Печати и подписи

Глава 1

— Вера Николаевна, кто у нас первый по списку?

— Доброе утро, Виктор Андреевич. Добровольное завершение. Женщина. Уже здесь. Позвать?

Виктор отпустил клавишу селектора и взял в руки планшет.

На экране отображался чек-лист опросника — чёрные буквы на белом фоне. Виктор пробежал глазами описание задачи: «Задача №100. Протокол милосердного завершения. Кравченко Елена Владимировна, 42 года. Вербальный опрос. Анализ. Подтверждение валидатора». Стандартная карточка Реестра. Слева — зелёная полоса допуска: «Все условия выполнены. Противопоказания не выявлены». Справа — три иконки: биометрия подтверждена, заключение психиатра, период ожидания (90 дней) — завершён. Внизу мелким серым шрифтом: «Линза терапевтическая, режим 7, назначена 14.08.2081, лечащий врач: [скрыто]». Виктор не развернул строку.

Он посмотрел в окно.

За окном стояла ноябрьская темнота, восемь утра. Но кабинет, напротив, заливал яркий холодный матовый свет. В кабинете было уютно — всё как любил Виктор. «В японском стиле, — подумал он. — Меч на стене и бамбуковая циновка на полу, остальное — лишнее». Циновки и меча, понятное дело, не было. Но стол и шкаф оставались девственно чистыми. Только сектор и планшет. Случайный посетитель решил бы, что кабинет пустует.

На столе остывал кофе. Виктор взял его в коридорном автомате. Горячее пойло слегка отдавало растительным жиром, но было бесплатным.

Он зевнул. Пора приниматься за работу. Сотое дело за неполные два года в новой должности. Небольшой производственный юбилей. Значимая веха в личном деле и фактор, прямо влияющий на рейтинг.

— Зовите, — сказал он в селектор. — И досье.

Дверь открылась через минуту.

— Можно? — спросила Вера Николаевна.

Она вошла в кабинет с папкой в руках и пропустила женщину средних лет. Положив папку на край стола, секретарь повернулась к пациентке.

— Елена Владимировна, чай? Кофе?

— Спасибо. Не нужно.

— Виктор Андреевич, если что-то еще нужно…

— Все в порядке, спасибо. Досье когда передали?

— Вчера по трубе пришло. Я утром подтвердила.

— Хорошо. Спасибо. Там если Глеб придет — маякните мне по селектору.

Вера Николаевна кивнула и вышла.

Отставив кружку, Виктор взял планшет и спросил:

— Елена Владимировна Кравченко?

— Да. Я на анкетирование.

— Прошу, — сказал Виктор и указал стилусом на стул. — Садитесь. В кабинете ведется запись. Меня зовут Виктор Андреевич. Сейчас я задам Вам обязательные вопросы: личность, свободная воля, понимание процедуры, отсутствие давления. Все по процедуре. Если посчитаете вопрос некорректным или захотите остановиться — говорите об этом сразу. Готовы?

— Да.

— Начнём. Сначала формальности. Фамилия, имя, отчество?

— Кравченко Елена Владимировна.

— Дата, место рождения? Полных лет?

— 17 июня 2039 года. Москва. 42 года.

— Идентификатор в Реестре номер … — Виктор озвучил последовательность цифр — принадлежит Вам?

— Да.

— Хорошо. Теперь к делу. Вы понимаете, где находитесь?

— Да. Это полиция. Финальное анкетирование. По направлению медбота.

— Вы понимаете суть процедуры, на которую проходите анкетирование?

— В полной мере. Это финальный опрос перед добровольной эвтаназией.

Виктор улыбнулся. «Хочешь ввести новый термин — делай его коротким» — подумал он. Он мельком взглянул на пожелтевший баннер на стене. С плаката смотрела молодая пара в белых халатах. Корпорация «Древо жизни», «Будь среди первых!» Плакат напечатали вместе со стеной, сорвать его было невозможно. Только закрасить. Виктор перевел взгляд на пациентку.

— Верно. Но термин устарел. Процедура сейчас называется «Милосердное завершение». Анкетирование нужно для финального подтверждения. Скажите своими словами, как понимаете: что произойдёт после финального подтверждения?

— Мне проведут процедуру, и я умру.

— Верно, — отвечал Виктор и параллельно ставил пометки в планшет. — Вам разъяснили иные доступные способы лечения и финализации? Терапия? Судя по карте, Вы абсолютно здоровы. Ваш выбор окончателен?

— Да. Я решила покончить с этим. Мне неинтересно это продолжать.

— Что Вы имеете в виду? — Виктор поднял глаза. — «Это» — это что? Что продолжать?

Женщина спокойно смотрела ему в глаза.

— Я больше не хочу жить, — сказала она глухим голосом. Ее глаза не выражали никаких эмоций. — Бесконечная глупость. Я устала и не вижу смысла ни в чём, тем более — в своем существовании.

Виктор ждал продолжения, но его не последовало.

— Понял, — ответил Виктор и сделал пометку — Вернемся к этому позже. Заявление о завершении подали вы лично? Кто-нибудь предлагал вам подать это заявление? Просил? Угрожал?

— Заявление я подала лично по своей воле. Никто не просил меня об этом и не угрожал.

— Ваше решение не связано с извлечением выгоды? Страховка? Наследство? Обещание третьего лица?

Женщина отрицательно помотала головой.

— Нет, не связано. Я им звонила. Они оплатят процедуру, так мне сказали. Но жизнь я не страховала, ну и все такое.

Виктор внимательно посмотрел на Елену.

— Елена Владимировна, подумайте, не отвечайте быстро. Есть ли человек, который может получить материальную выгоду после вашей смерти?

Елена ответила сразу.

— Нет, скорее наоборот. Но мне это безразлично.

— Долги? Иные обязательства? Это является стоп-фактором.

— Нет. Вы можете посмотреть в системе. Я закрыла последний кредит несколько месяцев назад.

Виктор проверил. Да, так и есть.

— Вы знаете, что не можете отказаться от донорства по итогам процедуры? Вас это устраивает.

— Мне все равно.

Виктор посмотрел на часы. «Вроде все чисто. Так, добиваем по родственникам, еще раз о причине и можно подтверждать». Он свайпнул почти заполненный чек-лист на последнюю страницу. И тут его брови приподнялись.

— Стоп. Не понял. Елена Владимировна. У Вас же несовершеннолетний ребенок. Это конечно не стоп-фактор. Но я обязан выяснить, как будет организована его дальнейшая судьба. Если ответ меня не устроит — мне придется передать дело в опеку.

— Посмотрите мое досье в папке. Там заявление моей сестры с визой опеки. Они сказали, что на бумаге тоже можно.

— Ок, давайте посмотрим.

Виктор раскрыл досье.

Папка — стандартная форма «Д-7», серый картон, на обложке штамп «Оригинал. Хранить 75 лет». Внутри распечатка из Реестра, заключение опеки, психиатра (два листа, две подписи, две печати), справка о страховом покрытии, опекунские документы. Каждый лист — с водяным знаком и QR-кодом внизу. Бумага ещё пахла принтером.

