Пепел былого

Сыщик и грешник

Вонь была главной достопримечательностью Торвальда, его негласным гербом и печатью.

Она поднималась из сточных канав тяжелым, маслянистым туманом, смешивалась с приторно-сладким запахом дешевых благовоний из лавок менял, пытающихся отбить дух гниющих товаров, и накладывалась на жирный, дразнящий аромат жареного мяса с рыночных площадей, где торговки нанизывали на вертела тощих крыс, выдавая их за кроликов. Но это была лишь основа, база, на которой, словно искусный алхимик, город замешивал свой неповторимый букет. Поверх нее ложились более тонкие, но оттого не менее мерзкие оттенки: кислый смрад немытых тел, сбившихся в ночлежках по двадцать человек в одной комнате; сладковатая, тошнотворная вонь начинающегося разложения, что тянулась с кладбищ Святого Официя, где хоронили бедняков в братских могилах, едва присыпая землей; терпкий запах дегтя, которым смолили днища кораблей в порту; и, конечно, запах страха — самый неуловимый, но самый стойкий из всех.

Кэтчер давно перестал замечать эту симфонию зловония. Так слепой перестает видеть темноту, а кузнец — чувствовать тяжесть молота. Для него запахи Торвальда стали просто фоном, на котором протекала его работа.

Сейчас он стоял в камере пыток, расположенной глубоко в подвалах Трибунала — там, куда не проникал даже рассеянный свет сумрачного дня, — и смотрел на человека, привязанного к «стулу истины». Это было массивное кресло из мореного дуба, с подлокотниками, истертыми до блеска сотнями ладоней, впивавшихся в дерево в агонии. Спинка была усеяна шипами, которые не ранили, но не давали откинуться назад и расслабиться ни на мгновение.

Человек был тощим до прозрачности. Сквозь кожу, покрытую струпьями и следами давних ожогов, угадывались очертания ребер. Ногти на руках были обломаны — он грыз их в отчаянии еще до того, как его схватили. Обычный нищий, подобранный стражниками за слишком громкую брань в адрес патруля Святой Стражи. Брань в Торвальде приравнивалась к богохульству, богохульство — к ереси, а ересь каралась только одним способом. Обычное дело. Таких, как он, здесь называли «грешниками» еще до того, как приговор будет вынесен — вина уже предполагалась самой природой их жалкого существования.

— Ты утверждаешь, что проклял сержанта Рутгера за то, что он отобрал у тебя краюху хлеба? — Голос Кэтчера звучал ровно, почти скучающе, словно он спрашивал дорогу на базар.

Нищий всхлипнул, пытаясь кивнуть, но ремни, стягивающие горло, впились в кожу, оставляя багровые полосы. Глаза его, налитые кровью и слезами, заметались по лицу Кэтчера в поисках хоть капли сострадания. Тщетно.

— Я... я просто сказал... чтоб ему пусто было... — заикаясь, выдавил он, глотая слюну и кровь из прокушенной губы. — Это не колдовство, господин... это с горя... с сердца... У меня самого живот пухнет с голоду, а он, пес, последнее отнял! Я ж не знал, что он помрет!

Кэтчер вздохнул. Коротко, едва слышно. За его спиной, на стене, обитой почерневшей от времени кожей, висели инструменты, отполированные до зеркального блеска десятками рук, сжимавших их в работе. Клещи с тупыми и острыми губками, щипцы для ногтей, «груши для страданий», разрывающие естественные полости тела, и любимый инструмент здешнего палача — железный «петух», надеваемый на голову. Внутри него был ввинчен острый шип, который медленно входил в череп, если жертва начинала кричать. Кэтчер никогда к ним не прикасался. Для этого существовал дознаватель с клеймом в виде трезубца на лбу и пустыми, как у дохлой рыбы, глазами. Человек по имени Мортус, который уже двадцать лет не произнес ни слова, только мычал, указывая на орудия пыток.

— Я не спрашиваю про колдовство, — Кэтчер сделал шаг ближе. Пламя единственной свечи, воткнутой в настенный подсвечник, дрогнуло от сквозняка, и тени на его лице заострились, сделав глубокие впадины глаз похожими на провалы в преисподнюю. — Я спрашиваю: после того как ты сказал эти слова, сержант Рутгер заболел. У него почернел язык, распух, как тесто, и он умер в мучениях, харкая черной кровью. Это совпадение? Простое совпадение, Мартин, по прозвищу Шептун?

— Господин! — Нищий дернулся в кресле с такой силой, что ремни заскрипели, а кожа на запястьях лопнула, пустив тонкие, но сочные струйки крови, тут же слизанные языками пламени свечи. — Да я ж... я ж и сам помру скоро! У меня внутри все горит! Это они меня пытали! Вчера Мортус прижигал мне пятки углями! Я сознался во всем, во всем уже сознался, вы только спросите у него!

— Ты сознался в том, что проклял стражника, — поправил его Кэтчер устало, потирая переносицу. От духоты подвала у него всегда начинала болеть голова. — Это протокол, Мартин. Ты подписал признание. Но умер стражник. Значит, либо ты сказал правду, и ты — еретик, достойный костра, и тогда смерть сержанта на твоей совести. Либо ты солгал под пытками, и мы здесь тратим время друг друга и милосердие Господне, пытаясь вытянуть из тебя то, чего не было. Мне не нравится тратить время. Оно слишком дорого в такие дни.

В каменном мешке повисла тишина, тяжелая, как намокшая шерсть. Нарушало её лишь шипение факела на стене, потрескивание углей в жаровне и мерная капель где-то глубоко в недрах подземелья — то ли вода сочилась сквозь скалу, то ли кровь предыдущего «клиента» все еще стекала в сточную канаву.

Кэтчер запустил руку под плащ, нащупал кожаный шнурок и вытянул наружу небольшой амулет — диск из тусклого свинца, размером с дно кружки, с выгравированной розой — символом тайной исповеди. Прибор истины, благословленный самим Папой тридцать лет назад. Такие амулеты, настроенные на конкретного дознавателя, реагировали на магию в крови подозреваемого. Если бы Шептун обладал хоть искрой дара — тем проклятым наследием древних времен, что Церковь искореняла с таким упорством, — свинец должен был нагреться, роза — покраснеть, а то и вспыхнуть адским огнем.

Кэтчер медленно поднес амулет к груди нищего, почти касаясь впалой, заросшей седым волосом грудной клетки. Металл оставался мертвенно-холодным. Ни капли магии. Ни искры дара. Просто несчастный, обозленный на жизнь старик, чья брань случайно совпала со смертью стражника, умершего, скорее всего, от дурной воды или застарелой болезни.

Кэтчер убрал амулет обратно под плащ. Развернулся и пошел к выходу, тяжело ступая по каменным плитам, скользким от сырости.

— Господин?! — закричал нищий ему в спину, захлебываясь слюной и слезами, пытаясь рвануться вслед, но ремни держали крепко. — Господин, что мне делать?! Скажите им, чтобы отпустили! Я не колдун! Детей у меня нет, жены нет, только душа, которая тлеет! Сжальтесь!

У самой двери, уже взявшись за холодную железную ручку, Кэтчер остановился. Не оборачиваясь, глядя на обитую железом поверхность двери, где отсвечивали блики факела, он произнес ровно, без тени эмоций:

— Ты умрешь, Мартин. Это уже предрешено, как только тебя привели сюда. Вопрос только в том, как быстро. Или под пытками, когда Мортус решит, что ты сказал недостаточно, или на костре, красиво, при стечении народа, с отпущением грехов перед смертью. Инквизиции нужен еретик сегодня. Им будешь ты. Не потому, что ты виновен. А потому, что ты под руку подвернулся. Прощай.

Он вышел в коридор, и тяжелая каменная дверь, обитая войлоком для звукоизоляции, с чавкающим глухим стуком захлопнулась за ним, отсекая крики. Сразу стало тихо, только шаги гулко отдавались в бесконечных коридорах, вырубленных в скальном основании Торвальда еще в те времена, когда люди молились совсем другим богам — каменным идолам, требующим кровавых жертв. Церковь считала, что те времена прошли. Кэтчер знал, что они просто сменили вывеску.

Он поднялся по винтовой лестнице. Тридцать три ступени. Он знал их наизусть, считал каждый раз механически, чтобы занять голову. Тридцать три — возраст Спасителя, когда его распяли. Ирония, понятная только тем, кто работает в этих стенах, кто ежедневно отправляет людей на мучительную смерть во имя того самого Спасителя.

Наверху было немногим светлее. Коридоры Святого Трибунала освещались масляными лампами под потолком, которые заправляли слепые послушники — им не нужен был свет, чтобы видеть грехи, как говаривал Верховный Инквизитор. Стены здесь были обиты темным мореным дубом, пахло воском и ладаном, а пол выложен черно-белой мраморной плиткой, словно напоминая каждому ступающему, что мир делится только на грех и святость, без полутонов и компромиссов. Черное и белое. Добро и зло. Палач и жертва.

Кэтчер остановился у массивной дубовой двери, обитой железными полосами в клетку. На уровне глаз была прибита медная табличка, позеленевшая от времени, с выгравированной надписью готическим шрифтом: «Канцелярия дознания. Кэтчер». Ни имени, ни фамилии, ни титула. Только должность. И прозвище, которое заменило ему имя двадцать лет назад, когда он пришел сюда, спасаясь от собственной памяти.

Он толкнул дверь.

Внутри было тесно до духоты. Массивный стол, заваленный кипами бумаг, пергаментов, доносов, протоколов допросов; неудобный жесткий стул с высокой спинкой; узкое окно-бойница, прорубленное в стене толщиной в два локтя, выходящее во внутренний двор, где всегда было сыро, пасмурно и пахло плесенью от вечных луж. Единственным украшением комнаты, если не считать гор пыльных фолиантов на полках, было распятие из черненого серебра, висевшее прямо над столом. Но Христос на нем был изображен не страждущим мучеником, а суровым судьей в терновом венце, с пергаментом в руке, где было начертано: «По делам их».

Кэтчер скинул плащ, повесил его на деревянный гвоздь, вбитый в стену. Плащ был тяжелым, толстым, из грубой шерсти, насквозь промокшим от уличной мороси, что сочилась с небес уже третью неделю без перерыва. Торвальд никогда не знал солнца по-настоящему — вечная дымка от тысяч печей, кузниц, жаровен и, конечно, костров Инквизиции висела над городом плотным серым одеялом, сквозь которое редкие лучи пробивались лишь на несколько часов в день, да и те были больными, желтыми, как глаза умирающего.

Он сел, с хрустом разминая шею, взял гусиное перо, макнул в чернильницу и вывел на листе плотной сероватой бумаги: «Дело № 1143 от 17 дня месяца Всех Святых. Подсудимый: Мартин по прозвищу Шептун, 56 лет, нищий, бобыль. Обвинение: колдовство с причинением смерти (сержант Святой Стражи Рутгер, помре 14 дня). Вердикт: виновен. Приговор: сожжение на костре публичное во искупление грехов и в назидание прочим». Он поставил подпись. Размашистую, почти небрежную, с длинным хвостом на конце. Одну из тысяч за двадцать лет.

Это была его работа. Он — Ловец. Тот, кто находит ересь в этом прогнившем городе, кишащем колдовством, как падаль червями. Он не судья, он не палач. Он — сыщик. Единственный во всем Трибунале, кто еще помнил, что до того, как жечь, нужно сначала найти, а не хватать первого встречного. Хотя сегодняшний случай доказывал, что память его часто подводит — он только что отправил на смерть невиновного, и это не вызвало в нем ничего, кроме легкой усталости.

Дверь распахнулась без стука, с такой силой, что едва не слетела с петель. Так мог входить только один человек во всем Торвальде — тот, кому принадлежали все эти коридоры, камеры и души.

— Ловец, — прогудел низкий, вибрирующий голос, от которого, казалось, задрожали бумаги на столе. — Оставь свои бумажки. Есть работа для живых. И для мертвых тоже.

На пороге стоял Верховный Инквизитор Торвальда, Стефан фон Айх. Огромный, как старый медведь-шатун, в черной сутане из тончайшей шерсти, расшитой золотыми нитями, с тяжелым золотым крестом, усыпанным гранатами, на необъятной груди. Его лицо, изрытое глубокими оспинами, напоминало карту неизведанных земель — таких же пугающих и безжизненных, как пустоши за стенами города. Глаза — маленькие, колючие, как у кабана, которого загнали в угол, — ощупывали Кэтчера с хищным интересом коллекционера, оценивающего редкостную диковинку.

Кэтчер поднялся, сдержанно, без суеты, склонив голову в знак уважения, но не слишком низко — он давно усвоил, что излишняя угодливость вызывает у фон Айха лишь презрение.

— Ваше Преосвященство. — Голос Кэтчера звучал ровно, хотя внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — Какое дело может быть важнее спасения душ грешников? Мы только что закончили с очередным «колдуном».

Фон Айх усмехнулся — звук был похож на скрежет камней в жерновах мельницы, перемалывающей человеческие кости.

— Спасение душ подождет. Души никуда не денутся, они терпеливы. А вот тело... тело кардинала Клеменса, того, что ведал казной Святого Престола и хранил печати самого Папы, остывает в его опочивальне уже четвертый час. — Инквизитор сделал паузу, смакуя каждое слово, словно пробуя дорогое вино. — И умер он нехорошо, Ловец. Совсем нехорошо.

Кэтчер нахмурился, стараясь не выдать волнения. Кардинал Клеменс был фигурой неприкасаемой, почти мифической. Второй человек в городе после самого Папы Торвальдского, вершитель судеб, хозяин золотых потоков, что текли через церковную казну. Если с ним что-то случилось, это пахнет не просто убийством. Это пахнет кризисом веры, паникой среди знати, возможно, даже расколом.

— Почему Трибунал? — спросил Кэтчер прямо, глядя в маленькие глазки фон Айха. — Это дело городской стражи. Или личной гвардии кардинала — у него там полсотни отборных головорезов.

Фон Айх шагнул в комнату, и сразу стало тесно, воздух кончился, его заполнила собой туша Инквизитора. От него пахло ладаном, дорогим воском и почему-то железом — холодным, кровавым запахом оружия.

— Потому что стража уже там, — пророкотал он, надвигаясь на Кэтчера. — И эти ослы, эти слепые щенки уже доложили его святейшеству, что кардинал умер от сердечного приступа во сне, ибо тело его не имеет ран. А я, прежде чем докладывать Папе, послал туда моего личного человека с прибором истины. Ты знаешь брата Себастьяна, он умеет обращаться со свинцом. — Фон Айх выдержал тяжелую паузу, давая информации улечься. — Прибор показал наличие магии. Сильной магии. Черной, как бездна. Той, что остается после ритуальных убийств, когда жертву не режут, а выпивают ее душу.

Воздух в комнате, казалось, стал плотнее, как перед грозой. Кэтчер молчал, переваривая информацию. Выпивание души — это не просто колдовство, это древний ритуал, о котором даже в запретных книгах пишут с оглядкой. Такое не под силу обычному уличному магу или ведьме с ближайшего болота.

— Ты пойдешь туда, Ловец, — фон Айх не спрашивал, он приказывал тоном, не терпящим возражений. — Ты посмотришь на тело, на комнату, на слуг. Ты понюхаешь воздух. Ты найдешь того, кто это сделал, пусть даже он прячется в троне самого Папы. И ты приведешь его ко мне. Живым или мертвым — мне, в общем-то, без разницы. Но лучше живым. Я хочу с ним поговорить лично. До того, как сожгу на медленном огне.

Кэтчер кивнул, принимая приказ. Это была его работа, ради этого его держали здесь, платили жалованье и закрывали глаза на его прошлое. Но что-то внутри него — то самое чутье, охотничий инстинкт, который позволял ему выживать в этом аду двадцать лет — заскребло когтями, как крыса в подвале. Слишком гладко. Слишком высоко. Кардиналы не умирают просто так, тем более от магии. А если умирают, значит, в игру вступили силы, которые не играют по правилам, которые плевать хотели на Трибунал, на Инквизицию, на самого Папу.

— Я выезжаю немедленно, — сказал он сухо, снимая с гвоздя еще влажный плащ.

— Умница. — Фон Айх развернулся, но у самой двери остановился, бросив взгляд через плечо. — И еще, Ловец. Возьми с собой «нюхача». В канцелярии скажут, какой сегодня свободен. Бери самого лучшего, не экономь.

Кэтчер замер, рука с плащом застыла на полпути.

— Мне не нужен нюхач, — отрезал он жестче, чем следовало бы. — Я сам чую ложь за версту. И магию чую.

— Ты чуешь ложь, — согласился Инквизитор, уже стоя в дверях, спиной к Кэтчеру. — Это я знаю. А нюхач, даже самый дохлый, чует магию. Ту, что не видна глазу, ту, что не пахнет. Ту, что скрыта за семью печатями. Приказ, Ловец. Я не повторяю дважды. Возьми нюхача.

Дверь тяжело захлопнулась, гася масляную лампу на стене. Кэтчер остался стоять посреди комнаты, сжимая в кулаке край мокрого плаща. Нюхачи. Так называли ведьм, которых не сжигали, а оставляли жить при Трибунале в качестве живых приборов. Им выжигали глаза, чтобы не смотрели на мир с вожделением; отрезали языки, чтобы не шептали проклятий; или, наоборот, сохраняли дар, но держали на цепи, кормили объедками и выпускали только на поводке, как собак. Их калечили ровно настолько, чтобы они могли служить инструментом, но не могли колдовать самостоятельно. Живые приборы. Полулюди. Полутвари.

Кэтчер ненавидел их. Не за то, что они ведьмы — каждая из них, возможно, и впрямь была виновна в чем-то, хотя он знал, что часто хватали просто так, для отчетности. А за то, что они напоминали ему: иногда зло может быть полезным. А значит, грань между добром и злом гораздо тоньше, чем учат в воскресных проповедях. И он сам, Кэтчер, Ловец, уже давно балансирует на этой грани, сам не зная, на какой стороне находится на самом деле.

Он вышел в коридор, захлопнув дверь канцелярии. Пора было идти в канцелярию нюхачей, выбирать себе «инструмент» для расследования. Пора было ехать во дворец мертвого кардинала, в покои, где пахнет смертью и магией. Искать следы того, кого, возможно, уже и след простыл.

