ни слова, вышел обратно в вечернюю улицу. Дождь почти стих — лишь отдельные капли лениво барабанили по водостокам.

Он зашагал к вокзалу, чувствуя, как усталость вязко оседает в теле. В кармане ещё оставался билет до Лондона — он нашёл его, пока вынимал удостоверение. До отхода поезда оставалось двадцать минут.

В вагоне было сумрачно и тихо: только пожилая леди с плетёной корзиной в дальнем конце да священник, склонившийся в углу, мирно посапывал во сне. Ворфал опустился на свободное место у окна, прикрыл глаза и весь путь провёл в молчаливом раздумье, по очереди выстраивая в уме произошедшее в надежде найти новый путь, который приведёт его к Аморе.

Поезд прибыл на Ватерлоо в начале одиннадцатого. Лондон встретил его светом сотен огней, гулом омнибусов, шумом поздних прохожих. Ворфал ступил на перрон, расправил плечи, вдохнул влажный городской воздух полной грудью и, не задерживаясь, уверенно зашагал в сторону знакомого отеля, растворяясь в беспокойном ночном потоке.

ГЛАВА 4: WELL MEET AGAIN

Утро пришло в Лондон вместе с жидким, белым светом, просочившимся сквозь гардины. Где‑то за стеной заливалась в страшной истерике горничная, переживающая период развода со своим мужем; где‑то внизу хлопнула дверь — и кэб, фыркнув, отъехал от тротуара.

Ворфал лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где от карнизов тянулись причудливые золотистые полосы. Медленно и нехотя он поднялся с постели, надел халат и дёрнул за шнурок колокольчика.

Через несколько минут в дверь робко постучали.

— Да, — сказал он, не оборачиваясь.

В дверь вошла девушка маленького роста в вычищенном костюме горничной, с аккуратно приглаженными тёмными волосами, собранными в тугой пучок под чепчиком. Она держала руки перед собой, сжимая в пальцах уголок белоснежного передника.

— Завтрак, сэр? — спросила горничная, появляясь на пороге.

— Будьте любезны, кофе и тосты. И, если вас не затруднит, проследите за стиркой костюма, — он кивнул на спинку стула, где сушился промокший накануне сюртук. — О, и принесите, пожалуйста, свежие газеты. Все, какие есть.

Девушка кивнула и исчезла.

Ворфал подошёл к окну, отодвинул тюль, наблюдая за просыпающимся городом: чёрные силуэты труб уже дымились, выпуская вялые серые струи в бледное небо. По булыжной мостовой, отражая первые отблески солнца, проехал экипаж — копыта лошадей чётко выбивали марш, и колесо с глухим скрипом подпрыгнуло на выбоине. Где‑то вдали, почти сливаясь с городским гулом, слышались выкрики газетчика.

Завтрак поставили на столик у камина. Рядом лежала стопка газет: «Таймс», «Дейли Телеграф» и «Стандард». Ворфал налил кофе, отхлебнул и принялся листать, разворачивая один лист за другим, пока глаза не зацепились за знакомую фамилию.

В колонке светской хроники «Таймс» сообщалось:

«Вчера Вестминстерский магистратский суд постановил прекратить многолетнюю тяжбу между домами Феррье и Кромвелей за восточные угодья в графстве Суррей. Истцы и ответчики пришли к мировому соглашению. По неофициальным данным, семья Феррье уступила права на спорную территорию в обмен на единовременную выплату. Сэр Эдмунд Феррье, глава рода, от комментариев отказался. Остаётся открытым вопрос, как решение суда повлияет на дальнейшее положение семейства, чьё состояние, по слухам, уже много лет находится под угрозой».

Ворфал перечитал абзац дважды. «Эдмунд Феррье…»

Он отложил газету и задумался.

«Ведьма явно шла не за Альбертом, а за тем, что у него было, или… То, о чём он знал… Неужели надо было ехать в столь дальний край, чтобы…»

Ворфал вскочил с места, словно его подбросило невидимой пружиной. Газета со сдавленным шорохом соскользнула на пол, чашка с кофе едва не опрокинулась. Он, не теряя ни секунды, выбежал в коридор отеля, где, озираясь по сторонам, тут же заметил молодую горничную с подносом.

— Прошу вас, — резко, почти взволнованно обратился он к ней, — мой костюм не отдавайте его в стирку, умоляю. Верните немедленно, это чрезвычайно важно!

Горничная, удивлённо округлив глаза, кивнула и, не задавая лишних вопросов, быстро повела его по длинному, тускло освещённому коридору. Они свернули за угол, спустились по узкой лестнице и вскоре оказались у двери прачечной. Ворфал чувствовал, как всё внутри него сжимается от нетерпения: каждый шаг отдавался в висках.

Внутри прачечной стоял влажный пар и пахло мылом. Девушка ловко разыскала его костюм среди аккуратно сложенных стопок белья — тот уже лежал в очереди на стирку, едва не исчезнув навсегда среди чужих рубашек и полотенец. Она протянула ему пиджак и брюки. Ворфал с облегчением выдохнул и, поблагодарив её торопливым кивком, почти вырвал свою одежду из её рук, тут же поспешив обратно в номер за пальто.

Он оделся на ходу, застёгивая пуговицы, схватил трость и, не глядя по сторонам, выбежал из отеля. Серое лондонское небо нависало над крышами, дышало сыростью и дальними дождями, а мостовая блестела после недавнего ливня, отражая размытые силуэты экипажей и торопливых прохожих. Ворфал поднял руку — и тут же, будто только и ждал этого знака, из вереницы кэбов к тротуару лихо подкатил один, с поднятым верхом и усталой лошадью в мокрой сбруе.

— В Скотленд‑Ярд, — бросил он извозчику, прыгая на подножку. — Живо.

Дверца хлопнула, кэб дёрнулся с места, и колёса застучали по камням, унося его в сторону набережной.

Кэб остановился у высоких дверей Скотленд‑Ярда, и Ворфал, расплатившись, легко спрыгнул на мокрый тротуар. Серое здание нависало над улицей тяжёлым, неприветливым массивом, но он не задержался ни на секунду — толкнул дверь и шагнул внутрь.

В вестибюле пахло мастикой и чернилами. За стойкой дежурил пожилой констебль с бакенбардами и сонными глазами. Ворфал молча выложил перед ним удостоверение, раскрытое на нужной странице.

— Рапорт из Суррея, — сказал он негромко, но властно. — Из Гилфорда. Должен был прийти сегодня утром.

Констебль взял книжицу, посмотрел на печать, затем на Ворфала, и лицо его вмиг утратило сонное выражение.

— Сию минуту, сэр, — сказал он и исчез за дверью.

Вернулся он через несколько минут с тонкой папкой в руках, перевязанной бечёвкой.

— Только что доставили утренней почтой, — сообщил он, протягивая бумаги. — Велено передать лично в руки тому, кто предъявит это удостоверение.

Ворфал взял папку, небрежно кивнул и, не открывая её на месте, направился к скамье у стены. Там, в тишине казённого коридора, он развязал бечёвку и углубился в чтение.

МЕТРОПОЛИТЕНСКАЯ ПОЛИЦИЯ РАПОРТ ГИЛФОРДСКОГО УЧАСТКА № 47/3 от 8 октября 1888 года

В СЫСКНУЮ ПОЛИЦИЮ, СКОТЛЕНД‑ЯРД, ЛОНДОН.

О нижеследующем доношу.

Сего числа, 8 октября 1888 года, во исполнение распоряжения, полученного мною вечером 7 октября от джентльмена, предъявившего удостоверение Скотленд‑Ярда, мною совместно с констеблем У. Бриггсом был произведён осмотр дома «Берч‑лодж», расположенного близ деревни Литтл‑Барроу, графство Суррей.

При входе в пустую спальную комнату на втором этаже обнаружено тело молодого человека, коим оказался мистер Альберт Феррье, сын сэра Эдмунда Феррье.

При наружном осмотре на шее покойного усмотрены тёмно‑багровые полосы, оставленные, по предварительному заключению, верёвкой или иным подобным орудием. Иные телесные повреждения отсутствуют.

Дверь в комнату была заперта изнутри. Замок взломан снаружи — предположительно ударом тяжёлого металлического предмета, о чём свидетельствуют вмятины и трещины на дверной коробке.

В ходе обыска комнаты установлено следующее:

1. Во внутреннем кармане пиджака покойного имеется аккуратный разрез, характерный для изъятия хранившегося там предмета.

2. На подоконнике обнаружены женские следы обуви — маленький размер, неглубокая протекция. Следы ведут к окну, но не обратно в комнату, создавая впечатление, что женщина покинула помещение через окно либо исчезла иным, до сих пор необъяснимым следствию образом.

На основании опроса свидетелей и визуального осмотра места происшествия полагаю, что из комнаты похищена некая ценность, предположительно ювелирного или драгоценного свойства. Характер и точная стоимость похищенного требуют дополнительного выяснения.

Тело направлено в морг города Гилфорда для последующего судебно‑медицинского исследования.

О результатах дальнейшего расследования обязуюсь докладывать незамедлительно.

Констебль Гилфордского участка Томас Хардинг

— Посмотрим, что об этом думает Эдмунд Феррье, — тихо сказал себе Ворфал, поднимаясь со скамьи. Папку с рапортом он держал в руке, поправил трость и спокойным, размеренным шагом направился к выходу.

На ходу он достал из внутреннего кармана записную книжку, вырвал чистый лист и, пристроив его на твёрдой обложке, быстро начертал несколько строк. Почерк вышел мелким, но чётким.

Констеблю Гилфордского участка.

Немедленно уведомить сэра Эдмунда Феррье, Кенсингтон, Рассел‑роуд, 12, о том, что детектив‑инспектор по особым поручениям Скотленд‑Ярда посетит его сегодня в два часа пополудни для беседы в связи с расследованием обстоятельств смерти его сына, мистера Альберта Феррье.

Прошу обеспечить присутствие сэра Эдмунда в указанный час.

Корнелиус Стоун, детектив‑инспектор.

Он сложил листок вчетверо, подозвал пробегающего мимо констебля и протянул бумагу. Тот выпрямился, после того как ему показали удостоверение, взял бумагу и, прочитав содержимое, направился к выходу гораздо быстрее Ворфала, который шёл в ту же сторону.

Пройдя вестибюль Скотленд‑Ярда, встретившего его тусклым светом газовых рожков и привычной суетой дежурных констеблей, он прошёл мимо них, не удостоив взглядом, и толкнул тяжёлую дубовую дверь.

Бодрящий лондонский воздух ударил в лицо. Ворфал поднял руку, и почти тотчас из вереницы экипажей к тротуару подкатил кэб — тёмный, с облупившейся краской на дверцах и усталой лошадью, терпеливо переминавшейся с ноги на ногу.

— В отель «Сент‑Джордж», — бросил он извозчику, усаживаясь и придерживая папку на коленях.

Кэб тронулся, унося его прочь от серых стен полицейского управления. В отеле Ворфал снял промокший костюм и отдал его в стирку. Оставшись в одной рубашке, он сел у окна и принялся ждать, размышляя, какие ещё трудности ждут его впереди.

Когда костюм вернулся, он оделся, взял трость, папку с рапортом и вышел. Путь его лежал в Кенсингтон, дом двенадцать по Рассел‑роуд.

