Пираты Верхнего Ларса

Глава 1

…Всё началось с того, что я больше года сижу фактически без работы, перебиваясь случайными заработками: оформил самозанятость и фотографирую желающих. Фотограф я вроде, как говорят, неплохой, но работать стал недавно, характер имею вредный, поэтому заказов исчезающе мало и поиск подходящей работы я не прекращал ни на день. Надо сказать, что мне недавно стукнуло 55 годиков, и, по моему скромному мнению, это одна из возможных причин для отказов в приёме на работу потенциальных работодателей, взглянувших на моё резюме. Вторая причина – я не живу в Москве.

Мой неиссякающий сказочный оптимизм однажды дал свои плоды: меня пригласили на собес в какой-то рабочий посёлок на Урале – не то Шушары, не то Шизгары – на деревообрабатывающую фабрику; там срочно понадобился фотограф для съёмки техпроцесса деревообработки, съёмки изготовления изделий, и рекламных фото и видео уже готовых вышеупомянутых изделий. Что это за изделия, мне не говорили и не показывали, объясняя свою скрытность полным отсутствием фотографий по причине нехватки фотографов во всём регионе. Зато денег пообещали сразу много, комфортабельное служебное жильё, и немедленно выслали оффер, усыпив мою бдительность.

Задрав штаны, я ринулся на фабрику: мне настолько не терпелось обрести хоть какой-то постоянный источник дохода, служебное жильё и статус платёжеспособного гражданина, что я даже не стал проверять своего нанимателя, хотя обычно пробиваю его данные на электронном сервисе ФНС России и забрасываю HR взаимными вопросами: “почему я должен работать именно на вашем предприятии?”, или “почему у вас не закрыта именно эта вакансия с такой хорошей зарплатой?”, или “наверное, на вашем предприятии ужасные условия труда и дичайшая текучка?” (возможно, это ещё одна причина отказов в приёме на работу) – и я даже не стал просить снять производство на обычный телефон.

До посёлка я добирался на старинном, но, на удивление, бодром жёлтом пазике с фиолетовыми гнутыми стёклами в крыше. Большинство моих попутчиков были одеты в серые ватные телогрейки и цигейковые шапки или шерстяные шали, чем немало меня удивили, но среди них было немало обычных пассажиров в джинсах и куртках, в бейсболках и обычных кроссовках или сапожках с местного рынка.

Центр посёлка, куда привез меня пазик с фиолетовыми стёклами, мало чем отличался от моего родного райцентра: множество дореволюционных двухэтажных зданий, основательно сдобренных новоделом в стиле “провинциальное барокко”, “высотка” “Займобанка”, железобетонно-стеклянное здание администрации с флагом и сине-белый огромный дредноут из профнастила с вычурным названием “Титаник” и кучей рекламы на бортах – местный торгово-развлекательный центр. Близился вечер и всероссийский праздник Новый год, и, несмотря на то, что ещё совсем не стемнело, все здания на площади светились гирляндами и разноцветными фонариками, светились вывески и даже на флаг на крыше администрации был подсвечен каким-то разноцветным прожектором.

Я позвонил на фабрику и сказал, что приехал. Мой собеседник искренне обрадовался и попросил подождать несколько минут, по его словам, мне навстречу был немедленно выслан шофер с машиной с наказом подобрать, обогреть и доставить лично руководителю. Я не успел купить стаканчик растворимого кофе в местной шаурмячечной и выпить его, как подъехал серый УАЗ-таблетка на больших колёсах с агрессивным протектором – наверное, для лучшей проходимости по здешним лесам, деятельность предприятия обязывала. Водитель маякнул, чтобы я садился в кабину. В кабине и правда было тепло, светло, играла магнитола, и, что поразило меня больше всего, звучал не обычный шансон, из невидимых динамиков неслись звуки Dire Straits – Money For Nothing, и качество звука говорило о том, что хозяин машины (или же его шофер, почему нет?) как минимум любит послушать музыку в машине.