Он еще не знал, что это дело перевернет его жизнь, разорвет ее на «до» и «после». Что он встретит ту, ради которой захочет преступить все свои законы, сломать все клятвы. И что ад, в который он так старательно не верил, отрицал каждым своим действием, откроет свои врата прямо под его ногами, и оттуда потянет жаром настоящего, не метафорического, пламени.

Но это будет потом, через несколько часов. А пока — Торвальд встречал его за стенами Трибунала все той же привычной вонью, серым, как старая зола, небом и пронзительными криками чаек, что кружили над портовыми трущобами, где в грязи и нищете вызревали семена будущих костров.

Кэтчер глубоко вздохнул, затягивая потуже пояс с кинжалом, и шагнул в этот промозглый сумрак навстречу новой загадке.

Последняя ведьма Гетто

Канцелярия нюхачей располагалась в самом сердце Трибунала, но в самом сердце всегда темнее всего.

Кэтчер спустился на два уровня ниже своей каморки, миновал пост стражников с алебардами, которые лениво перебрасывались костями, играя на жалованье очередного еретика, и оказался в коридоре, где воздух был тяжелым, спертым, пропитанным запахом немытых тел, отвара из трав и еще чего-то кислого, тошнотворного — то ли болезни, то ли страха, въевшегося в камни.

Здесь не было факелов — только редкие масляные лампы под потолком, дававшие ровно столько света, чтобы не расшибить голову о стену. Пол был каменным, но под ногами хлюпало — вечная сырость просачивалась сквозь фундамент, смешиваясь с нечистотами, которые никто не убирал.

Кэтчер остановился у массивной решетчатой двери, за которой угадывалось помещение, больше похожее на зверинец, чем на человеческое жилье. Из-за решетки доносились звуки: тихий плач, бормотание, иногда всхлипы и шорох соломы. Он постучал рукоятью кинжала по железу.

— Эй, Морг, открывай. Дело.

Из темноты вынырнул человек. Маленький, кривой, с лицом, изъеденным какой-то накожной болезнью так, что оно напоминало кору старого дерева. Это был смотритель нюхачей — единственный человек в Трибунале, который согласился работать с «отбросами» за дополнительную плату и полную амнистию своих собственных грехов, которых, по слухам, у него было больше, чем у любого колдуна в этом подвале.

— Господин Ловец, — осклабился Морг щербатым ртом. — Редкий гость. Кого ищете? У нас сегодня богатый выбор. Есть свеженькая, позавчера привезли из Вестфольда, молодая, кровь с молоком, правда глаз лишили, но нюх у нее — зверь. Есть старик, он уже десятый год здесь, слепой, немой, но на магию реагирует даже во сне — воет, когда рядом колдуют. Есть...

— Заткнись, — оборвал его Кэтчер, перешагивая порог. В нос ударила такая волна зловония, что даже он, привычный ко всему, на секунду задержал дыхание. — Мне нужен лучший. Самый чувствительный. Который чует даже след.

Морг почесал бородавку на подбородке, прикидывая выгоду.

— Лучший? — переспросил он, кося глазом. — Лучший — это девка. Лисса ее кличут. Тут она уже года два. Ведьма из ведьм, говорят, до того как поймали, целую деревню прокляла — скот пал, дети сохли, мужики с ума сходили. Сильная. Очень сильная. Только... — он замялся.

— Что только? — Кэтчер шагнул к клеткам, вглядываясь в темноту.

— Только она не сломлена, господин Ловец. Совсем. Мы ей глаза не жгли — побоялись, что дар пропадет. Язык не резали — она молчит, когда надо. Дар сохранили, а разум — ее собственный. И она... — Морг понизил голос до шепота, — она опасная. Не для нас, для себя. Может не пойти, если не захочет. Придется силой тащить.

Кэтчер усмехнулся. За двадцать лет работы он таскал силой многих — от упирающихся ногами купцов до визжащих девок. Одна ведьма, пусть даже сильная, его не пугала.

— Показывай.

Морг повел его в самый конец коридора, где клетки были чуть просторнее, а солома на полу — чище. У одной из них он остановился, достал связку ключей и отпер тяжелый замок.

— Заходите, господин Ловец. Только я рядом постою, на всякий случай. А то эта дрянь кусается.

Кэтчер вошел.

Клетка была небольшой, шагов пять в длину и три в ширину. В углу — охапка соломы, накрытая каким-то тряпьем; в другом — деревянное ведро с водой и глиняная миска с остатками каши. Под самым потолком — узкое окошко, забранное решеткой, сквозь которое сочился бледный свет и проникали звуки города: далекий стук колес, крики разносчиков, лай собак.

На соломе, поджав под себя ноги, сидела девушка.

Кэтчер ожидал увидеть изможденное создание с пустыми глазами и трясущимися руками — таким был стандартный портрет ведьмы после двух лет в застенках. Но эта смотрела на него в упор, и взгляд ее был ясным, холодным, оценивающим.

Она была молодой — лет двадцать, не больше. Темные волосы, спутанные, но чистые, падали на плечи. Лицо бледное, но не болезненной бледностью узницы, а той природной белизной, что бывает у рыжеволосых и темноволосых дев севера. Глаза — огромные, серые, с почти прозрачной радужкой — смотрели на Кэтчера без страха, без мольбы, без ненависти. Просто смотрели, изучали.

Она была одета в грязное рубище, которое когда-то было платьем, но держалась так, словно на ней был шелк и парча. Руки, лежащие на коленях, были тонкими, с длинными пальцами, испачканными чем-то темным — то ли землей, то ли засохшей кровью.

— Ты Лисса? — спросил Кэтчер, останавливаясь в двух шагах от нее.

Девушка склонила голову набок, и легкая усмешка тронула уголки ее губ.

— А ты тот самый Ловец, — сказала она. Голос у нее оказался низким, чуть хрипловатым, как у человека, который долго молчал, но не утратил привычки говорить. — Я о тебе слышала. Ты не пытаешь. Ты ищешь. И ты ненавидишь нас.

Кэтчер не стал отрицать.

— Я пришел не ненавидеть. Мне нужна твоя работа. Пойдешь со мной — получишь свежий воздух, нормальную еду и день без этой вони.

Лисса рассмеялась. Тихо, безрадостно.

— Свежий воздух в Торвальде? Где ты его нашел, Ловец? Над кладбищем? Или над портовыми бойнями? — Она поднялась с соломы одним плавным, текучим движением, и Кэтчер заметил, что она выше, чем казалась сидящей. — Ты хочешь, чтобы я понюхала для тебя магию. Да? Где-то случилось что-то черное, и твои железки не справляются.

Она подошла к нему ближе, чем он ожидал. Вблизи стало видно, что кожа у нее чистая, без следов пыток — видимо, Морг не врал, дар берегли. От нее пахло травяным настоем и почему-то дымом — тонким, горьковатым ароматом, который Кэтчер не мог определить.

— Что случилось, Ловец? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Кто умер? Кто-то важный? Сам Папа? Или, может быть, кардинал? — Она усмехнулась, увидев, как дрогнули его зрачки. — Даже не говори. Я сама чую. Кто-то очень важный умер не своей смертью. И магии там было много. Очень много. Той, что оставляет след на камнях.

Кэтчер молчал, пораженный. Она не прикасалась к нему, не использовала никаких амулетов — просто смотрела и говорила. И попадала в точку.

— Откуда ты знаешь? — спросил он хрипло.

Лисса пожала плечом, повела острым плечиком под рубищем.

— Я ведьма, Ловец. Я чую. Это как... как запах грозы в воздухе. Вы, обычные, чувствуете только электричество, а мы — всю бурю целиком. Сегодня утром весь Трибунал загудел, как улей. Стражники бегают, лица бледные, шепчутся. А потом пришел ты. Ловец. Лучший сыщик. Если послали тебя, значит, дело пахнет не просто убийством. А если ты пришел к нам, в клетки, значит, пахнет магией. — Она склонила голову к плечу. — Я права?

Кэтчер выдохнул.

— Права. Идем. Надевай это.

Он протянул ей наручи — кожаные браслеты, с внутренней стороны которых были вшиты свинцовые пластины с благословениями. Стандартное снаряжение для нюхача: если ведьма попытается колдовать, пластины нагреются, а при серьезной попытке — сожгут ей запястья до кости.

Лисса посмотрела на наручи с брезгливостью.

— Ты думаешь, я буду колдовать против тебя? — спросила она тихо. — Зачем? Чтобы меня убили здесь же, привязав к стулу Мортуса? Я не самоубийца, Ловец. Я хочу жить. Даже здесь, в этой вони, даже полуголая и голодная — я хочу жить. Потому что смерть — это конец. А я еще не все сказала этому миру.

Она протянула руки, позволяя застегнуть наручи. Кэтчер затянул ремни туже, чем следовало, но она даже не поморщилась.

— Пошли, — бросил он, отступая к выходу.

У двери он обернулся. Лисса стояла посреди клетки, прямая, как струна, и смотрела ему вслед. В серых глазах плескалось что-то такое, отчего у Кэтчера на миг сжалось сердце — то ли насмешка, то ли печаль, то ли знание чего-то, что ему, Ловцу, было недоступно.

— Ты знаешь, что они сделают с тобой, если ты не оправдаешь ожиданий? — спросил он, сам не зная зачем.

Лисса улыбнулась — в первый раз по-настоящему, открыто, и от этой улыбки у Кэтчера по спине пробежал холодок.

— Они сожгут меня, Ловец. Рано или поздно. Всех нас сжигают. Вопрос только в том, что я успею сделать до этого. — Она шагнула к нему, и свет из окошка упал на ее лицо, сделав его почти прекрасным в своей суровой отрешенности. — А ты знаешь, что сделают с тобой, если ты не найдешь убийцу?

Кэтчер не ответил. Он знал. Слишком хорошо знал механизмы Трибунала: если Ловец не ловит, значит, Ловец становится дичью.

Он вышел из клетки, Морг с лязгом запер дверь, но Лиссу он забрал с собой. Она шла за ним по коридору босиком, не обращая внимания на холодный камень, и Кэтчер чувствовал спиной ее взгляд — тяжелый, изучающий, словно она видела его насквозь, включая те шрамы, что были спрятаны глубоко внутри.

В канцелярии он бросил ей старый плащ и грубые башмаки, подобранные где-то в кладовке.

— Обувайся. Не хватало, чтобы ты ноги отморозила и сдохла по дороге. Ты нужна мне живой.

Лисса молча натянула башмаки — они были велики на два размера — и закуталась в плащ, который доставал ей до пят. В этом одеянии она стала похожа на пугало, но глаза остались прежними — ясными и холодными.

— Куда идем? — спросила она, когда они вышли во внутренний двор.

— Во дворец кардинала Клеменса, — коротко бросил Кэтчер, седлая лошадь. — Держись рядом. Если дернешься — пристрелю. Наручи не дадут колдовать, но арбалет справляется лучше.

— Я не дернусь, — пообещала Лисса, забираясь на вторую лошадь, которую подвели стражники. Села она в седле уверенно, сразу видно — не из простых крестьянок, которые коров доят, а не верхом ездят.

Они выехали за ворота Трибунала, и Торвальд накрыл их своей привычной вонью и серостью. Лисса глубоко вдохнула, словно это был воздух горных лугов, и прикрыла глаза.

— Свобода, — прошептала она одними губами, но Кэтчер услышал.

— Это не свобода, — буркнул он, пришпоривая коня. — Это временное освобождение под надзором. Не путай.

— Для того, кто два года сидел в клетке, даже это — рай, Ловец. — Она открыла глаза и посмотрела на него с той странной усмешкой. — Ты просто не понимаешь. Ты всегда был свободен.

— Я никогда не был свободен, — ответил Кэтчер, не оборачиваясь. — Ни одного дня.

Они поехали через город — мимо рыночных площадей, где торговки зазывали покупателей, мимо собора, где монахи читали проповеди под открытым небом, мимо трущоб, где дети с пустыми глазами протягивали руки за подаянием. Лисса жадно смотрела по сторонам, впитывая краски, звуки, запахи, словно хотела запомнить их на случай, если это последний ее выход в мир.

Кэтчер краем глаза наблюдал за ней. Что-то в этой девушке было не так. Обычные ведьмы, которых он ловил, были сломлены — жизнью, нуждой, отчаянием. Они колдовали от безысходности, чтобы выжить, отомстить, приворожить ненадолго любовь. Эта же была другой. В ней чувствовалась сила — не только магическая, но и внутренняя, какая-то стальная пружина, которая не давала согнуться даже в клетке.

— Ты правда прокляла деревню? — спросил он, не сдержав любопытства.

Лисса повернула к нему голову.

— А ты правда убил больше людей, чем любая эпидемия? — парировала она. — В Трибунале говорят, что за двадцать лет ты отправил на костер больше ведьм, чем кто-либо другой. Это правда?

Кэтчер промолчал. Это была правда. И она жгла его изнутри сильнее любого адского пламени.

— Я никого не проклинала, — тихо сказала Лисса после паузы. — Деревня вымерла от мора. А мора пришла потому, что люди там пили воду из отравленной реки, куда местный феодал сливал отходы кожевенных мастерских. Но кому нужна правда, когда можно свалить все на ведьму?

— Зачем же ты созналась?

— А у меня спросили? — усмехнулась она горько. — Меня привезли, бросили в подвал, три дня не давали воды. А потом дали подписать бумагу, сказав, что если подпишу — отпустят. Глупая была, поверила.

Кэтчер знал эту историю. Тысячу раз слышал. И каждый раз — как в первый, потому что правду никто не хотел слышать. Трибуналу нужны были ведьмы, чтобы оправдывать свое существование. А ведьмы находились всегда.

— Если ты не виновна, — спросил он вдруг, — почему ты не сдохла за эти два года? Почему не сошла с ума? Такие, как ты, обычно долго не живут в клетках.

Лисса посмотрела на него долгим взглядом.

— Потому что я знаю то, чего не знают они. — Она кивнула в сторону Трибунала, оставшегося за спиной. — Я знаю, что магия не исчезнет, сколько ни жги. Она в крови у людей, в земле, в воздухе. И однажды она прорвется так, что ни костры, ни молитвы не помогут. Я хочу это увидеть. Хочу посмотреть в глаза тем, кто жег мою мать, когда загорится их собственный дом.

В ее голосе не было ненависти. Была холодная, спокойная уверенность человека, который видит будущее.

Кэтчер отвернулся. Ему стало не по себе. Он привык иметь дело с жертвами, с отчаявшимися, со сломленными. Эта же не была ни тем, ни другим, ни третьим. Она была воином в стане врага, который просто ждал своего часа.

Впереди показались стены дворца кардинала Клеменса. Массивные, сложенные из белого камня, с башенками и бойницами, они возвышались над окружающими трущобами, как укор и напоминание о том, что Церковь умеет заботиться о себе лучше, чем о пастве.

У ворот стояла стража — не городская, своя, кардинальская, в ливреях с гербом Клеменса — золотой ключ на синем поле. Командир стражи, толстый детина с красной рожей, преградил им путь.

— Стоять! Территория кардинала. Посторонним вход воспрещен.

Кэтчер не слезая с коня, достал из-за пазухи пергамент с печатью Трибунала — тяжелой, красной, с изображением розы и меча.

— Именем Святого Официя, — произнес он громко, чтобы слышали все. — Дознание по факту смерти кардинала Клеменса. Пропустите.

Командир побледнел, но с места не сдвинулся.

— Там уже были ваши, — буркнул он, косясь на пергамент. — Брат Себастьян с прибором. Все осмотрел, сказал — сердце. При чем тут вы?

— При том, что брат Себастьян — идиот с прибором, а я — Ловец, — отрезал Кэтчер. — Еще раз встанешь на пути — поедешь в подвал Трибунала разбираться, кто из нас прав. Ясно?

Командир отступил, бормоча проклятия. Ворота со скрипом открылись.

Кэтчер въехал во двор, жестом приказав Лиссе следовать за ним. Она спешилась легко, как кошка, и огляделась. Внутренний двор кардинальского дворца был вымощен мрамором, в центре бил фонтан с золотыми рыбками, вдоль стен цвели розы — в Торвальде, где розы вообще не росли! — явно согреваемые каким-то колдовским теплом.

— Чувствуешь? — тихо спросил Кэтчер, склонившись к ней.

Лисса закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Ее лицо напряглось, побелело еще больше, ноздри затрепетали.

— Да, — выдохнула она едва слышно. — Здесь пахнет смертью, Ловец. Не той, что бывает от болезни или старости. Другой. Черной, древней. Так пахнет, когда у человека вынимают душу, пока он еще жив.

Она открыла глаза, и Кэтчер увидел в них то, что заставило его похолодеть: страх. Впервые за все время знакомства — настоящий, животный страх.

— Тот, кто это сделал, — прошептала Лисса, глядя на окна кардинальской опочивальни, — он не человек. Или уже не человек. И он все еще здесь.

Кэтчер выхватил меч.

Тайна золотого Чрева

Дворец кардинала Клеменса пах смертью и деньгами.

Эти два запаха смешивались в причудливую, тошнотворную гармонию: тяжелый, приторный аромат ладана, которым кадили во всех комнатах, пытаясь перебить дух тления; резкий, химический запах бальзамических составов, которые уже начали впрыскивать в тело; и под всем этим — тонкий, неуловимый шлейф дорогих духов, которыми кардинал, видимо, душил свои покои при жизни.

Кэтчер шел по коридору, и каждый его шаг гулко отдавался от мраморных плит, покрытых персидскими коврами. Лисса следовала за ним на шаг позади, как велел устав — нюхач не имеет права идти рядом с дознавателем, только следом, чтобы в случае чего стражники могли сразу ее скрутить. Она послушно плелась босиком — башмаки она скинула еще у входа, сказав, что в них не чувствует камень, а камень помнит.

Их сопровождал камергер кардинала — сухой, как вобла, старик в ливрее, расшитой золотом, с лицом, на котором застыло выражение профессиональной скорби. Он то и дело промокал глаза кружевным платком, но Кэтчер видел, что старик не плачет — он принюхивается, оценивает, просчитывает. Такие, как он, переживут любого кардинала и будут служить следующему с той же преданной миной.

— Сюда, господин дознаватель, — прошелестел камергер, открывая двустворчатую дверь, инкрустированную слоновой костью. — Опочивальня его высокопреосвященства. Мы ничего не трогали, как велел брат Себастьян.

Кэтчер вошел и замер на пороге.