Подойдя к дому, он задержался у ворот, отмечая все детали — облупившуюся вывеску, следы колёс на гравии и свежий отпечаток ботинка у крыльца. Дверь открыл дворецкий, сухо поклонившись.

— Прошу вас, сэр Эдмунд ждёт вас наверху, — произнёс он.

Ворфал, не раздумывая, прошёл в холл. На стенах — портреты членов рода Феррье: суровые лица в золочёных рамах, потухшие глаза, высокомерные взгляды. Всё здесь дышало былой роскошью, которая сегодня не находит за собой и намёка на существование в стенах этого дома.

Он поднялся по скрипучей лестнице. Дворецкий указал на комнату в конце широкого коридора.

— Дальше соизвольте идти в одиночку, — сказал он согласно порядку, который диктовал ему Эдмунд.

Ворфал подошёл к двери и постучал.

— Войдите, — раздался ворчливый голос.

Едва Ворфал переступил порог, на него обрушился шквал оскорблений и претензий от напыщенного человека с остатками мнимой власти, стоявшего у окна с дымящейся трубкой.

— Это возмутительно! — воскликнул Эдмунд Феррье, потрясая рукой. — Почему человек столь высокого чина допустил смерть сына главы столь влиятельного рода?

— Примите мои соболезнования, мистер Феррье, — спокойно ответил Ворфал, закрывая за собой дверь. — Но поверьте, у меня были причины быть на месте происшествия уже после случившегося, и никак не раньше.

Эдмунд фыркнул, отвернулся к окну и глубоко затянулся трубкой.

— Какие у вас могут быть причины? Мой сын мёртв. — Он достал трубку изо рта и принялся размахивать ею, разбрасывая вокруг себя сгоревший пепел. — А вы, детектив, бродите где‑то по Суррею и собираете… — Он снова положил трубку в рот и повернулся к фальшивому полисмену, указывая на него рукой. — Как вас там?

— Стоун, — подсказал Ворфал, не двигаясь с места. — И смею вас поправить: я не бродил в окрестностях Суррея без дела. Что вы можете рассказать про женщину, с которой Альберт уехал в Суррей?

При этих словах Эдмунд вздрогнул. Трубка замерла в его руке.

— Женщину? — переспросил он, не оборачиваясь.

— Вы знаете, о ком я.

Эдмунд молчал и, изменившись в лице, стал оборачиваться обратно к окну. Его лицо, обычно суровое, в этот момент казалось искажённым внутренней борьбой: по скулам, словно тени облаков на ветреном небе, пробежало сначала отвращение, сменившееся внезапным, почти детским страхом.

— Видит бог, мистер Стоун… Эта чертовка затем здесь и была, чтобы погубить моего сына.

— Нельзя ли чуть конкретнее?

Эдмунд резко развернулся. Глаза его покраснели, на щеках дрожали желваки.

— Я никогда такого не видел, — он начал ворочаться, подходя обратно к окну и устремляя взгляд на живой Лондон. — Жуткая дама… Изредка он посещал нас с Кэтрин вместе с ней, но… Жена после каждого визита этой особы в наш дом уговаривала меня сходить вместе с ней в церковь. С ней Альберт сильно изменился, мистер Стоун. — Он перешёл на громкий шёпот: — Прокляла она его, не иначе. Взглядом на тебя посмотрит — и полмесяца с тобой гуляет его лицо… — Он вернул звонкость в голос, словно пытался расхрабриться перед собеседником. — Его лицо… такое… притуплённое… Со всем с тобой соглашается, улыбается, что ни спросишь — он рад… Но смотришь на него и кажется… — Он не договорил из‑за наплывшего на него страха.

— Вы говорили с ней?

— Один раз.

— О чём?

— Она говорила, что никак не привыкнет к нам. Я сначала подумал, что это шутка, но теперь, когда вы спросили… — Он начал отстранённо смотреть на Ворфала. Тот в недоумении спросил:

— Что‑то не так?

— Мистер Стоун, а вы отсюда?

— Не совсем, но я не думаю… — Собеседник перебил его, не дав закончить.

— Откуда вы? — Голос его стал напористее.

— Из Эдинбурга.

— Чем вы там занимались? — нечистым тембром произнёс сквайер.

Ворфал обратил внимание на глаза Эдмунда и улыбнулся.

— Нашлась пропажа.

Глаза Феррье закатились, веки дрогнули, будто он вот‑вот провалится в беспамятство, но вместо этого его тело, чуть сутулившись, подалось вперёд, и губы сквайера растянулись в широкой, кривой улыбке, в которой сквозила безумная обречённость.

— Зачем ты так отчаянно хочешь меня найти? — Его голос стал неожиданно мягким, почти ласковым.

— Ты знаешь, меня без вкуса не одарят. Лучше сама скажи, где ты, — отбросивший маску посланник преисподней выждал напряжённую паузу, вглядываясь в искажённое лицо собеседника.

Феррье невольно отшатнулся. Его зрачки дёрнулись, на губах появилась судорожная усмешка.

— За что имать меня ты вздумал? — выдохнул он.

— Хотя бы за то, что от твоей руки погиб невинный. Ему ещё лет сколько оставалось? Десять? Пятнадцать? — В голосе его слышалась странная смесь усталости и упрёка.

Феррье метался, не в силах совладать с собственным телом: то заламывал пальцы, то мотал головой из стороны в сторону, будто пытался избавиться от невидимых пут. Его улыбка становилась всё шире, приобретая пугающие черты. Вдруг он резко наклонился к Ворфалу, и с его губ сорвалась вязкая пена, капая на лацкан своего костюма и пол.

— Без толку силы тратить… — прохрипел он, едва ворочая языком, и, вдруг понизив голос почти до шёпота, добавил: — Приходи на Дорсет‑стрит, тринадцать, Уайтчепел… — Последние слова были уже еле различимы, и тут же его тело затрясло в судорожном припадке, он рухнул на пол, захлёбываясь собственной слюной.

Ворфал, стараясь не выдать долгожданного торжества, на мгновение прикрыл рот ладонью, скрывая довольную улыбку. Не теряя времени, он выскользнул из комнаты, на ходу отдавая резкие распоряжения прислуге — помочь Эдмунду Феррье. Дворецкий и несколько служанок поспешили к месту происшествия, их лица были полны тревоги и непонимания, а Ворфал, не оборачиваясь, быстрым шагом устремился к выходу.

Он вышел на улицу, где от недавнего дождя серебрились лужи и вымытые камни, по которым скользили отражения стоящих рядом газовых рожков.

Ликующий владыка достал из кармана маленькую серебряную зажигалку с выгравированным вензелем, щёлкнул кресалом — и язычок пламени коснулся уголка полицейского рапорта. Бумага вспыхнула, скручиваясь в трубочку, и он бросил горящую папку себе под ноги. Пламя ещё мгновение трепетало на мокрых камнях, оставив после себя горстку пепла, которую тут же подхватил и развеял ветер.

Ворфал, не сбавляя темпа, шагал в сторону дороги, где издалека уже угадывались силуэты редких кэбов, терпеливо дожидавшихся седоков. Он поднял руку — и один из них, с облупившейся краской на дверцах и усталой лошадью в мокрой сбруе, отделился от вереницы и покатил к нему, мягко постукивая колёсами по мокрым камням.

Кивнув извозчику, Ворфал коротко — и без тени сомнения — произнёс:

— Дорсет‑стрит, тринадцать, Уайтчепел.

И, захлопнув дверцу кэба, откинулся на спинку, готовясь к встрече с ведьмой.

ГЛАВА 5: ТАЙНА БЕРЧ-ЛОДЖА

Трёхэтажное здание из выцветшего, тронутого временем кирпича возвышалось перед ним сумрачной ветхостью. Облупившаяся краска на ставнях свисала хлопьями, обнажая трухлявое дерево. Окна первого и второго этажей были заколочены изнутри —и лишь в некоторых местах выпали доски, оставив чёрные провалы, похожие на пустые глазницы, в которые не хотелось заглядывать. Третий же этаж смотрел на улицу мутными, давно не мытыми стёклами: за ними ничего нельзя было разглядеть.

Ворфал поднялся на скрипучие ступеньки к порогу и глухо постучал. Дверь отворилась почти сразу. На пороге стоял безалаберный мужчина невысокого роста, лет шестидесяти, с длинной седой бородой, спутанной на концах, и странными чёрными точками вокруг глаз.

— Я ищу госпожу Блэквуд. Скажите, она сейчас у себя? — спросил он серьёзным, чуть приглушённым тоном.

— Она как раз говорила, что ждёт гостей, — старик услужливо распахнул дверь шире и, поманив рукой, добавил: — Позвольте, я вас провожу.

— Благодарю, — ответил владыка и бесшумно устремился за ним, подстраиваясь под тихий, чуть шаркающий ритм хромого проводника.

Они вошли в узкое помещение, обитое серыми обоями с багровым, выцветшим узором. В правом углу вилась чугунная винтовая лестница наверх. Старик неторопливо вёл гостя, прихрамывая на правую ногу. Поднявшись на третий этаж, он молча указал рукой на единственную закрытую дверь в конце коридора и, не оборачиваясь, стал спускаться обратно вниз, оставив его одного.

Ворфал подошёл к двери и, запрокинув трость, глухо стукнул по ней два раза.

Вместо ожидаемого в мире людей ответа из-за двери потянуло сквозняком — свежим, пахнущим весенним бризом и мокрой листвой. Дверь распахнулась сама собой.

Он шагнул внутрь. Комната оказалась серой и почти пустой — голые стены без картин, окна без занавесок, сквозь которые лил холодный белый свет пасмурного лондонского неба. В дальнем углу, куда свет почти не добирался, на стуле у маленького прикроватного столика сидела женская фигура — спиной к окну и лицом к двери. Стройная, молодая, девушка на вид двадцати пяти лет. Её фигуру облегало чёрное платье с длинной юбкой, рукава доходили до самых запястий, а из кружевных манжет выглядывали бледные, почти прозрачные пальцы без намёка на бижутерию.

Вскинув голову, чтобы встретиться взглядом, Ворфал увидел чёрные, подобно смоле, глаза, сиящие от отражённого паркетом белого света. Взгляд, смотрящий прямо в душу, на каковое все вознамеривались пожаловаться в его присутствии как на нечто проклятое, изумил его воплощением серьёзности и загадочности, так что на миг он потерял самообладание, а вернул его лишь с необходимостью начать разговор.

— Приятно знать, что хоть какие-то правила для тебя остались, — Речь шла о псевдонимах, которые закон преисподней предписывал использовать для переписки: Грейс Блэквуд для дам, Корнелиус Стоун для мужчин.

— Я знала кто за мной гонится. — бледная дама нежно и едва заметно улыбнулась.

— Увы, я не могу тебе гарантировать, но и ты не в том положении, чтобы требовать. Если добровольно последуешь за мной к Кардиналу — я обещаю попытаться склонить его к милосердию о сохранении тебе жизни.

— Я не заинтересована в твоём предложении, Ворфал. — Девушка встала со стула, сложила руки за спину и подошла к нему, остановившись в шаге от того, чтобы стоять вплотную. — Хотя, признаться, я не ожидала, что Кардинал пошлёт одного из лучших и доверенных ему людей.

Она медленно высвободила одну руку из-за спины — ленивым, почти небрежным, движением. В пальцах её что-то блеснуло: маленький холщовый мешочек, перетянутый чёрной нитью. В следующее мгновение лёгкий, почти изящный взмах — и облачко серебристой пыли взметнулось перед лицом Ворфала, закружилось в воздухе, как снег в зимнем ветерке.