Обычного шума, присущего всем УАЗикам, тоже не было слышно, не было слышно и уличного шума. Я списал это на хорошую аудиоподготовку автомобиля и явное аудиофильство водителя или постоянного пассажира внедорожника, и даже позавидовал такой вот комплектации. В остальном “таблетка” ничем не отличалась от серийного автомобиля – ни навороченных массажных кресел, ни мультимедиа-центра с телевизором, ни холодильника, ни кожаного салона алькантара – всё очень по-спартански. Правда, немного смутила сплошная перегородка между кабиной и салоном, без окошка или форточки, на которую зато по всем шофёрским правилам были повешены сплошные весёленькие ситцевые занавески.

УАЗик бодро колесил по посёлку, яркий пёстрый центр сменился серой промзоной, и я понял, что скоро будем на месте – яркие светодиодные уличные фонари исчезли, сменившись деревянными столбами с редкими стоваттными лампочками. Таблетка, заехав в широко открытые огромные деревянные ворота, остановилась неподалёку от здания в три этажа из почерневшего от времени бруса, в котором горели большие окна с частым переплётом, низкое крыльцо с кованым, крытым чёрным железом козырьком скрывало большие деревянные тяжёлые двери с большой простой бронзовой, блестящей от частых прикосновений, ручкой, висевшие на кованых железных петлях. И петли, и ручку я разглядел только тогда, когда поднялся на крыльцо – водитель затормозил на парковке, предложив мне самостоятельно прогуляться до офиса, чему я не возражал: сумерки ещё не совсем скрыли окружающий мир, и я, как мог, успевал оглядеться, чтобы не потеряться на новом месте. Дерево здесь было самым главным строительным материалом.

Крыльцо было старомодным; ступени, вытесанные из камня разных оттенков, были плотно пригнаны друг к другу. Тёмно-серый, бурый и даже желтовато-коричневый гладкий камень напоминал тетрис и был отполирован и протёрт сотнями башмаков, ступени хранили следы многих лет – дом оказался очень старым. Я отворил тяжелую дверь и вошел внутрь. Вместо ожидаемого коридора с кучей кабинетов первый этаж представлял собой большое открытое пространство с множеством стеклянных перегородок, столов, каких-то старинных высоких, в потолок, огромных шкафов с картонными папками и талмудами в кожаном переплёте. Деревянные колонны, поддерживающие потолок, были черны от времени и отполированы сотнями тысяч прикосновений; с потолка свисали металлические абажуры начала XX века на витых проводах. Люди сновали от стола к столу, рылись в шкафах и исчезали за перегородками, оставляя лишь смутные тени. Справа от входа я увидел лестницу, по которой сбегал худощавый молодой человек в оксфордах, кепке и сером, в тон брюкам, жилете, он широко улыбался – я понял, что это мой телефонный собеседник.

– Я ваш новый фотограф, Андрей, – представился я, а молодой человек никак не представился, улыбнулся ещё шире и сказал: – Пройдёмте наверх, в кабинет! Наверное, вы устали с дороги? Выпьем чаю, пока наша кадровичка займётся вашими документами. А, может быть, вы хотите чего покрепче? У нас есть неплохой бар, поверьте – никаких подделок, шеф не любит палёный алкоголь! Нас санкции вообще не касаются, – и он панибратски подмигнул и увлёк меня вместе с фотографическим рюкзаком и штативом на второй этаж. Ни одна ступенька на некрашеной почерневшей деревянной лестнице ни разу не скрипнула.

– Вы не беспокойтесь, у нас для гостей всё есть, вам ничего не придётся покупать! Столовая замечательная, шведский стол, в конце месяца из зарплаты вычитают сущие копейки, и работает до полуночи! Завтраки, обеды, ужины, ночной перекус… даже дни рожденья там отмечаем! Здесь недалеко гостевой домик, к нему крытая галерея ведёт – даже не намокнете! – человек в кепке буквально не давал мне задать ни одного вопроса и стремительно завёл в один из кабинетов на втором этаже (да, там был коридор, покрытый красной ковровой дорожкой и множество дверей в обе стороны), оставив напротив огромного стола о двух тумбах, со столешницей, покрытой черной толстой кожей, и взрослой дамы приятной наружности и очень большой окружности – лацканы её серого жакета лежали почти горизонтально и стремились разбежаться под натиском мощного бюста. Все, что было ниже, я просто не увидел – всё, что было ниже, скрывали бюст и стол. Причёска дамы напоминала причёску директрисы Смольного института.

