Перед грозой

Глава 1

"В 1764 году указом Людовика XV Общество Иисуса было упразднено на территории Франции. Братья изгнаны, коллежи закрыты, имущество конфисковано. Так завершилась эпоха открытого могущества Ордена, вынудившая его уйти в глубокое подполье."

Париж, октябрь 1765 года...

Париж тонул в октябрьской слякоти. Дождь, смешанный с угольной пылью, стекал по стеклам скромной квартиры в квартале Марэ, и превращал мостовые в черные, блестящие реки. Отец Валериан сидел за дубовым столом, с силой сдавливая и потирая виски. Но это совсем не помогало. Мигрень снова стягивала череп раскаленным обручем. Перед дождём. Она всегда приходит перед дождём...

Из щели в окне немилосердно несло мокрой шерстью и гнилой капустой. Гнусная вонь Парижа, от которой он, признаться, едва сдерживал рвотные позывы. Он смотрел на мутное стекло и в который раз за этот проклятый день поймал себя на мысли о веревке и потолочной балке. Грех. Смертный грех. Он машинально перекрестился, но облегчения не почувствовал.

Напротив него сидела мадам де Ренар. Ее траурное платье — судя по старинному фасону, поношенности и безнадёжно пожелтевшим кружевам — служило, похоже, уже не первому поколению женщин этой фамилии. Она вытерла слёзы платком не первой свежести и подняла на него глаза. Некогда голубые, теперь они казались бесцветными, как стёршийся кобальт на старой чашке.

— Они сказали, что это удар молнии, отец, — голос её дрожал, ломаясь на высоких нотах. — В ясный день. Но я видела его... Господи, я видела его тело!

Она подалась вперед, сцепив покрасневшие пальцы.

— Его глаза были выжжены, — прошептала она. — А волосы стояли дыбом и обуглились. Мой Жан был всего лишь клерком. Он не мог заслужить такой кары от Господа Нашего!

Валериан молчал, глядя на её руки.

— И это не первый случай, отец, — внезапно выпалила она, и в её бесцветных глазах вспыхнул лихорадочный огонек. — За последний год на нашей улице, в нашем приходе... еще трое. Молодые парни. Подмастерья, писцы. Все с выжженными глазами. Полиция списывает на пьянство и несчастные случаи, но я знаю! Это проклятие!

Она резко встала, отодвинув своим движением стул в сторону.

— Я знаю, кто вы на самом деле. Я знаю, что вы из Общества Иисуса. У вас есть власть, отец. У вас есть связи в парламенте, в полиции. Вы можете найти того, кто это делает!

Валериан поднял на неё взгляд...

— Вы ошибаетесь, мадам, — спокойно произнес он. — Общества Иисуса больше нет. Мы изгнаны, наш орден упразднен королем. Я больше не следователь и не инквизитор. Я простой приходской аббат, преподающий риторику в коллеже. У меня нет ни власти, ни влияния.

Мадам де Ренар рухнула обратно на стул, закрыв лицо руками. Из-под ладоней послышались тихие, сдавленные рыдания.

Валериан вздохнул. Мадам де Ренар, словно чувствуя его внутреннюю борьбу, дрожащей рукой полезла в широкий рукав своего платья и извлекла сложенный вчетверо лист дешевой, серой бумаги. Она положила его на край дубового стола.

— Это их имена, отец, — тихо сказала она, и в её голосе снова зазвенела та же лихорадочная решимость. — Четверо за последний год. И все из нашего прихода.

Валериан развернул лист. Почерк был нервный, прыгающий, местами размытый слезами. Четыре строчки. Четыре имени. Клерк, подмастерье переплетчика, счетовод из нотариальной конторы. И Жан.

— Хорошо, — сказал Валериан. Он аккуратно сложил бумагу и убрал её в карман своей потертой сутаны. — Я попробую разобраться в этом вопросе.

Мадам де Ренар подняла на него глаза. В них уже была только тихая благодарность. Она встала, поправила пожелтевшие кружева и, низко поклонившись, вышла из комнаты, оставив после себя лишь слабый запах дешевого мыла и пыли.

Валериан остался один. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу. Он снова потер виски, но мигрень уже потихоньку уходила, уступая место привычному азарту.

Четыре имени. Четыре сожженных молнией бедняка. Он уже знал, с чего нужно начать.

Валериан вышел на улицу. Дождь усилился, превращая узкие улочки Марэ в грязные потоки, где вода несла с собой мусор, объедки и нечистоты, вылитые из окон. Он шёл, пригнувшись под нависающими крышами — деревянные балки верхних этажей почти смыкались над головой, оставляя лишь узкую полоску серого неба. Мимо него проносились редкие прохожие, закутанные в мокрые плащи, спешащие по своим делам. Где-то хлопнула дверь таверны, донёсся пьяный смех и обрывки песни. Из открытого окна второго этажа на мостовую полетело содержимое ведра с помоями — Валериан едва успел отскочить, и грязная вода с грохотом ударилась о камни в двух шагах от него.

Он шёл мимо лавок, где торговцы уже закрывали ставни, пряча от дождя свой нехитрый товар: связки лука, головки сыра, буханки чёрного хлеба. Где-то впереди, за крышами, виднелась высокая колокольня церкви Сен-Жермен, но ему нужно было в другую сторону — к Сене, к площади Грев, где у реки теснились старые полуразвалившиеся дома, в которых ютились нищие, воры и те, кому больше некуда было идти.

Ветер гнал по улицам холодную морось, пробиваясь сквозь складки сутаны. Валериан поправил ткань, защищаясь от пронизывающей сырости, и зашагал быстрее. Под ногами чавкала грязь, смешанная с угольной пылью и нечистотами — тот самый запах Парижа, от которого у приезжих кружилась голова, а у коренных парижан он уже не вызывал никаких чувств. Просто ещё один дождливый октябрьский день...

Хирург-цирюльник, месье Бовье, принимал в крошечной каморке на втором этаже полуразвалившегося дома возле площади Грев. Комната провоняла винным спиртом, гнилым мясом и дешевым вином. На стенах висели ржавые инструменты его ремесла: скальпели, пилы для ампутации, щипцы. На столе валялось небрежно брошенное окровавленное полотенце.

Сам Бовье был человеком лет пятидесяти, с лицом, изборожденным морщинами, и пальцами, пропахшими кажется самой смертью. Он осматривал тела перед похоронами по приходу — работа неблагодарная, но достаточно выгодная...

— А, отец Валериан, — буркнул он, не поднимаясь из-за стола, за которым чистил скальпель. — Если вы за погребальными свидетельствами, то я уже всё подписал. Обычно ваш служка забирает их разом, неужели он заболел?

— Жак сегодня не в себе, месье Бовье, — ответил Валериан. — Я решил зайти сам. И не только за бумагами. Я по поводу самих тел. Четверо за год, месье Бовье. С одинаковыми повреждениями.

Хирург хмыкнул, откладывая инструмент.