Комната была огромна — шагов двадцать в длину и столько же в ширину. Высокий сводчатый потолок расписан фресками на библейские темы: Давид и Голиаф, Юдифь с головой Олоферна, Авраам, заносящий нож над Исааком. Стены обиты малиновым бархатом с золотым тиснением. Тяжелые портьеры на окнах задернуты, но сквозь щели пробивается бледный свет, выхватывающий из полумрака детали роскоши: резной шкаф с книгами в кожаных переплетах, массивный письменный стол красного дерева, заваленный бумагами, мраморный камин, в котором еще тлеют угли, и огромную кровать под балдахином, на которой лежало нечто, когда-то бывшее человеком.

Кэтчер подошел ближе.

Кардинал Клеменс был стар — под семьдесят, как говорили. При жизни, судя по портретам, он был видным мужчиной с властным лицом и цепким взглядом. Сейчас этого взгляда не было. Глаза кардинала были широко открыты, выпучены так, что казалось, еще немного — и они вывалятся из орбит. Рот застыл в беззвучном крике, губы посинели и потрескались. Лицо, и без того изможденное постом и болезнями, превратилось в маску ужаса, какую Кэтчер видел только однажды — у человека, которого загрызли волки, но не тронули тела. Только здесь не было волков. Не было ран.

— Раздет? — коротко спросил Кэтчер, склоняясь над телом.

— Да, господин, — ответил камергер, не входя в комнату. — Мы раздели его, чтобы обмыть, но брат Себастьян запретил трогать. Так и лежит с вечера.

Кэтчер откинул простыню, прикрывавшую тело. Кардинал был обнажен — тощее, старческое тело с выступающими ребрами, дряблой кожей и темными пятнами на ногах. Никаких следов насилия. Ни порезов, ни синяков, ни ожогов. Только на груди, прямо над сердцем, было едва заметное красноватое пятно — небольшое, размером с монету, похожее на родимое пятно или укус насекомого.

— Лисса, — позвал Кэтчер, не оборачиваясь. — Подойди.

Она шагнула вперед, и камергер шарахнулся от нее, как от чумной. Кэтчер не обратил внимания. Лисса подошла к кровати, встала рядом с ним и замерла, глядя на покойника.

— Можно прикоснуться? — спросила она тихо.

— Нужно.

Она протянула руку — тонкие пальцы с обломанными ногтями, испачканные той же темной субстанцией, что и в клетке — и коснулась красноватого пятна на груди кардинала. И сразу отдернула руку, словно обжегшись.

— Горячее, — прошептала она, глядя на свои пальцы. — Оно горячее. Тело холодное, а это место — горячее. Как будто внутри еще что-то живет.

Кэтчер сам коснулся пятна. Кожа была теплой, почти горячей, хотя остальное тело уже окоченело.

— Что это?

Лисса молчала, глядя на пятно расширенными глазами. Кэтчер видел, как она борется с собой — с желанием убежать, закричать, спрятаться. Такое выражение лица он видел у людей, которые смотрели в лицо смерти и узнавали ее.

— Это метка, — выдохнула она наконец. — Метка Пожирателя. Так в старых книгах пишут. Те, кто умеет вынимать душу, оставляют такой знак. Как печать. Чтобы душа не вернулась, даже если тело оживет.

— Душа не возвращается в тело, — машинально поправил Кэтчер, но осекся.

Лисса посмотрела на него с усмешкой, в которой не было веселья.

— Ты правда в это веришь, Ловец? Что смерть — это конец? Тогда почему ты боишься ее больше, чем любой верующий? Почему у тебя глаза становятся пустыми, когда ты смотришь на мертвых?

Кэтчер не ответил. Он не собирался обсуждать с ведьмой свою веру или ее отсутствие.

— Что еще ты чувствуешь? — спросил он, обходя кровать кругом.

Лисса закрыла глаза, прислушиваясь. Ее лицо напряглось, ноздри затрепетали, руки сами собой сжались в кулаки.

— Здесь была магия, — сказала она глухо. — Сильная. Очень. Она не ушла, она... застряла. В стенах, в полу, в потолке. Все пропитано ею, как губка водой. Тот, кто это сделал, не просто убил — он провел ритуал. Долгий, сложный. Свечи, круг, призыв.

— Откуда знаешь?

— Я вижу, — она открыла глаза и указала на пол у кровати. — Вот здесь стояли свечи. Пять штук. Видишь следы воска? А здесь, — она подошла к стене, — здесь был круг. Начертили чем-то острым, а потом стерли, но магия осталась. Видишь, камень темнее?

Кэтчер подошел, всмотрелся. Действительно, на мраморной облицовке стены была едва заметная полоса — чуть более темная, чуть более блестящая, как будто камень вспотели.

— Кто мог это сделать? — спросил он, поворачиваясь к камергеру, который так и стоял в дверях, трясясь мелкой дрожью.

— Господин, — залепетал старик, — я ничего не видел! Клянусь всеми святыми! Вечером его высокопреосвященство был жив, я сам подавал ему ужин — хлеб и вино, как обычно. Он отпустил меня, сказал, что будет молиться. А утром... утром я пришел будить к заутрене, а он... вот так.

— Кто еще был во дворце ночью?

— Все были, господин. Прислуга, стража, секретари. Его высокопреосвященство принимал гостей днем, но к вечеру все разошлись. Остался только брат-келейник, который помогает ему одеваться, да я.

— Зови келейника.

Через минуту в комнату ввели молодого монаха, бледного до синевы, с трясущимися руками. Он то и дело крестился и бормотал молитвы, косясь на тело кардинала с таким ужасом, словно ждал, что мертвец сейчас встанет и пойдет на него.

— Ты последний видел его живым? — спросил Кэтчер.

— Я, господин, — прошептал монах, заикаясь. — Я помог ему раздеться и надеть ночную рубаху. Он был... он был спокоен. Читал Псалтырь перед сном, как всегда. Я погасил свечи и ушел. А утром...

— В котором часу ушел?

— Около полуночи, господин. Я слышал, как на соборе пробили двенадцать.

— И ничего не слышал ночью? Ни шума, ни криков, ни шагов?

Монах замотал головой так, что капюшон слетел.

— Нет, господин, ничего. Я сплю крепко, меня и пушками не разбудишь. А келья моя в другом конце коридора, я бы и не услышал.

Кэтчер отпустил его и повернулся к Лиссе. Та стояла у окна, приоткрыв портьеру, и смотрела на улицу.

— Что ты думаешь? — спросил он тихо, чтобы не слышал камергер.

— Думаю, что это не человек, — ответила она так же тихо. — Или человек, но очень сильный. Очень старый. Такая магия не дается молодым. Нужно учиться десятки лет, или родиться с даром, который бывает раз в сто лет. Или... — она запнулась.

— Или?

— Или заключить сделку. С тем, кто живет внизу.

Кэтчер понял. С тем, кто живет внизу — с демоном. С тем, кому Церковь объявила войну тысячу лет назад и до сих пор не выиграла.

— Ты веришь в демонов? — спросил он, кривя губы.

— А ты не веришь? — усмехнулась Лисса. — Ты же их сжигаешь каждый день. Только называешь по-другому — еретики, ведьмы, колдуны. А суть одна: страх перед тем, что сильнее тебя.

Кэтчер промолчал. В ее словах была правда, которую он не хотел признавать.

Он вернулся к телу, еще раз осмотрел его внимательно. Под спиной, на простыне, было едва заметное пятно — темное, почти черное. Он тронул его пальцем, потер. На пальце остался серый налет.

— Зола, — сказал он вслух. — Здесь был пепел.

Лисса подошла, понюхала.

— Не просто пепел. Пепел от сожженной кости. Человеческой. Судя по запаху — детской.

У Кэтчера внутри все похолодело. Ритуалы с использованием детских костей считались самым черным колдовством, за которое даже самых полезных нюхачей сжигали без разговоров.

— Ты уверена?

— Я два года сидела в клетке, Ловец. Там пахнет всем: гнилью, мочой, страхом. И пеплом. Я научилась различать. Это детская кость, сожженная недавно, может, вчера.

Кэтчер выпрямился. Теперь картина начинала проясняться — и с каждым новым штрихом становилась все страшнее.

— Ищи дальше, — приказал он. — Все, что найдешь.

Лисса медленно пошла по комнате, касаясь стен, мебели, пола. Иногда она останавливалась, прикрывала глаза, шевелила губами, словно шептала что-то. Кэтчер следил за ней, отмечая про себя каждое движение.

Камергер тем временем подобрался ближе, косясь на Лиссу с брезгливостью и страхом.

— Господин дознаватель, — зашептал он, — это же ведьма! Как вы можете позволять ей касаться тела его высокопреосвященства? Это же осквернение!

— Это расследование, — отрезал Кэтчер. — Хочешь, чтобы я взял тебя в подвал и там расспросил по-свойски?

Камергер мгновенно заткнулся и отступил в угол.

Лисса тем временем дошла до письменного стола, заваленного бумагами. Она остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Здесь, — сказала она тихо. — Здесь что-то есть. В столе.

— Что именно?

— Не знаю. Но оно пахнет той же магией. Слабее, но той же.

Кэтчер подошел к столу, отодвинул Лиссу и начал методично перебирать бумаги. Счета, письма, доклады, прошения — ничего особенного. Он выдвинул ящики — в одном лежали перья и чернила, в другом — личные вещи, в третьем — толстая книга в кожаном переплете.

Он взял книгу, открыл. Это был дневник — судя по датам, кардинал вел его последние пять лет. Кэтчер пролистал несколько страниц — записи были скупыми, деловыми: встречи, расходы, решения. Ничего о магии, ничего о страхах.

Но когда он дошел до последних страниц, почерк изменился — стал нервным, рваным, буквы прыгали.

«16 день. Сегодня снова видел его во сне. Он зовет меня. Говорит, что время пришло. Я боюсь, Господи, как я боюсь! Но соблазн велик. Он обещает вернуть мне молодость. Вернуть ее. Если бы ты знал, Господи, как тяжело стареть, чувствовать, как уходит сила, как тело предает тебя. А он говорит — дай мне только малость, каплю веры, щепотку души, и я дам тебе все».

«18 день. Я решился. Сегодня ночью. В полночь. В моей часовне. Он сказал, что придет. Что принесет знак. О Господи, прости меня, если я ошибаюсь. Но если он прав? Если правда есть другая сила, кроме тебя?»

«20 день. Это случилось. Он пришел. Я не видел его лица, но чувствовал — он здесь. Он коснулся меня, и я помолодел на десять лет! Утром слуги не узнавали, спрашивали, что случилось. Я сказал — хороший сон. Но это был не сон. Это была явь. Теперь я знаю: есть другая сторона. И она сильнее».

Дальше шли пустые страницы. А на самой последней — одна фраза, написанная дрожащей рукой, почти неразборчиво:

«Он требует плату. Слишком большую. Я не могу. Я хочу отказаться, но он не отпускает. Он придет за мной. Спасите меня, если сможете. Если прочтете это — бегите. Он уже здесь».

Кэтчер захлопнул книгу. Руки его дрожали — он не сразу это заметил.

— Что там? — спросила Лисса, подходя ближе.

— Дневник. Кардинал вызывал демона. Сознательно. Хотел вернуть молодость.

Лисса присвистнула тихо.

— Дурак, — сказала она без злорадства. — С демонами не торгуются. Они берут плату вперед. И никогда не отдают то, что обещали.

— Откуда ты знаешь?

— Моя мать знала. Она пыталась бороться с ними. За это ее и сожгли.

Кэтчер посмотрел на нее долгим взглядом. Впервые за два часа их знакомства он увидел в ее глазах не холодную насмешку, а настоящую боль.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь мы ищем того, кто приходил к нему. Того, кто убил его, когда плата оказалась слишком высокой. — Кэтчер спрятал дневник за пазуху. — Ищем демона.

— Демона нельзя убить, Ловец. Его можно только изгнать. Или заключить в ловушку. И для этого нужна ведьма посильнее меня.

Кэтчер усмехнулся.

— Значит, найдем посильнее. А пока — молчи о том, что видела. Никому. Иначе сгорят оба — и демон, и мы за компанию.

Лисса кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты странный, Ловец. Большинство твоих коллег уже кричали бы о ереси, жгли бы всех подряд, не разбираясь. А ты ищешь.

— Я всегда ищу, — ответил Кэтчер, направляясь к выходу. — Потому что знаю: если сжечь невиновного, настоящий преступник уйдет. А я не люблю, когда от меня уходят.

Они вышли из опочивальни, оставив камергера и келейника переглядываться с ужасом. В коридоре Кэтчер остановился.

— Чувствуешь что-нибудь еще? — спросил он у Лиссы. — След? Куда пошел убийца?

Лисса закрыла глаза, поводила носом, как охотничья собака.

— Трудно сказать. Здесь все пропитано магией. Но есть один запах... странный. Как будто железо и гниль одновременно. Он ведет вниз. В подвал.

— В подвал? — переспросил Кэтчер. — Зачем кардиналу подвал?

— Не знаю. Но туда ведет след. Хочешь проверить?

Кэтчер секунду колебался. Подвал во дворце кардинала — это могло быть все что угодно: от винного погреба до тайной часовни. Но могло быть и логово.

— Идем, — решился он. — Только держись за моей спиной.

Они спустились по лестнице, миновали кухню, кладовые и нашли дверь, обитую железом, которая вела в самые глубины дворца. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло холодом, сыростью и тем самым запахом — железо и гниль.

Кэтчер толкнул дверь, и они шагнули во тьму.

Нюхач

Подвал кардинальского дворца оказался не просто подвалом — это был целый подземный этаж, вырубленный в скальном основании Торвальда еще в незапамятные времена.

Кэтчер зажег факел, снятый со стены у входа, и его колеблющийся свет выхватил из тьмы сводчатый коридор, уходящий вглубь. Стены здесь были сложены из грубого камня, кое-где покрытого зеленоватой слизью. Пол — земляной, сырой, с лужами застоявшейся воды, в которых что-то копошилось. Пахло плесенью, крысиным пометом и тем самым запахом — железо и гниль, который становился сильнее с каждым шагом.

Лисса шла следом, дыша глубоко и ровно, но Кэтчер видел, как напряжены ее плечи, как она сжимает кулаки, сдерживая дрожь.

— Боишься? — спросил он не оборачиваясь.

— Я боюсь только одного, Ловец, — ответила она тихо. — Что мы найдем то, с чем не сможем справиться. Ты с мечом, я с наручами на руках — против того, кто выпил душу кардинала, не оставив следа. Хорошая компания для прогулки в преисподнюю.

— Ты веришь в преисподнюю?

— А ты нет? — усмехнулась она. — Ты же в ней живешь. Торвальд — это и есть преддверие ада. Только врата пока закрыты. Но тот, кто здесь побывал, судя по запаху, принес ключи.

Кэтчер промолчал. Ему нечего было возразить.

Коридор вильнул вправо, потом резко ушел вниз по каменным ступеням, стертым за многие годы. Кэтчер насчитал пятьдесят три ступени — символичное число, опять? — и они оказались в круглом зале, каких он никогда не видел.

Это была ротонда диаметром шагов двадцать, с высоким куполообразным потолком, в центре которого зияло отверстие — возможно, когда-то там был выход дыма или световой колодец, но сейчас оно было заложено камнями. Стены зала были покрыты фресками, но не теми благостными библейскими сценами, что наверху. Здесь были изображены совсем другие сюжеты.

Кэтчер поднял факел повыше, и свет заскользил по стенам, выхватывая из тьмы чудовищные картины. Люди с головами зверей, крылатые твари с горящими глазами, костры, на которых жарились младенцы, и в центре всего — огромная фигура, восседающая на троне из черепов. У фигуры было лицо прекрасного юноши, но глаза — пустые провалы, из которых сочилась тьма.

— Древние боги, — прошептала Лисса, и в ее голосе впервые прозвучал настоящий страх. — Это же капище. Еще дохристианское. Кардинал молился здесь?

— Кардинал строил здесь, — поправил Кэтчер, обводя факелом зал. — Это не древность. Смотри: фрески свежие. Им лет десять, не больше. Он приказал это нарисовать.

Лисса подошла ближе к стене, коснулась пальцами изображения крылатой твари.

— Зачем? — спросила она растерянно. — Зачем кардиналу, второму человеку в церкви, рисовать языческих демонов?

— Затем, что он им поклонялся, — раздался голос из темноты.

Кэтчер мгновенно выхватил меч и заслонил собой Лиссу. Из тени, откуда-то из-за колонны, вышел человек. Невысокий, худой, в черной сутане доминиканца, с капюшоном, надвинутым на лицо. В руках он держал распятие, но держал его как оружие — острием вперед.

— Кто ты? — рявкнул Кэтчер, не опуская меча.

Человек откинул капюшон. Под ним оказалось лицо аскета — глубоко посаженные глаза, острый нос, тонкие губы, обветренная кожа. Лет пятидесяти, с сединой в волосах и печатью многолетнего поста на впалых щеках.

— Брат Иоахим, — представился он. — Исповедник его высокопреосвященства. Я знал, что вы придете, господин Ловец. Ждал вас.

— Ждал? — Кэтчер не опускал меч. — Откуда ты знал?

— Потому что я знал, что кардинал умрет не своей смертью. И знал, что Трибунал пришлет лучшего. — Брат Иоахим перевел взгляд на Лиссу, и в его глазах мелькнуло что-то странное — не страх, не отвращение, а скорее... узнавание? — А вы привели ведьму. Рискованный ход, Ловец. Если узнают...

— Если узнают, скажут спасибо, потому что без нее я бы здесь ничего не нашел, — отрезал Кэтчер. — Что ты знаешь?

Брат Иоахим вздохнул, прошел в центр зала и указал на пол. Там, на каменных плитах, был вырезан круг — глубокий, с бороздами, заполненными чем-то черным.

— Это было здесь всегда, — сказал он. — Когда кардинал купил этот дворец, подвал уже был таким. Старое капище, о котором забыли. Но он не забыл. Он нашел старые книги, научился читать знаки. И начал приходить сюда. Сначала редко, потом чаще. А в последний год — каждую ночь.

— Ты был с ним?

— Я пытался его остановить. Я его исповедник. Он рассказывал мне все. Думал, что я помогу ему молитвой. Но молитвы здесь бессильны. — Брат Иоахим перекрестился. — Он заключил сделку. С тем, кого вызвал. С Вельзеном.