Не успев даже вздохнуть его глаза на миг расширились, потеряли фокус, и тело, ещё секунду назад твёрдо стоявшее на ногах, обмякло, как сломанная марионетка. Колени подогнулись, трость выпала из ослабевшей руки и со звоном покатилась по паркету.

Довольная проделанной работой дама повернула голову к едва приоткрывшейся двери, где стоял тот самый старик — сутулый, с лицом, похожим на печёное яблоко, и глазами, которые ничего не выражали. Он держался за дверную ручку костлявой, дрожащей рукой и смотрел на Амору со смесью страха и покорности.

— Кэб вас ожидает, мэм, — произнёс он сиплым, надтреснутым голосом, причём каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их из груди через силу.

Амора холодно и снисходительно улыбнулась — уголками губ, не глядя на старика, шагнула к выходу. Юбка чёрного платья бесшумно скользнула по полу, оставляя за собой лишь лёгкий шорох с сухим и горьковатым и запахом.

Ночь. Лунный свет, ещё днём робко освещавший серые стены, теперь падал на острое, застывшее лицо потерпевшего крах адского посланника. Рядом с ним, в полуметре от безжизненно вытянутой руки, лежала трость. Лунный свет выхватывал серебряный набалдашник, заставляя его мерцать холодным блеском. Неподалёку от неё, у самого окна, застыл высоковатый мужчина в костюме-тройке серых цветов с белым галстуком. Он стоял неподвижно; лишь лёгкий дымок от трубки выдавал в нём живого — тонкая струйка тянулась вверх, к затянутому паутиной потолку, и растворялась в полумраке. Его лицо оставалось в тени: только жёлтый огонёк табака тлел в чашечке, то разгораясь, то затухая, как далёкий сигнальный корабль в ночном море.

Ворфал нахмурился, чувствуя, как тупая боль пульсирует в затылке, и с усилием раскрыл глаза, изучая произошедшее вокруг. Мутные очертания комнаты медленно обретали чёткость: серые стены, лунный свет на полу, собственная рука, бессильно распластанная на паркете. Он приподнялся, с трудом разгибая затекшую спину, поднял с пола трость — пальцы сжали её с привычной, но всё ещё ослабевшей хваткой — и тогда обратил внимание на неизвестного, чьё лицо оставалось скрыто в глубокой тени у окна. Тот заговорил первым:

— Кардинал шлёт привет.

— Что ж, рад слышать, что он всё ещё обо мне помнит, — узнав товарища по службе, ответил Ворфал. — Здравствуй, Лоу.

— Смотрю, никак без меня не справишься? — произнёс тот, ухмыляясь, и в уголках его глаз собрались мелкие морщины.

— А ты, видимо, не занят делом? Раз тебя направили ко мне.

— Всё так. — Улыбка сползла с его лица, уступая место серьёзному, почти суровому выражению. Он вышел из тени — лунный свет на секунду облил его фигуру, высветив серый костюм, белый галстук, и усталые глаза. Вытряхнул остатки табака из трубки прямо на пол, затушил их каблуком и убрал трубку во внутренний карман пиджака. — Приходи в себя.

Он снял серое пальто с крючка на прикрытой двери.

— Кардинал задействовал не только меня. Через час нам нужно быть в Брикстоне, Эйк-Лейн, двенадцать. Там нас будут ждать ещё двое — но только информатора. Узнаем, зачем ей понадобился Альберт.

Ворфал в своём обыкновении отряхнул пальто от пыли, которую подобрал с пола — несколько резких, хлёстких движений, — затем поправил галстук, одёрнул жилет и указал рукой на дверь, намекая товарищу, что пора отправляться в путь.

Лоу кивнул и шагнул вперёд, распахивая дверь в тёмный коридор.

Когда оба вышли на улицу, Лоу помахал рукой на проезжую часть и подобрал случайный кэб. Назвав извозчику адрес они покинули место где впервые за весь период погони за ведьмой произошла встреча с ней.

Чуть меньше чем через час, Лоу и Ворфал уже были на месте: Эйк-Лейн двенадцать.

Кэб остановился на нелюдной в тёмное время суток улице и два джентльмена прошли до дома номер двенадцать. Они стояли перед трёхэтажным зданием из выцветшего красного кирпича, втиснутое в ряд таких же домов. Ступени крыльца были выщерблены, перила чугунными, с навершиями в виде шишек. В окнах первого этажа горел тусклый свет. Поднявшись по ступенькам к порогу Лоу постучал в дверь из тёмного дерева, с латунной ручкой и глазком.

В приоткрывшемся пространстве двери показалась невысокая дама. Она придерживала дверь рукой в чёрной перчатке.

— Мистер Стоун? — спросила она тихо, почти шёпотом.

— Здравствуйте, миссис Блэквуд, — ответил Лоу, чуть наклонив голову.

Дама кивнула, и дверь раскрылась полностью. Она отступила от порога, пропуская гостей, обернулась и зашагала по узкому коридору, нарушая гробовую тишину дома шуршанием юбки от своего платья.

Ворфал и Лоу коротко переглянулись и шагнули следом. Ворфал, войдя последним, плотно притворил за собой дверь, проверил, защёлкнулся ли замок, и они оба устремились за дамой, держась в двух шагах позади.

Настигнув двери в конце тёмного коридора, она достала из кармана ключ — большой, старый, с массивной латунной головкой — вставила его в замочную скважину и с глухим щелчком повернула. Дверь подалась внутрь, открывая роскошную комнату, больше похожую на гостиную в элитной гостинице первого класса: на стенах — жёлтые, едва успевшие поклеенные обои с едва заметным золотистым узором, ещё хранившие запах клейстера и свежей краски; высокий потолок с лепниной, кое-где тронутой паутиной; тяжёлые портьеры на окнах — цвета бордо, с кистями, завязанные по бокам толстыми шнурами.

Пол паркетный, натёртый до тусклого блеска, местами прикрыт небольшими персидскими коврами. В центре комнаты — два красных дивана, обитых бархатом, с высокими резными спинками и подлокотниками, на которых виднелись следы нечастого, но тщательного ухода. Между ними — низкий столик чёрного дерева с резными ножками, на нём — графин с тёмной жидкостью и четыре пустых стакана.

Из угла комнаты тянуло слабым запахом лаванды — то ли от саше, спрятанного в диванных подушках, то ли от прежних постояльцев. На одном из диванов, развалившись с видимым удобством, сидел джентльмен в синем костюме, белой сорочке и чёрном галстуке. Он обратил внимание на вошедшую в комнату группу, и на его губах заиграла лёгкая, чуть насмешливая улыбка.

С недавно пришедшими двумя джентльменами девушка вошла в комнату. Теперь её можно было увидеть при свете — невысокую, но грациозную молодую даму с синими глазами и красивым вечерним платьем багрового цвета, с открытым декольте и длинными перчатками, плотно обтягивавшими руки до локтя. Она села рядом с человеком в синем костюме, плавным, почти небрежным жестом указывая пришедшей паре на диван напротив.

Мужчина в синем заговорил первым:

— Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома. — Его голос звучал ровно и даже приветливо, однако цвет глаз переменился с карих на тёмно-красный. Радужки налились алым.

Господа сели практически одновременно. Ворфал поставил трость, уперев её в подлокотник дивана, и, откидываясь на спинку, произнёс:

— Никогда бы не подумал, что увижу вас всех при одном поручении.

— Чудеса случаются, — игривым тоном произнесла дама, доставая из-под стола стопку бумаг, перевязанных тонкой бечёвкой. Её пальцы в перчатках ловко развязали узел, и она разложила листы веером, затем подвинула к себе графин со стаканами, наполнила один, но пить не стала — только отодвинула его к краю стола. Бумаги она положила перед собой на столик, повернув их лицевой стороной к пришедшим гостям, так, чтобы каждому было видно.

— Вот всё, что мы раскопали с того момента, как Амора оказалась в этом мире, не желая его покидать, — сказал некто в синем костюме, пододвигая стопку бумаг ближе к краю стола.

— У нас был всего день на это, поэтому информации немного, — смущаясь, произнесла девушка, теребя край перчатки и отводя взгляд в сторону.

Ворфал кивнул и потянулся к бумагам.

Он взял в руки старый, выцветший пергамент, помеченный сверху архаичной вязью: «Indenture».

Indenture

Сего дня, двенадцатого марта в году от Рождества Христова 1787-м, на двадцать седьмом году правления Георга Третьего, милостью Божией короля Великобритании, Франции и Ирландии, защитника веры и прочая.

Между Джоном Корбином, эсквайром, из поместья Блэквуд-Грейвз в графстве Суррей (именуемым в сем документе Передающей Стороной), с одной стороны, и Сэмом Феррье, эсквайром, из Литтл-Барроу в том же графстве Суррей (именуемым в сем документе Приобретающей Стороной), с другой стороны, свидетельствует, что означенная Передающая Сторона за сумму в семьдесят стерлингов законных денег Великобритании, кою сумму Приобретающая Сторона уплатила полностью и без вычетов, чем настоящим подтверждается и признаётся, продаёт, передаёт и уступает означенной Приобретающей Стороне (её наследникам, душеприказчикам, управляющим и правопреемникам) всё то нижеописанное недвижимое имущество, а именно: весь тот земельный участок с постройками, известный под названием «Берч-лодж», расположенный на опушке леса близ деревни Литтл-Барроу в графстве Суррей, ограниченный: с востока — просёлочной дорогой в сторону Гилфорда; с запада — старым дубовым лесом; с севера — ручьём, именуемым Чёрный Поток; с юга — полями, арендуемыми у Короны.

Включая главный жилой дом в два этажа, кухню, кладовую, конюшню, погреб, старый охотничий амбар, три акра пахотной земли к югу от дома, а также право прохода через дорогу, ведущую от Гилфорда к Литтл-Барроу.

А также все права, преимущества, принадлежности, документы, титулы и протоколы, к оному имуществу относящиеся.

В удостоверение чего означенная Передающая Сторона приложила к сему документу свою печать и собственноручную подпись в присутствии нижеподписавшихся свидетелей.

В присутствии нас, нижеподписавшихся, удостоверяющих:

Подпись: Джон Корбин

Свидетели:

Томас Уэллс, стряпчий, Гильфорд

Джеймс Прайс, фермер, Литтл-Барроу

Ворфал поднял взгляд подняв бровь.

— И-и?

Слово взяла девушка:

— Когда Амора появилась в этом мире, в первую очередь она посетила "Берч-Лодж", предварительно разузнав что ни одного из членов постепенно обедняющейся семьи там не будет, и одна из любопытных деталей которые нам удалось разузнать, это то, что сто лет назад семья Феррье получила этот дом в имение далеко не за большие деньги. — она указала пальцем на оставшуюся на столе бумагу которую после этого взял в руки Лоу.

THE LONDON CHRONICLE

Суббота, 15 ноября 1788 года

ТАИНСТВЕННЫЕ СМЕРТИ В БЕРЧ-ЛОДЖЕ

Округ Суррей, 14 ноября. Наш корреспондент доносит, что в поместье «Берч-Лодж», что близ деревни Литтл-Барроу, вот уже который месяц творятся дела, кои просвещённый ум отказывается постичь.