— Я уже писал в полицейский протокол. Глаза выжжены. Волосы обуглены. На груди — круглые ожоги, будто от раскаленного металла. Это молния, отец. Других вариантов нет...

Валериан не спеша подошел к окну, за которым серело октябрьское небо.

— Последняя жертва умерла три дня назад. В ясный день. Какие могут быть грозы в октябре, месье Бовье?

Хирург пожал плечами, и в его глазах мелькнуло ехидство.

— На всё воля Божья, отец. Может, Господь разгневался. А может, это кара за грехи. Кто я такой, чтобы спорить с небесами?

Валериан понял, что больше ничего не добьется. Бовье был человеком ремесла, а не разума. Он видел повреждения, но ему было глубоко плевать на причины...

Валериан спустился к Сене. Река, разбухшая от дождей, несла мутные воды, в которых отражались серые облака. На набережной толпились грузчики, разгружавшие баржи с углём и вином. Валериан свернул в лабиринт узких улочек, ведущих обратно в кварталы бедноты. Где-то впереди уже слышались пьяные крики и лязг кружек. Трактир «Золотой Осёл» (L'Âne d'Or) находился всего в трех улицах от доходного дома где снимала комнату мадам де Ренар, на самой окраине их прихода. Это была типичная таверна для бедняков: низкий потолок, закопченные стены, столы, покрытые слоем грязи и лужицами пролитого вина. Как и водится в подобных заведениях, здесь воняло кислой капустой, луком, потом и дешевым трубочным табаком.

Но по настоящему здесь царил шум. Он бил по ушам сплошной, оглушительной стеной. Пьяные выкрики, хриплый хохот, отборная ругань и лязг оловянных кружек сливались в единый, непрерывный гул. Где-то в углу двое грузчиков уже дрались из-за женщины, с грохотом опрокидывая скамьи. Повсюду сновали дешевые проститутки — вульгарно накрашенные, в пёстрых платьях с огромными декольте, через которые реально было рассмотреть грязь на их башмаках, провонявшие дешёвым мускусом, который лишь отчасти перебивал вонь кабака. Они визгливо смеялись, сидели на коленях у подвыпивших подмастерьев и громко, с хохотом торговались за каждый су.

Когда Валериан вошел, его черная сутана на мгновение привлекла внимание. Несколько пар мутных, пьяных глаз уставились на него со скрытой враждебностью. Священник в таком месте смотрелся белой вороной и вызывал недоумение. Он не обратил внимания на косые взгляды, кивнул трактирщику — толстому человеку с багровым носом, протиравшему грязной тряпкой стойку — и заказал кружку самого дешевого вина. Вино оказалось кислым, как уксус, с противным привкусом, но пришлось терпеть. Сел в угол, делая вид, что читает требник, и прислушивался. Через полчаса он жестом подозвал трактирщика.

— Скажи мне, сын мой, — произнес Валериан, пододвигая ему медную монету, — кто из здешних был хорошо знаком с тем парнем, переплетчиком, что умер, как люди говорят, от молнии?

Трактирщик взвесил монету на ладони, довольно хмыкнул.

— Старый Гаспар. Они вместе работали. Сидит вон там, у окна.

— Передай это ему от моего имени, — Валериан положил еще одну монету. — И скажи, что мне нужно с ним поговорить. По делу его подмастерья.

Трактирщик пожал плечами, забрал монеты и направился к окну. Через несколько минут старый переплетчик неохотно поднялся и подошел к столу Валериана.

— Вы что, знали его, святой отец? — Гаспар говорил, не забывая прихлёбывать из своей кружки. — Того, что у меня в подмастерьях ходил?

— Не имел чести, — ответил Валериан. — Но меня попросили узнать о его смерти. Скорбящая родственница.

Гаспар прищурился, разглядывая его сутану с тем недоверием, с каким бедняки смотрят на всё, что пахнет властью — будь то полиция, откупщик или церковь.

— А чего ей узнавать-то? Помер парень, царствие небесное. Такое дело обычное в нашем квартале. Похоронили — и будет.

— Говорят, странно помер. Молния в ясный день.

— Мало ли что говорят. — Гаспар отхлебнул и уставился в свою кружку, будто там был ответ поинтереснее. — Люди у нас болтливые, отец. Особенно бабы. Наплетут — потом сам чёрт не разберёт.

Валериан помолчал, потом подвинул к нему через стол ещё одну медную монету. Гаспар посмотрел на неё, но не взял — только облизнул губы.

— Хороший был парень? — спросил Валериан, меняя подход.

— Бестолковый, — буркнул старик, и в этом слове впервые прозвучало что-то настоящее — не осторожность, а горечь. — Но добрый. Безвредный. Я его семь лет учил ремеслу, из мальчишки в подмастерья вывел. А он взял и... — Гаспар не договорил, махнул рукой и залпом допил остатки вина.

— Что взял и?

Старик не ответил — жестом подозвал служанку и потребовал ещё выпивки. Валериан молча положил на стол монету за вино. Только когда перед Гаспаром снова оказалось полная кружка, он заговорил — медленнее, будто нехотя выпуская слова наружу.

— Он работу нашёл. За два дня до смерти. Пришел сюда, сияет весь. — Гаспар покачал головой. — Я сразу спросил: «Что за работа-то, что ты светишься, как медный грош?» А он мнётся, отвечать не хочет. Я говорю: «Ты мне не чужой, рассказывай». Ну он и раскололся — не сразу, помялся сперва.

— И что сказал?

Гаспар бросил на Валериана быстрый, настороженный взгляд.

— А вам зачем это, отец? Вы ж не из полиции. Что вам за дело до нашего подмастерья?

Валериан на мгновение замялся — вопрос был неприятно точен для пьяного старика.

— Дело в том, сын мой, что он не первый. За год в этом квартале так умерли четверо. Все молодые. Все — с одинаковыми отметинами. И я хочу понять, есть ли тут злой умысел, прежде чем умрёт пятый.

Гаспар замер с кружкой у губ. Он смотрел на Валериана долго, из взгляда исчезла пьяная муть — там появился почти трезвый страх.

— Значит, правда, — тихо сказал он. — А я всё думал — не одному ли мне кажется...

Он придвинулся ближе, понизив голос почти до шёпота, будто боялся, что стены таверны сами разнесут его слова дальше по улицам.

— Он сказал: «Устроился, Гаспар! К господам ученым! В физический кабинет!» Я его спрашиваю: «Что делать-то будешь?» А он: «Помощником при опытах. Бумаги подавать, приборы утирать». И показывает деньги — серебряные экю. Задаток, значит.

— И много дали?

— Да на месячную весёлую жизнь хватило бы. — Гаспар покрутил кружку в руках, не глядя на Валериана. — Я ему тогда так и сказал: «Парень, не к добру это. С чего это господа таким, как мы, такие деньжищи платят?» А он смеётся, отмахивается: мол, старик, ты просто завидуешь. Говорят, ищут парней с крепкой головой. Опыты у них, говорит, с «ликстрической материей». Платят щедро, лишь бы не пугался искр да помалкивал.