Лисса вздрогнула и отшатнулась, как от удара.

— Вельзен? — переспросила она хрипло. — Ты уверен?

— Он называл это имя. Говорил, что оно дает ему силу, молодость, власть. Но требовало платы.

— Какой платы? — Кэтчер шагнул ближе.

Брат Иоахим отвел взгляд.

— Душ. Человеческих душ. Сначала тех, кто был при смерти, убогих, нищих — он сам выбирал их в приютах, причащал перед смертью, и душа отходила к Вельзену. Потом... потом потребовались младенцы. Некрещеные. У них души чистые, без греха, они особенно ценны для демонов.

У Кэтчера сжались кулаки.

— И сколько?

— Я не знаю. Может, десяток. Может, больше. Он перестал мне исповедоваться в этом. Только плакал иногда и просил молитв. За упокой.

— Где они? Где тела?

— Сожжены. Здесь, в этом зале. Видите черные пятна на полу? Это пепел. Он сжигал их в ритуальной печи, а пепел использовал для новых призывов. Круг замкнулся.

Лисса подошла к одному из темных пятен, опустилась на колени, провела рукой по камню. Когда она поднялась, на ее пальцах была черная сажа, и она смотрела на нее с ужасом.

— Здесь ребенок, — сказала она глухо. — Девочка. Лет пяти. Я чувствую ее боль. Она кричала, когда ее жгли.

Кэтчер подошел к ней, положил руку на плечо — жест, которого сам от себя не ожидал.

— Прекрати, — сказал он тихо. — Ты себя сжигаешь.

— Я должна, — ответила она, глядя на него пустыми глазами. — Я должна знать, с кем мы имеем дело. И я знаю теперь. Вельзен — это не просто демон. Это Пожиратель. Один из древнейших. Он питается душами, особенно детскими. Если он набрал силу здесь, в этом городе, то скоро начнется такое...

— Что начнется?

— Голод, мор, войны. Он питается страданиями. Чем больше страданий, тем он сильнее. И остановить его может только... — она запнулась.

— Что?

— Только тот, кто отдаст ему душу добровольно. Но так, чтобы обмануть. Я читала об этом в старых книгах. Нужна жертва, которая согласится, но в последний момент откажется. Тогда демон теряет силу. Но это почти невозможно — никто не может отказаться, когда видит его лицо.

— Ты видела его лицо? — спросил брат Иоахим, подходя ближе.

— Нет. Но моя мать видела. Она пыталась бороться с ним. Ей сказали, что если она отдаст себя, он оставит деревню. Она согласилась. Но в последний момент отказалась. И он убил ее. А деревню сжег дотла. Всех: стариков, детей, скотину. Никого не осталось.

— Твоя мать была ведьмой? — спросил Кэтчер, хотя уже знал ответ.

— Она была жрицей. Старой веры. Она знала, как говорить с теми, кто живет внизу. И она проиграла.

В зале повисла тишина. Слышно было только, как шипит факел в руке Кэтчера и где-то далеко капает вода.

— Что нам делать? — спросил Кэтчер, обращаясь то ли к Лиссе, то ли к монаху.

— Искать того, кто помогал кардиналу, — ответил брат Иоахим. — Он не мог делать это один. Такие ритуалы требуют помощников. Кто-то приводил детей, кто-то разжигал печь, кто-то чертил круги. Спросите слуг, спросите стражу. Кто-то знает. И этот кто-то, возможно, видел демона.

— Или сам стал им, — добавила Лисса.

Кэтчер кивнул, обдумывая.

— Ты пойдешь с нами? — спросил он монаха.

— Нет. Я останусь здесь. Буду молиться. Здесь, в этом зале, нужно молиться непрестанно, чтобы демон не вернулся. Пока вы ищете, я буду держать оборону.

— Молитвы против демона?

— Молитвы — это тоже оружие, Ловец. Может быть, единственное, которое у нас осталось.

Кэтчер хотел возразить, но Лисса тронула его за руку.

— Оставь его, — сказала она тихо. — Он прав. Здесь нужна вера. Даже если мы в нее не верим.

Они покинули зал, оставив брата Иоахима стоять на коленях в центре круга с распятием в руках. Когда они поднимались по лестнице, Кэтчер оглянулся. Монах уже начал читать молитву — тихо, но внятно, и его голос эхом разносился под сводами древнего капища.

Наверху их ждал камергер, который заметно нервничал.

— Господин дознаватель, там... там пришли из Трибунала. Прислали еще людей. Говорят, Верховный Инквизитор требует немедленного доклада.

— Передай, что доклад будет, когда я закончу, — отрезал Кэтчер.

— Но они настаивают... они говорят, что если вы не явитесь, они заберут ведьму. Для допроса.

Кэтчер и Лисса переглянулись.

— Сколько их?

— Пятеро. Вооружены. С арбалетами.

Кэтчер выругался сквозь зубы. Фон Айх явно решил подстраховаться — или, наоборот, убрать свидетелей. Если Лиссу заберут сейчас, он лишится единственного инструмента, который вообще что-то понимает в этом деле.

— Где они?

— Во дворе. Ждут у ворот.

Кэтчер быстро зашагал к выходу, Лисса за ним. В голове лихорадочно прокручивались варианты. Отдать Лиссу — значит провалить расследование. Не отдать — значит объявить войну собственному начальству.

Они вышли во двор. Пятеро стражников Трибунала в черных плащах с красными крестами стояли у ворот, арбалеты наготове. Командовал ими Мортус — тот самый немой палач с пустыми глазами и клеймом на лбу. Увидев Кэтчера, он выступил вперед и ткнул пальцем в Лиссу.

— Не отдам, — сказал Кэтчер громко. — Она под моей ответственностью.

Мортус покачал головой и достал из-за пазухи пергамент с печатью. Кэтчер взял его, прочитал. Приказ за подписью фон Айха: «Нюхача Лиссу доставить в Трибунал для немедленного допроса в связи с подозрением в колдовстве».

— Она и так подозревается в колдовстве, — криво усмехнулся Кэтчер. — Для того она и нюхач. Это не повод.

Мортус пожал плечами и сделал знак своим. Стражники вскинули арбалеты, целясь в Кэтчера и Лиссу.

Наступила тишина. Во дворце кто-то кричал, во дворе кудахтали куры, но здесь, у ворот, время остановилось. Кэтчер сжимал рукоять меча, понимая, что против пяти арбалетов у него нет шансов. Но отдать Лиссу он не мог.

— Ловец, — тихо сказала Лисса из-за его спины. — Отпусти меня. Я пойду. Не надо умирать из-за меня.

— Заткнись, — бросил он, не оборачиваясь. — Я решаю.

И вдруг у него в голове мелькнула мысль. Он достал из-за пазухи дневник кардинала и помахал им перед Мортусом.

— Видишь это? Здесь признание кардинала в ереси. В том, что он вызывал демона. Если ты сейчас заберешь нюхача, я отдам дневник городской страже и скажу, что Трибунал покрывал кардинала. Как думаешь, что сделает Папа?

Мортус замер. Его пустые глаза на мгновение ожили — в них мелькнуло что-то похожее на страх.

— Передай фон Айху: я закончу расследование сегодня к вечеру. И приду с докладом сам. А нюхач нужен мне до конца. Если он тронет ее раньше — дневник уйдет к Папе. Понял?

Мортус медленно кивнул. Махнул своим — арбалеты опустились. Он развернулся и пошел прочь, уводя отряд.

Кэтчер выдохнул, только когда они скрылись за поворотом. Рубаха на спине прилипла от пота.

— Ты рисковал, — сказала Лисса, глядя на него с новым выражением. — Ради меня. Почему?

Кэтчер повернулся к ней. В серых сумерках Торвальда ее лицо казалось бледным пятном, но глаза горели — два серых огня.

— Потому что ты — единственная нить, которая у меня есть, — ответил он хрипло. — И потому что я не люблю, когда у меня забирают инструмент. Пошли. У нас мало времени.

— Куда?

— К тем, кто приводил детей. К слугам. Кто-то должен был видеть, кто входил и выходил из этого проклятого подвала.

Они пошли обратно во дворец, и Лисса, шагая следом, впервые за долгое время почувствовала что-то, чего не чувствовала уже два года: надежду.

Шрамы прошлого

Дворец кардинала гудел, как потревоженный улей.

Слуги шарахались от Кэтчера и Лиссы, прятали глаза, крестились исподтишка. Весть о том, что дознаватель привел ведьму и спускался с ней в проклятый подвал, уже облетела все коридоры, обрастая чудовищными подробностями. Кто-то шептал, что Лисса вызывала духов умерших, кто-то — что она танцевала с демонами, а самый изобретательный клялся, что видел, как она превращалась в черную кошку и пила кровь из горла покойного кардинала.

Людская молва — то же пламя: чем больше подкидываешь страха, тем жарче горит.

Кэтчер игнорировал перешептывания. Он прошел в комнату, которую ему выделили для допросов — бывшую трапезную, где кардинал, случалось, обедал с избранными гостями. Длинный дубовый стол, стулья с высокими спинками, на стенах — гобелены с охотничьими сценами. Уютное место для убийцы.

Лисса устроилась в углу, на низкой скамье, подобрав под себя ноги и закутавшись в плащ. Она выглядела изможденной — спуск в подвал и встреча с братом Иоахимом отняли много сил. Но глаза ее горели по-прежнему ярко, и Кэтчер знал: она следит за каждым его движением, оценивает, просчитывает.

— Кого будем допрашивать первым? — спросила она тихо.

— Всех, кто имел доступ к подвалу. Слуг, стражу, келейников. — Кэтчер разложил на столе бумагу, приготовил перо и чернила. — Но начнем с тех, кто работал во дворце дольше всех. Они знают больше, чем говорят.

Первым ввели повара — толстого красномордого мужчину в засаленном фартуке, который трясся так, что жир на щеках колыхался.

— Именем Святого Трибунала, — начал Кэтчер официальным тоном, — отвечай: ты знал о подвале?

— З-знал, господин, — заикаясь, выдавил повар. — Винный погреб там. Я туда ходил за вином для стола его высокопреосвященства.

— Часто ходил?

— Раз в неделю. Иногда реже. Вино там хорошее, выдержанное, его много не надо.

— И ничего странного не замечал? Ни запахов, ни звуков?

Повар замялся, и это было заметнее всяких слов.

— Говори, — приказал Кэтчер. — Или поедешь в Трибунал, там Мортус быстро развяжет тебе язык.

— Было... было один раз, — выдохнул повар, обливаясь потом. — Месяца три назад. Спустился я за бутылкой, а там... там пахло паленым. Как будто мясо жгли. Я подумал — может, крысы проводку перегрызли, искра попала. Но темно было, я быстро взял вино и ушел. А наутро спрашиваю у старшего лакея — не горело ли чего ночью? А он говорит — нет, все тихо. Я и забыл.

— Почему не доложил кардиналу?

— А кому какое дело, господин? Подумаешь, запах. В подвалах всякое бывает. Может, канализация засорилась. Я не придал значения.

Кэтчер отпустил повара и вызвал старшего лакея — сухопарого старика с идеально выбритым лицом и манерами английского дворецкого.

Лакей держался увереннее, но Кэтчер видел: он тоже чего-то боится. Только боится иначе — не пыток, а разоблачения.

— Вы знали о ритуалах кардинала? — спросил Кэтчер в лоб.

Лакей побелел, но выдержал удар.

— Я знал, что его высокопреосвященство иногда спускается в подвал по ночам, — ответил он осторожно. — Сначала я думал — молиться. Он был благочестив. Но потом... потом я заметил, что после этих ночей он менялся. Становился моложе, бодрее. Я думал — Господь посылает ему благодать.

— А дети? — вмешалась Лисса из своего угла. — Ты видел детей, которых приводили во дворец?

Лакей вздрогнул, услышав ее голос — низкий, с хрипотцой, — но взял себя в руки.

— Детей приводили, — признал он. — Сирот из приютов. Кардинал говорил, что хочет помогать обездоленным, кормить их, одевать. Иногда они оставались ночевать. А утром уходили.

— Все уходили? — спросил Кэтчер.

Лакей опустил глаза.

— Не все. Некоторые... некоторые оставались дольше. Их кардинал определял в церковную школу. Так он говорил. Я не проверял.

— Сколько их осталось?

— Не считал, господин. Может, десяток за последний год. Может, больше.

Лисса встала со скамьи и подошла к лакею вплотную. Тот шарахнулся, но она остановилась в шаге, глядя ему в глаза.

— Ты знаешь, что с ними стало на самом деле? — спросила она тихо. — Ты догадываешься. Скажи.

Лакей молчал, но его лицо говорило само за себя. Страх, вина, стыд — все смешалось в гримасе, которая исказила его холеные черты.

— Я... я не знаю, — выдавил он. — Я не хотел знать. Это не мое дело. Я просто слуга.

— Ты соучастник, — отрезала Лисса. — Ты видел, как входят дети, и не видел, как они выходят. И молчал. За это — костер.

— Нет! — лакей рухнул на колени, ломая руки. — Господин, спасите! Я ничего не делал! Я только открывал двери! Я не знал, что там происходит!

— А теперь знаешь, — Кэтчер подошел ближе. — И расскажешь нам все. Имена тех, кто приводил детей. Кто еще помогал кардиналу. Кто из слуг спускался в подвал вместе с ним.

Лакей зарыдал — по-настоящему, навзрыд, размазывая слезы по лицу.

— Я не знаю имен! — закричал он. — Их приводил человек в черном, я его никогда не видел без капюшона. Он приходил по ночам, стучал в ворота, я открывал, он вводил ребенка и уходил. Я спрашивал кардинала — кто это? А он сказал: не твое дело. И добавил, что если я кому скажу — проклянет меня и род мой до седьмого колена.

— Когда он приходил в последний раз?

— Три дня назад. Привел девочку. Лет пяти, светловолосую. Она плакала, звала маму. Я... я дал ей конфету, чтобы замолчала. Господи, прости меня!

Лисса закрыла глаза, и Кэтчер увидел, как по ее щеке скатилась слеза — первая за все время.

— Где она сейчас? — спросила она тихо.

— Не знаю. Утром ее не было. Кардинал сказал, что отправил в школу при монастыре. Я поверил. Я хотел верить.

Кэтчер поднял лакея с колен.

— Иди. Но не вздумай бежать. Я за тобой пришлю.

Лакей выскочил из комнаты, забыв поклониться. Кэтчер повернулся к Лиссе. Она стояла неподвижно, глядя в стену, и слезы текли по ее лицу, но она не вытирала их.

— Ты чего? — спросил он, сам не зная зачем.

— Я вспомнила, — ответила она, не оборачиваясь. — Меня тоже так привели. Когда мне было пять. Только не во дворец, а в деревню к ведьме, которая меня учила. Мать отдала, чтобы спасти от солдат, которые жгли всех подряд. Я тоже плакала и звала маму. А она не пришла. Никогда.

Кэтчер молчал. Он не знал, что говорить в таких случаях. За двадцать лет работы в Трибунале он научился допрашивать, пытать, выносить приговоры, но не утешать.

— Мы найдем того, кто это делал, — сказал он наконец. — Обещаю.

Лисса повернулась к нему. Глаза ее покраснели, но взгляд остался твердым.

— Ты не можешь обещать, Ловец. Ты не знаешь, с чем мы столкнулись. Если это Вельзен, то он сильнее нас всех. Сильнее твоего меча, сильнее моей магии, сильнее всего Трибунала вместе взятого.

— Тогда зачем ты помогаешь?

— Потому что я хочу увидеть его лицо. Хочу понять, что убило мою мать. И если придется умереть — я умру, глядя ему в глаза.

Кэтчер отвел взгляд. В ее словах было столько решимости, что ему стало не по себе. Он привык иметь дело с жертвами, со сломленными, с теми, кто просит пощады. А эта девушка не просила ничего. Она требовала правды.

— У нас есть еще один свидетель, — сказал он, меняя тему. — Человек, который знал кардинала ближе всех. Его любовница.

Лисса удивленно подняла бровь.

— У кардинала была любовница? Церковь же запрещает...

— Церковь много чего запрещает, — усмехнулся Кэтчер. — Но кардиналы — тоже люди. А этот, судя по всему, любил женщин. И одна женщина знает о нем то, чего не знает никто.

— Где она?

— В городе. Держит дом свиданий для знати. Самый дорогой бордель в Торвальде. Называется «Райский сад». Слыхала?

Лисса покачала головой.

— Я два года в клетке, Ловец. Я даже не знаю, какое сейчас небо.

— Серое, как всегда, — буркнул Кэтчер. — Пошли. До вечера надо успеть.

Они вышли из дворца, сели на лошадей и поехали через город. Улицы Торвальда к вечеру становились опасными — из щелей выползали тени, из подворотен доносились пьяные крики, где-то дрались, где-то уже кого-то грабили. Но Кэтчера с его плащом Трибунала боялись даже самые отмороженные головорезы — значок инквизитора действовал лучше любого оружия.

«Райский сад» оказался трехэтажным особняком в центре города, рядом с собором. Наглость владелицы поражала: окна были ярко освещены, из-за дверей доносилась музыка, у входа стояли вышибалы в ливреях — настоящих, расшитых золотом, как у придворных.

— Она не боится? — удивилась Лисса.

— Она платит церкви, — объяснил Кэтчер. — Регулярно и много. Поэтому церковь смотрит сквозь пальцы. Тем более что клиенты здесь — те, кто в церкви и заправляет.

Он спешился, бросил поводья подбежавшему мальчишке-конюху и вошел внутрь, жестом приказав Лиссе следовать за ним.

Внутри пахло дорогими духами, воском и женскими телами. Мягкий свет от хрустальных люстр падал на ковры, стены, обитые шелком, на девушек в полупрозрачных одеяниях, которые порхали между гостями, разнося вино и улыбки.

К ним сразу подошел вышибала — громила с разбитым носом и взглядом убийцы.

— Господа, у нас закрытое заведение. Только по рекомендациям.

Кэтчер молча показал значок Трибунала. Вышибала побледнел и отступил.

— Где хозяйка? — спросил Кэтчер.

— На втором этаже. В зеленой гостиной. Я провожу.

Они поднялись по лестнице, миновали несколько дверей, за которыми слышались стоны и смех, и вошли в комнату, обитую зеленым шелком. Там, на диване, обитом парчой, полулежала женщина.