По словам окрестных жителей, дом, некогда принадлежавший Джону Корбину, эсквайру, а ныне перешедший во владение Сэма Феррье, эсквайра, сделался пристанищем нечистой силы. Крестьяне из Литтл-Барроу поведали нашему посланцу, что из окон Берч-Лоджа по ночам виден зловещий, мертвенно-бледный свет, хотя хозяин давно покинул усадьбу и живёт в Лондоне.

Два местных фермера, Джошуа Прайс и Уильям Олдридж, осмелившиеся приблизиться к дому в минувшую среду, клянутся, что слышали из глубины жилища приглушённые голоса и странный, заунывный шёпот, похожий на нашептания бесовские.

Но главное, что тревожит округу — это исчезновения.

Трое без вести пропавших

За последние шесть недель в окрестностях Берч-Лоджа бесследно исчезли три человека: странствующий торговец Томас Беккер (24 года), служанка из Литтл-Барроу Элизабет Морс (19 лет) и пожилой угольщик Генри Дарк (67 лет). Все они, по свидетельству соседей, в разное время направлялись к дому — либо по делам, либо из пустого любопытства. Ни тел, ни одежды, ни каких-либо следов найдено не было.

Местный констебль, Абрахам Флетчер, отказывается давать официальные комментарии, но в частной беседе признался нашему корреспонденту:

— Это не дело рук человеческих. Там, в «Берч-Лодже», поселилось нечто, чему нет имени. Я служил закону двадцать лет, но такого не видывал.

Священник благословляет дом — и бежит в ужасе

Викарий Литтл-Барроу, преподобный Себастьян Меррик, откликнулся на мольбы прихожан и 12 ноября отправился в «Берч-Лодж» с крестом и святой водой. Он провёл внутри не более четверти часа, после чего выбежал наружу бледный как полотно, уронил крест и наотрез отказался говорить о том, что видел. Единственное, что удалось от него услышать: «Там не молятся. Там только проклинают».

С тех пор преподобный Меррик не берёт в руки крест и, по слухам, подал прошение о переводе в другой приход, куда подальше от Литтл-Барроу.

Мнение публики

В окрестных деревнях зреет тревога. Крестьяне обходят «Берч-Лодж» стороной, а родители запрещают детям приближаться к лесу после заката. Некоторые поговаривают, что дом построен на месте языческого капища, другие винят во всём прежнего владельца, Джона Корбина, который, как шепчутся, имел склонность к запретным искусствам.

Сам же нынешний хозяин, Сэм Феррье, эсквайр, от комментариев отказался, сославшись на занятость в столице. Дом остаётся запертым, однако огни в его окнах продолжают зажигаться каждую ночь.

Что таится в «Берч-Лодже» — проклятие, безумие или нечто худшее? Читатели «Chronicle» могут быть уверены: мы продолжим следить за этим делом.

— Лондонский корреспондент, мистер Эдмунд Блэк

Дочитав до конца, Лоу отложил бумаги на столик и откинулся на спинку дивана, прищурившись.

— То есть цель ведьмы носит то, что она утащила из Берч-Лоджа? — произнёс он, обводя взглядом присутствующих.

Девушка в багровом платье поправила длинную перчатку и склонила голову набок.

— Это наша теория, — ответила она, чуть пожав плечами.

Мужчина в синем костюме, до этого молча крутивший в пальцах пустой стакан, поставил его на стол и подался вперёд, опираясь локтями на колени. Его глаза снова налились алым, как раскалённые угли.

— А ещё, судя по отсутствию у неё осторожности — проводить ритуалы и втягивать в это дело смертных, — он сделал паузу, понизив голос, — это "что-то" явно вселило ей уверенности идти против любого, кто вздумает её поймать.

Ворфал, всё это время сидевший неподвижно, медленно повернул голову к Лоу.

— Я мало знаком с практикой у ведьм. Как думаешь, то, что я провалялся без сознания целый день, и есть тот эффект, который может демонстрировать найденная ею вещь? — спросил он, и в голосе его прозвучала редкостная для него нотка неуверенности.

Лоу открыл было рот, но девушка опередила его, не желая оставаться в стороне. Она перегнулась через подлокотник и, подперев щеку рукой, ответила с лёгкой насмешкой:

— Кхм… Из описанного можно сказать, что на тебе испытали стандартный порошок забвения. Им пользуются, если у ритуала были свидетели.

Ворфал нахмурился, провёл ладонью по лицу.

— Но я-то всё помню.

Девушка улыбнулась — уголком губ, снисходительно, почти по-матерински — и, протянув руку через столик, похлопала его по колену.

— А ты, милый, со смертными себя не равняй.

Все трое переглянулись. Лоу едва заметно усмехнулся и покачал головой. Мужчина в синем молча откинулся на диван, заложив руки за голову. А Ворфал остался сидеть с каменным лицом.

— Как ты думаешь, Ворф, констебли сильно удивятся, если показать им твоё удостоверение? — Лоу произнёс это вполголоса, чуть склонив голову к плечу, и в его тоне слышалась ленивая, почти дружеская насмешка.

Ворфал снова посмотрел на Лоу, на этот раз воодушевлённым взглядом.

— Я думаю в том же направлении. Имея больше конкретики к этому делу, мы не можем медлить с поисками ведьмы.

Мужчина в синем костюме скосил глаза на запястье, где тускло блеснули сияющие наручные часы с кожаным ремнём. Коротко глянул на циферблат, хмыкнул и плавно поднялся с дивана. Подставил локоть сидящей рядом девушке, намекая, что им уже пора идти. Та, не мешкая, приняла его руку, опираясь кончиками пальцев на ткань пиджака.

— Думаю, мы хорошо проявили себя как информаторы, будем рады увидеться на карнавале. — сказал он, окидывая комнату спокойным, чуть усталым взглядом.

— Удачи вам с поисками и поимкой, — произнесла дама, приподнимаясь и расплываясь в хитрой улыбке — уголки её губ поползли вверх, а в глазах мелькнуло нечто насмешливое.

Два джентльмена, сидящие напротив них, тоже встали — почти одновременно, словно по невидимой команде. Ворфал в своём обыкновении поправил костюм от складок, провёл ладонью по жилету, одёрнул рукава. Лоу, напротив, ограничился коротким, изящным поклоном в сторону уходящей пары, заложив одну руку за спину и слегка склонив голову. Он провожал их взглядом, пока те шли к выходу, и только когда дверь за ними закрылась, снова повернулся к Ворфалу.

— Пойдём будить констеблей, — произнёс он, направляясь к выходу.

ГЛАВА 6: ТЯЖКАЯ НОЧЬ ДЛЯ СКОТЛЕНД-ЯРДА

Через два часа два хорошо одетых джентльмена уже сидели в тесной комнате полицейского участка. На столе перед ними дымились две фаянсовые кружки с крепким, терпковатым напитком, который констебли заваривали крайне густым.

Ворфал, не снимая пальто, откинулся на спинку стула. Поднял глаза к потолку увидев только старую трещину в штукатурке. Лоу сидел прямо, положив руки на колени, и с лёгкой, едва заметной улыбкой наблюдал за суетой, которую они сами же и устроили.

А суета была знатная.

За тонкой перегородкой, в главном зале участка, разрывались телеграфные аппараты, посылая в разные концы Лондона ориентировки с описанием примет: рост, цвет волос, особые приметы и последнее известное местонахождение. Дежурный сержант, краснолицый и взмокший, метался от стола к столу, выкрикивая распоряжения. Констебли, только что вернувшиеся с ночного патруля, застёгивали на ходу кителя и снова выбегали на улицу. В коридоре топали сапоги, где-то хлопнула дверь, и рявкнул чей-то бас: «Дивизион „К“ — в Уайтчепел! Дивизион „Н“ — перекрыть вокзалы!»

Ворфал поднял кружку, сделал глоток и поморщился — чай оказался горьким, с привкусом соды, будто его заваривали в медном чайнике, который очень давно не мыли.

— Ты уверен, что она ещё в городе? — тихо спросил Лоу, не поворачивая головы, лишь скосив взгляд на поблёскивающий самовар в углу комнаты.

— Скоро мы это узнаем, — ответил он, разглядывая потолок. — Если к утру полиция не найдёт подходящую под описание даму, будем считать, что она вышла за пределы Лондона.

Лоу кивнул, но ничего не сказал. Только отодвинул свою кружку подальше, даже не притронувшись к ней, и уставился в запотевшее окно, за которым в утренних сумерках мелькали силуэты прохожих и редких кэбов.

В дверь заглянул запыхавшийся констебль — молодой, с раскрасневшимся лицом и капельками пота на лбу, — поспешно козырнул и, переводя дух, выпалил:

— Сэр! Из дивизиона «Н» сообщают: видели женщину, подходящую под описание, у Лондонского моста. Сейчас уточняют.

Ворфал встал, поправил жилет — привычным, отработанным движением провёл ладонями по ткани, одёрнул рукава — и взял трость, стоявшую прислонённой к стене. Металлический набалдашник тускло блеснул при свете газовой лампы.

— Поехали, — бросил он Лоу, затем развернулся к полисмену, всё ещё стоявшему на пороге с вытянутыми по швам руками. — Отличная работа. Немедленно передайте дивизиону «Н», чтобы задержали её на месте до нашего прихода.

Констебль кивнул, ещё раз спешно козырнул и пулей вылетел в коридор, где его голос тут же смешался с топотом сапог и треском телеграфного аппарата. Ворфал и Лоу переглянулись и направились к выходу, оставляя в комнате две остывающие кружки и лёгкий запах табака, пропитавший обивку старых кресел.

Когда оба вышли из полицейского участка и сели в кэб, Лоу плотно притворил дверцу, поправил пальто и, глядя в запотевшее окно, за которым в сером утреннем свете мелькали крыши и вывески, произнёс:

— После того как полицейские покинут место, не выкини ничего, что может нарушить нашу конспирацию.

Ворфал, уже устроившийся на жёстком сиденье и пристроивший трость между коленями, повернул к нему голову. Лицо его смягчилось, а уголки губ дрогнули. В глазах мелькнул лукавый огонёк.

— Когда это ты стал во мне сомневаться? — спросил он с беззаботной улыбкой в которой не было и намёка на обиду.

Его товарищ не ответив на улыбку оставался серьёзным, чуть нахмурив брови.

— Предупреждён — значит вооружён, — сказал он тихо.

Кэб тем временем нёсся по мокрым мостовым, то и дело подпрыгивая на стыках булыжника. Колёса шлёпали по лужам, извозчик покрикивал на лошадь, и где-то за стеной повозки слышался далёкий звон церковных колоколов. Наконец лошадь замедлила ход, кэб остановился на подъездной дороге к мосту — там, где камни мостовой переходили в старые, скользкие плиты набережной.

Извозчик, получив щедрую монету и короткое распоряжение гнать отсюда как можно скорее, едва пассажиры выбрались наружу, хлестнул вожжами. Лошадь рванула с места, и повозка быстро растворилась в утренней дымке, оставив после себя лишь стук копыт, который вскоре затих где-то за поворотом.

Ворфал и Лоу остались одни. Они развернулись и направились в сторону моста, где в предрассветных сумерках уже виднелись два тёмных силуэта констеблей. Один из них — нервно переминался с ноги на ногу, — даже не подозревая, с кем собирается конфликтовать. Его сослуживец стоявший рядом, напротив, застыл неподвижно, будто врос в камень, и лишь глаза его внимательно следили за приближающимися фигурами.