— Помалкивал о чём?

— А я почём знаю! — вдруг вспылил Гаспар, и в его голосе будто прорвалась застарелая вина. — Я ж не спросил его толком! Отмахнулся тогда, дела свои были, заказ горел. А через день его в канаве нашли. Глаза выжжены. И весь квартал сразу — «молния, молния»... Только не было в тот день ни облачка, отец. Ясно было, как в чёртовом раю ясно.

Он замолчал, уставившись в стол. Валериан выждал немного и тихо спросил:

— А другие? Которые так же погибли — они тоже говорили про новую работу?

Гаспар покосился на него исподлобья.

— Может, и говорили. Я в чужие дела не лезу, отец, у меня своих забот хватает. — Но тут же, будто устыдившись собственной трусости, добавил, понизив голос ещё сильнее: — Только слыхал я от людей — есть господин один, платит серебром за «помощь в опытах». Кто такой — не знаю. И знать, по правде, не хочу. Мне бы до спокойной старости дотянуть, а не с господами якшаться, у которых от денег серой пахнет.

Он выпил остатки вина одним движением и решительно отставил пустую кружку — разговор для него был окончен.

— Больше ничего не скажу, отец. И вам бы не лезть в это. У меня одного ученика уже нет. Не хочу узнать, что и священник, который про него расспрашивал, тоже пропал.

Валериан поморщился и тоже допил свое кислое вино. Теперь у него было две зацепки: физический кабинет и серебряные экю. Он встал, бросил на стол несколько медных монет и вышел на улицу.

Ему надо было в другую сторону — к Латинскому кварталу. Мостовые здесь были чище, а дома выше и строже. Он миновал готическое величие Нотр-Дама и начал подниматься на холм Святой Женевьевы.

Впереди, словно каменный страж Парижа, показались массивные, мрачные здания Сорбонны. Пять веков назад основанная как теологический форпост, к середине XVIII столетия она всё ещё оставалась интеллектуальным сердцем Франции. Здесь, в этих гулких коридорах, на протяжении столетий решались судьбы церковных догматов, низвергались авторитеты и рождались новые ереси.

У главных ворот, как и всегда, толпились студенты в чёрных мантиях. Они спорили о чём-то с таким неистовым жаром, размахивая руками и перекрикивая друг друга, будто от их схоластических диспутов прямо сейчас зависела судьба королевства.

Валериан, привычный к этому академическому шуму, уверенно пробился сквозь галдящую толпу. Он свернул в боковой, менее парадный корпус и нашел неприметную дверь с потускневшей медной табличкой: «Кабинет натуральной философии и экспериментальной физики Коллежа Наварры».

Валериан знал об аббате Нолле из «Mercure de France» — тот часто появлялся на страницах газеты со своими электрическими опытами. Именно Нолле год назад демонстрировал свои эксперименты самому Королю в Версале. И хотя этот коллеж не принадлежал Ордену, после изгнания иезуитов многие профессора-аббаты тайно сочувствовали братьям и имели с ними старые, добрые отношения.

Он вошел и тихо закрыл за собой дверь. Ключ торчал в замке с внутренней стороны — Валериан повернул его и щёлкнул защёлкой. Это заставило грузного мужчину в черной сутане, сидевшего за столом, заваленным чертежами и медными приборами, насторожиться. Это был сам аббат Жан-Антуан Нолле.

— Если вы от приходского старосты, то я уже сказал: у меня нет денег на пожертвования, — буркнул Нолле, снова опуская взгляд на латунный штатив который он раздражённо вертел в руках.

— Я не за деньгами, аббат, — тихо произнес Валериан. Он подошел ближе и, глядя прямо в глаза ученому, медленно провел пальцем по воздуху, вычерчивая невидимый символ: IHS. Знак Общества Иисуса. — Я по поводу четверых мертвых парней из прихода Сен-Жермен. Говорят, их нанимали на работу якобы в ваш кабинет...

Нолле замер. Его рука, державшая латунный стержень, опустилась на стол. Он внимательно, с новым интересом посмотрел на сутану Валериана, словно впервые замечая её потертые края и скрытую в складках вышивку.

— Брат во Христе... — выдохнул он, — Простите. С тех пор как вас изгнали и объявили вне закона, я привык доверять только теням.

Нолле встал, обошел стол и протянул Валериану руку.

— Мне ничего не известно о погибших, брат. Казна пуста, и после последней войны король не дает нам ни су. Я сам чищу свои лейденские банки, — Нолле горько усмехнулся, но тут же стал серьезным. — Но я кажется догадываюсь, кто это делает. Мой бывший ассистент, некий де Л’Эклат. Парень очень талантлив, но безумен. Год назад я выгнал его за то, что он пытался проводить опыты на людях без моего ведома. Он украл часть моего оборудования и открыл подпольный салон где - то в Сен-Жерменском предместье.

Нолле подошел к окну, глядя на серое небо Парижа.

— Он называет себя физиком, но он шарлатан и убийца. Получается он использует имя Университета, чтобы заманивать к себе бедняков, а потом... — Нолле шумно сглотнул. — Я слышал слухи. Говорят, он нашел способ заставить мозг как то резонировать с Мировым Эфиром...

Валериан почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Вы знаете, где его найти?

— Я знаю только улицу. Но я не знаю, как вы туда попадете, брат, — Нолле обернулся, и в его взгляде читалась тревога. — Де Л’Эклат теперь обслуживает только элиту. Биржевых акул, банкиров, маркизов. Он не пустит к себе простого священника. Ему нужно золото. Много золота. Чтобы войти в его салон, вам придется стать тем, кого он уважает — богатым клиентом.

Валериан кивнул.

— Спасибо тебе, брат. Я найду золото.

— Будьте очень осторожны, — сказал Нолле на прощание. — Я человек науки, брат. Но то, что он делает с электричеством... Если это правда, то это не физика. Это ересь. Попытка украсть огонь у Бога...Или же — призвать пламя самого Сатаны!

Он спустился с холма, когда уже смеркалось. Фонарщики ещё не вышли на улицы — в октябре освещение зажигали поздно, и Париж стремительно погружался в густые, липкие сумерки. Лишь редкие огоньки в окнах да тусклые масляные лампы над дверьми таверен выхватывали из темноты фрагменты мостовой, мокрые стены и силуэты запоздалых прохожих.

Валериан шёл быстро, иногда поскальзываясь на мокрых камнях мостовой, мимо закрытых лавок и таверен, откуда уже доносился гул вечерней публики. Он миновал Пон-о-Шанж — мост, застроенный лавками ювелиров и менял, днём кишевший толпой, а сейчас тёмный и безлюдный, — и пересёк Сену.