– Ваш паспорт, пожалуйста, – пробасила дама, и я неожиданно разглядел черные усики на её верхней губе…

Я достал из кармана рюкзака паспорт, военный билет и трудовую книжку и протянул жакетной даме через стол, она наклонилась вперёд, протянув руку мне навстречу, и я зажмурился, опасаясь за свои глаза – пуговица на жакете внезапно стала похожа на пульку в серьёзной рогатке, натянутой до предела. Я всегда жмурюсь в случае опасности для моих глаз – это происходит рефлекторно, с самого раннего детства.

Когда я открыл глаза, то увидел, что все мои документы исчезли, а на столе вдруг не осталось ни единого листка бумаги, ни пишущей машинки, до этого стоявшей справа от жакетной дамы, и дама сама поднялась из-за стола и стала меня выпроваживать из кабинета: – Я сама вас позову, как только всё оформлю, как полагается, а сейчас у нас полдник, идите в столовую скорее, не задерживайте, – она говорила с интонациями матёрого завуча школы для трудных детей, не касаясь меня руками, но гипнотизируя голосом и выталкивая бюстом – а я, испугавшись пуговичного залпа, быстро вышел за дверь и сразу наткнулся на серый жилет в оксфордах, как будто случайно бесшумно пробегавший мимо по мягкой красной дорожке.

– Вы не полдничали? Сегодня мускат, сырная тарелка и круассаны с маскарпоне и клубникой… – я всего ожидал от этого странного типа в кепке, но предложенное жилетчиком меню полдника меня озадачило. Видимо, моё искреннее удивление отразилось у меня на лице, вызвав у жилетчика безудержное веселье: – Это шутка, братан, на полдник у нас водка “Белуга” и ржаные бутерброды с черной икрой! – и он залился смехом, оставив меня в ещё большем недоумении.

Меня стали окружать такие же люди в приличных ботинках, в кепках и без, иногда в джинсах и кроссовках, иногда в тяжёлых ботинках и кожаных куртках, но одевались все они явно не на местном рынке – одежда была или деловой, или повседневной, или рабочей, но вся она была очень хорошего качества, что просто бросалось в глаза. И ещё одно наблюдение показалось мне удивительным: кроме необъятной дамы в кадрах в коридорах не было видно ни одной особы женского пола вообще. Люди вокруг общались достаточно неформально, то тут, то там слышались смешки или громкие голоса, но какого-то возбуждения не было, все вели себя максимально спокойно и корректно, но, в то же время чувствовалось, что всех их явно что-то объединяет, что все они не просто коллеги и сотрудники фабрики.

– Андрей, пойдём, я познакомлю тебя с шефом, – жилетчик взял меня под руку и по дороге стал нашёптывать: – Шеф у нас важная птица, всё по заграницам летает, но ты не бойся, он свой парень, простой, и творческих людей любит, как родных… – Я попытался спросить у своего собеседника хотя бы его имя или имя шефа – как к нему обращаться, но он мои вопросы полностью проигнорировал, легко затащил меня на третий этаж, где вместо ковровой дорожки в огромном вестибюле лежал потемневший, как всё дерево в доме, но блестящий, дубовый, и, судя по всему, очень древний паркет, и подвёл к единственной двери на этаже, на которой висела позеленевшая от времени бронзовая табличка размером с хорошую такую столешницу (да и дверь, надо сказать, была немаленькой – такая дверь могла бы украсить собой небольшую средневековую крепость или вход в монастырь), но патина, покрывающая объёмные вычурные буквы, надёжно замаскировала имя хозяина кабинета. Каким образом такая дверь держалась в старинном деревянном здании и до сих пор не провалилась в тартарары, попутно разрушив оба этажа, для меня осталось загадкой.