Она была прекрасна — той зрелой, уверенной красотой, которая не требует юности. Лет сорока, с густыми черными волосами, уложенными в сложную прическу, с огромными карими глазами и чувственными губами. На ней было платье из синего бархата, глубоко декольтированное, открывающее белоснежную кожу и дорогие украшения.

— Инквизиция? — усмехнулась она, разглядывая Кэтчера. — Какая честь. Обычно вы ловите таких, как я, а не приходите в гости. — Она перевела взгляд на Лиссу, и в глазах мелькнуло понимание. — А это кто? Не похожа на служанку.

— Это мой помощник, — отрезал Кэтчер. — Мне нужно поговорить о кардинале Клеменсе.

Женщина вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Кардинал умер, я слышала. Царство ему небесное, если такие, как он, туда попадают. — Она махнула рукой вышибале, и тот вышел, закрыв дверь. — Садитесь, господа. Разговор будет долгим?

— Насколько вы были близки? — спросил Кэтчер, садясь в кресло напротив.

Женщина усмехнулась, достала из ящичка столика длинный мундштук с папиросой, закурила — редкая роскошь в Торвальде, где табак стоил бешеных денег.

— Я была его единственным утешением в этом прогнившем городе, — сказала она, выпуская дым к потолку. — Он приходил ко мне раз в неделю, иногда чаще. Мы пили вино, разговаривали, занимались любовью. Он платил щедро. Я его слушала.

— О чем он говорил?

— Обо всем. О политике, о деньгах, о том, как ему надоела церковь с ее дурацкими запретами. О том, что он боится смерти. Очень боится. — Она затянулась. — Последнее время он стал приходить чаще. И выглядеть моложе. Я сначала думала — подлечился у алхимиков. Но потом поняла: что-то не так.

— Что именно?

— Глаза. У него изменились глаза. Стали пустыми. Как будто внутри никого нет. Я спрашивала, что случилось. А он смеялся и говорил: «Я нашел источник вечной молодости, дорогая. Хочешь попробовать?» Я думала — шутит. А теперь... теперь вижу, что не шутил.

— Он говорил о Вельзене? — спросила Лисса, вступая в разговор.

Женщина посмотрела на нее долгим взглядом.

— Ты ведьма, да? — спросила она. — Я чую. У меня нюх на таких. Моя бабка была ведьмой, ее сожгли, когда мне было десять. — Она усмехнулась горько. — Так что я знаю, о чем ты говоришь. Да, он упоминал это имя. Один раз, когда был пьян. Сказал: «Вельзен обещал мне все. А я отдам ему только тех, кто не нужен». Я спросила — кого? А он засмеялся и сказал: «Сирот, нищих, убогих. Их никто не хватится».

Кэтчер сжал кулаки.

— Вы знаете, кто помогал ему приводить детей?

— Не знаю. Но видела одного человека. Он приходил сюда пару раз с кардиналом. Высокий, худой, всегда в черном, с капюшоном. Лица я не видела, но руки у него были странные — белые, как у мертвеца, и длинные пальцы с черными ногтями.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Три дня назад. Они сидели вон там, — она указала на угол комнаты, — и о чем-то шептались. Потом кардинал ушел, а этот остался. Спросил, могу ли я принять его на ночь. Я отказала. Сказала, что у меня правила — только постоянные клиенты. Он усмехнулся и ушел. А наутро кардинал был мертв.

Кэтчер встал.

— Если он придет снова, дайте знать в Трибунал. Немедленно.

— А если он придет сегодня? — спросила женщина, и в ее голосе впервые прозвучал страх. — Я не хочу умирать, как Клеменс.

— Тогда не открывайте дверь. И молитесь.

Они вышли из «Райского сада» в ночь. Торвальд встретил их холодом и моросью. Лисса дрожала в своем плаще, но молчала.

— Ты как? — спросил Кэтчер, садясь на лошадь.

— Я думаю о том, что мы ищем не человека, — ответила она тихо. — Тот, с белыми руками и черными ногтями — это не человек. Это уже слуга демона. Полумертвец. Таких называют «пустыми». У них нет души, есть только оболочка, которой управляет Вельзен.

— Как его убить?

— Никак. Можно только изгнать. Но для этого нужно найти сосуд, в котором заперта его душа. Пока сосуд цел, он будет возвращаться снова и снова.

Кэтчер выругался сквозь зубы.

— И где искать этот сосуд?

— Там, где его убили. Или там, где он родился. Или там, где он заключил сделку. Это всегда связано с местом силы.

— Подвал кардинала?

— Возможно. Или что-то другое. Нужно искать.

Они поехали обратно в Трибунал. Кэтчер думал о том, что сказала Лисса, и в голове не укладывалось: как бороться с тем, что нельзя убить? Как победить то, что сильнее тебя?

В воротах Трибунала их встретил Мортус. Он молча ткнул пальцем в сторону кабинета фон Айха — Верховный Инквизитор ждал.

— Иди в камеру, — приказал Кэтчер Лиссе. — Я приду позже.

Она кивнула и исчезла в темноте коридора, уводившего в подвал. А Кэтчер пошел наверх — давать отчет человеку, который сегодня уже пытался забрать у него единственный ключ к разгадке.

Кабинет фон Айха находился на самом верху башни. Туда вели пятьдесят три ступени — опять это число, Кэтчер сбился со счета, но точно знал, что ступеней пятьдесят три. Тридцать три — возраст Христа, пятьдесят три — возраст Иуды? Он не помнил.

Фон Айх сидел в кресле, похожем на трон, и читал какие-то бумаги. При появлении Кэтчера он поднял голову.

— Ну? — спросил он без предисловий. — Что нашел?

Кэтчер выложил на стол дневник кардинала.

— Вот. Читайте.

Фон Айх взял книгу, пролистал несколько страниц, и его лицо медленно менялось — от высокомерного спокойствия до мрачной озабоченности.

— Демон, — сказал он тихо. — Кардинал вызывал демона.

— Да. И демон убил его, когда тот попытался отказаться от сделки.

— Ты нашел убийцу?

— Нашел того, кто помогал. «Пустого», как называет его ведьма. Слугу демона. Но его нужно изгнать, а не убить. Для этого нужна магия.

Фон Айх откинулся в кресле, и его маленькие глазки впились в Кэтчера.

— Ты предлагаешь использовать ведьму против демона?

— Я предлагаю использовать ведьму, чтобы найти способ. Иначе мы все сгорим. Вельзен уже здесь, в городе. Он питается душами. И с каждым днем становится сильнее.

Фон Айх молчал долго. Потом встал, подошел к окну, за которым чернела ночь.

— У тебя есть неделя, Ловец, — сказал он, не оборачиваясь. — Через неделю я должен доложить Папе, что убийца найден и наказан. Если ты не найдешь демона, я найду другого виноватого. Например, твою ведьму. И тебя за компанию. Понял?

— Понял.

— Иди. И не подведи.

Кэтчер вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Неделя. Семь дней, чтобы победить демона, которому тысячи лет. Семь дней, чтобы спасти себя и девушку, которую он должен был ненавидеть, но почему-то не мог.

Внизу, в камере, его ждала Лисса. Она сидела на соломе, глядя в маленькое окошко на серое небо, и ждала.

— Ну что? — спросила она, когда он вошел.

— Неделя, — ответил он коротко. — Потом — костер.

Она усмехнулась.

— Тогда у нас мало времени. Садись, Ловец. Рассказывай, что ты видел в своей жизни такого, что помогло бы нам выжить.

Кэтчер сел напротив нее на корточки.

— Я видел смерть, — сказал он тихо. — Много смертей. Свою жену. Своего сына. Они сгорели в огне, который зажгли маги. Я тогда был стражником, примчался слишком поздно. Дом уже догорал. Я слышал, как они кричат, но не мог войти — огонь был колдовской, не пускал. С тех пор я ненавижу магию. И тех, кто ею пользуется.

Лисса смотрела на него с новым выражением — не насмешка, не страх, а что-то похожее на понимание.

— Твою жену убили маги, — повторила она. — И ты поклялся мстить всем, кто владеет даром.

— Да.

— А теперь ты сидишь в камере с ведьмой и просишь ее о помощи. Жизнь — забавная штука, Ловец.

— Смешная, — согласился он. — До колик.

Они помолчали. В камере было холодно, пахло сыростью и крысами. Но Кэтчер вдруг понял, что ему здесь спокойнее, чем в собственной канцелярии.

— Завтра начнем искать «пустого», — сказал он, поднимаясь. — А сейчас спи. Завтра будет трудный день.

— А ты?

— Я покараулю. На всякий случай.

Он вышел, закрыл дверь и прислонился к стене спиной. Где-то в городе, в темноте, бродил убийца с белыми руками. Где-то в подвале кардинальского дворца молился брат Иоахим. А здесь, за решеткой, спала ведьма, которая стала его единственной надеждой.

Кэтчер закрыл глаза. В голове крутилась одна и та же мысль: если он проиграет, сгорит не только Лисса. Сгорит весь Торвальд. И никто не вспомнит, что когда-то здесь жили люди, которые пытались бороться с тьмой.

Серебряная нить

Ночь в Трибунале никогда не бывает тихой.

Где-то кричали пытаемые — глухо, надсадно, словно звери, попавшие в капкан. Где-то молились монахи — монотонно, заунывно, и их псалмы смешивались с криками в жуткую симфонию. Где-то скрипели двери, гремели цепи, и по каменным коридорам бродили тени — то ли стражники, то ли призраки тех, кто не дожил до утра.

Кэтчер не спал. Он сидел на скамье напротив камеры Лиссы, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в темноту. Меч лежал на коленях, рука на рукояти — старая привычка, от которой он не мог избавиться даже здесь, в относительной безопасности.

В камере было тихо. Лисса спала — или делала вид, что спит. Кэтчер слышал ее ровное дыхание, иногда — шорох соломы, когда она ворочалась. Странное дело: присутствие этой девушки за решеткой почему-то успокаивало его. Он знал, что она не сбежит — наручи не дадут, да и куда бежать из Трибунала? — но все равно чувствовал себя обязанным охранять ее.

Рассвет пробился сквозь узкое окошко под потолком бледным, больным светом. Где-то в городе запели петухи, заглушая крики и молитвы. Кэтчер поднялся, разминая затекшую спину, и подошел к решетке.

— Просыпайся, — позвал он негромко. — Пора.

Лисса открыла глаза мгновенно, как кошка — без перехода, сразу ясные и внимательные. Она села на соломе, поправила спутанные волосы.

— Что будем делать?

— Искать «пустого». Но сначала — завтрак. Ты два года ела баланду Морга, пора попробовать нормальную еду.

Она усмехнулась, но встала без возражений. Кэтчер отпер камеру, накинул ей на руки короткий поводок — формальность, но устав требовал, — и они пошли в трапезную для низших служителей.

Трапезная Трибунала представляла собой длинное помещение со сводчатым потолком, где пахло кислыми щами и горелым хлебом. За длинными деревянными столами сидели стражники, писцы, младшие дознаватели — все в черном, все с постными лицами. При появлении Кэтчера с ведьмой на поводке трапезная затихла.

Кэтчер прошел к раздаче, взял две миски щей, два ломтя хлеба и кружку воды. Сел за свободный стол в углу, жестом приказав Лиссе садиться напротив.

— Ешь, — сказал он, пододвигая миску. — Силы понадобятся.

Лисса взяла ложку, попробовала. Щи оказались горячими, наваристыми, с мясом — после двух лет баланды это был пир богов. Она ела медленно, смакуя каждый глоток, и Кэтчер видел, как к ней возвращаются краски — щеки порозовели, глаза заблестели.

— Спасибо, — сказала она тихо, отодвигая пустую миску.

— Не за что. Ты работаешь — я кормлю. Честный обмен.

— Честного обмена с ведьмой не бывает, Ловец. — Она усмехнулась. — Всегда кто-то остается в дураках.

— Посмотрим.

Они вышли из Трибунала, когда город только просыпался. Торвальд встречал утро привычным серым туманом, вонью и криками разносчиков. Лошади ждали у ворот, оседланные конюхами, которые косились на Лиссу с суеверным страхом.

— Куда едем? — спросила она, забираясь в седло.

— В Гетто. К алхимикам. Если кто и знает о «пустых», так это они.

Алхимики в Торвальде были фигурой особой. Церковь их не жаловала — слишком близко к магии, — но и не трогала, потому что алхимия помогала в лекарском деле, в металлургии, в изготовлении красок для икон. Они жили на окраинах, в Гетто, среди кожевников и мясников, варили свои зелья в темных подвалах и боялись Трибунала больше чумы.

Гетто начиналось сразу за городской стеной, отделявшей приличных граждан от отбросов общества. Там не было мощеных улиц — только грязь по колено, в которой копошились свиньи и дети. Дома лепились друг к другу, кривые, покосившиеся, с подпорками и заплатами на крышах. Воняло здесь так, что даже привычный к вони Кэтчер сморщился.

— Мать моя здесь жила, — неожиданно сказала Лисса. — До того как ее сожгли. Мы тоже ютились в такой же конуре. Я помню запах — кожа, моча и надежда. Надежда воняет хуже всего.

Кэтчер промолчал. Он не знал, что сказать, да и не был уверен, что его слова здесь нужны.

Они остановились у низкого каменного дома с заколоченными окнами. Над дверью висел деревянный щит с изображением реторты и перегонного куба — знак алхимика, понятный только посвященным.

Кэтчер постучал три раза, потом еще два — условный сигнал, известный в Трибунале. Дверь приоткрылась, и в щели блеснул настороженный глаз.

— Кто?

— Инквизиция. Открывай, дело есть.

Дверь распахнулась, пропуская их внутрь. За ней стоял маленький, сморщенный человечек в кожаном фартуке, с руками, испачканными чем-то черным. Он кланялся и трясся одновременно.

— Господин дознаватель, какая честь... мы ничего не нарушаем, все по лицензии, платим налоги...

— Заткнись, — оборвал его Кэтчер. — Мне нужен старший. Главный алхимик Гетто.

— Я... я старший, — пролепетал человечек. — Меня зовут мастер Корнелиус. Чем могу служить?

Кэтчер прошел в комнату, служившую одновременно лабораторией и жильем. Вдоль стен тянулись полки с банками, склянками, пучками сушеных трав. В центре стояла печь с ретортами, в которой что-то булькало и пузырилось. Пахло серой, ртутью и еще чем-то сладковато-тошнотворным.

Лисса вошла следом и сразу замерла, принюхиваясь. Ее лицо напряглось.

— Здесь была магия, — сказала она тихо. — Недавно. Сильная.

Корнелиус побледнел еще больше, если это было возможно.

— Госпожа ошибается, — залепетал он. — У нас только алхимия, чистая наука, никакого колдовства...

— Не ври, — оборвал Кэтчер. — Я не за этим пришел. Мне нужна информация о «пустых».

Алхимик вздрогнул так, словно Кэтчер ударил его.

— Откуда... откуда вы знаете это слово?

— Знаю. Говори.

Корнелиус заметался по комнате, заламывая руки.

— Господин, это опасно. Очень опасно. Если они узнают, что я говорил...

— Кто — они?

— Те, кто служит. Пустые. Они везде. У них нет лиц, но они есть. Они приходят по ночам, забирают тех, кто слишком много знает. Я не хочу умирать!

Кэтчер шагнул к нему, схватил за фартук и притянул к себе.

— Слушай меня, алхимик. Если ты не скажешь, я заберу тебя в Трибунал. Там Мортус быстро выбьет из тебя все, что ты знаешь. А потом все равно сожжет за компанию. Выбирай: смерть сейчас или смерть потом, но с шансом выжить, если поможешь.

Корнелиус затрясся, зарыдал, но кивнул.

— Хорошо, хорошо, я скажу. Только отпустите.

Кэтчер разжал пальцы. Алхимик отшатнулся, прижался к полкам, чуть не опрокинув банку с какой-то дрянью.

— «Пустые» — это люди, которые отдали душу демону, — заговорил он быстро, захлебываясь словами. — Они не умирают, но и не живут. У них нет чувств, нет страха, нет боли. Они делают только то, что прикажет хозяин. Их нельзя убить обычным оружием — раны затягиваются, даже если отрубить голову. Они возвращаются снова и снова, пока не уничтожить сосуд.

— Сосуд? — переспросила Лисса. — Что за сосуд?

— То, в чем заперта их душа. Когда человек заключает сделку с демоном, он отдает душу не сразу. Сначала — часть. Потом еще часть. А последнюю, самую важную часть, он прячет в какой-нибудь предмет — камень, монету, украшение. Пока предмет цел, душа привязана к миру, и «пустой» может возвращаться. Уничтожь предмет — и душа уйдет в ад, а тело рассыплется в прах.

— Где искать сосуд?

— Там, где была заключена сделка. Или там, где «пустой» провел больше всего времени. Он всегда держит сосуд при себе, но прячет так, чтобы никто не нашел. Может, в стене, может, в полу, может, носит на шее. Надо искать.

Кэтчер переглянулся с Лиссой.

— У нас есть описание одного «пустого». Высокий, худой, руки белые, пальцы длинные, ногти черные. Знаешь такого?

Корнелиус задумался, потом его лицо исказилось ужасом.

— Господин... это же Мордехай! Он был алхимиком, как я, лет двадцать назад. Очень талантливый. Искал философский камень, эликсир бессмертия. А потом исчез. Говорили, что уехал в другие земли. Но я видел его месяц назад. Здесь, в Гетто. Он пришел ко мне ночью, постучал в дверь. Я открыл, а он стоит — белый, как мел, глаза пустые, руки дрожат. Сказал: «Корнелиус, я нашел то, что искал. Но цена оказалась слишком высока. Предупреди остальных — не связывайтесь с тем, кто живет внизу». И ушел. Я думал — бредит, спятил от опытов. А теперь...

— Где он живет? Где его дом?

— На краю Гетто, у старого кладбища. Там дом заброшенный, лет двадцать никто не жил. Но если он вернулся...

— Веди.

Корнелиус замотал головой.

— Нет, господин, не просите! Я не пойду туда! Там смерть!

— Тогда скажи точно, где.

Алхимик трясущейся рукой набросал на клочке пергамента карту — кривые линии, перекрестки, ориентиры.

— Вот здесь. Увидите старую иву у ворот. Там дом. Но не ходите ночью. Днем он слабее. Ночью — сила демона растет.