На другом берегу начинался совсем другой Париж. Здесь, в приходе Сен-Эсташ, воздух пах не гнилью и помоями, а воском, пергаментом и деньгами. Улицы были шире, дома — каменные, с резными наличниками и ставнями из дуба. За тяжёлыми дверями скрывались конторы нотариусов, склады суконщиков и кабинеты преуспевающих буржуа, которые за одно поколение сумели превратиться из лавочников в людей с гербами и экипажами. Огромная готическая церковь Сен-Эсташ возвышалась над крышами, как чёрный корабль в море сумерек.

Чтобы поймать хищника, нужно изучить его добычу. У приходского аббата из бедного квартала не было доступа к счетам банкиров. Зато у него были коллеги... Первым делом он нанес визит отцу Гийому, настоятелю прихода Сен-Эсташ. Отец Гийом, человек общительный и не лишенный любопытства, знал о делах своих прихожан всё.

Валериан застал его в ризнице. Чтобы поговорить без лишних ушей, он притворился, что ищет для своей библиотеки редкое богословское сочинение, и они уединились в скромном кабинете, пропахшем воском и старым пергаментом.

— Скажи мне, мой дорогой Гийом, — небрежно обронил Валериан, принимая из его рук пыльный фолиант, — не случалось ли в твоем приходе в последнее время каких-то... чудес и внезапного обогащения? Бывает же, что должник вдруг возвращает все долги с процентами, а банкрот покупает себе новый экипаж.

Отец Гийом усмехнулся, разливая в оловянные кубки прекрасное бургундское.

— О, да! Мой нотариус, месье Ларош, как раз на днях делился со мной за рюмкой хереса. Был у него клиент, месье Дюваль, мелкий торговец тканями, который должен был уже сидеть в долговой тюрьме. А тут вдруг раз — и выкупил все векселя. А через неделю, разорившийся барон, месье де Валькур, заплатил за дочь приданое в десять тысяч ливров.

— Выиграли в карты? — осторожно предположил Валериан.

— Нотариус клянется, что нет. Им принесли наличные. Тяжелые мешки с серебром. Но откуда они их взяли — Бог ведает. Они молчат как рыбы, только хитро так улыбаются. Я не лезу в чужие дела, брат, но внезапное богатство всегда пахнет кровью. Или грязью.

Валериан запомнил имена. Дюваль и де Валькур...

На следующее утро дождь не прекратился, но стал тише — мелкая морось, почти невидимая, но от этого не менее противная. Валериан вышел из дома рано, когда город ещё только просыпался.

Париж в этот час был другим. Улицы наполнялись гулом пробуждения: скрипели телеги, пекари выносили из печей горячий хлеб, разнося запах по всему кварталу. Торговцы раскладывали свой товар на мокрых прилавках, ругаясь с поставщиками и отгоняя бродячих собак. Где-то в переулке женщина мыла ступени крыльца, распевая что-то хриплым голосом.

Валериан шёл через весь город — из спящих бедных кварталов в деловую часть, где к этому часу уже кипела жизнь. Здесь, в районе между Сеной и Пале-Рояль, селились купцы, биржевые маклеры и нотариусы. Улицы были уже, но оживлённее: курьеры спешили с депешами, конторские служащие бежали, прижимая к груди портфели с бумагами, а тяжелые, богато украшенные кареты финансистов, сопровождаемые ливрейными лакеями, властно заставляли пешеходов бросаться в грязь, уступая дорогу силе капитала...

Ему нужно было к месье Клермону — тучному купцу с проницательными глазами, который когда-то сам хотел вступить в Орден, но отец призвал его заняться семейным бизнесом. Теперь Клермон был «донатом» — мирянином, тайно поддерживавшим Общество Иисуса даже после его запрета. Один из немногих, кому Валериан мог полностью доверять в этом городе.

Контора месье Клермона пряталась за вывеской «Пряности и шелка» в тихом переулке, где даже дождь казался тише, а деловая суета большого мира оставалась где-то за углом. Валериан назвал ему два имени, которые дал ему отец Гийом.

— Ты ищешь тех, кто сорвал куш, брат? — спросил Клермон, открывая тяжелый кожаный реестр. — Это точно не карты. Это биржа.

Клермон провел пальцем по строкам.

— Смотри. Оба они за неделю до своего «чуда» вложили всё в акции колониальной торговли. В тот момент все считали их мусором: ходили слухи о неурожае и огромных долгах компаний.

Он поднял на Валериана взгляд.

— А через несколько дней пришло известие: ураган уничтожил плантации английских конкурентов в Вест-Индии. Французские торговые дома внезапно остались главными поставщиками сахара в Европу. Цены на акции взлетели до небес из-за дефицита. Эти двое продали их на самом пике, получив сотни тысяч ливров чистой прибыли.

Валериан нахмурился, и в его голове будто щелкнул невидимый мушкетный курок.

Ураган. Акции. Тяжелые мешки с серебром.

— Откуда они узнали об урагане и его последствиях до того, как об этом узнал сам Король? — спросил Валериан.

Клермон пожал плечами.

— Не знаю, брат. Они явно как то получили тайные вести. Кто-то открыл им эту истину задолго до того, как официальные депеши достигли Парижа. Но такие вести не раздаются даром. Наверное они за эту информацию заплатили целое состояние. Я не знаю, кто держит этот источник, и где его найти, но одно знаю точно: доступ к нему должен охраняться строже, чем королевская казна. Обычному человеку его просто так не покажут.

Он вышел от Клермона с тяжёлыми мыслями. Теперь у него была картина почти целиком: акции колониальной торговли, ураган в Вест-Индии, тайные вести, которые пришли раньше королевской почты. Дюваль и де Валькур не просто разбогатели — они получили доступ к чему-то, чего не было даже у Короля.

По словам Клермона, за такую информацию обычно платят целое состояние. Но даже если это так — у Валериана не было ни золота, ни способа заставить их заговорить. Он был простым приходским аббатом без связей, без влияния, без права задавать вопросы...

Валериан остановился на углу улицы и вжался в стену, пережидая пока роскошная карета с грохотом проносится мимо, окатив полу его рясы грязью из лужи. Пропустив её и с досадой плюнув вслед, он повернул в сторону Марэ, где в одной из новых контор сидел месье Дюваль, торговец тканями, который за неделю до урагана в Вест-Индии скупил все акции колониальной торговли. Человек, который внезапно разбогател, когда кредиторы уже готовились отправить его в долговую тюрьму.

Валериан шёл быстро, прокладывая себе путь сквозь толпу. Ему нужно было найти Дюваля. И заставить его рассказать, где именно и как он купил своё «чудо».

Месье Дюваль, торговец тканями, сидел в своей новой конторе. Ещё полгода назад он ютился в тесной комнатке на верхнем этаже, где пахло сыростью, а клиенты заходили по скрипучей деревянной лестнице. Теперь он занимал весь первый этаж нового дома — просторное помещение с высокими потолками и окнами, выходящими на оживлённую улицу.

Услышав, что к нему хочет зайти священник, он поморщился, но не посмел отказать...