Глава 2

Дверь на удивление легко открылась, и мы с жилетчиком вошли в кабинет шефа. Этот кабинет мне сразу же напомнил первый этаж: огромное открытое пространство со столами, стоящими там и сям, со шкафами в потолок, с какими-то стеклянными перегородками, с хаотично висящими старинными абажурами, отбрасывающими пятна жёлтого света прямо под собой, и оставляя покрытые загадочными тенями места. За окнами совсем стемнело, и кабинет превратился в лабиринт теней, столов, шкафов и кресел, но людей я в этом лабиринте не увидел. Ни одного. Я не увидел шефа.

Жилетчик ничуть не смутился, кивнул куда-то в темноту, указав на меня рукой: – Это Андрей, фотограф, он теперь с нами, – и тут же обратился ко мне: – Хочешь выпить? У нас всё настоящее, вискарь прямо с винокурен, текила, ром, коньяк на выбор, “зелёная фея”! Он просто лучился гордостью, когда вытащил из одного из шкафов огромную, литра на три, пробирку с изумрудно-зелёной жидкостью и стал мне активно её рекламировать: – Смотри, настоящий французский абсент – ухо откусишь, зуб даю! Не смотри, что тара заводская – пробки все притёрты, ни капли ангелу! – жилетчик теперь казался мне вагонным каталой, рыночным напёрсточником: через его многословие и заразительный смех, через панибратский такой развязный тон я увидел холодные и очень внимательные глаза, которые он не спускал с меня ни на секунду, как будто охотник он следил за мной, как за ничего не подозревающим зверем.

Из темноты, куда кивал жилетчик, раздался мягкий баритон: – Матвей, оставь человека, не грузи его алкашкой, видишь же, что он не пьет давно. Отведи его в буфетную, он с дороги устал и проголодался, пусть его накормят там, как нашего гостя, – баритон обратился ко мне: – Простите, Андрей, что не могу вам уделить сейчас времени, скоро мы познакомимся поближе и поговорим по душам.

Я пытался разглядеть говорившего, но отчего-то у меня ничего не вышло, глаза заслезились, и я, решительно сказав “до свидания”, вышел из странного кабинета. Жилетчик выскользнул следом, не спуская с меня глаз. Я решил обратиться к нему по имени, чтобы смутить его и поглядеть на его реакцию: – Матвей, покажите мне, пожалуйста, вашу буфетную, я правда проголодался, предлагаю вам составить мне компанию – что скажете? – жилетчик ничуть не смутился, взял меня снова под руку и повел на второй этаж по коридору, постоянно рассказывая мне о крутости их фабрики, которой все санкции нипочём, потом свернул куда-то направо, потом налево и вверх и мы вышли в крытую галерею, такую же деревянную и почерневшую, как и все остальное, достаточно длинную и расположенную высоко над землёй – спрыгнуть с перил на землю я бы не рискнул, по городским меркам это был четвёртый этаж хрущёвской пятиэтажки.

За перилами галереи в темноте чернели сосны, массивные стволы несли свои пышные кроны гораздо выше немаленьких зданий, таких деревьев я раньше просто не видел. Они росли не рядами, как после механического посева, а как попало, в промежутках между огромными деревьями можно было смело построить баню или небольшой дом – от крайней сосны до ближайшей соседки было минимум 20 метров, сосны не мешали друг другу и разрастались до совершенно неприличных размеров, закрывая обзор даже с высоты галереи, так, что звёзд не было видно.

Мой провожатый Матвей (я его уже окрестил конвоиром и стал пристально за ним наблюдать) галереей привёл меня в соседнее здание, такое же деревянное, но с уже нормальными окнами и современными интерьерами. Буфетная оказалась типичным фудкортом, прям как в “Гринвиче”, с разными кухнями и едой на всякий вкус – я даже не ожидал такого встретить в заводской столовой – да и по площади она была близка к одному из фудкортов вышеупомянутого “Гринвича”. Потолка у неё не было совсем, были видны черные стропила и плотная обрешётка под кровлю; в стропилах гуляли клубы дыма и все испарения с нескольких кухонь: вытяжкой, похоже, служили несколько слуховых окон и дымоходы от кухонных печей. Несмотря на такое устройство, в зале не чувствовалось дыма и не пахло специфической пищей, хотя на плитах булькало, шкворчало и кипело разное варево, а в печах горели дрова.