Он начал листать документы опеки. Это было его первое дело с несовершеннолетними. В его небольшой практике процедуру заказывали либо одинокие, либо люди с уже взрослыми детьми. «Чем занимаются в опеке? — подумал он. — Собрали целый гербарий детских фоток, рисунков, заключений. Где мое, кстати? А, вот. — Он вытащил нужную форму и пробежал ее глазами. — Угу. Вижу. Все родственники в курсе. Виза на месте. Стоп. Так это второй? Они эту пачку смотрели вообще?»

Виктор испытующе посмотрел на Елену.

— Интересно. Елена Владимировна, визу вижу. Но тут написано, что это второй ребенок. Первый погиб. Как давно это случилось, и при каких обстоятельствах?

— Авария. Год назад. Я была за рулем. Моему первому ребенку было три года. Я не пристегнула ее. На перекрестке в нас врезалась другая машина. В заднюю дверь, где она сидела.

Виктора резанул ее спокойный тон. «Что-то с ней не то. Или она темнит, или просто нездорова. Но отвечает быстро, на седативные не похоже».

— Как ее звали?

— Александра.

Елена ответила быстро, но Виктор успел заметить. По ее щеке пробежала тень судороги.

— Вы испытываете боль? Ваше решение продиктовано болью от потери ребенка?

— Нет. Сначала да, я страдала. Потом прошла курс терапии с линзой и боль ушла. Если бы не это — я наложила бы на себя руки. Я не могла ни есть, ни пить. Вина раздавила меня.

— После терапии боль ушла?

— Да, вся боль исчезла. Я смогла абстрагироваться. — Елена произнесла эту фразу тем же тоном, каким до того называла дату рождения.

«Может, у нее амнезия?» — подумал Виктор.

— Вы помните детали? Точнее так: вы помните всю последовательность событий до и после аварии? Есть ли лакуны в памяти? Нет ли воспоминаний, вызывающих сомнения или вопросы?

— Нет, я помню все. Всю жизнь, все события.

— На Ваш взгляд, принятое Вами решение продиктовано логикой или эмоциями?

— Я же сказала вначале. Я проанализировала свою жизнь и решила выйти. Мне неинтересно продолжать.

— Тогда поясните: Вы говорите, что чуть не наложили на себя руки. То есть Вы понимаете, что это был бы страшный выбор. Но теперь Вы сами пришли на процедуру. Вы не видите противоречия?

— Нисколько. В тот момент я не могла выбирать. Я была словно загнанный зверь. Я не могла нормально соображать. А сейчас мой ум свободен, и я делаю осознанный выбор. Противоречия нет.

«Нет времени дискутировать с ней. Заскучала, как многие. Формальная логика есть. Но ребенок?» — пронеслось в голове.

— Понял Вас, Елена Владимировна. Я часто сталкиваюсь с подобными формулировками. Но второй ребенок? Вы не чувствуете ответственности за него?

— Я понимаю, о чем Вы говорите. Я все устроила. Моя сестра о нем позаботится. Она его любит.

«Заключение психиатра. Если его нет — я ее заверну».

Виктор молча просмотрел на планшете назначенный и пройденный курс лечения. Все было в норме. Единственной непонятной деталью оказалась модель примененной линзы. Ему ещё не встречался этот номер. Виктор взглянул на висок Елены. Ее линза находилась на месте и была почти такой же, что у него. Правда, с другим диодом. «Гражданская модель» — подумал он и снова уткнулся в планшет.

«Где психиатр?»

В данных планшета форма осмотра психиатра отсутствовала. Стоял зеленый флажок согласования, но само заключение отсутствовало.

«Так, если в досье его нет — на выход» — подумал он и начал рыться в досье.

Белоснежный бланк с заключением психиатра лежал в папке первым. Виктор потянул бланк на себя. Из папки на стол с тихим шорохом выпал детский рисунок. Виктор отодвинул рисунок и досье. Вчитался.

«Хм, все четко, показания подтверждены психиатром. Двойной контроль, две подписи. Так, сверю-ка я хеши». — Виктор быстро сверил цифры в планшете с цифрами на бумаге.

«Все бьётся. Нужно принимать решение. Глеба Егорыча бы спросить. Да его нет ещё. Ладно».

Его взгляд привлек рисунок сына Елены, лежащий на столе. На нем неумелыми детскими каракулями были нарисованы три больших дома. На фоне домов стояли женщина, мальчик и маленькая тень с бантиками. Все стояли рядом. Мальчик и тень держались за руки. «Странный рисунок для ребенка, — подумал Виктор. — Почему тень? И никто не улыбается. Но я не спец по детской психологии. Может, тут все норм.». Его что-то напрягало в этом рисунке, но он не мог понять что.

— Это нарисовал Ваш сын? — поднял глаза Виктор.

— Да, — ответила Елена. — Это его рисунки. Я принесла все. Они понадобились для опеки.

— На рисунке Вы?

— Да, дети всегда рисуют то, что видят рядом.

Виктор уже не смотрел планшет. Он смотрел только на Елену. Она сидела спокойная как изваяние и доброжелательно смотрела на него.

— Ваш сын в данный момент живет с Вами?

— Нет. Он сейчас с моей сестрой.

— Вы говорили с ним о своем решении?

— Да. Но он, к сожалению, плохо это перенес. Я пыталась объяснить ему так, чтобы он понял. Постаралась адаптировать свою позицию до уровня его опыта и развития. Но у него начались психологические проблемы, и мне пришлось отвезти его к сестре.

Виктор перевел взгляд с Елены на свой ботинок и устало потер переносицу. Женщина молчала. Через секунд десять он снова посмотрел на нее и спросил:

— У Вас есть родственники, кроме сестры и сына? Они в курсе?

— Я одна. Ну, только если бывший муж. Он в курсе.

— Почему Вы не отвезли ребенка к отцу?

— Мне кажется, что моя сестра сможет дать ребенку лучший старт. Она хорошо зарабатывает.

Виктор помолчал несколько секунд и спросил:

— Как Ваша сестра и Ваш бывший муж отнеслись к Вашему решению? Они не пытались повлиять на Вас?

— Пытались, но не в сторону решения. Они оба пытались меня отговорить. Им обоим кажется, что со мной что-то произошло в процессе терапии.

— Что они имеют в виду?

— Ничего конкретного. Обычные домыслы. Много эмоций. Я пыталась объяснить логику решения каждому из них, но они не услышали меня.

— А что за домыслы?

— Я не хочу об этом говорить. Это может повлиять на их рейтинг. Я бы этого не хотела.

«Пора заканчивать, — устало подумал Виктор. — Я не врач. Психиатрия — не моя ответственность. Заключение есть, документы в порядке. Формально не придерешься. Ладно».

— Елена Владимировна, я задам Вам последние вопросы, и мы закончим. Вы готовы?

— Да.

— За время нашего разговора ваше решение изменилось?

— Нет.

— Вы хотите, чтобы я зафиксировал в протоколе сомнение, возражение или просьбу?

— Нет.

— И наконец. Вы окончательно подтверждаете факт того, что решение о прохождении процедуры Милосердного завершения приняли свободно, осознанно и это не связано с давлением на Вас третьих лиц?

— Подтверждаю.

— Зафиксировал. Одну минутку.