Валериан вошел, не снимая шляпы. Он внимательно осмотрел комнату. Новый персидский ковер — слишком яркий, с кричащим узором, явно купленный не у знатока, а у первого попавшегося торговца. Золоченые часы на каминной полке — огромные, с херувимами и виноградными гроздьями, слишком тяжёлые и безвкусные для истинного ценителя. Тяжёлые бархатные портьеры цвета бордо, подбитые золотой бахромой, закрывали окна, хотя день был пасмурный и света не хватало.

На стенах висели картины в массивных рамах — копии работ мастеров, имена которых Дюваль, скорее всего, даже не знал, но которые стоили дорого. На столе стоял бронзовый бюст Людовика XV — обязательный атрибут лояльности для любого, кто хочет вести дела в королевстве. Рядом — чернильница из чёрного мрамора с серебряными украшениями, и стопка бумаг, перевязанных шёлковой лентой.

Всё здесь кричало о богатстве, о том, что его владелец хочет показать миру: смотрите, я больше не бедный торговец, я — человек состояния. Но каждый предмет выдавал вкус выскочки, который купил всё сразу, не разбираясь, лишь бы было дорого.

— Мир вашему дому, месье Дюваль, — произнес он, глядя на торговца ироничным взглядом.

— Отец, если вы за подаянием, то я уже раздал милостыню сегодня, — начал Дюваль, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — А если за пожертвованиями на храм, я недавно сделал очень щедрый вклад в сокровищницу Нотр-Дама. Собору этого хватит надолго! Надеюсь Господь оценит...

— Я не за деньгами, месье Дюваль, — перебил Валериан, делая шаг вперед. — Я по поводу источника вашего внезапного обогащения.

Дюваль нервно сглотнул, но улыбка не исчезла — лишь стала тоньше.

— Ах, вот оно что. — Он поднялся из-за стола, обходя его по хозяйски не спешным шагом. — Отец, я вижу, вы человек разумный. Позвольте мне сделать небольшое пожертвование вашему приходу: он наверняка нуждается в ремонте кровли, не так ли? Я слышал, дожди в этом году были особенно безжалостны к старым крышам.

Он подошел к бюро, достал шкатулку и открыл её — блеснули серебряные монеты.

— Двести ливров. Сегодня же. И еще столько же в следующем квартале, если вы просто забудете о своем странном вопросе.

Валериан проигнорировал шкатулку.

— Ваши деньги мне не интересны, месье Дюваль. Я хочу знать про акции колониальной торговли и ураган в Вест-Индии. И вашу сверхъестественную осведомлённость о событиях происходящих на другом конце света...

Улыбка на лице торговца дрогнула — но он взял себя в руки быстрее, чем ожидал Валериан.

— Провидение, отец. Простая интуиция коммерсанта. — Дюваль резко захлопнул шкатулку и вернулся за стол. — Я двадцать лет в торговле. У меня нюх на такие вещи. Спросите любого на бирже — там половина спекулянтов живет предчувствиями. Это не грех, святой отец, всего лишь ремесло.

— Двадцать лет сплошных неудач — и вдруг именно за неделю до того, как новости достигли Парижа, вы удачно вложили всё, что у вас было, до последнего су? — Валериан сел напротив, не спрашивая позволения. — Расскажите мне про этот ваш нюх подробнее, месье Дюваль. Я с интересом послушаю.

Дюваль поправил манжету, потом другую. Часы на стене отсчитывали секунды слишком громко.

— Мне нужно... мне нужно посоветоваться с супругой и партнёрами, святой отец. Это всё же не просто семейное дело, оно затрагивает многие важные персоны... Не могли бы вы зайти, скажем, через неделю?

— Через неделю ваши кредиторы и компаньоны уже будут знать всё то, что знаю я, — спокойно сказал Валериан. — Мне не нужна неделя, месье Дюваль. Мне нужен всего один ответ. Сегодня и сейчас...

Дюваль откинулся на спинку кресла, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на затравленность.

— Вы же не понимаете, чем рискуете, отец. Есть вещи, о которых лучше не спрашивать. Для вашего же блага.

— Это угроза, месье Дюваль?

— Это предупреждение! — Голос торговца сорвался на фальцет, и он тут же одернул себя, понизив тон. — Простите. Я не хотел... Я хочу сказать, что некоторые двери лучше не открывать никому, святой отец. Даже священнику. Особенно священнику.

Валериан молчал, разглядывая его с той же безмятежностью и уверенностью, с которой смотрит игрок на свои карты, когда все козыри из колоды у него на руках.

— Хорошо, месье Дюваль. Раз вы не готовы говорить сегодня — не буду вас неволить. — Он поднялся, будто собираясь уйти, но уже у двери, добавил: — Представьте, месье Дюваль, что завтра с кафедр Нотр-Дама и Сен-Сюльпис прозвучит ваше имя. И что Церковь считает что ваши деньги — дьявольские. Что вы вступили в сделку с нечистой силой. Как вы думаете, придут ли к вам завтра покупать шелка респектабельные дамы? Захотят ли ваши кредиторы ждать возврата долгов, зная, что вас отлучат от церкви и изгонят из Парижа? Ваша жена и дети станут изгоями. Вас вычеркнут из списков гильдии. Король конфискует всё ваше имущество. Вы потеряете всё, что так быстро приобрели.

— Постойте!

Дюваль вскочил с кресла. На его лбу выступила испарина.

— Постойте, отец. Закройте дверь.

Валериан обернулся, но не сдвинулся с места.

— Закройте дверь, — Дюваль почти хрипел, — я расскажу...

Валериан закрыл дверь на щеколду и обернулся к столу. Дюваль уже сидел, обхватив голову руками, и когда он снова поднял взгляд — весь его лоск, вся его наигранная уверенность исчезли. Остался просто очень испуганный человек.

— Это не дьявол, святой отец, — просипел он. — Это учёный. Господин де Л’Эклат. У него есть салон в Сен-Жерменском предместье, на улице Вано... Он берет за один вопрос десять тысяч ливров. Только наличными. И только по рекомендации...

Валериан подошёл ближе.

— Десять тысяч ливров, — повторил он. — И рекомендация. От кого?

Дюваль судорожно глотнул воздуха.

— От тех, кто уже был там. Де Л'Эклат не принимает новых людей без поручительства. Он боится шпионов...

Валериан кивнул, и его голос стал мягким и почти отеческим — как кроткое увещевание нераскаявшегося грешника во время исповеди.

— Тогда вы напишете мне рекомендательное письмо, месье Дюваль. Прямо сейчас. Адресуете его господину де Л'Эклату. Напишете, что ручаетесь за меня как за человека, достойного доверия, и что я желаю задать лишь один вопрос.

Дюваль побледнел еще сильнее.

— Но... но если де Л'Эклат узнает, что это я... Он же убьет меня, отец! Он точно убьет меня!

— Если вы не напишете это письмо, — улыбнулся Валериан, наклоняясь к нему, — я уйду отсюда и завтра же пойду к Архиепископу. И тогда вас убьет не де Л'Эклат. Вас убьет весь Париж. Выбирайте, месье Дюваль.