Матвей предложил взять на пробу рульку и тёмного пива в одном из буфетов, но я, памятуя такое угощение от одного товарища в чешских кухнях, категорически отказался и нашел себе в соседнем буфете борщ и котлетку с пюрешкой, которые спокойно ел, запивая всё обычным чаем из пакетика. Матвей не стал ограничивать себя и припёр за стол килограммовую рульку и два больших литровых стакана тёмного пива. Вокруг за столиками сидели такие же “сотрудники”: кто-то ел, кто-то неспешно потягивал пиво, несколько компаний спокойно и неслышно беседовали о чем-то своём. Мой конвоир единым духом осушил один стакан, затем схватился за нож и моментально отъел половину рульки, даже не переводя дух, так, что я забеспокоился за его здоровье – судя по его виду, его комплекция никак не позволяла ему так жрать и пить. Матвей же, нисколько не смущаясь, осушил второй стакан и даже не икнул, затем упаковал остаток рульки в заботливо поднесённый официантом контейнер, и наклеил на него какой-то яркий стикер: – Пусть в холодильнике меня дождётся, разогреют, как приду. Пойдём, я тебя провожу в служебную квартиру, это ниже этажом, – я не стал сопротивляться и пошел с ним, решив, что выспаться и отдохнуть будет отличным завершением дня.

Служебное жильё, как я и думал, оказалось стандартным гостиничным номером: большая прихожая с вместительным гардеробом и машинкой для чистки обуви, гостиничный сейф, просторный санузел со стиральной машиной и большая комната с полуторной кроватью, телевизором на стене напротив, и большого письменного стола с креслом у окна. Я пожелал Матвею доброй ночи, заперся на все замки и цепочки, принял душ и рухнул в постель, решив, что утро вечера мудренее. Сон всё не шёл, я включил телевизор с местными новостями и установил таймер. Лежа в постели, под бормотание телевизора я постепенно начал вспоминать все странности минувшего дня: звукоизолированный наглухо УАЗик, отсутствие девушек в офисах, загадочное исчезновение моих документов со всеми бумагами и пишущей машинкой со стола объёмной кадровички, назойливое угощение крепкими импортными напитками из необычной тары и буквально скрывающийся в тени шеф, прилипчивый сопровождающий жилетник – обычно в русских офисах все норовят поскорей отделаться от новичка …

“Всё выглядит, по меньшей мере, очень подозрительно!” – думал я, продолжая раскатывать ситуацию, ища и находя в ней несостыковки и признаки нечестной игры. Главным нерешённым моментом я счёл свою роль в этой нелепой мистификации, и поэтому решил попросту сбежать, уйти прямо с утра на автобус и вернуться домой. Самым трудным местом во всём своём плане побега я посчитал возможность безопасно вернуть свои документы, и решил уносить ноги как есть; внезапно успокоился и уснул.

Спал я тревожно, часто просыпался и ворочался, как будто в бреду. Потом внезапно я осознал, что у меня есть смартфон и я могу попробовать связаться с внешним миром без всяких соглядатаев! Я соскочил с кровати и нашарил в рюкзаке старый, с разбитым стеклом айфон и “повербанку” – смартфон был старым и батарея долго не держалась, всегда садясь не вовремя. Айфон, на удивление, включился сразу, чему я обрадовался, но радость быстро сменилась злостью: Tele2 обрадовала меня своим полным отсутствием. Я не спеша подключил “повербанку”, оделся и вышел на галерею, почти надеясь, что это толстые стены гостиницы экранируют сигнал моего ОПСОСА, но моя вылазка не увенчалась успехом и связь так и не появилась. Зато запасная “Нокия” с ободранным корпусом и МТС на борту радостно показала две палки.