Виктор инициировал алгоритм подписания. Загорелся диод камеры. Он подставил зрачок под сканер, и на планшете сгенерировалась форма. Белый лист, текст над строкой подписи: «Настоящим подтверждаю, что волеизъявление субъекта проверено в соответствии с Регламентом МЗ-7 и Протоколом милосердного завершения (ред. 2079). Оснований для отказа в регистрации не выявлено». Ниже — поле для стилуса. Ещё ниже — серым курсивом: «Внимание: данное подтверждение является финальным и не подлежит отзыву. Убедитесь, что пациент в полной мере понимает суть процедуры и его решение не изменилось в процессе опроса. Подпись должна соответствовать картотеке».

Виктор взял со стола стилус и, цокая кончиком, изобразил сложную завитушку на электронном бланке. Планшет громко пискнул и высветил зеленый номер. Все, работа окончена. Номер присвоен. Дело закрыто. В его части точно.

— Все в порядке. Процедура согласована. Вы можете обратиться в любой медицинский центр. У нас на шестом этаже тоже есть лаборатория Корпорации. У Вас остались ко мне вопросы.

— Нет, спасибо. Я могу идти?

Виктор собрал бумаги в папку и протянул её Елене.

— Да, конечно. Отдайте, пожалуйста, досье секретарю. Хорошего дня.

Дверь закрылась. Виктор потянулся и посмотрел на часы. Полчаса. Нужно ускориться.

Он отлепил от виска линзу и положил на стол. Самая простая модель — для должностных лиц пятого уровня допуска — круглая, размером с фалангу мизинца, она тускло светилась синим. На внешней стороне были две точки — синий диод и зеленый логотип производителя. На внутренней стороне — серийный номер и гравировка «не передавать». Когда Виктор отлепил её от виска, кожа под ней оказалась чуть влажной, а мир на секунду стал громче. Знакомо нахлынули неприятные мысли и эмоции, которые она заглушала. «Жаль пацана» — пришла первая мысль, а за ней потянулись другие, с которыми он безуспешно боролся последнее время. «Чем мы здесь занимаемся? Кому это нужно? Сколько мне еще здесь крест зеленкой на лбах рисовать?» — тоскливо подумал Виктор.

Он помассировал виски и усилием воли попытался прекратить внутренний диалог. Линзу обратно надевать не хотелось. Ему удалось переключиться.

«Она как будто под веществами, — думал он. — Но все коды зеленые. Психиатр, опека, терапевт, прочие. Медбот только собрал маршрут; за решения отвечали люди. Подписывали люди. Не я первый в этой цепочке. По идее, конечно, нужно было ее завернуть. Ладно, зайду сегодня к Глебу. У него практика богатая, расскажет, что и как в таких случаях делать».

Виктор посмотрел вниз и увидел на полу рисунок ребенка Елены. Тот видимо слетел со стола. Он не глядя поднял рисунок и сделал шаг к двери, чтобы отдать секретарю, но в последний момент передумал и вернулся.

«Что-то не клеится. Не могу понять что, но тут явно какая-то лажа. Чую прям, — думал он глядя на рисунок. — Там же были еще фотки в досье, нормальная семья на вид. Целует сына, улыбается. А рисунок прям похоронный какой-то».

Он постарался детально вспомнить все фотки, что успел заметить в досье.

«Что-то случилось на этапе терапии. По словам родственников. По идее она должна была начать бояться за второго ребенка. Хотя кто знает, что там у них в головах» — подумал Виктор, отложил рисунок и взял в руки планшет.

«Дай-ка я еще раз пройдусь по медкарте. Нужно посмотреть, что применяли кроме линзы. Как там у них? Динамика деградации социальных реакций? Вроде такая формулировка. Эх, если что, теперь хрен отменишь».

Он ввел код.

Планшет дернулся и высветил красным: «Запрос отклонён. Материалы дела переведены в режим ограниченного доступа. Основание: завершение процедуры подтверждения. Для получения доступа обратитесь к куратору подразделения».

Виктор раздраженно бросил рисунок в ящик стола. «Не судьба. Ладно. Потом докину в досье. Глеба просить не вариант. И так постоянно прикрывает. Я еще за прошлый месяц не проставился».

Он нажал на кнопку селектора и сказал:

— Вера Николаевна, давайте следующего.

Селектор ответил:

— Виктор Андреевич, тут из Следственного комитета. Вне записи.

— Зови.

«Зачастили. За оригиналом скорее всего» — спокойно подумал Виктор. Дознавателей часто интересовали его пациенты. Ниточки следствия иногда обрывались именно в его кабинете. Почти все запросы шли через сеть. Лично дознаватели приходили нечасто. По закону не все документы могли быть оцифрованы.

Виктор только встал, чтобы долить себе кофе — дверь тихо скрипнула. Он поднял глаза и обмер с чашкой в руке. В дверях стоял человек в штатском. Седая борода сделала его лицо почти неузнаваемым. Но Виктор сразу понял, кто это. Левую бровь пересекал знакомый старый шрам. В животе похолодело. «Вот так встреча».

— Здорово, Витя, — услышал Виктор. — Узнаешь меня?

Сердце стучало как мотор. «Он один. Без СБ. Значит, просто поговорить. Или СБ потом?» — мысли лихорадочно метались в голове.

— Как не узнать, — хрипло ответил Виктор. — Я все ждал, когда Вы заявитесь.

Глава 2

Посетитель — мужчина за пятьдесят, крепкий, без намёка на живот — прошёл к креслу и сел, не спрашивая. Он был одет в красную клетчатую рубашку и черные армейские брюки с боковыми карманами. Ни линзы, ни жетона, ни кобуры — ничего. Из-за этого он выглядел так, будто приехал с дачи и зашел не туда.

— Давай, наливай кофе, присаживайся, дело есть, — размеренно сказал он Виктору.

Виктор вышел из кабинета и подошел к кофейному автомату. Поставив чашку, он вдавил белую кнопку напротив капучино. Ладони вспотели, и он вытер их о штанины брюк.

«Сто лет прошло, ни сдал ни на миллиметр. А ведь он на двадцать лет старше меня, — думал Виктор, пока автомат жужжал кофемолкой. — Запись не отключить. Без СБ. Значит, не задержание. Или пока не задержание».

Он вспомнил их последнюю встречу двенадцать лет назад в кабинете следственного комитета. Виктор был свидетелем по делу об утечке капитала за рубеж. Его, как сотрудника банка, отвечавшего за контроль переводов в пользу нерезидентов, допрашивал именно этот человек. Селезнев Григорий Николаевич, следователь по особым делам.

Виктор попал на тот допрос не просто так. Он позволил провести несколько транзакций на космическую сумму. Расчет строился на том, что он запросто мог не заметить признаки вывода. Документы были превосходно подделаны, и Виктор мог сослаться на то, что не является экспертом в этой части. Халатность. Нарушение правил внутреннего контроля. Ошибка. Не преступление. Если бы не было реального факта передачи денег.

Факт был. И сумма в криптовалюте была достаточной, чтобы закрыть кредит за обучение и купить квартиру. Ему долго пришлось отмывать эти деньги. Но через полгода он купил квартиру и женился. Еще через два месяца закрыл кредит за обучение. И жизнь стала легкой и зовущей, как пустая скоростная трасса.

Из банка его выгнали с волчьим билетом. Но мама сразу надавила на пару рычагов, и Виктора взяли в полицию, даже несмотря на его биографию. У нее были хорошие связи.

На допросе Виктору назвали пару фамилий и пару адресов. Он сразу понял, что все раскрыто: кто передал деньги и как. Даже сумму назвали. Озвучили как предположение, но она билась до копейки. Виктор весь допрос ждал, что на него вот-вот наденут наручники. Но его почему-то отпустили и больше не беспокоили.