Дюваль дрожащей рукой потянулся к перу и чернильнице. Через минуту на листе плотной бумаги появилось несколько кривых строк, скрепленных дрожащей подписью и личной печатью торговца.

Валериан аккуратно сложил письмо и убрал его в карман сутаны.

— Спасибо за исповедь, месье Дюваль. И помните: Бог всё видит. А я... я тоже буду присматривать за вами...

Валериан вышел от Дюваля с письмом в кармане и горьким привкусом во рту. Торговец сломался слишком легко — жалкий, трусливый выскочка, который даже не попытался толком сопротивляться. Вся эта "игра" оказалась унизительной, потому что противник оказался недостойным.

Однако результат стоил усилий. У него было рекомендательное письмо, а значит — доступ к де Л'Эклату.

Он спустился по лестнице и оказался на улице, где вечерний Париж уже зажигал свои первые огни. Дождь превратился в мелкую, противную морось, которая не столько мочила, сколько пропитывала всё вокруг липкой сыростью. Валериан шёл быстро, машинально прокладывая маршрут. Мимо проносились силуэты прохожих — женщина с корзиной, старик с палкой, двое подмастерьев, хохочущих над чем-то своим. Он не обращал на них внимания. Его мозг уже работал над следующим шагом: как войти в особняк, что спросить, как понять, что ему ответят.

Он пересёк мост Нотр-Дам, даже не взглянув на реку. Сена внизу была чёрной, набухшей от дождей, и несла свои воды к морю. На другом берегу начались узкие улочки Латинского квартала. Здесь пахло иначе — не духами и дорогим сукном, как в конторе Дюваля, а кислым вином, жареным луком и дымом из печных труб. Студенты в чёрных мантиях спешили по своим делам, торговки выкрикивали цены на овощи, где-то плакал ребёнок.

Валериан шёл механически, по памяти, не поднимая глаз. Его мозг лихорадочно работал: что он скажет Викарию? Как убедить его потратить последние резервы? Он свернул на улицу Сен-Жак — одну из старейших улиц Парижа, ведущую к самой горе Сент-Женевьевы. Здесь, среди старых каменных домов с покосившимися ставнями, пряталась булочная. И только когда он уже стоял перед её дверью, в нос ударил запах — тёплый, живой, запах свежего хлеба, дрожжей и муки. Запах детства. Запах дома. Запах невинности. Странный контраст с тем, чем он занимался. Валериан замер на мгновение, закрыв глаза. Потом глубоко вздохнул, вбирая этот запах в лёгкие, словно пытаясь очиститься.

Три удара в дверь. Пауза. Ещё два.

...Его провели через пахнущую свежим хлебом и дрожжами кухню, вниз по узкой винтовой лестнице, в подвал, где за тяжелым дубовым столом сидел человек в поношенной черной сутане. Это был отец Матье, Викарий Французской провинции — высший руководитель Общества Иисуса на территории Франции после изгнания Ордена. Когда иезуитов объявили вне закона, Генерал Ордена, находившийся в Риме, назначил Викария своим наместником — человеком, которому доверил всю полноту власти: управление разрозненными братьями, хранение последних финансовых резервов, поддержание тайных связей и координацию подпольной деятельности. Викарий был тенью Генерала, его голосом и рукой в стране, где Орден официально больше не существовал.

Валериан выложил перед ним всё: список мертвых бедняков, показания хирурга, биржевые махинации Дюваля и, наконец, имя де Л'Эклата.

— Это не просто убийства, отец Викарий, — говорил Валериан, и его голос эхом отражался от каменных стен. — Я нашел источник, из которого эти люди получают информацию. Это Де Л'Эклат. За десять тысяч ливров он позволяет задать один вопрос. И сведения приходят гораздо раньше, чем об этом узнает сам Король со своей почтой.

Викарий молчал, перебирая четки.

— Дюваль и барон де Валькур скупили акции за неделю до того как про ураган в Вест-Индии узнали в Париже, — продолжал Валериан, наклоняясь вперед. — До прихода депеш! И заплатили за это знание целое состояние. Я готов поклясться, что это не просто догадки и не обычный шпионаж. Это что-то другое. Колдовство. Призыв духов. Или какой-то тайный метод гадания.

Он замолчал, пытаясь заглянуть в глаза Викарию.

— Подумайте, что это может значить для нас? Если этот человек действительно умеет получать вести мгновенно — неважно, с помощью дьявола или еще какого-то проклятого искусства — мы можем это забрать. Мы будем знать ходы парламента еще до того, как они будут официально приняты. Мы будем знать, где восстанут янсенисты. Мы будем знать исход войн. Мы сможем вернуть Орден из изгнания всего за один год и восстановить всю его славу и могущество!

Викарий поднял на него глаза. В них был холодный блеск хищника, который почуял добычу.

— Ты уверен в своих словах, брат?

— Я готов поклясться на Евангелии. Но мне нужно десять тысяч ливров. Наличными. Иначе мне к нему не попасть...

Викарий встал. Он подошел к тяжелой железной двери в углу подвала, отпер её ключом, висевшим на шнурке у него на шее, и вытащил увесистый кожаный мешок, который глухо звякнул, падая на стол...

— Здесь семь тысяч ливров золотыми луидорами, — сказал Викарий. — Это почти всё, что у нас осталось. Последние резервы Французской провинции.

Он сел за стол, достал гусиное перо и чернильницу и быстро написал несколько строк на листе гербовой бумаги. Сверху, на краю листа, уже был оттиснут королевский лилийный герб — знак того, что налог на документ уплачен. Викарий достал из ящика стола маленькую сургучную печать, нагрел её над свечой и прижал к бумаге. На векселе остался четкий оттиск монограммы IHS.

— Это вексель на три тысячи ливров. Обналичишь его у брата Клермона. Он наш донат и он тебя знает...

Валериан взял вексель и мешок с золотом.

— Это всё, отец Викарий?

— Это всё, — ответил Викарий. — Мы копили эти деньги на самый крайний случай. Теперь у нас нет ничего. Но если ты окажешься прав, у нас появится цель гораздо важнее.

Он кивнул в темный угол подвала. Оттуда бесшумно отделилась высокая, широкоплечая фигура в темном плаще. Лицо человека было скрыто капюшоном, в тусклом свете свечи блеснула рукоять тяжелого палаша на его перевязи.

— Это брат Томас. Он будет твоей тенью.

Викарий подошел к Валериану и положил руку ему на плечо.

— Слушай меня внимательно, сын мой. Ты идешь туда не как священник. Ты идешь прежде всего как агент Общества. Узнай всё: как он это делает, кто его клиенты, где он находится. А сразу после этого — немедленно возвращайся сюда. От твоих сведений будет зависеть всё. Понял? Всё!

— Понял, отец Викарий, — твердо ответил Валериан, забирая тяжелый мешок.

— Иди же, — сказал Викарий, отступая в тень. — И да хранит тебя Господь. Если Он вообще еще смотрит на этот проклятый город...