Кэтчер спрятал карту.

— Если соврал — вернусь и сожгу твою лавку вместе с тобой.

— Не соврал, господин, клянусь!

Они вышли из дома алхимика, и Лисса глубоко вздохнула, словно вынырнула из грязной воды.

— Ты ему веришь? — спросила она.

— Процентов на пятьдесят. Но это больше, чем ничего. Едем на кладбище.

Дорога к старому кладбищу петляла между покосившимися домами, мимо боен, где резали скот, и коптилен, где вялили рыбу. Чем дальше, тем беднее становились жилища, тем грязнее улицы, тем реже попадались люди. Гетто кончалось, начиналась ничейная земля.

Старое кладбище встретило их запахом тлена и тишиной. Здесь хоронили бедняков — без гробов, просто заворачивали в саван и бросали в общую яму. Кресты стояли криво, многие повалились, могилы осели, и в некоторых местах земля провалилась, обнажая кости.

Дом Мордехая стоял на самом краю, у высокой стены, отделявшей кладбище от пустоши. Это было двухэтажное строение из темного камня, с узкими окнами, заколоченными досками, и провалившейся крышей. Вокруг рос бурьян в человеческий рост, и среди него чернела та самая ива, о которой говорил алхимик — старая, полусгнившая, с ветвями, свисающими до земли.

— Чувствуешь? — тихо спросил Кэтчер, обнажая меч.

Лисса закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Ее лицо побледнело, на лбу выступила испарина.

— Да, — выдохнула она. — Он там. Один. Но вокруг него — столько тьмы, что у меня кружится голова. Это как смотреть в бездну.

— Держись за мной. И не вздумай колдовать без команды.

Они подошли к двери. Она была приоткрыта — черный провал, из которого тянуло холодом и гнилью. Кэтчер толкнул ее плечом, и она со скрипом отворилась, открывая темноту.

Внутри было пусто. Сгнившая мебель, кучи мусора, на полу — следы недавнего пребывания: окурки свечей, пустая бутылка, кости — похоже, куриные, но кто знает. На стенах — странные символы, начерченные углем, те самые, что были в подвале кардинала.

— Он здесь был недавно, — прошептала Лисса. — Сегодня ночью. След еще свежий.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Но... там, — она указала на лестницу, ведущую в подвал. — Там сильнее всего пахнет.

Кэтчер двинулся вниз. Лестница скрипела под ногами, грозя провалиться. С каждой ступенькой холод становился сильнее, воздух — плотнее, и тьма — гуще, словно она была живой и дышала.

Подвал оказался просторным. В центре стоял алтарь — грубо сколоченный из досок, накрытый черной тканью. На алтаре горели свечи — пять штук, как в подвале кардинала, и лежало что-то, завернутое в холстину.

Кэтчер подошел ближе, откинул ткань и замер.

Там лежала девочка. Лет пяти, светловолосая, с восковым лицом и закрытыми глазами. Она была мертва — но не разлагалась, а словно спала. На груди, прямо над сердцем, алело то же пятно, что у кардинала.

— Та самая, — выдохнула Лисса. — Которую привели три дня назад.

— Он готовил новый ритуал, — понял Кэтчер. — Хотел призвать демона снова.

И в этот момент за их спинами раздался голос — тихий, шипящий, как змеиный:

— Вы пришли. Хорошо. Я ждал гостей.

Они обернулись.

В проеме двери стоял он — Мордехай, бывший алхимик, а теперь «пустой». Высокий, худой, с кожей белой, как бумага, и глазами без зрачков — пустыми, как у дохлой рыбы. Руки его, длинные, с черными ногтями, висели вдоль тела, но пальцы шевелились, словно сами по себе.

— Ты убил кардинала, — сказал Кэтчер, поднимая меч.

— Я выполнял волю хозяина, — ответил Мордехай. — Кардинал хотел отказаться от сделки. Хозяин не прощает предательства.

— А эти дети? — Лисса шагнула вперед, и Кэтчер не успел ее остановить. — Они тоже предали?

— Дети — это пища, — равнодушно ответил «пустой». — Хозяин питается душами. Чем чище душа, тем вкуснее. А дети — самые чистые.

— Тварь! — выкрикнула Лисса, и в ее голосе зазвенела магия — наручи на запястьях нагрелись, задымились, но она не обратила внимания. — Ты продал душу за бессмертие и теперь убиваешь детей?

— Я продал душу за знание, — поправил Мордехай. — И получил его. Теперь я вижу то, что не видят другие. Например, я вижу тебя, ведьма. Ты сильна. Очень сильна. Хозяин будет рад получить тебя.

Он шагнул вперед, и Кэтчер вскинул меч, но Мордехай даже не взглянул на него — он смотрел на Лиссу, и в его пустых глазах загорелся какой-то жуткий голод.

— Иди сюда, — прошептал он. — Стань одной из нас. Хозяин даст тебе силу, о которой ты мечтаешь. Силу отомстить тем, кто сжег твою мать.

Лисса замерла. Кэтчер видел, как в ее глазах мелькнуло сомнение — всего на миг, но достаточно, чтобы понять: искушение велико.

— Не слушай его! — крикнул он, бросаясь вперед.

Меч описал дугу и врубился в плечо Мордехая. Лезвие вошло легко, как в масло, но крови не было — только черная жижа, которая зашипела, соприкасаясь с воздухом. Мордехай даже не покачнулся. Он повернул голову к Кэтчеру и усмехнулся.

— Глупый человек. Разве тебе не сказали? Меня нельзя убить.

Он взмахнул рукой, и Кэтчер отлетел к стене, ударившись спиной так, что из легких вышибло воздух. Меч выпал, покатился по полу.

Мордехай двинулся к Лиссе, протягивая свои белые руки.

— Иди ко мне, девочка. Хозяин ждет.

Лисса стояла неподвижно, глядя на него. Кэтчер видел, как дрожат ее губы, как сжимаются кулаки, как дымятся наручи, готовые взорваться от перегрузки.

— Нет, — сказала она вдруг твердо. — Я не пойду с тобой. И с твоим хозяином.

Она подняла руки, и наручи вспыхнули ярким светом, обжигая запястья. Из ее пальцев вырвалась серебряная нить — точно такая же, как та, что они нашли в руке кардинала, — и обвилась вокруг горла Мордехая.

— Ты думал, я простая ведьма? — прошептала Лисса, и в ее голосе зазвучала сила, от которой у Кэтчера волосы встали дыбом. — Ты думал, меня можно купить? Я дочь той, кто сражалась с Вельзеном и проиграла. Но я не проиграю. Я научена.

Серебряная нить затянулась, и Мордехай захрипел, хватаясь за горло. Из его рта потекла черная жижа, глаза выкатились из орбит. Он упал на колени, потом на пол и забился в конвульсиях.

— Где сосуд? — крикнула Лисса, наклоняясь к нему. — Где твоя душа?

Мордехай указал дрожащим пальцем на алтарь, под тело мертвой девочки. Лисса рванулась туда, откинула холстину, и под трупом нашла небольшую шкатулку из черного дерева.

— Здесь, — выдохнула она.

— Открой! — крикнул Кэтчер, поднимаясь с пола.

Лисса открыла. В шкатулке лежал кусок янтаря, а внутри него — черная точка, похожая на зрачок. Точка пульсировала, словно живая.

— Это она, — сказала Лисса. — Его душа.

Мордехай на полу завыл — страшно, нечеловечески, как зверь.

— Не надо! — закричал он. — Я все сделаю, все скажу! Только не убивайте!

Кэтчер подошел к нему, поднял меч.

— Ты убивал детей. Ты продал душу демону. Ты заслужил смерть.

— Я не сам! — закричал Мордехай, корчась на полу. — Меня заставили! Он обещал мне знание, а потом забрал душу! Я не хотел!

— Все так говорят, — равнодушно ответил Кэтчер. — Лисса, давай.

Лисса сжала янтарь в кулаке, и серебряная нить на горле Мордехая засветилась ярче. Он закричал — раз, другой, третий, а потом его тело рассыпалось в прах. Прямо на глазах. Сначала кожа, потом мышцы, потом кости — все превратилось в серую пыль, которая осела на полу.

Лисса разжала кулак. Янтарь треснул, и черная точка исчезла, испарилась.

В подвале стало тихо. Только свечи шипели на алтаре да где-то далеко, наверху, каркали вороны.

Кэтчер подошел к Лиссе. Наручи на ее руках почернели, кожа под ними вздулась волдырями — ожоги были серьезные. Но она стояла прямо, глядя на кучку праха, оставшуюся от Мордехая.

— Ты как? — спросил он.

— Я в порядке, — ответила она, но голос дрожал. — Это была магия моей матери. Я никогда не пробовала ее раньше. Думала, не получится.

— Получилось. — Кэтчер посмотрел на труп девочки на алтаре. — Ее нужно похоронить. По-человечески.

— Да.

Они завернули тело в холстину и вынесли из подвала. На кладбище, под старой ивой, Кэтчер вырыл мечом неглубокую могилу — земля была мягкой, сырой. Лисса опустила тело в яму и прошептала несколько слов — не молитву, что-то другое, древнее.

— Пусть ее душа найдет покой, — сказала она, когда они засыпали могилу. — Теперь она свободна от него.

Кэтчер стоял рядом, глядя на свежий холмик. В голове было пусто и холодно.

— Мы убили только слугу, — сказал он тихо. — Демон остался.

— Да. Но теперь мы знаем, как с ним бороться. Нужно найти сосуд. Его собственный сосуд. Где-то в этом городе Вельзен спрятал свою душу.

— Душа демона?

— Да. У них тоже есть слабость. Они не могут существовать в нашем мире без привязки. Когда демона призывают, его душа запечатывается в какой-то предмет. Уничтожь предмет — и демон исчезнет. Навсегда.

Кэтчер посмотрел на горизонт, где солнце пыталось пробиться сквозь серую мглу.

— Значит, будем искать. У нас осталось шесть дней.

Они пошли к лошадям, оставив за спиной старую иву, свежую могилу и дом, где рассыпался в прах тот, кто хотел стать бессмертным.

В Торвальде снова начинался день — серый, холодный, полный страха и надежды.

Демон среди нас

Обратная дорога в Трибунал заняла больше времени, чем предполагал Кэтчер.

Лисса сидела в седле, плотно закутавшись в плащ, и молчала. Ее руки, обожженные магией, она прятала в складках ткани, но Кэтчер видел, как она морщится при каждом толчке — ожоги болели, и сильно. Наручи, почерневшие и оплавившиеся, она сорвала сразу после боя и бросила в подвале Мордехая. Теперь запястья девушки были открыты, и на них вздувались волдыри, местами лопнувшие и сочившиеся сукровицей.

— Надо перевязать, — сказал Кэтчер, останавливая лошадь у первой же лавки знахаря на окраине Гетто.

— Не надо, — отозвалась Лисса глухо. — Само заживет. Я не чувствую боли.

— Врешь.

— Чувствую, но терплю. Это не первое.

Кэтчер спорить не стал. Он спешился, вошел в лавку и через минуту вышел с пучком сухой травы, глиняной баночкой мази и чистыми тряпицами.

— Давай руки, — приказал он, усадив Лиссу на завалинку у лавки.

Она послушно протянула руки, и Кэтчер принялся обрабатывать раны. Он делал это грубо, без нежности, но старательно — сказывалась старая привычка перевязывать товарищей после стычек. Лисса молчала, только иногда вздрагивала, когда мазь касалась самых глубоких ожогов.

— Ты сильная, — сказал он, завязывая тряпицу на левом запястье. — Я думал, после двух лет в клетке сломаешься.

— Я ломалась, — тихо ответила она. — Много раз. Просто потом собирала себя заново. По кусочкам. Мать учила: «Ведьму можно сжечь, но нельзя сломать. Пока она помнит, кто она есть».

— И кто ты есть?

Лисса подняла на него глаза — серые, прозрачные, с той странной глубиной, от которой у Кэтчера каждый раз холодело внутри.

— Я — память. О тех, кого сожгли. О тех, кого убили. О тех, кто не успел стать собой. Я ношу их в себе. Поэтому я сильная.

Кэтчер закончил перевязку и поднялся.

— Поехали. Надо доложить фон Айху.

В Трибунале их встретили настороженные взгляды. Слух о том, что Кэтчер водит ведьму по городу и даже спускался с ней в подвал кардинала, уже оброс такими подробностями, что сам Кэтчер казался еретиком почище Лиссы. Но открыто никто не выступал — боялись.

Фон Айх принял их в том же кабинете наверху башни. При виде обожженных рук Лиссы его маленькие глазки сузились, но он ничего не сказал — только указал на стулья.

— Докладывай, — бросил он Кэтчеру.

Кэтчер рассказал все: о подвале кардинала, о брате Иоахиме, о «пустом» Мордехае, о детских жертвах, о серебряной нити и о том, как Лисса уничтожила слугу демона.

Фон Айх слушал молча, только барабанил пальцами по столу. Когда Кэтчер закончил, он долго смотрел в окно, за которым сгущались сумерки.

— Значит, демон, — сказал он наконец. — Настоящий демон из древних. В моем городе.

— Да.

— И ты утверждаешь, что убить его нельзя? Только изгнать, уничтожив сосуд?

— Так говорит ведьма. И так подтвердил «пустой» перед смертью.

Фон Айх повернулся к Лиссе. В его взгляде не было ненависти — только холодный, расчетливый интерес.

— Ты можешь найти этот сосуд?

Лисса покачала головой.

— Не знаю. Сосуд может быть где угодно. В стене, под полом, в шкатулке, в украшении. Но есть способ. Демон всегда охраняет сосуд. Где он чаще всего появляется, где сильнее всего его присутствие — там и надо искать.

— Где он появляется?

— В подвале кардинала. Там проводились ритуалы. Там он набирал силу. Значит, сосуд где-то рядом. Может, в самом дворце, может, в подземельях под ним.

Фон Айх встал, прошелся по кабинету.

— Дворец кардинала сейчас опечатан. Папа назначил нового управляющего. Чужака. Он не допустит нас в подвал без особого разрешения.

— Тогда добудьте разрешение, — жестко сказал Кэтчер. — Или мы проиграем.

— Ты забываешься, Ловец.

— Я помню, что у нас осталось пять дней. Потом вы сожжете нас, а демон останется. И будет жрать дальше.

Фон Айх остановился, в упор глядя на Кэтчера.

— Ты рискуешь, мальчик. Я могу сжечь тебя прямо сейчас за дерзость.

— Можете. Но тогда ищите другого дурака, который полезет в пасть к демону.

Повисла тишина. Лисса затаила дыхание. Она видела, как напряглись желваки на скулах Инквизитора, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотник кресла.

Но фон Айх не ударил. Он усмехнулся — криво, зло, но усмехнулся.

— Ты всегда был наглым щенком, Кэтчер. За это я тебя и держу. — Он махнул рукой. — Ладно. Я добуду разрешение. Завтра утром идете в подвал. Но если ничего не найдете — пеняйте на себя.

— Найдем, — отрезал Кэтчер. — Разрешите идти?

— Иди. И ведьму забери. Пусть пока поживет в камере. Но кормить нормально. Она мне нужна живой.

Кэтчер и Лисса вышли. В коридоре Лисса выдохнула.

— Он страшный человек.

— Он Инквизитор. Они все страшные. — Кэтчер посмотрел на нее. — Ты как? Дойдешь до камеры?

— Дойду. Я не стеклянная.

В камере Лисса сразу легла на солому, прикрыв глаза. Кэтчер постоял у двери, глядя на нее.

— Завтра будет трудный день, — сказал он. — Отдыхай.

— А ты?

— Я покараулю.

— Опять? — Она усмехнулась, не открывая глаз. — Ты как цепной пес, Ловец. Все сторожишь кого-то.

— Привычка.

Он вышел, прислонился к стене и закрыл глаза. В голове крутились обрывки мыслей: демон, сосуд, пять дней, детские трупы, серебряная нить. Слишком много всего для одного расследования.

Ночь прошла спокойно. Крики в подвалах стихли к полуночи, только монахи читали псалмы где-то далеко, и их голоса эхом разносились по коридорам. Кэтчер задремал, сидя на скамье, но сон был чутким — малейший шорох заставлял его хвататься за меч.

Утром Морг принес завтрак: миску каши, ломоть хлеба и кружку воды. Кэтчер сам отнес это Лиссе, дождался, пока она поест, и повел к выходу.

Фон Айх уже ждал их у ворот. Рядом с ним стоял незнакомый священник — высокий, худой, с бледным лицом и глазами, которые смотрели сквозь собеседника.

— Это отец Амвросий, — представил фон Айх. — Новый управляющий дворцом кардинала. Он проведет вас в подвал.

Отец Амвросий окинул Лиссу взглядом, полным брезгливости.

— Ведьма, — сказал он не столько спрашивая, сколько утверждая. — Вы хотите ввести ведьму в освященное место?

— Я хочу найти демона, — отрезал Кэтчер. — А она — единственная, кто может его учуять. Если вам дороже чистота стен, чем души горожан, я могу умыть руки.

Амвросий поджал губы, но кивнул.

— Хорошо. Идемте.

Они поехали к дворцу кардинала. Утро было серым, моросил дождь — обычная погода для Торвальда. Город просыпался медленно, нехотя, словно тоже чувствовал приближение беды.

Во дворце их встретил тот же камергер, который заметно осунулся за ночь. Он проводил их к лестнице в подвал, но спускаться отказался — сказал, что нога болит.

Кэтчер, Лисса и отец Амвросий спустились в ротонду с фресками. При дневном свете, проникающем через заложенное окно, они выглядели еще страшнее — чудовища на стенах словно шевелились, следили за людьми пустыми глазами.

— Мерзость, — прошептал Амвросий, осеняя себя крестным знамением. — Как кардинал мог допустить такое?

— Он не допускал. Он этим жил, — ответил Кэтчер. — Лисса, ищи.

Лисса прошла в центр зала, туда, где на полу был вырезан круг. Она закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Ее лицо напряглось, руки — замотанные тряпицами — затряслись.

— Здесь сильный след, — сказала она глухо. — Очень. Но сам сосуд... его здесь нет. Он был, но его унесли.

— Куда?

— Не знаю. След ведет... — она повернулась, указывая на стену за алтарем. — Туда. Там есть проход.