С тех пор, чем выше он поднимался по карьерной лестнице, тем сильнее чувствовал свое уязвимое место — кнопку, нажатие на которую могло разрушить его жизнь, обнулить достижения, любовь и карьеру. Но на эту кнопку никто не нажимал, и Виктор вспоминал о ней все реже.

И вот только что воспоминание разблокировали — настолько резко, что левая нога Виктора сейчас отбивала дрожь у кофейного автомата.

«Что ж меня так трясет, — подумал он. — Сто лет прошло. Он, может, вообще не по этому делу пришёл, а я испугался, как мальчишка. Зря снял служебную линзу. Сейчас она хоть шум в голове прибрала бы».

Виктор вдруг испугался, что Дознаватель заберет линзу или планшет, которые остались лежать на столе. Потом понял, что это уже бред воспаленного воображения.

«Но ему что-то нужно. Просто так он бы не пришел. Может, квартальную палку оформить, поправить статистику закрытием старого дела? — думал Виктор, он слабо представлял их кухню. — Или ему деньги нужны? Было бы здорово, если бы деньги».

Возвращаться в кабинет не хотелось.

Виктор взял горячую чашку, зашел к себе и закрыл дверь на два оборота. Обошел Дознавателя и сел на свое место. Чашку поставил на стол и сразу забыл о ней.

— Григорий Николаевич. Какими судьбами? У нас же нет пересечений по делам. Вы по службе или по частному вопросу? — спросил Виктор, испытующе взглянув на человека напротив.

Тот казался спокойным, но взгляд его был тяжел. Этот немигающий взгляд Виктор иногда наблюдал со стороны, но давно не ощущал на себе. Он видел, что собеседник не испытывает радости от общения.

— Витя, не пыли. Ты знаешь, зачем я здесь. Трешка на Старомонетном. Частный фонд. Банковский комплаенс. Сингапур. Продолжать? — спросил Дознаватель и кивнул на угол кабинета. — Здесь пишется. Не забывай.

Виктор выдохнул раньше, чем успел себя остановить. Он чуть не заулыбался.

«Не задержание. Так, все нормально. Он не палку пришел закрывать. Ему что-то нужно. Но он в курсе. Трешка, понятно. Откуда он узнал про фонд? Это же уже позже было. После банка.».

Дознаватель смотрел на Виктора и спокойно ждал ответа. В его глазах не было азарта. Лишь тень усталости.

Виктор понял, что машинально держит стилус в руке как заточку. Он положил стилус на планшет.

— Я все понял, Григорий Николаевич. Можете не продолжать.

Виктору показалось, что он услышал в своем голосе заискивающие нотки. Он на миг стиснул зубы.

— Тогда как будем разговаривать? Формально? Или, может, спустимся в кафе?

— Не стоит. Здесь нормально. У нас мало времени. Запись — это даже хорошо. Возражений нет?

Дознаватель смотрел Виктору прямо в глаза. Виктор отвел взгляд.

«Очень странно. Что ему нужно? Тем более под камерой. Не деньги и не услуги. Тогда что? Подпись? Доступ? Убрать строку? Подменить материал?»

Он успел представить несколько вариантов. Подделать отметку. Закрыть доступ. Перекинуть дело на чужой код. Поставить подпись там, где ее не должно быть. В каждом варианте через пять минут появлялась СБ, протокол изъятия, наручники, адвокат, Марина в коридоре суда.

Виктор подобрался и сухо ответил:

— Нет. Возражений нет. Тем более я не понял, о чем вы говорили вначале. Если все официально, я слушаю.

Дознаватель не принял подачу и продолжил тем же тоном, что и раньше:

— Я пришел по делу, крайне важному для меня. Его нужно уладить и быстро.

— Слушаю внимательно.

— Не паясничай. Мне нужно, чтобы кто-то снял показания, пока дверка не закрылась. Так получилось, что я сейчас под проверкой и временно без доступа. И так вышло, что ты лучший кандидат. Все законно, в рамках твоего доступа.

Виктор моргнул.

«Законно?»

— Почему именно я лучший кандидат? Расследованиями же занимается комитет. Я-то тут при чем? Я в Реестре галки проставляю. У меня и доступа к делам нет.

— Я тебе не дело предлагаю вести. Ты валидируешь запись в материале. Это твоя ответственность. Тебя выбрал не я. Тебя выбрала твоя подпись. И к счастью именно ты сейчас единственный человек, который прям вот сильно хочет мне помочь, — сказал Дознаватель, сделав особый акцент на слове «хочет», и добавил. — Или ты не хочешь?

— Да хочу, хочу. — Виктор со злостью представил, что ему теперь бесконечно придется бегать по чужим делам. — Но мой доступ — такое себе. И я сильно загружен. Я не отказываюсь, но поймите и меня тоже. Если только по вечерам.

— Сделаешь и можешь быть свободен. В нерабочее время. Не развалишься. И дела никакие тебе вести не нужно.

Дознаватель достал из кармана полевой планшет и посмотрел на экран.

— Дело вот-вот закроют. Тебе нужно снять показания одного человечка и занести в Реестр. Не в дело. В материал, на который оно ссылается. Пока это сделать можно. Закроют дело — все. Поэтому давай, быстрее включайся. И на завтра отгул возьми. Побегать придется.

— Да не против я, но на каком основании-то?

— Ты регистрировал согласия по Лимонову, Кравченко? Знакомые фамилии? Это последние — ты должен помнить.

— Да... я. Но при чем...

— Ща.

Он поднялся, обошел стол и остановился рядом. Виктору пришлось встать. Дознаватель поклацал ногтем по экрану, и на нем отразилась паутина линий в форме шара. Линии соединяли точки. Над каждой точкой стояла надпись, выполненная таким мелким шрифтом, что ее невозможно было разобрать.

— Смотри, — повторил Дознаватель и жестом приблизил отдельный сектор паутины. Теперь Виктор смог прочитать надписи над точками и линиями. — Вот. Это дело сейчас закроют. Человеку, который его ведет, должны сделать коррекцию. Видишь, куда идут нити?

— Григорий Николаевич, это же закрытая инфа. Может, все-таки спустимся...

— Не спустимся. Записи и так пропадают из дел сами собой. Я теперь камеры полюбил. А о том, что ты видишь… Информация раньше предназначалась для служебного пользования. — Дознаватель сделал ударение на слове «раньше». — Но решение закрыть дело — теперь тоже в базе. И поэтому информация по делу — уже без грифа. Система работает так: как только дело получает статус «состав преступления отсутствует», гриф снимается до передачи в архив. Не полностью, но твой допуск уже подходит. Слепое пятно в делопроизводстве. Пользуйся.

Григорий Николаевич снова ткнул пальцем в узел линий на экране.

— Здесь только то, что касается твоего вопроса. Остальное я убрал. На, полистай, только недолго. Там одна закономерность есть. На фамилии смотри.

Он отошел к окну.

Виктор снова посмотрел на паутину линий. От главной жирной точки с номером дела тянулись нити связей к событиям, вещам и лицам. Физическим и юридическим. Их было много. Он жестом увеличил масштаб и начал выборочно просматривать надписи над точками.

«Наворочено. Закономерность, очевидно, есть, но мне она ни о чем не говорит».