Он вернулся в свою квартиру, когда уже стемнело. Дождь продолжал барабанить по крышам, и в этом звуке было что-то зловещее и изматывающее. Валериан зажёг свечу и открыл старый сундук. Там лежала его "светская" жизнь: черный бархатный камзол с серебряной вышивкой, белая шелковая рубашка с кружевными манжетами, тонкие чулки и туфли с серебряными пряжками. Когда-то он носил это на приемы и балы аристократов, выполняя тайные поручения Ордена...

Он переоделся, тщательно расчесал и припудрил парик и посмотрел на себя в зеркало. Из него смотрел не скромный приходской священник, а месье де Ла Круа — богатый лионский банкир, человек с деньгами и связями. Идеальная маска. Валериан вынул из кармана сутаны сложенный вчетверо лист с именами погибших и сунул его на всякий случай в карман камзола.

Контора Клермона была всё такой же тихой и полутемной, с тяжелыми бархатными портьерами на окнах. Тучный купец внимательно выслушал Валериана, когда тот протянул ему вексель на три тысячи ливров с печатью IHS.

— Три тысячи, — пробормотал Клермон, отсчитывая золотые луидоры из своего сейфа. — Отец Викарий дал остальные семь?

— Всё, что было, — коротко ответил Валериан, забирая мешок. Теперь у него было десять тысяч.

Клермон поднял на него глаза, и в них читалась тревога.

— Брат, ты идешь на смерть. То, что ты делаешь — это не расследование. Это самоубийство.

— Это наш шанс, — ответил Валериан. — Орден вернет себе всё. И я, и ты, и все мы.

Клермон покачал головой, но больше не стал спорить. Он только добавил:

— Если что-то пойдет не так — не пытайся выбраться сам. Приходи ко мне. Я всегда смогу переправить тебя в Канаду. Там ещё остались наши братья. Береги себя.

Особняк на улице Вано выглядел респектабельно. Никаких кричащих гербов над входом или золоченых решеток. Только высокая каменная стена и массивная дубовая дверь с тяжелым железным кольцом-молотком.

Валериан приподнял железо и ударил им о медную пластину. Звук получился глухим и тяжелым, эхом отозвавшимся где-то в глубине дома.

Через мгновение дверь бесшумно приоткрылась. На пороге стоял лакей в черной ливрее без единой лишней складки. Его лицо было бесстрастным, как у заводного автоматона, а взгляд мгновенно скользнул по фигуре Валериана, оценивая качество сукна его камзола и ценность фламандских кружев...

— Месье де Л’Эклат принимает? — спросил Валериан, протягивая запечатанное рекомендательное письмо Дюваля.

Лакей прочитал адрес, кивнул и провел его через мрачный вестибюль в кабинет, обставленный с дорогой, но безвкусной роскошью. За массивным столом сидел худой мужчина лет сорока с тонкими, почти женскими пальцами и холодными, бесцветными глазами.

— Месье де Ла Круа из Лиона, — произнес де Л'Эклат, не вставая. — Месье Дюваль ручается за вас. Это хорошо. Он человек надежный... в своем роде.

— Я здесь, чтобы задать вопрос, — коротко сказал Валериан, ставя на стол тяжелый мешок с золотом.

Де Л'Эклат бегло осмотрел мешок, затем поднял глаза. Его холодный взгляд скользнул по лицу Валериана, оценивающе и отстраненно.

— Десять тысяч ливров, — подтвердил он. — За один вопрос. Но сначала правила, месье де Ла Круа.

Он встал и подошел к камину, протянув ладони к огню...

— Первое: вы не будете спрашивать, как это работает. Вы платите за ответ, а не за объяснения. Любое любопытство к механизму — и сеанс прекращается, деньги не возвращаются.

Валериан едва заметно кивнул. Правило, которое он и так собирался соблюдать — по крайней мере, на словах.

— Второе: сеансы проходят строго по одному. Вы не увидите других клиентов, они не увидят вас. Каждый получает только свой ответ. Никаких наблюдателей, никаких записей. Конфиденциальность — основа моего бизнеса.

Де Л'Эклат подошел к буфету в углу кабинета и налил себе в хрустальный бокал немного красного вина. Пил медленно, не отрывая взгляда от Валериана, словно оценивая, как тот воспринимает эти слова.

— Третье: вы придете один. Никаких слуг, никаких свидетелей. Только вы и... процедура. Если вы приведете кого-то — сеанс отменяется.

Валериан нахмурился. Это правило было для него проблемой — брат Томас должен быть где-то рядом. Но он лишь сухо произнес:

— Понятно. Когда?

Де Л'Эклат отставил бокал и вытер тонкие пальцы шелковым платком.

— Сеанс состоится завтра вечером, в восемь часов. Я буду ждать вас, месье де Ла Круа.

Валериан кивнул.

— А что, если я захочу задать вопрос не только о бирже? О политике? О войне?

Де Л'Эклат усмехнулся...

— О, месье де Ла Круа! Вы можете спросить о чем угодно. О том, разгорится ли новая война с Англией. О том, кто станет следующим министром финансов. О том, каково здоровье Короля. Цена одна — десять тысяч ливров. И только один вопрос. Не больше.

Он подошел к Валериану и протянул руку.

— Добро пожаловать в мой салон, месье де Ла Круа. Завтра в восемь. И... будьте готовы к тому, что вы увидите. Это не очень приятное зрелище...

На улице снова шел дождь. У противоположной стены, под козырьком закрытой лавки, стояла высокая фигура в тёмном плаще. Брат Томас не шевелился, но его рука покоилась на рукояти палаша.

Валериан едва заметно кивнул ему — и натянул шляпу поглубже. Он бросил последний взгляд на особняк. Завтра он вернется сюда. И узнает, что за тайна скрывается в этом доме.

Весь следующий день Валериан провёл в лихорадочном ожидании. Он не мог усидеть на месте, ходил по своей маленькой квартире, перебирая в уме варианты. Что он спросит? Какая форма вопроса даст самый информативный ответ? Вечером он снова переоделся в камзол банкира и вышел в дождливый парижский вечер.

Улица Вано встретила его тишиной. Дом стоял тёмный и молчаливый, только в одном окне на втором этаже горел тусклый свет. Валериан поднялся по ступеням и ударил железным кольцом о медную пластину. Дверь открылась почти мгновенно, будто лакей ждал его за порогом.

Он вошёл, бросив последний взгляд на улицу. Брат Томас стоял на своём месте, у противоположной стены. Он был один.

В подвале, при свете свечей, стояла машина. Медные стержни, огромные стеклянные лейденские банки, провода, тянущиеся к массивному креслу в центре комнаты. В кресле, привязанный ремнями, сидел молодой парень. Его глаза были широко раскрыты и взгляд беспорядочно метался, не задерживаясь надолго ни на одном предмете или лице. Он что-то бормотал, молился или умолял — невозможно было разобрать.

Де Л'Эклат подошел к машине и положил руку на рычаг.