Стоило им подойти к констеблям сзади, бесшумно ступая по мокрым камням мостовой, как перед ними в дрожащем свете фонарей уже проступили узнаваемые лишь Ворфалу абризы.

Первой была Амора. Изящная, стройная дама в том же чёрном платье. Ткань глухо поглощала свет масляных фонарей, делая её похожей на вырезанный из ночи силуэт с лукавым, чуть прищуренным взглядом. Она с улыбкой смотрела на одного из констеблей, пальцы её левой руки лежали на сгибе правого локтя в спокойной скучающей позе пока она выслушивала наставления служителя порядка порученному задержать её до прибытия мистера Стоуна.

Вторым был дедушка. Он сутулился так сильно, что казалось, грудь его стремится встретиться с коленями. Головой — если выпрямить — он достал бы Аморе разве что до подбородка, но в своём согнутом состоянии смотрел куда-то в район её пояса. Борода седая, грязная, свалявшаяся прядями, в которых застряли то ли крошки, то ли сухие листья, то ли что-то менее определённое. Взгляд притуповатый, с тяжелыми веками, будто он только что проснулся.

Увидев, что Ворфал и Лоу уже позади констеблей, Амора медленно, почти театрально, положила одну руку себе на талию — тонкие бледные пальцы легли на чёрную ткань платья, сжав её в лёгком, почти небрежном жесте. Другую руку она приставила к подбородку, коснувшись кончиками пальцев гладкой, бледной кожи, и чуть склонила голову набок.

Констебли, стоявшие в паре шагов, замерли, не зная, как реагировать. Самый молодой из них сделал шаг вперёд, намереваясь что-то сказать, но Ворфал, подошедший сзади сказал полисмену положив руку ему на плечо:

— Благодарю, констебль, дальше мы сами, — произнёс он серьёзным голосом, в котором не было ни намёка на благодарность.

Констебли переглянулись. Старший, с усами и красным лицом, открыл было рот, но, встретив взгляд Ворфала передумал спорить. Кивнул и, развернувшись, жестом приказал напарнику следовать за ним. Через минуту оба уже шагали прочь, в сторону подъездной дороги, оставляя собравшуюся группу на набережной.

— Не иначе как ты решил, что вдвоём у вас получится? — лукаво произнесла Амора, чуть склонив голову к плечу. В её голосе слышалась насмешка — будто она не видела в двух мужчинах, стоящих напротив, ни малейшей угрозы.

Ворфал усмехнулся — уголками губ, холодно и коротко.

— О, что ты, я — нет. — Он медленно поднял трость, указывая её набалдашником в сторону Лоу, который уже успел отступить на два шага назад и теперь замирал в странной, напряжённой позе. — А вот он…

Лоу стоял с широко расставленными ногами, правую руку он медленно поднимал над головой. Пальцы его были растопырены, кисть чуть согнута, словно он сжимал в ладони что-то невидимое, тяжёлое, едва сдерживаемое. В глазах его — обычно холодных и равнодушных — теперь плясали отсветы будущего пламени.

— …он да, — закончил Ворфал, и в голосе его прозвучало нечто похожее на удовлетворение.

Внезапно рука Лоу разжалась. Из его ладони вырвался сноп плотного огня, похожего на расплавленный металл. Пламя клубилось, извивалось, и казалось, будто он зачерпнул горсть сильно горящих углей голой рукой и, не чувствуя жжения, швырнул их со всей силы об землю.

Огненные комья ударились о мокрые булыжники, разлетелись искрами в стороны, и на мгновение всё вокруг озарилось багровым, неживым светом. Старик за спиной Аморы попятился, закрывая лицо руками.

Время вокруг остановилось.

Эффект был мгновенным и полным.

Едва проснувшиеся этим утром птицы, только что кружившие над Темзой в поисках утренней добычи, теперь висели в воздухе неподвижно. Тени у того края набережной, только что колебавшиеся и дрожавшие в неровном свете, остановились. Ветер, ещё минуту назад трепавший полы пальто и гнавший по речной глади мелкую рябь, внезапно стих.

Амора не дрогнула. Только её улыбка стала чуть шире — уголки губ поползли вверх, обнажая ровные белые зубы.

— Чары Саррация, — произнесла она сленивой, снисходительной ноткой. — Неплохо.

— Ну, дальше как привыкли, Ворф, — произнёс Лоу, чуть поворачивая голову к товарищу.

Ворфал не стал медлить. Он поднял трость, на миг задержал её в воздухе — металлический набалдашник тускло блеснул в утреннем свете, — и с силой стукнул основанием о булыжную мостовую. Удар вышел звонким, чистым — звук разнёсся над замершей набережной, как выстрел из тяжёлого артиллерийского орудия в безвоздушном пространстве, отражаясь от каменных стен.

И тотчас от места удара — от точки, где металл соприкоснулся с камнем, — побежали трещины. Они устремились в одну сторону, прямо по направлению к застывшей Аморе, как стая алых змей, почуявших добычу.

Она метнулась в сторону — высокими, нечеловеческими прыжками, перелетая через булыжники и ямы, как дикая кошка, спасающаяся от пожара. Юбки чёрного платья развевались за ней, глаза горели безумным, лихорадочным блеском.

Забравшись на строящийся Лондонский мост, на его недостроенные леса и шаткие деревянные помосты, она замерла на мгновение, а затем завопила. Бесовская, нечеловеческая истерика, разлеталась во все стороны оглушая её противников. Глаза её затекли за веки, радужки скрылись под бельмами, но даже без зрачков можно было понять, какое неистовое торжество испытывала ведьма, принимая желанный облик.

Лоу не раздумывал. Он подпрыгнул следом, перемахнув через перила набережной одним мощным, пружинистым движением, и понёсся за ведьмой по шатким конструкциям. Но настигнув её на тонком основании возвышенностей моста — там, где кирпичные опоры сужались кверху, оставляя лишь узкую полосу для ходьбы, — он не удержался. Нога соскользнула, пальцы не нашли опоры, и Лоу канул вниз, к застывшей, неподвижной Темзе, которая в замершем времени казалась не водой, а тёмным, маслянистым зеркалом.

Мгновение — и Ворфал, не раздумывая, кинул трость. Она взлетела в воздух, описав дугу, и упала точно в вытянутую руку Лоу. Тот, коснувшись воды лишь кончиками сапог, успел встать на трость, как на короткую лыжу, и спланировать на ней обратно, к берегу, поравнявшись с Ворфалом.

— Как привыкли не получится, — произнёс Ворфал, понимая всю серьёзность ситуации.

— Значит, придётся импровизировать, — наспех говорил Лоу, уже не глядя на товарища. Он повторял свой манёвр — разбег, прыжок, цепкие пальцы, впивающиеся в доски, — и начал взбираться по недостроенной нижней части моста, карабкаясь по скользким балкам, перекладинам и верёвочным лестницам, оставленным рабочими.

Лоу, не сбавляя скорости, подбегал к ведьме. Доски ходили ходуном под его ногами, где-то внизу, в застывшей реке, отражались багровые отсветы трещин, и всё вокруг звенело от напряжения. Он уже протягивал руку, чтобы схватить Амору за запястье, но наткнулся на штык, взявшийся из-под основания той самой платформы, на которой они оба стояли.

Взявшийся из неоткуда штык пронзил его предплечье насквозь. Лезвие вошло между костями, рассекло мышцы и вышло с другой стороны, оставив за собой тонкую, но глубокую рану, из которой тотчас хлынула тёмная, почти чёрная кровь. Лоу зашипел от боли, но не отшатнулся — только зубы сжал до скрежета и попытался выдернуть руку, но штык держал крепко, будто был не металлическим, а живым, впившимся в плоть мертвой хваткой.

Ворфал взглянул на старичка.

Тот стоял внизу, на набережной, сгорбленный, почти невидимый на фоне серых камней. Глаза его были широко открыты, но зрачков во взгляде тоже не было. Старик бубнил себе под нос — негромко, монотонно, едва различимыми словами. Он бубнил, и с каждым его словом штык в руке Лоу пульсировал в такт, словно вторя чужому, древнему ритму.

Не мешкая ни секунды, заметив причастность старика к раненому Лоу, Ворфал резко развернулся, направив в сторону старика собственную руку, вздымая пальцы к небу — ладонь раскрылась, словно цветок, распускающийся под лучами невидимого солнца, — темный маэстро принялся шевелить каждым пальцем по очереди.

Земля под стариком дрогнула.

Из щелей между булыжниками, из темноты, скрытой в глубине мостовой, поползли толстые зелёные плети. Толстые, тёмные, с узловатыми стеблями, покрытыми колючками длиной в дюйм, и с редкими, бледными листьями, которые дрожали, как в лихорадке лозы вырывались из-под земли с глухим, влажным чавканьем, обвивали ноги старика, поднимались выше, к поясу, к груди, к плечам — и с чудовищной силой утянули его вниз, прямо в булыжниковую дорогу.

Старик не успев даже вскрикнуть беззвучно раскрыл рот — чёрный провал, в котором не было ни зубов, ни языка, — и исчез под камнями, будто его засосало в трясину. Лозы ещё несколько мгновений подёргивались, взбухали, сжимались, а потом опали, оставив на мостовой лишь вмятину размером с человеческое тело, да несколько вырванных булыжников, вылетевших из гнёзд под напором чужой, нечеловеческой силы.

Ворфал подошёл ближе, наклонился. Тело старика лежало в углублении, скрюченное, неестественно выгнутое — позвоночник, видимо, сломался в нескольких местах сразу, — и не подавало признаков жизни. Ворфал заглянул в его лицо. Бельма в глазах сменилась на чёрные, маслянистые дыры, будто кто-то выжег их изнутри раскалённым клеймом.

Убедившись, что старик окончательно мёртв, Ворфал выпрямился, развернулся и, не тратя больше ни взгляда на тело, прицелился. Трость взлетела в воздух — он метнул её с той же силой, с какой когда-то метал ножи в тренировочные мишени где-то в преисподней. Она просвистела, рассекая застывший воздух, и ударила точно в штык, что всё ещё торчал из предплечья Лоу, изнуряя того невыносимой болью.

Удар пришёлся в самую середину лезвия. Металл высоко и тонко зазвенел, штык начал трескаться. Трещины побежали по его поверхности, как паутина по зеркалу, и вот уже всё лезвие покрылось сетью тонких разломов, пока остриё не рассыпалось с сухим, стеклянным звоном на груду мелких кусочков, похожих на битое стекло. Осколки посыпались вниз, на доски, в реку, в щели между камнями, и Лоу, наконец освобождённый, отшатнулся назад, зажимая рану здоровой рукой.

Лоу поднял голову на вопящую в голос Амору. Ведьма стояла на самом краю недостроенной башни, раскинув руки в стороны, и её нечеловеческий, многослойный крик разрывал застывший воздух, который принимал очертания купола, охватывающего диаметром область чуть больше недостроенного моста. Её губы двигались — быстро, судорожно, выплёвывая слова. Она начала произносить заклинание, и от каждого её шёпота камень под ногами Лоу вибрировал, а трость, всё ещё лежавшая у его ног, отзывалась глухим, металлическим звоном.

Рука Лоу скользнула за спину, к заднему карману брюк, где туго набитый чехол хранил небольшой, но смертоносный сюрприз.