Но вот он постепенно стал выхватывать из сетки знакомые фамилии.

«Лимонов, Болдырев, Кравченко, Комиссаржевский, Атаманова... это же мои. Что-то много. Так, а связаны с чем? Много с чем. Ну и паутина. Стоп. Вот он я. "Узел процессуальной валидности" — да, это я. Дата подтверждения моя. Под каждым. А это кто? Клиники. Все московские, эта откуда взялась? Хрень какая-то».

Виктор поднял глаза.

— Тут есть мои, человек десять. Остальных тьма, и я их не знаю. Это какое-то внутреннее расследование? Меня в чем-то подозревают?

Дознаватель обернулся и забрал у Виктора планшет.

— Нет. Ты здесь ни при чем. Ты под запись работаешь, и проверить тебя легко. Расслабься. Понял закономерность?

Он обошел стол и снова сел в кресло. Виктор тоже уселся. Теперь их снова разделял стол. Виктор напряг память.

— Моих что-то много. И клиника одна на конце у всех. Сначала Москва, потом Париж. Эта вообще непонятно откуда взялась. Я о ней первый раз слышу, в базе ее нет. Да и напротив каждого возле моей визы стоит еще один согласователь. Непонятно. Какой-то «Внешний контур согласования». В самом начале, еще до медицины. Тоже удивило. А так вроде все как и у меня в планшете, только более развернуто.

— Понятно. Ладно, слушай задачу. Завтра, не позже десяти утра, ты дойдешь до нас. Пятый подъезд. Ты там не был, скорее всего. Пропуск я выпишу. Поднимешься на третий этаж. Триста двадцать восьмой кабинет. Савватеева Анна Вячеславовна. Запомнил?

Виктор кивнул. Он видел в паутине крупную точку с такой фамилией.

— Она и есть следователь по делу. Савватеева не фантазерка и не паникерша. Если она прячет агента, значит, там не домыслы. Там рыба есть и, похоже, серьезная. Но ее в Главк переводят. Горизонтальная ротация с повышением. Должность высокая — через коррекцию, чтобы исключить возможные коррупционные связи, привязанности и прочее. Процедура такая. Кратковременную память под нож. Слыхал?

Виктор снова кивнул.

— Мне нужен ее агент. Она знает. Точнее, нужен не он, а его показания. Их в деле нет. Они мне нужны. Ты возьмешь у нее контакт, сходишь к нему, пообщаетесь. Потом внесешь запись туда, куда она скажет. Вот и все. Плевое дело.

— А вы сами почему...

— Не могу сейчас. Сказал же. Проверка. Нужно по-тихому. Любой мой вход в это дело сейчас уйдет в журнал проверки. Твой — нет. Ты там как технический валидатор. Белый шум. И нужно все сделать быстро. Поставь себе срок. — Сказал Григорий Николаевич и поглядел в планшет. — Тридцать два часа семнадцать минут у тебя есть. Потом все. Материал уйдет в архив. После этого никто туда ничего не положит. Вопросы есть?

— За завтра успею?

— Если поторопишься — запросто. С утра к ней, а до конца дня к ее контакту. Ты парень сообразительный, я в тебя верю.

Дознаватель помолчал.

— Да, и еще...

— Что?

— Если вдруг обстоятельства сложатся каким-нибудь неудачным образом, и ты не успеешь сделать то, о чем я тебя прошу, мне придется вспомнить порядок цифр, который начинается на 738, а заканчивается на 995. Oversea-Chinese Banking Corporation — слыхал о таком? И это дело уже не закроют, поверь. Лично этим займусь. Тем более вся фактура есть. В суд направить — пару кликов.

Виктор похолодел. Но не от названия банка. От цифр в выписке, которые никто кроме него знать просто не мог.

«Как? Откуда? И это?»

Он чувствовал себя так, будто его насильно раздели.

В голову залетела отчаянная мысль: «Так нельзя. С этим нужно хоть что-то делать. А если...»

— Не глупи, Витя. У тебя же в глазах все отражается. Ничего ты мне сделать не успеешь. Да и не сможешь. Я тебя вот как держу.

Григорий Николаевич показал кулак.

— Не трепыхайся, делай что говорят — будешь дальше своих жмуриков оформлять. Я о тебе забуду. Обещаю.

— Точно? А то мне тоже не улыбается под такими молотками всю жизнь ходить. — Виктору уже было плевать на запись и на необходимость объясняться эзоповым языком. — Гарантии какие?

— Гарантии дают только шарлатаны. У меня расчет. У тебя тоже.

Дознаватель поднялся.

— Верь мне и посматривай на часы. Завтра вечером жду. Как только таймер обнулится, а я кое-где кое-чего не увижу — не обижайся. Все. Давай.

Он вышел, не посмотрев на Виктора, и негромко хлопнул дверью.

Виктор сидел за столом и смотрел в одну точку.

«К Глебу. Отгул. Только бы не узнал. По такой статье я полечу, и он полетит. Все. Отпрошусь на сегодня тоже. Отработал. А да, таймер этот еще».

Виктор ввел цифры в планшет и увидел, как они начали убывать на экране.

«Времени вообще нет. Только бы эти гаврики все были в Москве. А сейчас к Глебу и домой. Нужно выпить».

Он пододвинул селектор и нажал на кнопку.

— Вера Николаевна, этот... ушел?

— Да, Виктор Андреевич. Только что. Следующего звать?

— Нет, пока нет. Извинись там. Скажи, что прием переносится на послезавтра. Дай боту задание раскидать слоты. Мне нездоровится что-то.

— Поняла. Сделаю. Может, лекарства какие-то нужны?

— Нет, спасибо. Обойдусь. Дома все есть. Ладно, Вера Николаевна. Я к Глебу и домой. Он пришел?

— Да, минут двадцать уже здесь.

— Отлично. Тогда до завтра.

— Выздоравливайте, Виктор Андреевич. До завтра.

Виктор отжал кнопку и начал собираться. Положил в карман линзу, бросил в сумку планшет, накинул на плечи плащ и вышел из кабинета. Приложил палец к сенсору. Ободок дверной ручки сменил цвет с зеленого на красный.

Все. Теперь к Глебу и домой.

Виктор поднялся на лифте на сорок четвертый этаж. Уши привычно заложило. Он вышел в фойе секретариата, где снял плащ и повесил его и сумку в гардероб. Секретарь не обращала на него внимания, листая беззвучные видеоролики на служебном планшете.

— Глеб Егорович у себя? — спросил Виктор.

— Да, Виктор Андреевич, — ответила секретарша, подняла на него глаза и приторно улыбнулась накрашенными губами.

— Он один?

— Да. Заходите.

Виктор прошел вглубь коридора, который оканчивался массивной дверью из матового стекла с выгравированной на уровне глаз надписью: Руководитель регистрационной службы — Катасонов Глеб Егорович.

Виктор вошел.

Кабинет начальства был в шесть раз больше его служебной каморки. Огромный аквариум в полстены. Круглый стол с креслами. Диван. Экран во всю стену. Две противоположные стены заменяли панорамные окна от пола до потолка с видом на квадратики заснеженных крыш. Свет в кабинете был мягким, без холодных оттенков.

Не кабинет, а место силы.

Виктор мечтал заиметь себе такой же когда-нибудь.

— Глеб Егорович, можно?