На ней не существовало интернета, это была обычная звонилка на всякий случай, и вот этот случай настал; я начал судорожно думать, кому я могу позвонить в три часа ночи. Звонить жене не стоило по двум причинам: во-первых, я не хотел её пугать, и, во-вторых, всё равно её телефон всегда стоит на беззвучке и можно набирать его до тех пор, пока не сядет батарея – она всё равно не ответит! Звонить нужно было здравомыслящему товарищу, который, для начала, не пошлёт меня лесом за ночной звонок, а сможет выслушать и либо дать дельный совет, либо приехать и выручить меня, если дело дойдет до крайностей – моя “чуйка” просто дрожала от возбуждения.

Я набрал номер своего “однокашника”, в своё время оптом торговавшего неподакцизным спиртом и не раз выручавшего меня из самых разных ситуаций, в надежде, что он будет не сильно пьян и возьмёт трубку, но в этот раз не прокатило: абонент был не абонент. Звонить своим благополучным, благовоспитанным и законопослушным друзьям и знакомым среди ночи я посчитал затеей глупой и бесполезной, звонить в полицию тоже – все мои подозрения и страхи пока что не являлись составом преступления и вполне квалифицировались как ложный вызов. “Чуйка” доказательством не являлась.

Я вернулся в номер, закинул “Нокию” в рюкзак, смартфон оставил на столе заряжаться, снова разделся и лёг досыпать. Остаток ночи я спал, как младенец (почему так говорят, я решительно не понимаю: все младенцы, которых я знал, просыпались чуть не каждый час, орали, гадили, требовали еды, требовали чистый подгузник, орали и гадили, гадили и орали и постоянно ели…). Проснулся я, когда уже рассвело и часы мои показывали девять утра; я быстро умылся, оделся, сунул смарт в карман и решил пойти позавтракать – не бежать же мне на голодный желудок.

В буфетной на завтрак мне предложили остатки омлета с ветчиной, капучино или горячий шоколад на выбор и пресловутый круассан со сливками, клубнику из которого, видимо, съели всю вчера за полдником. Денег за завтрак с меня не спросили, что я счел ещё одной подозрительной деталью, уральские столовые обычно не славятся благотворительностью. Нужно было подкрепиться и незаметно собрав вещи, валить с этой промзоны даже без паспорта: я надеялся на попутке доехать до первого крупного города и там уже заявить об утере документов. Всё прошло, как по маслу: после завтрака я зашел в свой номер, оделся, собрал вещи и спустился по лестнице на улицу, намереваясь впредь избегать офисов, галерей и кабинетов с огромными столами и огромными делопроизводительницами. На меня вообще никто не обращал внимания, и я смог немного осмотреться.

Глава 3

Территория фабрики была громадной: за соснами, которые днём уже не выглядели такими гигантскими, но всё равно внушали уважение, находились деревянные же ангары цехов, лесопилки, к которым непрерывно подъезжали лесовозы, звенели не умолкая, а вся свободная от цехов территория была завалена огромными брёвнами, среди которых двигались козловые краны, словно сошедшие с чертёжной доски безумного Эйфеля или мультфильмов Хаяо Миядзаки, перетаскивавшие с места на место связки брёвен. На удивление, территория не была покрыта грязью вперемешку со снегом, все деревянные пешеходные дорожки были расчищены, все подъездные пути, по которым двигались лесовозы, замощены огромными булыжниками и так же расчищены от снега.

Грязи, привычной на любом российском производстве, не было совсем, что окончательно укрепило мои подозрения: фабрика была какой-то ненастоящей, “неправильной”, совсем нездешней. Рабочие были одеты в прекрасно пошитую униформу, как будто из американских фильмов 50-х годов, синие и жёлтые каски, надетые по всем правилам на вязаные подшлемники, и крепкие кожаные ботинки вроде разрекламированных “Мартинсов”, но кожа выглядела гораздо более толстой и прочной, и, что хуже всего, ботинки были всегда чистые, с них только изредка падали комочки белого снега с опилками, но никакой земли, никогда никакого чернозёма. Лесовозы, заезжающие на фабрику, не тащили за собой на колёсах кубометры грязи, как будто заезжали не с разбитых лесных дорог, а прямо с автосалона – даже резина блестела глянцем, как будто её тщательно отполировали гуталином. Инженеры в белых касках спокойно щеголяли у лесопилок в своих оксфордах и серых брюках, не боясь испачкаться. Всё это было похоже на какой-то долбаный деревянный ЛЕГО…