Он достал метательный ножик — короткий, с узким, трёхгранным лезвием, отдающим серебряным блеском. Раненный в образе сквайера ловко снял чехол зубами, оголяя металл. Тёмная рукоять, из морёного дуба, с выемками для пальцев, лежавшая в его ладони как влитая.

Коротким и резким замахом нож сорвался с пальцев, рассекая воздух с тихим свистом.

Он вошёл в левый висок ведьмы — подобно игле входящей в шёлк, — проникнув на половину маленького лезвия в её голову. Амора вздрогнула всем телом, крик оборвался на полуслове, и та замерла на мгновение. Затем медленно, словно нехотя, начала валиться набок, отдавая расплывающимся в атмосфере бытия которое оно вот в вот перестанет чувствовать нереализованным её волей желанием.

Юбки чёрного платья развевались вокруг неё, как крылья подбитой птицы, волосы струились по ветру, руки безвольно болтались вдоль тела, а из виска, торчал нож, поблёскивая серебром на вновь идущем солнце. Она упала мёртвым телом на дорогу — глухо и тяжело перестав отдавать изяществом коим восхищался каждый её встречный. Голова мотнулась, руки подскочили и замерли, и только камень, выпавший из разжавшихся пальцев, покатился по булыжникам.

Лоу спрыгнул с недостроенного моста, придерживая раненую руку здоровой, и, ступив на мокрые булыжники, начал оглядывать труп убитой им ведьмы. Подойдя вплотную, он сел на корточки и, с тихим, влажным звуком — чем-то средним между хрустом и чавканьем — достал из её головы маленький ножик. Не глядя на лезвие, вытер его о рукав пиджака, оставляя на тёмной ткани тёмные же, почти незаметные разводы.

ГЛАВА 7: ВОЗВРАЩЕНИЕ

Уже в знакомой, выглядевшей богато комнате сидел Ворфал, сложив руки крест‑накрест на трости. Рядом с ним, откинувшись на бархатную спинку дивана и закинув ногу на ногу, расположился в вычищенном до блеска костюме Лоу — усталый, с тенью боли, притаившейся в уголках глаз, и аккуратно перевязанным предплечьем, под бинтами которого угадывался свежий шрам. Он рассеянно водил пальцем по подлокотнику, явно не находя себе места, но старательно скрывал свою нервозность за маской невозмутимости.

Напротив них, на резных стульях, сидели двое информаторов, с которыми они познакомились прошлой ночью. На столике, куда загадочная дама накануне аккуратно клала документы, теперь лежал камень острых граней изумрудного цвета, не отдававший никаким свечением. Он смотрелся неуместно среди позолоченных подносов и фарфоровых чашек.

— А я тебе говорю: попробуй, — произнёс Ворфал, не повышая голоса, со спокойной настойчивостью.

— Что, в пятый раз изменится? — отвечала уставшая дама в багровом платье. Она сидела на краю дивана, подперев щёку рукой; в её голосе слышалась не столько злость, сколько утомлённость.

— Может, попробуешь другой подход? — спросил Ворфал, чуть склонив голову к плечу.

— Не стану, — обиженно ответила девушка, отворачиваясь к окну, где сквозь неплотно задёрнутую портьеру пробивался серый лондонский свет.

— Думаю, я вполне смогу жить, не предполагая, на что способен булыжник, который вы приволокли, — посмеялся он, откидываясь на спинку дивана и закладывая руки за голову.

— Будет тебе, Айзек, — осадил дерзкого беса Лоу, сидевший напротив.

В комнату постучали.

Дама поднялась, поправила юбку и направилась к двери. Приоткрыв её ровно настолько, чтобы видеть лицо гостя, она выслушала тихо произнесённый пароль — и, удовлетворённо кивнув, впустила посетителя.

В комнату вошёл пожилой, аккуратно одетый высоковатый старик. На нём был тёмно‑фиолетовый костюм: ткань переливалась в тусклом свете, как крыло ворона на солнце. Его тонкие седые усы были тщательно подкручены, цилиндр сидел на голове с безупречной элегантностью, а трость с набалдашником из чистого золота — массивным, блестящим, покрытым тонкой гравировкой — в такт каждому шагу глухо ударяла о паркет.

Он не поздоровался, без спроса подошёл к столику.

Старик склонился над ним, прищурился и спросил, не поднимая головы, изучая лежащий на нём камень:

— Это он?

— Да, — подтвердила дама, стоявшая у двери со сложенными на груди руками.

Он взял камень в руки — бережно, кончиками пальцев, будто боялся раздавить, — и, достав из кармана маленькую геммологическую лупу в серебряной оправе, поднёс её к левому глазу. Второй глаз прикрыл, и на несколько секунд в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь его тихим, задумчивым бормотанием.

— Любопытно… — бубнил он себе под нос, поворачивая камень то одной, то другой гранью к свету. — Любопытно, очень любопытно… Огранка не наша, не местная. Внутренних дефектов почти нет. А это редкость. — Он замолчал на мгновение, потом спросил громче: — Откуда он, вы говорите, будет?

— Из Суррея, — лениво ответил Лоу, разглядывая собственные ногти.

Старик хмыкнул, ещё раз повертел камень перед лупой и, наконец, видимо удовлетворив своё любопытство, выпрямился.

— Я не вижу опасности в его структуре, — сказал он спокойно, почти равнодушно, и аккуратно положил камень в шёлковый мешочек, затянутый золотым шнурком. Мешочек исчез во внутреннем кармане пальто — глубоком, наверняка подбитом чем‑то мягким, чтобы не повредить содержимое. — Благодарю вас.

Он вальяжно поклонился и, развернувшись, направился к выходу.

Как только дверь за ним закрылась, стоявшая у косяка дама развернулась к джентльменам, сложила руки на талии и, чуть прищурившись, спросила:

— У вас есть ещё поручения?

Ворфал и Лоу синхронно покачали головами из стороны в сторону. Айзек, видимо исполнявший поручение в паре с дамой, просто улыбнулся: уголки губ его поползли вверх, и он чуть пожал плечами, намекая, что тоже свободен.

— Если дел здесь у вас больше нет, предлагаю уйти всем вместе, — произнёс Ворфал, поднимаясь с дивана и поправляя трость.

— Идёт, — ответил Айзек, ставя руки на колени и с лёгким кряхтением поднимаясь. — Кто открывает?

— Я смогу, — задумчиво ответил Ворфал, не глядя на присутствующих.

Все четверо встали вокруг стола, замерев в ожидании. Айзек расположил руки в замок за спиной: пальцы его переплелись так плотно, что побелели костяшки. Лоу выпрямился, расправив плечи; здоровую руку он прижал к бедру, плотно по шву, а раненую чуть согнул в локте, стараясь не тревожить повязку. Загадочная дама закрыла глаза, сложив руки перед собой.

С прикрытыми глазами Ворфал склонил голову — сначала вниз, потом чуть набок, — приподнял трость над полом, задержал её на мгновение в воздухе, а затем с силой стукнул ею о паркет два раза. От каждого удара разлетались яркие, золотистые искры, которые кружились вокруг них, не долетая до пола.

Раскрыв глаза, Ворфал увидел всех троих вокруг себя. Они стояли в знакомом высоком помещении — в приёмной дворца Кардинала.

За спиной Ворфала располагались высокие двери — массивные, дубовые, окованные чёрным железом. Стоило ему развернуться, как они открылись сами собой. Он и остальные — Лоу, Айзек и загадочная дама — зашагали по знакомой каждому дороге из тёмного паркета, ведущей к предпочитающему гамак надоевшему трону Кардинала.

Группа, явно не впервые видевшая отсутствие главы на месте своего почёта, завернула в тёмный угол — туда, где из полумрака выступала ниша, откуда за последний год получал распоряжение каждый из этих четверых.

В том же натянутом, мягком гамаке, подвешенном на массивных цепях, расположился спящий Кардинал. Руки его были скрещены на груди, а лицо расслаблено.

— Подъём! — выкрикнул Лоу, и голос его гулко разнёсся по высокому залу, отражаясь от стен и возвращаясь коротким, резким эхом.

Глаза Кардинала в панике распахнулись. Он заметался взглядом по сторонам, оглядывая пришедших — одного за другим, задерживаясь на каждом лице не дольше секунды. В его позе чувствовалась растерянность, почти испуг, однако длилось это недолго. Он уже выравнивал дыхание, приподнимаясь с удобного места, наспех снимая с себя багрового цвета покрывало, расшитое золотыми нитями и украшенное бахромой. Покрывало сползло на пол, и он, не обращая на это внимания, настороженно произносил, чуть растягивая слова:

— Умеют же выкрутиться, а… — Закончив с покрывалом, он выпрямился во весь рост, расправил плечи и привычным, отработанным жестом положил руки в карманы своих брюк. — До начала карнавала около шести часов.

Он внимательно смотрел за спины пришедших — туда, где должна была стоять Амора, — и глубоко вздохнул, понимая, что привести ведьму живой не удалось.

— Увы, Кардинал, — опечаленным тембром произнёс Ворфал, едва склонил голову набок, признавая поражение в этом деле.

— Мы с тобой об этом ещё поговорим, владыка, — зевая, произнёс лежебока, прикрывая рот ладонью. Его лицо разгладилось, и он медленно, с видимым удовольствием, расплылся в довольной улыбке. — Ну, не время печалиться, когда такое событие на кону, — он обвёл рукой пространство, указывая на невидимый карнавал, который вот‑вот должен был начаться. — Идите готовьтесь! — говорил он, ликуя от законченных поручений доверенных ему лиц.

Дама, до этого стоявшая чуть позади Ворфала, переступила с ноги на ногу, поправила воротник платья и, собравшись с духом, произнесла с лёгким, едва заметным смущением:

— Мы желаем получить оплату до карнавала.

Кардинал нахмурился — брови его сошлись к переносице, на лбу пролегла глубокая складка, — но улыбка с его лица не сползла. Наоборот, стала только шире.

— Так извольте, — произнёс он с той интонацией, которая не терпела возражений.

Он подошёл к колонне, из которой торчал крючок, натягивающий гамак, — массивная каменная опора, покрытая древними рунами и пятнами мха. Кардинал нащупал на колонне небольшой выпирающий камушек, чуть ниже того места, где крепилась цепь, — таких камней на колонне было множество. Нажал на него с лёгким, привычным усилием.

Слева от дамы ожил механизм. Сначала раздался глухой, подземный гул, затем послышался скрежет шестерён, и кусок стены — массивный, толщиной в локоть — начал движение. Сначала он ушёл внутрь, утопая в толще камня, а затем плавно поехал в сторону, открывая скрывавшуюся за собой маленькую комнату, стилизованную под мрачную темницу. Стены её были сложены из грубого, неотёсанного камня, на полу лежала солома, а в воздухе пахло сыростью и старым железом.

В центре комнаты, на небольшом возвышении, находился манекен — точная копия дамы в пропорциях, вплоть до изгиба плеч и положения головы. Сделан он был из тёмного, лакированного дерева, с шарнирами в суставах и стеклянными глазами, которые тускло блестели в полумраке.

На манекене был прекрасного вида кардиган тёмно‑зелёного цвета — длинный, до колен, из тяжёлой, переливающейся ткани, расшитый серебряной нитью и мелкими чёрными бусинами. Рукава заканчивались изящными манжетами, которые, будь на манекене живые руки, выглядели бы очень изысканно. Кардиган висел на манекене свободно, но в то же время подчёркивал каждую деталь его деревянной фигуры.