— Виктор Андреевич! Приветствую, дорогой. Проходи. Чай будешь?

Из-за дальнего письменного стола поднялся его начальник — красивый, статный мужчина предпенсионного возраста в дорогом черном костюме с металлическим отливом. Из-под пиджака выглядывала серая шелковая косоворотка с черным руническим орнаментом на воротнике.

— Спасибо, Глеб Егорович. Не откажусь.

— Надюш, организуй, пожалуйста, нам с Виктором Андреевичем чайничек с бергамотом.

Отдав распоряжение селектору, Глеб Егорович подошел к Виктору и пожал ему руку.

— Садись.

Они сели за круглый стол друг напротив друга.

— Как там дела? У тебя усталый вид. Не выгораешь на производстве?

Глеб Егорович говорил шутливо, но в его карих глазах Виктор видел реальный интерес и заботу. Виктор считал, что с начальством ему повезло. Глеб Егорович поставил бы под его подписью свою, не глядя. Не от равнодушия. Не для того, чтобы переложить ответственность. Из доверия.

Поэтому Виктор держался за свое место и делал все, чтобы оправдать это доверие.

— Спасибо, Глеб Егорович. Что-то неважно сегодня себя чувствую. Хотел отпроситься у вас. Мне бы отлежаться завтра. За свой счет. Можно?

— Да не вопрос. Сейчас сезон такой, все нормально. Дела раскидал?

— Да, Вера Николаевна отписалась. Были слоты свободные. До конца недели все как штык закрою.

— Ну и хорошо. Так и думал. Тебя инструктировать — только портить. Знаю тебя, Виктор Андреевич, давно. Другой бы и половину твоего не вытянул. Согласен, тяжелая у нас работа. Но и нужная же?

— Да понятно, Глеб Егорович. Нет у меня никакого выгорания. Наоборот. Сотое дело закончил. Оно у меня по OKR до конца года стояло, а я сегодня закрыл.

— Вот это разговор.

Глеб Егорович вытащил из кармана пиджака планшет и черкнул там пару строк.

— Запишу, чтоб не забыть. А то как бывает? Наказание невиновных, награждение непричастных. У нас другой коленкор.

Вошла секретарша с подносом, прозрачным чайником и двумя тонкими, почти невесомыми, фарфоровыми чашками. Она аккуратно разлила чай и удалилась. Виктор пригубил ароматный напиток и подумал, что давно хотел узнать у Нади-секретаря, как она его заваривает. Магия какая-то.

Глеб Егорович тоже отпил из чашки.

— Я сегодня в Главке в сотый объяснял, зачем нужны люди. У ботов нет тела, значит, нет страха. Нет ответственности. А у каждой катастрофы должны быть имя, фамилия и отчество. Ведь если...

Виктор смотрел на него и думал: «Нужно сказать. Он поймет. Никто бы не понял. А он поймет. Это человек. Но черт. Риск. Я же его так под монастырь подведу. Откроют дело и, если он меня начнет прикрывать — первый удар придется в него. Как бы ни было хреново — нет. На него ничего вешать не буду».

Глеб Егорович поставил чашку.

—... ты ведь на крайнем рубеже у нас со своей подписью. Ошибешься ты — ошибется система. А в нашем вопросе ошибаться нельзя.

Виктор согласно улыбнулся.

— Конечно, Глеб Егорович. Тут и говорить нечего. Серьезность работы осознаю. Не сомневайтесь.

— Ладно, заговорил я тебя, — сказал Глеб Егорович, вставая. — Поправляйся. Если вдруг станет хуже — сразу пиши. Найдем замену. И не стесняйся. Скромность это такое… Знаешь анекдот? «Она была настолько скромной, что стеснялась попросить рюмку и пила из горла».

Посмеявшись, они пожали друг другу руки.

Виктор вышел.

Секретаря на месте не было, и Виктор вошел в лифт. В этот момент ему на планшет начали приходить сообщения. Он давно замечал, что на начальственном этаже планшет отрубается от сети. Наверное, так сделано специально, но зачем — он не думал. Ему это было не интересно.

Сообщение пришло от недавнего посетителя.

Виктор почувствовал незримую удавку на шее.

«Да чтоб тебя. Теперь будет донимать».

На экране высветилось:

«Да, забыл. У Ани, возможно, уже отрублен доступ к делу. Вот код — вбей в планшет. Это откроет материал, что я тебе показывал. Если ей что-то понадобится — покажи со своего планшета. Короче, делай то, что она скажет. Все. Удачи».

Виктор чертыхнулся и сунул планшет в карман.

Он ехал в вагоне метро и думал о том, что скажет Марине.

«Нет. Не стоит ей знать. Это мое дело. Мне и разгребать. Правда, на душе ну совсем дерьмово. Приеду, коньяка накачу. Грамм двести, не меньше».

Ехать оставалось еще полчаса, и он достал планшет.

Виктор вбил код, который пришел от Дознавателя, и на экране раскрылась уже знакомая паутина. Он пролистал рапорты, протоколы, акты, попробовал проследить связив паутине Селезнева, но шрифт был мелкий, и в метро это было неудобно.

Он открыл список приобщенных к делу материалов. Там шрифт был крупнее. Виктор до сих пор не понимал, что собственно расследовала Анна. Суть дела нигде не выводилась, а по разрозненным документам картинка не складывалась. Акты осмотра, показания свидетелей на много листов.

«Все это нужно читать не в метро».

И вдруг его дернуло.

Он отлистал список назад и уставился на строку связанного с делом материала.

«Архивное дело БК-2082-04-17/КФМ-738-В»

Ниже, зеленым:

«статус: возобновлено автоматически»

Виктор перестал дышать.

Он знал этот номер. Не весь — только хвост, только связку букв, только порядок цифр, который мозг двенадцать лет старательно обходил стороной. Этого хватило.

То самое дело.

То, которое должно было умереть в архиве.

Под ним стояла причина возобновления:

«Триггер: финальное подтверждение МЗ-7 / Кравченко Е.В. Регистратор: Семенов В.А.»

«Это же сегодняшняя пациентка, которая приходила два часа назад, — подумал Виктор. — Откуда связь? Почему?»

Следующая строка:

«Контроль хода расследования: внешний контур согласования»

Поезд остановился на станции Виктора, но он даже не поднял головы.

Старое дело перешло в статус: расследование. И это сделал не Дознаватель.

Это сделала его подпись. Регистрация согласия по Кравченко.

Он не верил глазам, но в реестре значилось именно так.

Двери закрылись и вагон тронулся.

Глава 3

Виктор открыл дверь. С порога он услышал доносящееся с кухни тарахтение блендера, какое-то клацанье и бодрое, но неумелое женское пение в наушниках. Марина была сегодня дома. Виктор улыбнулся. Петь Марина не умела, но он никогда ей об этом не говорил. В коридоре пахло недавно помытыми полами. Он начал разуваться.

Виктор сразу почувствовал себя в своей тарелке. Возвращаясь домой, он всегда знал, что его ждут.

Они с Мариной были одногодками и поженились буквально на третий месяц после первой встречи. За все 15 лет совместной жизни Виктор ни разу не представил рядом с собой какую-то другую женщину. Только с Мариной он сбрасывал все свои маски и становился собой. Он не мог объяснить почему, но в душе был уверен — эта женщина не предаст.

Виктор повесил на вешалку мокрый плащ и бросил сумку на столик в прихожей.