— Задавайте ваш вопрос, месье де Ла Круа.

Валериан стоял в стороне, наблюдая. Ему нужно было задать вопрос, который чётко прочертит пределы этого «тайного знания».

— Какова главная опасность для династии Бурбонов? — наконец произнес он.

Де Л'Эклат криво усмехнулся и резко потянул рычаг на себя.

Разряд прошел через тело проводника. Он закричал — от боли и от ужаса. Его глаза закатились, тело напряглось до предела, выгнувшись дугой, и из его рта полились слова, которые ему не принадлежали:

— Через тридцать лет... народ ворвется в Версаль... Короля вернут в Париж... Через два года ему отрубят голову на площади Людовика Пятнадцатого... Королеву тоже... Династия падет... Республика... Террор... Тысячи голов...

Проводник обмяк в ремнях. Дым пошел от его одежды, и в подвале повис густой, тошнотворный запах палёной плоти. На запястьях и лодыжках, там, где провода крепились к коже, чернели глубокие ожоги. Пальцы были обуглены до костей.

А глаза... глаза были выжжены. Белки лопнули и превратились в чёрные, дымящиеся провалы.

Валериан пошатнулся. Ему рассказывал об этом хирург, который осматривал тела, и мадам де Ренар, с которой и началось всё это расследование. Но теперь он видел всё сам... Те же ожоги на запястьях. Те же выжженные глаза... Его сердце колотилось где-то в горле. Но ответ который он получил... Это было невозможно. Это было безумие. Он спросил о политической угрозе, ожидая услышать о заговоре Парламента, о тайном союзе Испании с Англией, о восстании в колониях, а получил нечто невозможное и немыслимое...

— Это... что это было? — хрипло спросил он, не отрывая взгляда от обугленного тела. — Я не понимаю...

Де Л'Эклат спокойно отсоединил провода и тщательно вытер руки шелковым платком.

— Машина не выдает политических сплетен, месье де Ла Круа. Вернее, она показывает истинную, конечную суть того, о чем вы спрашиваете. Вы спросили о главной опасности. Машина рассказала о ней вам...

Он подошел ближе, и в его бесцветных глазах мелькнул восторг.

— Десять тысяч ливров за абсолютную истину. Платите — и получайте!

Валериан сглотнул, чувствуя, как холодеют руки. Ему нужно было уйти. Вернуться к Викарию и доложить об увиденном. Валериан шёл быстро, не разбирая дороги и не обращая внимания на усилившийся дождь. В голове гудело: «Королю отрубят голову...» Тридцать лет. Через тридцать лет всё рухнет. Он добрался до булочной на улице Сен-Жак механически, как лунатик. Три удара. Пауза. Два. Валериан ворвался внутрь, не помня себя, его лицо было белым, руки дрожали.

— Отец Викарий! — выдохнул он, рухнув на стул. — Это не шпионаж! Это даже не дальняя связь! Это... это видение грядущего! Машина показывает то, что произойдет через десятилетия! Я спросил о Бурбонах — и услышал, как через тридцать лет королю отрубят голову на площади Людовика Пятнадцатого!

Викарий сидел за столом, перебирая четки. Его лицо оставалось неподвижным.

— Понимаете ли вы, что это значит?! — Валериан вскочил, его глаза горели безумным огнём. — Если эта машина будет работать на нас — мы будем знать всё! Каждую готовящуюся войну, каждый заговор, каждое восстание — за годы до того, как они случатся! Мы сможем предотвратить катастрофы! Направить историю! Орден станет не просто силой во Франции — он станет силой во всем Мире! Наша церковь будет править вечно! Везде! Это... это Божий дар! Это ключ к Царству Небесному на земле!

Викарий поднял глаза. В них была бесконечная усталость и грусть.

Он сделал едва заметный жест пальцем. Из тени у дальней стены подвала, бесшумно выступил один из братьев-коадъюторов — тот самый, что стоял на страже у входа. Брат наклонился к Викарию, и тот прошептал ему что-то на ухо. Брат кивнул, низко поклонился и быстро исчез за дверью, бесшумно закрыв её за собой.

Валериан, поглощённый своими мыслями, даже не обратил на это внимания.

— Ты прав, сын мой, — произнес Викарий. — Это великий дар. И именно поэтому он должен остаться нашей самой главной тайной.

Он придвинул к Валериану серебряный кубок с вином.

— Выпей, сын мой. Это снимет смятение с твоей души...

Валериан схватил кубок и выпил залпом. Вино было терпким и с легкой горчинкой.

— Отлично, — сказал он, вытирая рот ладонью. — Теперь мы должны...

Он не сумел договорить. Горло сжалось. В глазах потемнело. Кубок выпал из рук, звякнув о каменный пол.

— Что...но зачем... — прохрипел он, хватаясь за горло.

Викарий смотрел на него сочувственно и с жалостью.

— Прости меня, сын мой. Но некоторые тайны слишком велики, чтобы их разделяли даже самые верные братья. Принцип silentium — священный закон Ордена. Чем меньше людей знают о Машине, тем сильнее будет Орден. Ты был лучшим нашим братом. Но ты знал слишком много...

Валериан упал на колени. Изо рта пошла черная кровь.

— Машина уже почти наша, — продолжал Викарий. — Я отдал приказ, и братья-коадъюторы штурмуют особняк на улице Вано прямо сейчас...

Валериан хрипел, его тело корчилось на каменном полу. Викарий встал, подошел к нему и положил руку ему на голову.

— Я благословляю тебя, сын мой. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Спасибо за верную службу Ордену и Святой Матери нашей, Католической Церкви. Твоё имя будет вписано в тайные анналы Общества. Ты умрешь как мученик — хотя никто никогда об этом и не узнает...

Валериан дёрнулся в последний раз и затих.

Викарий убрал руку с его головы и перекрестил тело. Он подошёл к столу и тщательно вытер руки чистым платком — сначала ладони, потом каждый палец отдельно. Платок тут же покрылся бурыми пятнами. Он скомкал его и бросил на пол, к остывающему телу.

— Брат Томас, — позвал он, не оборачиваясь.

Из тени бесшумно вышел широкоплечий человек.

— Уберите его. И проверьте карманы. Всё, что при нём, — сжечь.

Брат Томас кивнул, легко подхватил тело Валериана под мышки и потащил к двери. Из кармана камзола выпал сложенный вчетверо лист дешёвой серой бумаги и с лёгким стуком упал на каменный пол.

Викарий поднял лист, развернул, мельком глянул на нервный, прыгающий почерк и сунул его в огонь свечи.

— Потом навестите мадам де Ренар, — произнёс он, глядя, как догорает последняя строчка. — И найдите всех, кто говорил с ним. Всех до единого...

Он сел за стол, перебрал чётки и закрыл глаза. Где-то наверху, Париж продолжал жить своей жизнью. Никто не знал, что в этом подвале только что умер человек, узнавший, чем закончится эпоха.

А через тридцать лет всё неотвратимо сбудется. На Францию надвигалась буря...