От всего увиденного по моей спине пробежал холодок, я поправил рюкзак на плечах и, насвистывая, пошел в сторону распахнутых ворот. Никто меня даже не окликнул, когда я выходил из фабрики, но, пройдя буквально метров пять, я попал в знаменитую российскую снегогрязь, которая образуется на любом просёлке в оттепель или когда просто не слишком сильный мороз, чуть-чуть ниже нуля. Я даже вздохнул с облегчением: мои недавно проклеенные пятилетние “Мерреллы” с высоким берцем разрешали мне ходить по таким просёлкам без особого ущерба для ног. Я двинулся вдоль чёрного высокого деревянного забора, как я думал, в сторону центра посёлка, глядя на заросли шиповника с другой стороны дороги и сосновый бор за ним, и мечтал, как сейчас выйду на площадь, найду автостанцию, попрошусь уехать без билета, просто дав денег водителю, и через несколько часов буду дома…

Я вышел совсем не в центр посёлка, вокруг стояли серые деревенские избы, топились печи, из окошек выглядывали чьи-то глаза. Потом начали отворяться серые калитки, в проёмах стояли люди в серых телогрейках и валенках с калошами, и безразлично смотрели на меня. Я спросил у них про магазин и автостанцию, некоторые лениво указали руками в ту сторону, откуда я пришел. За домами в низине виднелась замёрзшая река, за рекой начинались холмы, поросшие всё тем же сосновым бором, но светило яркое солнце, блестел на кронах снег, блестел лёд на реке, белый дым из труб поднимался к мелким белым облачкам, и мне на миг показалось, что все будет так, как я и задумал.

– Нет ли другой дороги в город? – я задал этот вопрос автоматически, инстинктивно чураясь снова идти вдоль фабричного забора, но получить ответа не успел – откуда-то со всех сторон подтянулись трое крепких мужчин в толстых кожаных куртках и фабричных тяжёлых ботинках, они не толкались и не выказывали агрессии или злобы, они просто не давали мне пройти. Пока я раздумывал, кого мне пнуть в коленную чашечку, и, воспользовавшись его замешательством, выскочить из окружения и забаррикадироваться в ближайшей избе, подъехал знакомый уже УАЗик с Матвеем за рулём. Он радостно заржал при виде моего фиаско и распахнул водительскую дверь: – Андрюха, вот вечно ты не туда идёшь и дорогу не спросишь!

Из кабины ласково “нашёптывала” Metallica – Nothing Else Matters, так, что басы пробирали меня до самых печёнок, кожаные куртки мигом распахнули пассажирскую дверь, один из них ловко заскочил туда, а двое других взяли меня под “микитки” и швырнули прямо в руки первому и сами тут же запрыгнули следом, Матвей снаружи с размаху захлопнул дверь. Сразу наступила тишина – из кабины не доносилось ни звука, несмотря на металлическую балладу из магнитолы, оглушившую всю деревню. Люди отрешённо наблюдали за моим похищением, ничуть не удивляясь и не выказывая возмущения, как будто они видят подобное уже не в первый раз. Людям было откровенно всё равно.

Салон “таблетки” был тупо заклеен таким огромным количеством колючего вонючего чёрного войлока, что превратился в звуконепроницаемый кокон, освещённый единственной мигающей лампочкой в потолке. Дверь тоже была вся в войлоке и ручки на ней не было. Зато были знаменитые УАЗовские “сидушки”.

– Кричать в этом салоне бесполезно? – осведомился я на всякий случай, – никто не услышит? И то, что я не хочу ехать с вами, это тоже никого не интересует? – кожаные куртки молчали, придерживая меня на ухабах за шиворот, каким-то образом балансируя на откидной скамье; видимо, что всё это они проделывали не впервые. В один из невообразимых прыжков “таблетки” мой смартфон решил покинуть мой карман, был безжалостно раздавлен ботинком кожаной куртки, так что я лишился одного из средств связи и понял, что добром я отсюда не выберусь. Дальше начались воспитательные меры: били по голени, по бёдрам, по печени умело, без замаха – я уже почти не дышал, когда слева прилетел в голову натуральный чемодан и я отрубился.