«На удаленке сегодня» — подумал он и прошлепал в кухню.

Марина стояла спиной и что-то быстро шинковала на доске, тихонько напевая и даже немного приплясывая, насколько это было возможно для человека, вооруженного острейшим керамическим ножом. Рядом с ней на плите кипела большая кастрюля.

Почувствовав спиной его появление, Марина обернулась. Глаза ее полыхнули радостью, она вытащила из ушей наушники и довольно сказала:

— А я обед готовлю. Витюнь, привет. Ты чего так рано сегодня? Тебя покормить?

Виктор сел и бросил планшет на кухонный стол.

— Да, Мариш, с удовольствием. С утра на нервах. Голодный как черт.

— Мой руки тогда. Котлеты будешь? А то у меня суп не готов еще.

— Ага.

Виктор поплелся в ванную.

— Я думал ты на удаленке сегодня! — прокричал он сквозь шум воды.

— У нас руководство уехало! — услышал он. — Все в Пекине, в командировке. Решила себе выходной сделать. Все разбежались, как тараканы. — Она засмеялась. — Тебе три котлеты хватит?

— Хватит, Мариш, конечно, ты что, — ответил Виктор, выключил воду и вернулся в кухню. — Специально раскормить меня хочешь? Чтобы не заглядывался никто?

— Отстань! — засмеялась она и отмахнулась полотенцем, наваливая ему на тарелку огромную порцию горячего картофельного пюре. — Ты представляешь, у нас прорыв. Утром звонили. Скарабейников со своими вчера провели финальные тесты — все работает! Отметим с тобой сегодня. Я даже бутылку заказала по такому случаю! Твое любимое.

Виктор кивнул и притянул к себе тарелку, взял вилку и принялся за еду.

Марина села напротив, положив локти на стол. Ее зеленые глаза горели.

— Витюнь, это бомба! Мы же не теломеры эти несчастные тянули. Это давно умеют. У нас другое. Помнишь, я рассказывала? Клетка стареет не только от того, что концы хромосом стираются, — она ещё и забывает, кто она. Эпигенетика плывёт. Печёночная клетка через сорок лет уже наполовину не печёночная. И вот, представляешь, они нашли способ ей напомнить! Аккуратно. Не сбросить в эмбрион, как раньше пробовали, — там опухоли лезли, — а как будто вернуть на год назад. Потом ещё на год. Потом ещё.

Она вдруг засмеялась.

— У меня в данных эта фигня торчала полгода. Я её фильтровала как шум. Скарабейников вчера на летучке сказал: «Маринка, ты у нас, оказывается, открыватель — только сама не в курсе». Все заржали, а я от стыда чуть не сгорела.

Они тут же умотали. А я решила себе сделать выходной, ну и полы наконец помыть. А то все некогда. Да, и твоя мама звонила. Попросила в субботу помочь по врачам походить. Я к Женьке с ней пойду, там без записи можно. Ты только машину не бери в субботу. А, блин. Забыла совсем, еще же новость, уржаться можно. — Она опять засмеялась. — Вчера эти придурки…

Виктор слушал милую болтовню, улыбался, кивал и думал, что никогда не устанет это все слушать.

Он доел, и сыто откинулся назад.

— Ну, ты меня закормила, мать. И обедом и новостями. Щас со стула упаду.

Марина весело подмигнула.

— Не упадешь, ты у меня как утка, будто я тебя не знаю. Часа через три опять к холодильнику начнешь красться. Ночной дожор. Кофе будешь?

— Давай, солнце мое. Спасибо! Сразу спать захотелось.

Марина встала, забрала пустую тарелку и поставила ее в посудомойку. Пока жена колдовала у кофемашины, Виктор любовался ее ладной фигурой. Она была молодой и стройной, еще не рожавшей женщиной. Он шутливо потянулся рукой и со смехом опять получил полотенцем. Пока Марина ждала, когда наполнится чашка, Виктор взял в руки лежащий на столе планшет. Все мысли, о которых он на полчаса забыл, вернулись разом. Все опять стало серым, тревожным.

«Нужно сесть и разобраться, — подумал он. — Что-то я упускаю. Там схема какая-то. Я вижу только часть. Надо плясать от печки. Есть расследование — есть преступление. Есть преступление — есть выгода. Есть выгода — есть человек. Как-то так. Надо весь этот хаос просто раскидать по полкам…».

Он поднял глаза и увидел, что перед ним стоит чашка горячего кофе, а Марина напротив сидит и испытующе смотрит на него своими зелеными глазами.

— Витюнь, ты сыт? — спросила она.

— Еще бы. Ты у меня…

— А теперь выкладывай. Что стряслось? Думаешь, я не вижу?

— Да все норм, Марин. Ты чего?

— Не юли. Я давно вижу, что тебя колбасит. И не спорь. Просто не хотела к тебе лезть с этим. Ты любишь один внутри себя все переваривать. Думала, ну там кризис среднего возраста, депрессия осенняя. Не знаю, что у вас мужиков бывает. Но ты сегодня совсем убитый какой-то. Что случилось?

— Да ты понимаешь, Марин… — Виктор понял, что отвертеться не получится. Но рассказывать ей о шантаже он не станет ни при каких обстоятельствах. Не хватало ей еще нервничать. Да и об источнике их благосостояния Виктор распространяться тоже не собирался. Нужно было как-то сменить тему, но Марина должна поверить. — Давно хочу с тобой обсудить. Да что-то не решался, знаешь… Думал, типа, что не хватает еще свои слабости с тобой обсуждать. Что ты так меня в подруги запишешь. Но ты права. Есть один момент.

— Ну, ты скажешь тоже. Я знаю, ты сильный. И сам прекрасно со всем справляешься. Просто хочу, чтобы тебе стало полегче. Чтобы груз не только на тебя давил. Чтобы … Ну в общем, не переживай, это не просто любопытство. Так что стряслось?

— Депрессия, Марин. Последние два-три месяца на меня с утра какая-то тоска непонятная нападает. Просыпаюсь в 5 утра и лежу. Хрень какая-то в голову лезет. Раньше такого не было никогда. А теперь — как по расписанию. Каждый день. И ведь головой понимаю, что это бред, чушь. Но на душе так погано, что на работу идти не хочется. Ничего не хочется. Сил нет ни радоваться, ни новое что-то пробовать. Хочется засесть дома и оборвать все контакты.

Марина внимательно смотрела на него, не перебивая.

— Выволакиваю себя на работу, — продолжал Виктор. — Пока еду — физически прям страдаю, не поверишь. Читал тут, типа, кортизол с возрастом повышается — ну хрень эту всю. Но… Не знаю, короче. Устал. Хреново мне. Вот и все. А сегодня пришла женщина. Ну, ты знаешь. Но у нее ребенок маленький, прикинь? Остается с сестрой. А она мне так спокойно, представляешь, все раскладывает — типа, смысла нет, все поняла, сознательное решение… Я ей — а ребенок, гражданочка? Его куда? Она мне — я все устроила — с сестрой поживет. Чет меня это прорубило что ли. Я подписал, там все четко было по документам. Но ты бы видела рисунок… Пацан ее нарисовал.

Виктор заметил, что Марина слегка закусила губу.