Дама ахнула, прижав руки к груди, и сделала шаг вперёд, но остановилась, взглянув на Кардинала. Тот лишь кивнул, позволяя ей приблизиться.

Она подошла вплотную к манекену, застывшему на каменном возвышении, и медленно, почти трепетно провела кончиками пальцев по рукаву кардигана. Ткань оказалась мягкой, прохладной, с лёгким ворсом, который щекотал кожу даже через тонкие перчатки. Она ощупывала её со всех сторон — воротник, манжеты, пуговицы — и лицо её постепенно расплывалось в довольной, радостной улыбке, какой Ворфал не видел у неё ни разу за всё время их короткого знакомства.

— Твоё, твоё, Эдит! — кричал за спиной дамы Кардинал, размахивая руками, как ребёнок. Голос его звенел от восторга, и казалось, он получал от этого момента не меньше удовольствия, чем она сама.

Лоу, стоявший чуть поодаль, переступил с ноги на ногу, поправил перевязанное предплечье и, чуть нахмурившись, спросил серьёзным, почти сухим голосом:

— Что насчёт меня?

Кардинал на мгновение замер, будто только что вспомнил о чём‑то забытом, и хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ах, да! Доплата за дополнительное поручение, — сказал он, полез в карман брюк и извлёк оттуда маленькую коробочку — тёмного дерева, с бархатной обивкой внутри, предназначенную для ювелирных колец. Протянул её Лоу с лёгким, почти небрежным жестом.

Лоу взял коробочку, открыл крышку. Внутри, на выемке, утопая в чёрном бархате, лежал перстень из чистого золота — тяжёлый, массивный, с крупным рубиновым камнем, отшлифованным так, что он переливался в скудном свете комнаты. В глазах Лоу отразился блеск от запрошенной реликвии — он смотрел на неё с особым выражением коллекционера, наконец заполучившего давно желанный экспонат. Закрыв коробку, он одобрительно кивнул, спрятал её в карман брюк и чуть расслабил плечи, будто сбросил невидимый груз.

Айзек, до этого молча наблюдавший за сценой, сложил руки на груди, откинулся на пятки и произнёс с лёгкой, чуть насмешливой интонацией:

— Со мной, надеюсь, тоже всё ясно?

Кардинал повернулся к нему, мягко кивнул и сказал спокойно, без тени лукавства:

— Долг прощён.

Айзек замер на мгновение, затем на его лице появилась широкая, искренняя улыбка. Он развернулся и зашагал в сторону выхода — широким, уверенным шагом, не оглядываясь. Шаги его гулко отдавались от каменных стен, удаляясь всё дальше и дальше.

— Увидимся на карнавале! — крикнул он на прощание, и голос его уже звучал приглушённо, словно говорил он из‑за толстой стены. Его фигура таяла в пространстве длинного коридора, рассеиваясь в полумраке, пока наконец не исчезла совсем.

Лоу перевёл взгляд на Ворфала. Тот молчал — стоял неподвижно, с каменным лицом, и только пальцы его чуть заметно постукивали по набалдашнику трости. Лоу нахмурился, перевёл взгляд на Кардинала и в недоумении спросил:

— А он?

Кардинал усмехнулся уголком рта и, не торопясь, полез в другой карман. Оттуда он извлёк большую связку бренчащих старых ключей с массивными головками и длинными бородками. Размахнувшись, он кинул её в сторону Ворфала.

Связка взлетела в воздух, Ворфал, не глядя, ловко поймал её. Ключи звякнули, ударившись друг о друга, и повисли на его пальцах, как железные чётки. Он не скрывал вопроса, написанного на его лице: брови сошлись к переносице, глаза сузились. Он остался стоять на месте, в ожидании объяснений.

— Как я и говорил, мы позже это обсудим, — произнёс довольный Кардинал, растягивая слова и чуть приподнимая подбородок.

С раскрытыми от удивления глазами Лоу смотрел на Кардинала, не моргая, будто пытался разглядеть в его лице хоть какой‑то намёк на шутку или розыгрыш. Но лицо Кардинала оставалось непроницаемым — только улыбка, застывшая в уголках губ, да прищуренные глаза, в которых плясали крошечные, едва заметные искры торжества. Лоу медленно, почти нехотя, начал разворачиваться в сторону выхода. Он тихо и бесшумно зашагал.

— Я, пожалуй, молча удалюсь, — сказал он прежде, чем пропасть в длинном пространстве тёмного коридора, подобно Айзеку.

Фигура Лоу таяла в полумраке, поглощаемая тенями, которые смыкались за его спиной.

Ворфал стоял в недоумении. Взгляд его застыл, устремлённый в одну точку — куда‑то в пустоту между уходящим Лоу и тёмными стенами зала. Он не отвёл глаз ни на уходящего товарища, ни на Эдит, которая, запутавшись в рукавах кардигана, издавала отчаянные, полустонущие звуки, эхом разносившиеся по высокому сводчатому залу.

Кардинал, наблюдавший за этой сценой с ленивым любопытством, наконец нарушил молчание.

— Приходи за час до карнавала, — сказал он спокойным, ровным голосом. — Мы всё обсудим.

Слова Кардинала вернули Ворфалу утраченное самообладание. На скулах натянулась привычная серьёзность, следом за ней — маленькая, едва заметная улыбка. Он слегка склонил голову, чуть согнул спину в коротком, изящном поклоне.

Затем медленно развернулся. В тишине комнаты зазвучал ритмичный стук трости о каменный пол — каждый удар отдавался эхом, уходя в глубину коридора и возвращаясь обратно приглушённым, но отчётливым звуком. Осторожно ступая, Ворфал двигался вперёд, скользя между светом и тенью, сопровождаемый этим звуком, который наполнял пространство напряжённой тревогой.

Стук удалялся. Фигура Ворфала медленно уходила, оставляя в зале одну Эдит — еле распутавшуюся от цепких рукавов подаренного ей кардигана. Стоявшую посреди огромной, давящей тишины, прижимавшую к груди тёмно‑зелёную ткань и смотревшую вслед уходящему джентльмену.

ГЛАВА 8: СТРАННЫЙ ПРОДАВЕЦ

По прошествии нескольких часов всё тот же владыка шёл по дороге из тёмно‑красного кирпича в сопровождении постукивающих ударов трости, отбивавших такт его шагам.

Оказавшись перед высоким дворцом из мрачного камня с дымчатым оттенком, он остановился. Окна были вычищены до блеска и сияли от едва попавших на них лучей света — их отбрасывали недавно зажжённые фонарики причудливой, похожей на грушу формы. Ворфал встал напротив входа, не торопясь заходить внутрь.

По бокам от входа, как и прежде, несли пост два стражника с острым оружием и невозмутимыми взглядами.

Ворфал поднял глаза на дворец. Взору его предстали высокие башни по углам внушающей постройки, острые, похожие на копья штыки, огибающие крышу в эллипсовидной форме, и пугающие трещины, которым мастерство архитектора не позволило разрушить здание даже после внушаемого периода службы — любого, кто сегодня войдёт в эти стены.

Вокруг витал манящий запах чего‑то пряного и сладкого. Видимо, кухня работала на износ в последние два часа перед мероприятием, не успевая приготовить заказанную Кардиналом еду.

Выпрямившись и улыбнувшись, сделав шаг вперёд, ворота открылись. Ворфал шёл по освещаемому тёплыми оттенками коридору, не понимая, как за столь маленький период времени слугам Кардинала удалось всё украсить: потолки коридора были расшиты сложными гирляндами из живых цветов, их лепестки отбрасывали на стены причудливые тени. По обе стороны расставили изящные скульптуры, каждая из которых держала в ладонях по миниатюрному фонарю. Он невольно замедлил шаг, изучая расстановку столов вдоль стен — на них уже возвышались блюда, прикрытые серебряными колпаками. Вокруг витал смешанный запах специй, мёда и вина — всё говорило о предстоящем пиру, к которому готовились с особым вниманием.

Перед идущим Ворфалом уже можно было узнать знакомый абрис зачинщика праздника.

— Не припомню, чтобы мы отмечали что‑то с таким размахом! — воскликнул Кардинал, идя навстречу Ворфалу и воздевая руки над собой в разные стороны.

Кардинал первым протянул руку — широкую ладонь с длинными, холёными пальцами. Ворфал ответил тем же, рукопожатие вышло крепким и долгим.

Первым нарушил молчание Кардинал. Он хлопнул Ворфала по плечу — крепко, но без напора, — и, слегка подталкивая вперёд, повёл к длинному столу, который уже ломился от угощений. По пути он что‑то увлечённо объяснял, жестикулируя свободной рукой, то и дело указывая на детали убранства.

— Ты даже не представляешь, во что мне обошлись эти гирлянды из цветов, — говорил он, кивая на воздушные, переплетённые с зеленью композиции, что свисали с колонн и окутывали перила лестниц. — Я просил разных людей с поручениями в Париже захватить за собой большие букеты, когда те отправятся назад. — Подойдя к столу, он взял ягоду винограда и продолжал говорить, не прожевав её до конца: — Но результат, согласись, того стоит, — сказал он, показывая на потолок.

— Может, обсудим условия законченной сделки? Пока остальные не пришли, — ответил Ворфал, сложив руки на набалдашнике трости и чуть склонив голову.

— Само собой, старина, — сказал Кардинал, взяв со стола вторую ягоду винограда. Он покрутил её в пальцах, разглядывая на свет, прежде чем отправить в рот. — Мне не столь важно, за что я передаю тебе дворец, — говорил он, засовывая ягоду в рот и запивая её глотком вина из стоящего рядом бокала. — Мне важно, кому я его передам, Ворфал.

Он замолчал на мгновение, зацикливаясь взглядом на одной точке — на витраже, через который пробивался тусклый, разноцветный свет.

— Я больше не в состоянии поддерживать это имение в здоровом состоянии, — сказал он наконец, и в голосе его улавливались нотки привычной усталости. — Но ты, — он повернул ладонь в сторону Ворфала, указывая на него открытым жестом, — ты отличался каждым выполненным делом, данным тебе в поручение. И почти ничего за это не просил.

Ворфал молчал, только чуть крепче сжал набалдашник трости.

— Но это ведь Лоу убил Амору, — произнёс он тяжёлым тоном. — Предотвратив череду тех последствий, которые она могла нанести найденным ею камнем.

Кардинал коротко усмехнулся.

— Лоу всегда был похож на сквайра, и ты прав: поручения он выполняет отменно, под стать тебе. Однако ты числом берёшь — превосходство выполненных тобой поручений неоспоримо. И потом, жива Амора или нет — уже не столь важно.

Он отодвинул тарелку с виноградом в сторону и подался вперёд, опираясь локтями на стол.

— Я виноват перед тобой, mein Freund, тем, что не посвятил в детали дела. Я думаю, мы оба полагали, что она сбежала по заветам странной любви. Но стоило донести одному из здешних бесов о смерти Альберта, я тут же направил к тебе подмогу. Надеюсь, ты не в обиде на меня?

— Какие обиды? — ответил Ворфал, шире улыбаясь и проводя рукой по пространству вокруг себя, обводя зал. — С такими палатами…

Фразу его прервал голос позади.