Я очнулся под стук колёс; голова гудела, во рту было сухо и гадко, хотелось пить и в туалет. Я попытался подняться и чуть не заорал: всё тело болело так, как будто я побывал в молотилке. Сдержав крик, я очень медленно перевернулся на живот, подтянул ноги, сел и начал потихоньку оглядываться: в купе старинного вагона (я такие только в кино видал) который очень бодро двигался в неведомом направлении, горел ночник. На полке, а, вернее, на мягком диванчике, напротив, лежал мой рюкзак – вагон раньше назывался бы СВ и билет в него стоил больших денег. Стены купе были покрыты деревянным лакированным шпоном, как и столик у окна, диванчики – каким-то очень мягким, не загрубевшим от времени коричневым дерматином, на полу цветастый красно-белый советский ковролин. За окном было темно, пролетали хлопья снега и какие-то чёрные тени вдали.

Двигаться было очень больно, но мне нужно было справить естественную нужду и утолить жажду, поэтому я предпринял попытку встать с дивана и найти свою обувь, чтобы дойти до туалета или, хотя бы, выйти в коридор – мочиться в купе, в котором спал, мне не хотелось. Обувь, как оказалось при внимательном рассмотрении и ощупывании конечностей, никто с меня не снимал, на диван забросили в чем был, только шапка валялась на полу. Штаны были сухие (я ухитрился не обмочиться без сознания и теперь страдал от переполнения мочевого пузыря) и пуховик был целый, что доставило мне несказанную радость. К боли я попривык и начал, как краб, передвигаться в сторону двери. На двери было зеркало в пол и я обрадовался, что не включил верхний свет: отражение показало мне грязного небритого старого бомжа с опухшей и почерневшей рожей и совершенно диким взглядом. Бомж двумя руками взялся за ручку двери и попытался её сдвинуть, но отбитые руки отозвались такой лютой болью, что отражение всё перекосилось, а я завыл, но ручку не выпустил, продолжая давить на неё всем телом. Дверь не открывалась. Я выругался про себя, вспомнив, что ниже есть поворотный замок, запирающий купе от посторонних, и нужно сначала его отпереть, и после долгих и упорных манипуляций дверь удалось откатить в сторону и я осторожно выглянул в коридор.

Коридор был пуст. Тускло мерцали лампы, за окнами мелькали тени и густо летел снег, колёса отбивали такт и ничего больше не происходило. Я так же по-крабьи двинулся в сторону купе проводника, хотя встречаться со здешним проводником мне совсем не хотелось, но там был титан, пахло углём и дымком, а, значит, в титане была питьевая вода. Там же был и туалет. В туалете я, матерясь от боли, снял пуховик и повесил на крючок на двери, справил нужду и от облегчения рассмеялся. Потом постарался вымыть с мылом почерневшую опухшую рожу и перебитые руки – санитария и гигиена наше всё. Пить из рукомойника я не рискнул. Снова с матом надел пуховик, выбрался из клозета и столкнулся нос к носу с проводником, похожим на бравого солдата Швейка в железнодорожной форме советских времён.

Швейк бить меня пока не собирался, он посторонился, пропустив чёрного, но умытого меня, и захлопнул дверь в туалет, которую я просто не стал закрывать. – Дай пить, – промычал я и протянул руку к Швейку. Швейк юркнул в своё купе, и я вдруг испугался, что он там запрётся, и я буду хлебать кипяток прямо из титана, подставляя ладошки, но он вышел с полторашкой минеральной воды и пластмассовым зелёным стаканом, открыл запечатанную бутылку, налил в стакан и бережно вложил в мои руки. На быстром ходу вагон не хило так мотыляло и в туалете я обоссал все, что мог, но это меня мало волновало впринципе. Но донести обеими руками до рта стакан с водой, стоя, прислонившись к стене, я не мог, хотя очень хотел пить – вагон мотало, мотало стакан, мотало меня, вся вода разлилась и от бессилия я чуть не заплакал.