Кэтчер подошел к стене. Она казалась монолитной — камень, фрески, ничего особенного. Но Лисса подошла ближе, провела рукой по изображению крылатой твари, и камень под ее пальцами... дрогнул.

— Здесь щель, — сказала она. — Тонкая, почти незаметная. Но есть.

Кэтчер налег плечом — стена не поддалась. Тогда он вынул меч и вставил лезвие в щель, нажал. Камень со скрежетом повернулся, открывая темный проем.

— Тайный ход, — выдохнул Амвросий. — Господь всемогущий...

— За мной, — приказал Кэтчер, зажигая факел.

Они вошли в узкий коридор, вырубленный в скале. Стены здесь были гладкими, отполированными — работа явно не средневековых каменотесов, а кого-то более древнего. Воздух был спертым, сухим, пахло пылью и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным, как от засохшей крови.

Коридор вел вниз. Они прошли шагов двести, когда Лисса остановилась.

— Здесь, — прошептала она. — Здесь он был. Совсем недавно.

Кэтчер поднял факел. Они стояли перед небольшой пещерой, в центре которой возвышался алтарь — настоящий, древний, сложенный из черного камня. На алтаре горели свечи — пять штук, как везде, — а в центре лежал предмет, завернутый в черный бархат.

— Не подходите! — крикнула Лисса, но Кэтчер уже шагнул вперед.

В тот же миг воздух в пещере сгустился, стал тяжелым, как вода. Свечи погасли. Факел в руке Кэтчера затрещал и погас тоже.

Наступила тьма. Абсолютная, непроглядная, живая.

— Ловец! — крикнула Лисса.

— Я здесь, — отозвался он, пытаясь нащупать меч.

И вдруг тьма заговорила.

Голос был низким, вибрирующим, он шел отовсюду сразу — из стен, из пола, из самой пустоты. Он не звучал в ушах — он звучал в голове, в груди, в каждой косточке.

«Вы пришли. Я ждал».

— Вельзен, — выдохнула Лисса.

«Умная девочка. Твоя мать тоже была умной. И так же глупо умерла».

— Не смей говорить о ней!

«Я не говорю. Я показываю».

В темноте вспыхнул свет — не факел, не свеча, а холодное, голубоватое сияние, исходящее от алтаря. И в этом сиянии Кэтчер увидел...

Он увидел свою жену.

Она стояла в двух шагах от него, живая, настоящая, с той самой улыбкой, с которой встречала его каждый вечер. На руках у нее был ребенок — их сын, трехлетний мальчуган с вихрами на голове.

— Кэтчер, — позвала она. — Почему ты не спас нас? Почему опоздал?

— Ты... ты мертва, — прошептал он, пятясь.

— Мы мертвы из-за тебя. Ты должен был быть рядом. Ты обещал.

Ребенок повернул голову, и Кэтчер увидел его лицо — обгоревшее, черное, с провалами вместо глаз.

— Папа, — прошепелявил он обугленным ртом. — Папа, больно. Сделай так, чтобы не было больно.

Кэтчер закричал. Он упал на колени, закрывая голову руками, а видения кружились вокруг него — жена, сын, мать, отец, все, кого он потерял за эти двадцать лет.

— Это не они! — услышал он сквозь крик голос Лиссы. — Это демон! Он показывает то, что ты боишься увидеть! Не смотри!

Но Кэтчер не мог не смотреть. Он видел, как жена протягивает к нему руки, как с них слезает кожа, как обнажаются кости...

— Ловец! — Лисса вдруг оказалась рядом, схватила его за плечи, встряхнула. — Смотри на меня! Только на меня!

Он поднял глаза. Лисса стояла перед ним, бледная, с обожженными руками, с тряпицами на запястьях, но живая, настоящая. Ее серые глаза горели в темноте.

— Это иллюзия, — сказала она твердо. — Он питается страхом. Чем больше боишься, тем он сильнее. Не бойся.

— Я... я не могу...

— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь. Вспомни, кто ты. Ты Ловец. Ты ищешь правду. И ты нашел ее. Теперь смотри на меня и дыши.

Кэтчер смотрел на нее, и постепенно видения таяли, отступали в темноту. Жена исчезла, сын исчез, осталась только Лисса, тяжелое дыхание отца Амвросия, который бормотал молитвы в углу, и холодный голос демона, звучащий уже тише.

«Ты сильна, ведьма. Сильнее матери. Но и ты сломаешься. Все ломаются».

— Заткнись, — ответила Лисса. — Ты здесь чужой. Убирайся.

Она подняла руки, и из ее пальцев снова вырвалась серебряная нить — тоньше, чем в прошлый раз, но ярче. Нить ударила в алтарь, в черный предмет на нем, и демон закричал — по-настоящему, больно, страшно.

Свет погас. Темнота рассеялась. Факел Кэтчера вспыхнул снова, озаряя пещеру.

Они были одни. На алтаре, среди оплывших свечей, лежал тот самый предмет — небольшая статуэтка из черного камня, изображающая крылатую тварь с человеческим лицом. Лицо это было прекрасным и ужасным одновременно — юноша с пустыми глазами и оскаленным ртом.

— Сосуд, — выдохнула Лисса. — Это он.

Кэтчер поднялся, опираясь на меч. Ноги дрожали, в голове гудело, но он взял себя в руки.

— Уничтожай.

— Не здесь, — покачала головой Лисса. — Если уничтожить здесь, демон вырвется наружу. Нужно освященное место. Церковь. Алтарь. Там, где сила Бога сильнее.

— Собор, — подал голос отец Амвросий, выползая из угла, где прятался. — В соборе есть алтарь Святого Михаила — победителя демонов. Там можно.

— Веди, — приказал Кэтчер.

Лисса взяла статуэтку, завернула в край своего плаща, и они пошли назад. Коридор, лестница, ротонда, дворец — все это они прошли как во сне. Кэтчер все еще видел перед глазами лицо жены, слышал голос сына. Но рядом была Лисса, и это помогало держаться.

Собор Торвальда возвышался над городом, как каменный исполин. Готические башни упирались в серое небо, витражи горели тусклым светом, паперть была полна нищих и калек, просящих милостыню.

Они вошли внутрь. Собор поражал размерами — высоченные своды, ряды колонн, алтарь в глубине, сияющий золотом и свечами. Там шла служба — монахи пели псалмы, прихожане стояли на коленях.

Кэтчер, Лисса и Амвросий прошли к боковому приделу, где стоял алтарь Святого Михаила — мраморный, с изображением архангела, поражающего копьем дракона.

— Здесь, — сказал Амвросий. — Клади.

Лисса положила статуэтку на алтарь. И в тот же миг статуэтка ожила.

Черный камень зашевелился, крылья расправились, человеческое лицо исказилось гримасой ярости. Изо рта твари вырвался крик — такой громкий, что в соборе попадали свечи, а монахи попадали на колени, закрывая уши.

— Сейчас! — крикнула Лисса. — Бей!

Кэтчер взмахнул мечом, но его руку перехватила невидимая сила. Тварь на алтаре росла, увеличивалась, заполняя собой пространство.

«Глупцы, — загремел голос демона. — Вы думали, я отдамся так просто? Я ждал этого часа тысячу лет. И теперь я здесь. И ничто меня не остановит».

Тьма заполнила собор. Свечи погасли, витражи почернели, люди закричали и бросились к выходу, давя друг друга. Кэтчер стоял перед алтарем, глядя, как из статуэтки вырастает чудовище — огромное, черное, с крыльями, закрывающими небо.

Лисса упала на колени. Магия ее иссякла, серебряная нить погасла. Она смотрела на демона с ужасом и обреченностью.

— Мама, — прошептала она. — Я не смогла.

И в этот момент из темноты выступил отец Амвросий. В руках у него было распятие — большое, деревянное, с фигурой Христа. Он поднял его над головой и шагнул к демону.

— Изыди, — сказал он тихо, но голос его прозвучал как гром. — Именем Господа нашего Иисуса Христа, изыди.

Демон зашипел, отшатнулся. Распятие засияло — ярко, ослепительно, заливая собор светом.

— Ты кто? — заревел демон. — Ты не простой священник!

— Я тот, кто ждал тебя, — ответил Амвросий. — Я ждал тысячу лет, перерождаясь снова и снова. Чтобы в этот день, в этот час, в этом месте остановить тебя.

Он шагнул вперед, и Кэтчер увидел, что глаза священника горят золотым светом — тем же, что и распятие.

— Ты... ты не человек, — прошептал Кэтчер.

— Я человек, — ответил Амвросий, не оборачиваясь. — Но во мне живет вера. И этой веры достаточно.

Он коснулся распятием статуэтки. Та вспыхнула, затрещала и рассыпалась в прах.

Демон закричал — страшно, пронзительно, так, что стены собора задрожали. Его огромная фигура стала таять, распадаться на куски тьмы, которые растворялись в воздухе.

— Нет! — заревел он в последний раз. — Я вернусь! Я всегда возвращаюсь!

— Не в этот раз, — ответил Амвросий.

Тьма исчезла. В соборе зажглись свечи — сами собой, одна за другой. Люди, не успевшие выбежать, лежали на полу, закрыв головы руками. Монахи поднимались с колен, крестясь и бормоча молитвы.

Кэтчер подошел к Лиссе, помог ей встать. Она дрожала, но держалась.

— Ты как?

— Жива, — выдохнула она. — Кажется.

Амвросий повернулся к ним. Глаза его потухли, стали обычными — усталыми, человеческими.

— Все кончено, — сказал он. — На этот раз.

— Кто ты? — спросил Кэтчер.

— Я просто священник, — ответил Амвросий с грустной улыбкой. — Который верит. Иногда этого достаточно.

Он поклонился им и ушел в глубину собора, растворившись в полумраке.

Кэтчер и Лисса остались стоять у алтаря Святого Михаила. На мраморе лежала лишь горстка черного пепла — все, что осталось от демона, терзавшего Торвальд.

— Мы сделали это, — тихо сказала Лисса. — Мы победили.

— Мы? — переспросил Кэтчер. — Это он победил.

— Он — орудие. А мы нашли сосуд. Без нас он бы не смог.

Кэтчер посмотрел на нее. В серых глазах Лиссы не было торжества — только усталость и какая-то глубокая, древняя печаль.

— Что теперь с тобой будет? — спросил он.

— Не знаю. Фон Айх обещал костер, если не найдем демона. Мы нашли. Может, помилует.

— Не помилует, — покачал головой Кэтчер. — Таких, как ты, не милуют. Ты слишком много знаешь. И слишком сильна.

— Значит, сгорит, — усмехнулась она. — Как мать. Как все.

Кэтчер молчал. В голове крутилась одна мысль, от которой становилось жарко, хотя в соборе было холодно.

— Я не дам тебя сжечь, — сказал он наконец.

Лисса удивленно подняла бровь.

— Ты? Ловец? Против Трибунала?

— Я — Кэтчер. И я решаю сам, кого ловить, а кого — нет.

Она долго смотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то — то ли надежда, то ли недоверие.

— Зачем тебе это? Я ведьма. Ты ненавидишь ведьм.

— Ты спасла мне жизнь. Там, в пещере. И не один раз. — Он отвернулся. — Этого достаточно.

Они вышли из собора под серое небо Торвальда. Город жил своей жизнью — кричали разносчики, ругались торговки, где-то плакал ребенок. Никто не знал, что только что здесь, в центре, решалась судьба мира.

— Пойдем, — сказал Кэтчер. — В Трибунал. Встретимся с фон Айхом.

— А если он прикажет меня пытать?

— Не прикажет. Я не дам.

Она усмехнулась, но пошла за ним. И впервые за долгое время в ее серых глазах затеплился огонек — маленький, но живой.

Конец первого круга

В Трибунал они вернулись затемно.

Город накрыла ночь — черная, беспросветная, без единой звезды. Фонари на улицах не горели — то ли масло кончилось, то ли фонарщики попрятались по домам, чуя неладное. Только в окнах собора мерцал слабый свет — там все еще шла служба, монахи отмаливали грехи прихожан, напуганных явлением демона.

Кэтчер вел лошадь под уздцы — Лисса не могла сидеть в седле, силы оставили ее окончательно. Она шла рядом, держась за стремя, бледная как смерть, с тряпицами на обожженных руках, но держалась прямо, не позволяя себе упасть.

У ворот Трибунала их встретил Мортус. Немой палач стоял в арке, освещенный факелом, и его пустые глаза смотрели на них без выражения. Он посторонился, пропуская, и Кэтчер отметил про себя — впервые за двадцать лет Мортус кому-то уступил дорогу. Раньше он только отступал в тень, наблюдая.

— Где фон Айх? — спросил Кэтчер.

Мортус указал на башню — жест, не требующий слов.

— Идем, — сказал Кэтчер Лиссе. — Держись.

Она кивнула и пошла за ним, ступая по каменным плитам, еще хранившим тепло ушедшего дня.

В кабинете фон Айха горели все свечи. Сам Инквизитор сидел в кресле, похожем на трон, и читал какой-то древний фолиант в кожаном переплете. При их появлении он поднял голову, и его маленькие глазки внимательно ощупали каждого — Кэтчера, Лиссу, пустоту за их спинами.

— Докладывай, — коротко приказал он.

Кэтчер рассказал все: о пещере под дворцом, о явлении демона, о статуэтке, об отце Амвросии, о том, как распятие уничтожило сосуд. Он не скрывал ничего — даже того, что Лисса использовала магию, даже того, что сам чуть не сошел с ума от видений.

Фон Айх слушал молча, только пальцы его барабанили по подлокотнику — нервный ритм, который Кэтчер знал хорошо. Когда рассказ закончился, Инквизитор долго молчал, глядя в окно на черное небо.

— Амвросий, — произнес он наконец. — Я думал, он просто ставленник Папы. Обычный чиновник в рясе. А он, оказывается... кто он?

— Он сказал, что ждал демона тысячу лет, — ответила Лисса тихо. — Что перерождался снова и снова. Такое бывает. Избранные. Те, кто заключает союз с Богом не на жизнь, а на вечность.

— Ты веришь в это?

— Я видела его глаза, когда он поднял распятие. Там горел не просто свет. Там была сила. Древняя. Сильнее моей. Сильнее демона.

Фон Айх хмыкнул.

— Значит, мы победили. Демон уничтожен. Город спасен. — Он помолчал. — Официальная версия будет такой: кардинал Клеменс умер от сердечного приступа. Убийц не ищем. Дело закрыто.

Кэтчер шагнул вперед.

— А дети? — спросил он жестко. — Те, что сгорели в подвале? Про них забудем?

— Детей не было, — отрезал фон Айх. — Не было никаких детей. Были слухи, сплетни, которые распускали враги церкви. Ты понял?

— Понял, — сквозь зубы ответил Кэтчер.

— Умница. — Фон Айх перевел взгляд на Лиссу. — А с тобой, ведьма, что делать прикажешь? Ты видела слишком много. Ты знаешь то, чего не должна знать. И ты жива.

Лисса выпрямилась, глядя Инквизитору прямо в глаза.

— Вы обещали костер, если не найдем демона. Мы нашли. Я выполнила условие.

— Ты использовала магию. Наручи сгорели. Ты колдовала открыто, в подвале, в соборе. Это ересь.

— Это спасло город.

Фон Айх усмехнулся — криво, зло.

— Ты думаешь, меня волнует город? Меня волнует порядок. А порядок требует, чтобы ведьмы горели. Все до одной.

Кэтчер сжал кулаки.

— Ваше Преосвященство...

— Молчи, Ловец. Ты тоже хорош. Привязался к ведьме, как пес к кости. Я смотрю, она тебя приворожила?

— Она меня не привораживала. Она работала. И спасла нам всем жизнь.

Фон Айх поднялся, подошел к Кэтчеру вплотную. От него пахло ладаном и железом — тот же запах, что от Мортуса.

— Ты знаешь, что бывает с теми, кто защищает еретиков? — спросил он тихо. — Они становятся еретиками сами.

— Знаю.

— И все равно будешь за нее стоять?

Кэтчер посмотрел на Лиссу. Она стояла бледная, с обожженными руками, но глаза ее горели все тем же серым огнем — непокорным, живым.

— Буду, — сказал он твердо.

Фон Айх долго смотрел на него. Потом вдруг рассмеялся — сухо, каркающе.

— Забавно, — сказал он. — Двадцать лет ты жег ведьм, не моргнув глазом. А тут привязался к одной, как котенок. Любовь, что ли?

— Не любовь, — ответил Кэтчер. — Справедливость.

— Справедливость, — повторил фон Айх, словно пробуя слово на вкус. — В нашем деле нет справедливости. Есть только польза. Или вред. — Он прошелся по кабинету, остановился у окна. — Ладно. Будь по-твоему. Ведьма останется жить. Но не на свободе.

— Что значит — не на свободе?

— Она будет работать на Трибунал. Как нюхач. На постоянной основе. С полным контролем. Новые наручи, новые цепи, новая клетка. Она будет делать то, что прикажут, и жить, пока полезна.

Лисса побледнела еще больше, но не дрогнула.

— Я согласна, — сказала она тихо.

— Лисса! — Кэтчер шагнул к ней. — Ты понимаешь, что это значит? Ты никогда не выйдешь отсюда. Никогда не увидишь солнца.

— Я и так его не видела два года, — усмехнулась она. — А здесь хотя бы будет работа. И ты, Ловец. Рядом.

Он посмотрел на нее, и в груди что-то сжалось — больно, сладко, странно.

— Я вытащу тебя, — пообещал он тихо. — Когда-нибудь.

— Посмотрим.

Фон Айх хлопнул в ладоши.

— Решено. Мортус! — крикнул он.

Дверь открылась, и на пороге возник немой палач.

— Отведи ведьму в новую камеру. В верхний ярус. И проследи, чтобы наручи застегнули как надо. Если сбежит — ответишь головой.

Мортус кивнул и жестом приказал Лиссе следовать за ним. Она пошла, но у двери обернулась и посмотрела на Кэтчера долгим взглядом.

— Прощай, Ловец, — сказала она тихо. — Спасибо.

— Не прощай, — ответил он. — До завтра.

Она вышла, и дверь закрылась.

Фон Айх снова уселся в кресло.

— Ты доволен? — спросил он насмешливо. — Ведьма жива. Будешь работать с ней дальше. Можешь даже влюбиться, если хочешь. Мне все равно, пока она приносит пользу.

Кэтчер молчал, глядя на дверь.