— Можно кутить всю ночь без необходимости куда‑то торопиться, — сказал из ниоткуда появившийся Лоу. Он стоял в трёх шагах от стола, прислонившись плечом к колонне, и на губах его играла лёгкая, почти ленивая улыбка. Его тёмно‑фиолетовый пиджак был застёгнут на верхнюю пуговицу, чёрный галстук аккуратно завязан, и только перевязанное предплечье, чуть согнутое в локте, напоминало о недавней схватке. Он переводил взгляд с Кардинала на Ворфала и обратно, явно наслаждаясь произведённым эффектом.

— А! Не прошло и года, — Кардинал выждал паузу, озираясь по сторонам. Взгляд его метался от колонны к колонне, задерживаясь на пустующих местах. — И где зеркала?

— Зеркала? — удивлённо спросил Ворфал, чуть приподняв бровь.

— Гвоздь программы сегодняшнего вечера! — воскликнул Кардинал воодушевлённым голосом, поворачивая голову к Ворфалу.

— Заносят, — спокойно ответил Лоу, даже не повернув головы в сторону Кардинала. — Их немало.

Через мгновение после сказанных Лоу слов в комнату вошли причудливые создания — все как один маленького роста. Они двигались мелкими, быстрыми шажками, неся перед собой большие, затянутые тканью прямоугольники — будущие кривые зеркала, которые должны были стать изюминкой карнавала.

Ростом они были не больше пяти футов каждый — низкорослые, коренастые, с широкими, чуть сутулыми плечами. Их лица украшали толстые, крючковатые носы, похожие на клювы старых воронов, и щурящиеся, колючие взгляды, которые, казалось, ощупывали каждый сантиметр зала, оценивая, куда лучше поставить принесённую поклажу. Большинство из них были лысыми — гладкие, блестящие макушки отражали тусклый свет, — и лишь у некоторых на головах торчали редкие, седые волосы, похожие на пучки сухой травы.

Они ступали удивительно бесшумно для такой низкорослой и коренастой породы, и только лёгкое, ритмичное поскрипывание их обуви да редкое позвякивание креплений, удерживающих ткань на зеркалах, нарушали тишину зала.

Кардинал просиял, увидев их.

— Наконец‑то, — прошептал он, потирая руки. — Наконец‑то!

Низкорослики, не произнося ни слова, принялись за работу. Они двигались с какой‑то тихой, размеренной слаженностью, перенося всё ещё затянутые тканью зеркала, переставляя их с места на место.

Располагали они их недалеко от столов — то там, то здесь, — выстраивая едиными рядами в разных концах зала. Одни зеркала ставили вертикально, прислоняя к колоннам и закрепляя ремнями. Другие клали почти горизонтально, на специальные подставки, которые низкорослики доставали из глубоких карманов своих жилетов, разворачивая их, как складные стульчики. Третьи вешали на стены, цепляя за кованые крючки, которые, казалось, были предусмотрены именно для этого.

В разных местах зала уже вырисовывались аккуратные шеренги будущих кривых зеркал: в одном углу — у восточной стены, в другом — ближе к выходу, в третьем — между колоннами, где свет падал особенно мягко и рассеянно. Низкорослики то и дело отходили в сторону, щурились, оценивая результат, переглядывались между собой, беззвучно кивали и снова хватались за рамы, чуть сдвигая их то влево, то вправо, добиваясь идеального, как им казалось, расположения.

Кардинал не сводил с них глаз. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребил край жилета и бросал короткие, довольные взгляды на Ворфала. Лоу стоял неподвижно, сложив руки на груди, наблюдая за перебегающими в разные стороны работягами. Бегло оглядел зал, мысленно прикидывая, хватит ли места для гостей. Лоу поправил манжет, бросив взгляд на зеркальную гладь. Ворфал же стоял неподвижно. Время тянулось в странной праздной тишине, прерываясь звуками маленьких шагов уходящих низкоросликов, предшествуя большому застолью.

Под конец расстановки один стоящий в стороне низкорослик подошёл к Кардиналу с какой‑то бумагой, в которой тот расписался.

Лоу подошёл к одному из зеркал, стоявшему рядом со столом, и усмехнулся, увидев своё расплывчатое изображение в области лица и тела.

— Это ещё что! — воскликнул Кардинал, замечая ухмылку Лоу. — Вот будет здесь его знакомый! — Он перевёл взгляд на Ворфала.

— Неужели донесли? — спросил Ворфал.

— Само собой, ещё в тот день, когда ты отправился на поиски, мне передали твою записку.

— О ком речь? — вскинув бровь, спросил Лоу и обернулся на появившийся за ним стук трости.

В центре большого зала ходил незнакомец в странной маске из чёрного дерева с белыми глазами и нарисованной улыбкой. Он был одет в тёмно‑зелёный плащ, который едва касался пола; некто, застёгнутый в капюшон, отвлёкся от изучения места, где будет проходить праздник, и посмотрел в сторону Кардинала.

— О нём, — произнёс Кардинал, показывая ладонью в сторону незнакомца.

Тот подошёл, протянул ему какую‑то бумагу. То был чек на поставку большого количества хмельного напитка, и, судя по сумме, которую увидел Ворфал, незнакомец давал ему большую скидку.

— Себастьян! Рад тебя видеть, — сказал Ворфал, кивая в сторону незнакомца. — Не желаешь присоединиться?

Себастьян не произнёс ни слова, но покачал головой из стороны в сторону, намекая на отрицательный ответ.

— Досадно. Никак дела идут хорошо, что некогда кутить на балах, распивая с нами?

Тот покачал головой сверху вниз, забирая расписанную бумагу у Кардинала, и направился к выходу, постукивая тростью. Навстречу ему шли поручители торговца — высокого роста человеческие силуэты с завёрнутыми в чёрную ткань лицами заполнили зал, расставляя рядом со столами большие бочки, которые они несли на собственных плечах, придерживая одной рукой, и стеклянные бутылки чуть больше тех, в которых хранят вино; те доставали из секций дорогих ящиков, обитых бархатом.

— Я начинаю понимать, где ты пропадаешь меж поручениями, Ворф, — с ухмылкой произнёс Лоу.

— Время от времени.

В воздухе зала витал густой, многослойный аромат, в котором переплелись смолистые ноты свежесрубленного дерева и тяжёлый запах старого лакового паркета. Острота винных испарений подкрадывалась боком — с большим объёмом новых бочек и бутылей пришёл терпкий, пьянящий дух хмеля и тонкий оттенок бархатных обивок, чуть отдающих мускусом.

Через четверть часа зал стали наполнять создания разных видов и поручений. Ведьмы одевались в откровенные платья, некоторые шли в сопровождении бесов под локоть. Маленькие хоббиты с кряхтением и привычной им ворчливостью увлекались в конце зарождающейся реки гостей. В углу зала образовался оркестр с разного рода инструментами, играющими весёлую музыку. Народ не стеснялся подходить к столам, пробуя закуски, разливая вина и хмельные напитки, принесённые практически в дар весёлому торжеству. Ворфал курил, облокотившись на колонну, поставив рядом с ней трость на опору, разглядывая довольные лица постепенно пьянеющих гостей, смеющихся всё громче и громче от увиденных ими искажённых отражений.

Среди многообразия его знакомых и коллег появились рядом с ним и те, с кем свела его судьба недавних поисков ведьмы: Эдит с бокалом вина, идущая в сопровождении Айзека, подошла к скучающему гостю.

Она остановилась напротив Ворфала, чуть покачиваясь на высоких каблуках, и запрокинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Её щёки покрыл неровный румянец, а пальцы, сжимавшие ножку бокала, слегка подрагивали в такт музыке, доносившейся из угла зала.

— Отчего такой грустный? — спросила она с краснеющим от алкоголя лицом, наклонив голову к плечу.

В её голосе звенела пьяная забота. Она переступила с ноги на ногу, дожидаясь ответа, и Айзек, стоявший у неё за спиной, мягко положил ладонь ей на плечо, увидев, что та едва не начнёт терять равновесие. Эдит прикрыла рот ладонью и тихо хихикнула, отворачиваясь к Айзеку, а тот лишь развёл руками с коротким смешком, приобнимая Эдит и растворяясь в толпе.

В центре зала словно открылся невидимый круг: люди расступились, пол бликовал отблесками света, дробящегося о лакированные туфли и стеклянные блики бокалов. Кардинал возник на полотне из приглушённых тонов вечерних нарядов — его фигура выделялась чёткими, строгими линиями сутаны, практически не отбрасывающей тень под яркими светильниками. Движения его танца были плавными, будто он скользил по полу. Взгляд скользил по нему, но словно натыкался на призрачную завесу — никто не мог задержать внимание, лицо его терялось в полутенях, освещаемое лишь всполохами света, в то время как вокруг зала замирало зрелище живого круга, неумолимо расширяющегося от его присутствия:

Пространство перед Ворфалом наполнилось движением. Цвета их нарядов вспыхнули ритмичными мазками: оттенки бордо, глубокого синего, сверкающего золота, перетекающие друг в друга подобно вкраплениям краски на палитре художника. Блики света, отражающиеся от стеклянных бокалов и отполированных пуговиц, дрожали на стенах, играя по лицам. Тяжёлые материи платьев и костюмов раздвигались, уступая дорогу — тканые волны расступались, словно кто‑то расчерчивал помещение невидимым циркулем. Люди, словно по мановению дирижёрской палочки, расходились плавно, а центр зала наполнялся иным светом: он был ярче, острее, выбеливал всё вокруг, оставляя в фокусе только приближающегося Ворфала, шаги которого соединяли края этого временного коридора. В этом движении было что‑то подчёркнуто церемониальное и затаённое.

Дуэт танцующих захватывал внимание всякого, кто находился в зале. Их движения оставались плавными, но одновременно стремительными: витки и полуобороты вписывались в ритм торжественного вечера. Нарядные одежды знакомых размывались в вихре. Свет люстр, отражаясь в стеклянных бокалах и пуговицах, дробился на множественные отблески, скользил по движениям танцующих, заливал их фигуры живым серебром. В полутени у стен мелькали лица зрителей; их черты расплывались, когда взгляд Ворфала скользил по ним в такт движению. В этом овале танца обозначился центр, ставший временной сценой: пятна света вырисовывали ореол вокруг плеч и скрещённых локтей дуэта, тени платьев и пиджаков удлинялись, растекались по полу и подчёркивали ритуальность происходящего.

Когда оба танцующих наконец остановились, встав напротив друг друга спиной к спине, они поклонились публике с разных концов выстроенной в кругу толпы сцены. Гости оживились, начав аплодировать в благодарность за увиденный танец одного из лучших в преисподней эмиссара. Почти каждый из них выкрикивал торжествующие лозунги, чокаясь стаканами и заливаясь хохотом, отдавая дань роскошному банкету. Не остались без внимания и приглашённые этим вечером музыканты, одетые в тёмные тона бордо и марсала. Стоящие вблизи музыкального уголка профессионального оркестра гости глубоко кланялись мастерам создания манящих мелодий и песен.

Обозначив конец общего выступления, Кардинал взял в руки кубок вина — что в ответ сделал и Ворфал, увидев поднятый бывшим владыкой сосуд.

— Господа! — Он выдержал паузу, водя бокалом по полукругу стоящих вблизи гостей. — Ваше здоровье!

Поднося бокал к губам, он смотрел на пьющего с ним Ворфала, залпом опустошающего свой сосуд до дна. Его инициативу поддержали и другие гости. Каждый, кого можно было увидеть с глаз стоящих в кругу сцены, пил до последней капли.

THE END.