— Иди, — махнул рукой Инквизитор. — Отдыхай. Завтра новый день. И новые дела.

Кэтчер вышел. В коридоре было пусто — только тени плясали на стенах от факелов. Он пошел вниз, к камерам, но не дошел — остановился у окна, выходящего во двор.

Там, в темноте, мелькнула фигура Мортуса, ведущего Лиссу. Она шла с высоко поднятой головой, несмотря на усталость и боль. На мгновение она подняла глаза к окну, и Кэтчер понял — она видит его. Чувствует.

Он стоял так долго, пока фигура не исчезла за поворотом. Потом разжал кулаки и пошел в свою каморку.

В каморке было холодно и пусто. Кэтчер сел за стол, уронил голову на руки. Перед глазами все еще стояло лицо Лиссы — серые глаза, бледные щеки, обожженные руки. И рядом — лицо жены, той, что сгорела двадцать лет назад. Они были разными. Совсем разными. Но почему-то в груди болело одинаково.

Он не заметил, как уснул — сидя за столом, положив голову на скрещенные руки.

Проснулся от стука в дверь.

— Господин Ловец! — голос молодого писца, испуганный, дрожащий. — Там... там опять!

Кэтчер вскочил, хватаясь за меч.

— Что случилось?

— В соборе! Ночью! Опять видели тень! И брат Иоахим... тот монах, что молился в подвале... его нашли мертвым!

Кэтчер рванул к двери, распахнул ее.

— Как умер?

— Так же, как кардинал! Без ран, с лицом, перекошенным от ужаса! И пятно на груди!

У Кэтчера похолодело внутри.

— Лисса! — выдохнул он и бросился к камерам.

Он влетел в верхний ярус, где содержались особо ценные нюхачи. Камера Лиссы была открыта — дверь настежь, внутри пусто. На полу — новые наручи, разрезанные, словно ножом.

— Нет, — прошептал он.

— Она сбежала, — раздался голос фон Айха за спиной. Инквизитор стоял в коридоре, бледный, с перекошенным лицом. — Ночью. Стража ничего не видела. Но перед этим... перед этим она приходила ко мне.

Кэтчер обернулся.

— Зачем?

— Сказала, что знает, где сосуд. Что демон не уничтожен — мы уничтожили только его временное воплощение. Настоящий сосуд — в другом месте. И она должна его найти. Одна. Без нас.

— И вы отпустили?

— Я приказал ее запереть. Но она... она посмотрела на меня, и я вдруг не смог пошевелиться. А когда очнулся — ее уже не было.

Кэтчер выругался сквозь зубы.

— Куда она пошла?

— Не знаю. Но сказала напоследок: «Передайте Ловцу — я вернусь. И приведу того, кто сможет победить».

Фон Айх протянул ему клочок бумаги.

— Это оставила.

Кэтчер взял. На бумаге было написано несколько слов — кривым, детским почерком, но твердой рукой:

«Ловец, я иду за матерью. Не ищи меня. Я вернусь, когда придет время. Береги себя. Твоя ведьма».

Кэтчер сжал бумагу в кулаке.

— Она сошла с ума, — сказал фон Айх. — Одна против демона. Ее убьют.

— Может быть, — ответил Кэтчер тихо. — А может, нет.

Он повернулся и пошел к выходу.

— Ты куда? — крикнул Инквизитор.

— Искать ее.

— Приказываю остаться!

— А я не подчиняюсь.

Кэтчер вышел в ночь. Торвальд встречал его все той же вонью, серым небом и тишиной, в которой пряталась смерть. Где-то там, в темноте, шла ведьма, которая стала для него дороже всех правил и приказов.

Он сел на коня и поехал к старому кладбищу, к дому Мордехая. Почему-то он был уверен — она пойдет туда. К месту первой силы.

Ветер дул в лицо, трепал плащ. Кэтчер пришпорил коня, влетел в Гетто, мимо бойни, мимо лавки алхимика, к старой иве.

Дом Мордехая стоял темный, но дверь была открыта. Внутри горел свет — слабый, дрожащий.

Кэтчер спрыгнул с коня, меч наголо, вбежал внутрь.

В подвале, у алтаря, стояла Лисса. Перед ней лежало тело брата Иоахима — того самого монаха, что молился в ротонде. А над ними, в воздухе, парила тень — та самая, что они видели в соборе.

— Лисса! — крикнул Кэтчер.

Она обернулась. Глаза ее горели серебром — тем же светом, что у отца Амвросия во время битвы.

— Я знала, что ты придешь, — сказала она спокойно. — Смотри.

Она подняла руки, и из ее пальцев вырвалась серебряная нить — толще, ярче, мощнее, чем раньше. Нить обвилась вокруг тени, и та закричала — знакомым голосом демона.

— Ты думал, я простая ведьма? — крикнула Лисса, обращаясь к тени. — Ты думал, я не знаю, кто я? Я — дочь той, что запечатала тебя в первый раз. И я пришла закончить начатое.

Тень рванулась, но нить держала крепко. Лисса шагнула вперед, и Кэтчер увидел — на ее груди, под разорванной рубахой, светился такой же знак, как у кардинала и у девочки на алтаре. Но не красный — золотой.

— Что это? — прошептал он.

— Печать моей матери, — ответила Лисса. — Она отдала свою душу, чтобы защитить меня. И теперь я отдаю ее, чтобы защитить всех.

— Нет! — Кэтчер рванулся к ней, но невидимая стена отбросила его.

— Прощай, Ловец, — улыбнулась Лисса. — Спасибо, что был со мной.

Она сжала кулак, серебряная нить вспыхнула ослепительным светом, и тень исчезла с диким воплем. А вместе с тенью исчезла и Лисса — просто растаяла в воздухе, оставив после себя только горстку серебряного пепла.

Кэтчер упал на колени посреди подвала, глядя на этот пепел, и впервые за двадцать лет заплакал.

Эпилог: Пепел и серебро

Прошло полгода.

Торвальд не изменился. Все так же воняло сточными канавами, все так же серое небо давило на плечи, все так же горели костры Инквизиции на площадях, сжигая новых ведьм и еретиков. Город жил своей жизнью — жестокой, грязной, привычной.

Кэтчер тоже не изменился внешне. Все тот же плащ, все тот же меч, все то же лицо, изрезанное морщинами. Но внутри него что-то умерло. Или, наоборот, родилось заново — он и сам не мог понять.

Он стоял на старом кладбище у дома Мордехая, где полгода назад исчезла Лисса. Ива за это время засохла совсем — черные голые ветви торчали в серое небо, как скрюченные пальцы. Дом покосился еще больше, крыша провалилась окончательно, и теперь внутри гулял ветер, разнося по углам прошлогодние листья и чью-то забытую надежду.

Кэтчер приходил сюда каждую неделю. Садился на поваленный камень у входа, смотрел на иву и молчал. Иногда доставал флягу с дешевым вином, делал глоток и выливал остатки на землю — странная языческая привычка, которую он перенял неизвестно откуда. Может, от Лиссы.

В кармане у него лежал тот самый клочок бумаги с ее запиской. Бумага истерлась по краям, почерк начал расплываться, но он не выбрасывал. Иногда доставал, перечитывал, хотя уже знал наизусть каждое слово.

«Ловец, я иду за матерью. Не ищи меня. Я вернусь, когда придет время. Береги себя. Твоя ведьма».

— Время не пришло, — сказал он вслух пустоте. — Где же ты?

Ветер шевелил сухую траву, где-то каркала ворона, но ответа не было.

В Трибунале после исчезновения Лиссы все изменилось. Фон Айх стал еще мрачнее, еще подозрительнее. Он не простил Кэтчеру ослушания, но и не наказал — то ли боялся, то ли надеялся, что Ловец еще пригодится. Работы прибавилось: после истории с демоном народ занервничал, доносы посыпались как из рога изобилия, и Кэтчер мотался по городу с утра до ночи, вылавливая ложных ведьм и настоящих еретиков.

Но внутри него что-то сломалось. Он больше не верил в то, что делал. Каждый допрос, каждый приговор, каждый костер отзывался в груди глухой болью. Он видел лица сгоревших, а перед глазами вставало лицо Лиссы — серые глаза, бледные щеки, горькая усмешка.

Однажды, в самом начале зимы, его вызвал фон Айх.

— Есть дело, — сказал Инквизитор без предисловий. — Странное. Почерк знакомый.

Кэтчер насторожился.

— Какое?

— В Вестфольде, в трех днях пути отсюда, нашли тело. Местного барона. Умер без ран, с лицом, перекошенным от ужаса, и с пятном на груди. Такое же, как у кардинала.

У Кэтчера похолодело внутри.

— Демон? Но мы же уничтожили...

— Мы уничтожили одно воплощение, — перебил фон Айх. — А теперь, похоже, появилось новое. Или старое, но в другом месте. — Он помолчал. — Там уже побывала наша стража. Нашли следы. Серебряные нити. И... вот это.

Он протянул Кэтчеру небольшой предмет. Это был кусочек серебряного пепла, застывшего в странную форму — полумесяц, звезду или что-то похожее на женский силуэт.

Кэтчер взял его, и пальцы задрожали. Он узнал этот пепел. Тот самый, что остался после исчезновения Лиссы.

— Она жива? — спросил он хрипло.

— Не знаю, — ответил фон Айх. — Но кто-то там был. Кто-то сильный. Местные говорят, что видели женщину в черном, которая приходила по ночам к замку барона. Женщину с серебряными глазами.

Кэтчер сжал пепел в кулаке.

— Я еду.

— Я знал, что ты так скажешь. — Фон Айх усмехнулся. — Собирайся. И возьми... ну, сам знаешь. Мало ли что.

Кэтчер вышел из кабинета, и впервые за полгода у него появилась цель. Лисса жива. Или ее призрак. Или кто-то очень похожий. Но он должен был узнать правду.

Он собрался за час — привычка, выработанная годами. Меч, фляга, сухой паек, теплый плащ. И в карман — тот самый кусочек пепла и истертая записка.

Выехал затемно. Торвальд провожал его привычной вонью и серым рассветом. Город оставался за спиной, впереди ждала дорога через пустоши, где разбойники грабили обозы, а по ночам, говорили, выли волки — или кто-то пострашнее.

Три дня пути пролетели как один. Кэтчер почти не спал, только менял лошадей на почтовых станциях, и к вечеру третьего дня въехал в Вестфольд.

Это был типичный провинциальный городок — грязный, бедный, с покосившимися домами и вечно пьяными мужиками. Замок барона возвышался на холме — мрачная каменная коробка с башенками и бойницами.

Кэтчера встретил управляющий — тощий, заискивающий тип с бегающими глазками.

— Господин дознаватель, какая честь! Мы уже и не надеялись, что Трибунал пришлет кого-то... Местная стража ничего не нашла, сказали — несчастный случай...

— Веди в замок, — оборвал его Кэтчер. — И показывай тело.

Барон лежал в часовне — местный священник отказался хоронить его в освященной земле, пока Трибунал не даст разрешения. Тело уже начало разлагаться, но лицо сохранилось — то самое выражение ужаса, выпученные глаза, посиневшие губы. И на груди — красноватое пятно, точно такое же, как у кардинала Клеменса.

Кэтчер осмотрел тело, потом комнату, где оно было найдено. Следы магии чувствовались даже ему, неодаренному — воздух был тяжелым, спертым, пахло озоном и еще чем-то сладковатым.

— Кто нашел? — спросил он.

— Служанка, господин. Утром пришла будить, а он... вот так.

— Зови служанку.

Привели девушку — молодую, перепуганную до икоты. Она тряслась и крестилась, не переставая.

— Рассказывай, — приказал Кэтчер. — Все, что видела. И не ври.

— Я... я не вру, господин, — залепетала девушка. — Утром пришла, как обычно, постучусь — тихо. Я вошла, а он лежит на кровати, глаза открытые, рот открытый, и... и над ним стоит женщина!

Кэтчер напрягся.

— Какая женщина?

— Высокая, худая, в черном плаще. Лица не видно — капюшон, но глаза... глаза светились серебром! Я закричала, а она повернулась ко мне, посмотрела... и исчезла. Прямо на глазах растворилась!

— Исчезла?

— Да, господин! Как туман! А на полу остался вот это.

Она протянула дрожащей рукой небольшой предмет — кусочек серебряного пепла, точно такой же, как тот, что дал фон Айх.

Кэтчер взял его, повертел в пальцах.

— Что было дальше?

— Я побежала за стражей, господин. А когда вернулись — барон уже мертвый, а женщины нет. Только пятно на груди и этот пепел.

— Где она сейчас? — спросил Кэтчер, сам не зная, о ком спрашивает — о женщине или о Лиссе.

— Не знаю, господин. Убежала, наверное. Или растворилась совсем.

Кэтчер отпустил служанку и вышел из замка. Вестфольд тонул в сумерках — серых, как глаза Лиссы. Где-то вдали выли волки, ветер гнал по земле сухие листья.

Он пошел в город, в единственную таверну, где можно было переночевать. Таверна называлась «Три веселых гуся» — название, не соответствовавшее действительности, потому что веселья там не было и в помине.

Кэтчер заказал ужин, сел в углу, спиной к стене — старая привычка, — и принялся есть, краем глаза наблюдая за посетителями. Местные пьяницы, пара торговцев, тощий монах в засаленной рясе — ничего интересного.

Но когда он уже собрался идти спать, дверь таверны открылась, и вошла она.

Женщина в черном плаще с капюшоном, надвинутым на лицо. Высокая, худая, с руками, спрятанными в рукава. Она прошла через зал, не глядя по сторонам, села за соседний стол и заказала кружку воды.

Кэтчер замер. Сердце заколотилось где-то в горле.

Он встал, подошел к ней.

— Лисса, — сказал он тихо.

Женщина подняла голову. Капюшон упал, открывая лицо.

Это была она. Та же бледная кожа, те же серые глаза, те же тонкие черты. Только глаза теперь горели серебром — тем самым светом, что Кэтчер видел в подвале перед ее исчезновением.

— Здравствуй, Ловец, — сказала она. Голос был тот же — низкий, чуть хрипловатый. — Я знала, что ты придешь.

— Ты... ты жива?

— Жива. Или почти жива. — Она усмехнулась той самой горькой усмешкой. — Трудно объяснить. Я теперь не совсем человек.

— Что с тобой случилось?

— Мать спасла меня. В последний момент. Ее душа, запечатанная во мне, вырвалась наружу и уничтожила демона. Но я... я изменилась. Стала тем, кем она была. Хранительницей грани.

— Какой грани?

— Между миром живых и миром мертвых. Между людьми и демонами. Я теперь — та, кто видит их всегда. И та, кто может их останавливать.

Кэтчер смотрел на нее и не верил своим глазам. Она была здесь, живая, настоящая — и одновременно чужая, другая.

— Зачем ты убила барона?

— Он не убит. Он был уже мертв, когда я пришла. Демон забрал его душу, а я пришла слишком поздно. Я только... забрала остатки. Чтобы не достались другим.

— Другим? Их много?

Лисса отвела взгляд.

— Их всегда много, Ловец. Вельзен был только одним из многих. И не самым сильным. Пока мы сидели в Торвальде, в других городах открывались порталы. Демоны возвращаются. И я... я должна их останавливать.

— Одна?

— Теперь не одна. Ты здесь.

Кэтчер сел напротив нее. В таверне было шумно — пьяницы орали песни, торговцы обсуждали цены, монах клевал носом над кружкой. Но для них двоих время остановилось.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Идти со мной. Охотиться на демонов. Не на ведьм, не на еретиков, не на несчастных, которые просто не похожи на других. На настоящих тварей из бездны.

— А Трибунал?

— Трибунал будет жечь людей, как жег. Это не наша война. Наша война — там, где люди бессильны. Где нужна магия и сталь. Твоя сталь и моя магия.

Кэтчер молчал долго. Перед глазами проходили лица — жена, сын, сгоревшие в колдовском огне; Лисса, стоящая на коленях перед демоном; фон Айх, сжигающий невиновных.

— Я согласен, — сказал он наконец. — Но почему ты ждала полгода?

— Я не ждала. Я училась. Понимала, что со мной стало. Искала других, таких же. Нашла. Теперь нас трое. Ты будешь четвертым.

— Кто они?

— Увидишь. Если пойдешь.

Кэтчер встал.

— Я пойду.

Лисса поднялась тоже. В ее серебряных глазах мелькнуло что-то — то ли радость, то ли печаль.

— Ты изменился, Ловец.

— Ты тоже.

— В лучшую сторону?

— Не знаю. Но в другую.

Она протянула ему руку — тонкую, с длинными пальцами, на которых не было ожогов. Кожа была прохладной, почти холодной.

— Пойдем. Нас ждут.

Они вышли из таверны в ночь. Над Вестфольдом висела луна — полная, круглая, неестественно яркая. Где-то далеко выли волки. А может, не волки.

— Куда теперь? — спросил Кэтчер.

— На север. В горы. Там открылся разлом. Надо закрыть, пока не поздно.

— Далеко?

— Три дня пути. Если поторопимся.

Они пошли по пустой улице мимо спящих домов, и Кэтчер вдруг понял, что впервые за полгода чувствует себя живым.

— Лисса, — окликнул он. — Ты та, кем была раньше? Или стала кем-то другим?

Она остановилась, обернулась. Лунный свет упал на ее лицо, сделав его почти прозрачным.

— Я — память, Ловец. Помнишь? Я тебе говорила. Память о тех, кого сожгли. О тех, кого убили. И теперь я еще и — надежда. Для тех, кто еще жив.

— Этого достаточно.

— Для начала — да. А там посмотрим.

Они пошли дальше, и тьма сомкнулась за их спинами. Впереди ждали горы, демоны, битвы и, может быть, смерть. Но впервые за долгое время Кэтчер не боялся. Потому что рядом шла она — его ведьма, его совесть, его проклятие и его спасение.

Где-то далеко, в Торвальде, фон Айх проснулся от кошмара. Ему приснилось, что серебряный пепел на полу его кабинета зашевелился и сложился в женский силуэт. Силуэт открыл глаза и посмотрел на него с усмешкой.

— Я вернулась, — сказал силуэт.

Инквизитор сел на кровати, обливаясь потом. За окном занимался серый рассвет. Новый день в Торвальде начинался обычно — с вони, страха и криков сжигаемых.

Но где-то на севере двое шли по пустынной дороге навстречу своей судьбе. И это было важнее всех костров мира.