— В общем, не буду тут сопли по столу размазывать. — Виктор решил не нагнетать. — Мариш, вот не поверишь, так тоскливо стало. Я отпросился у Глеба. Он мировой мужик, конечно. Я, главное, был у психолога в прошлом месяце. Начала она там мне чушь какую-то нести — детство, травма, фонарик не купили… Ахинея. Я и тот мальчик в детстве — два разных человека. Я и не помню даже… Ты, главное, не парься. Просто для понимания. Период сложный у меня. Гормоны скачут, скорее всего.

— Все поняла, щас.

Марина быстро встала и метнулась в спальню. Там она с минуту грохотала какими то коробками.

«Под кровать залезла» — подумал Виктор.

— Вот. — Марина вернулась и положила перед ним странное устройство, похожее на его служебную линзу, но больше раза в два. Диод желтый. Не синий, как на его служебном устройстве. И логотип. Здоровенный логотип корпорации «Древо жизни».

«Везде эти логотипы лепят, — подумал Виктор. — Поставили бы уже один на въезде в город и все». Он вопросительно посмотрел на Марину.

— Что это за хреновина? Музейный экспонат?

Виктор никогда не видел настолько топорно сделанных гаджетов. Эта штука точно получила бы двойку за промышленный дизайн.

— Не смейся, это прототип. Но она работает. Эта штука в продакшн ушла. Всего три месяца назад. Но в финальной версии она и стоит, как полквартиры нашей. А эту я из лаборатории стащила. Они все равно под списание шли. Ну, мы с Тамаркой и взяли себе по одной.

— А причем тут она? Это что? На линзу похоже.

— Это она и есть. Но… У тебя же служебная? С синим огоньком?

— Ну да.

— Твоя — это модель 16Б. А вот эта — модель 3498-БСД. Разница — как между велосипедом и боингом, понимаешь?

— Что она мне даст.

— Витюнь, — сказала Марина и посмотрела на него с нежностью. — У тебя депрессия. Я это и так видела. Не знала, как к тебе подступиться. Ты сейчас подтвердил. Я давно тебе хотела предложить. Если психологи не помогают — нужно что-то получше. Но сейчас все эти психические игры лечат не медикаментами. Раньше — да. Ингибиторы серотонина и прочее. Героином кашель, как раньше, сейчас не лечат. Я просто в рабочей группе по проекту с лабой Визаччи. Мы для них один расчет делали. Они ее и придумали. Вот. Это точно поможет.

— Ни хрена не понял, Мариш. Как она работает?

— Смотри. Это такая же линза как у тебя на работе. Но такие выдают полицейским, хирургам, патологоанатомам. Я не знаю. Пожарным еще. Она в основном применяется для отключения эмпатии и страха. Но твоя слабая. Для розницы. А вот эта…

Марина взяла устройство со стола и постучала ногтем по жёлтому диоду на нём.

— Эта линза работает не по верхнему слою. Не просто «выключает эмоции». Она смотрит, где мозг назначает событию вес. Понимаешь? Факт остаётся тем же самым: женщина, ребёнок, рисунок, подпись — ничего не стирается. Но лимбическая система перестаёт /голосить, что это срочно, больно и надо срочно что-то решать. Кора получает данные в режиме покоя, без аварийной сирены.

Виктор любил, когда Марина говорила о своей работе. Ее зеленые глаза в эти моменты загорались ярче обычного.

— Я так в овощ не превращусь?

— Наоборот. Овощ — это когда заглушают все рефлексы. Старые модели так и делали: седативный туман, реакция хуже, вероятность ошибки выше. Твоя рабочая линза примерно такая же, только работает аккуратнее. Она режет пики: страх, жалость, брезгливость. Поэтому после смены тебя и трясёт. Она не разбирает причину, она просто ставит заглушку на эмоциональные всплески.

Марина повернула устройство в пальцах, будто показывала ему не опасную вещь, а дорогой кухонный нож.

— А здесь адаптивный контур. Янтарный диод — это не лампочка для красоты. Он держит обратную связь по вегетативке: микропульс, кожная проводимость, зрачок, дыхание. Линза улавливает, какие воспоминания и образы разгоняют реакцию, и снижает для них эмоциональный коэффициент. Не память. Коэффициент. Ты всё помнишь, просто перестаёшь проваливаться внутрь.

— Пока звучит как резиновая совесть.

— Звучит как нормальная медицина. Если человек уже не вывозит. Витюнь, оставь свои шуточки. Депрессия — это же сломанные весы. Мозг любой малейшей трудности присваивает статус катастрофы, а обычным или позитивным событиям — нулевую значимость. Эта штука не делает тебя счастливым. Она устраняет перекос. Даёт голове снова стать главным органом, а не заложником химии. Проведем маленький эксперимент. Если спецификация не врет, ты вернешься к нормальной жизни, до гормонов.

Марина ласково посмотрела на него и протянула ему линзу.

— Держи. Твоя синяя линза помогает работать, когда Эмоциональный бронежилет. Защита есть, но ее сектор узкий – режет только проекцию и сопереживание. А эта, новая, помогает и жить, и решать задачи, когда у тебя полный абзац не только снаружи, но и внутри. Защита – как в танке. И ничто тобой больше не управляет. Штурвал – только у тебя. Вот в чём разница.

Виктор взял это творение итальянской инженерной мысли и покрутил в руке. Линза как линза. Только более топорно сделанная и здоровенная. Правда весила она даже меньше, чем его рабочая.

— Ее так же крепить? Не отвалится?

— Все так же. Попробуй.

Виктор приставил линзу к виску и подождал. Сначала он ощутил то же, что и обычно. Кожа под устройством похолодела, как под рабочей линзой.

И вдруг все изменилось. Мир сразу стал тише. Привычная тяжесть в животе мгновенно рассосалась. Исчез целый букет ощущений, которых он вообще не замечал до этого: в затылке, груди, животе. Виктор сразу почувствовал, как же они ему мешали. С него как будто сняли тяжелый рюкзак. Как только в теле появилась лёгкость, все вдруг стало более ясным. Мысли остались — исчезли реакции на них. Мысли Виктора больше не владели им. Они лежали как инструменты на столе и он мог выбрать — использовать ту или иную, или смахнуть их все в мусорное ведро. Страх, тоска, тревога, чувство беспомощности — их как будто и не существовало. Виктор внутренне рассмеялся. Он чувствовал себя сильным как никогда. Он больше не боялся. Ничего. И это дарило новое потрясающее чувство. Свободы. Или чего-то очень похожего.

— Ну как? Лучше? — Марина внимательно наблюдала за ним. — Неприятных ощущений нет?

— Вот это да… — Протянул он. — Ты пробовала?

— Нет, зачем? Я же просто старший лаборант. Да и побоялась, если честно. Но у тебя ведь такая работа. Я никогда не понимала — как ты там справляешься. Все эти люди, судьбы, смерть. Я бы не смогла.

— Нормально. А теперь вообще всё будет зашибись. Мариш, мне нравится. Крутая штуковина.

Ему уже не терпелось пойти к себе и поразмышлять над сложившимися обстоятельствами. Под новым углом. С линзой.

— Ну и отлично, — сказала Марина. Она заулыбалась и повеселела. — Тогда, знаешь, я хотела кое-что тебе показать.

Она встала и пошла в свою комнату, где по вечерам придумывала всяческие детские ребусы, загадки и лабиринты. Марина делала это для души, денег ей никто не платил. Виктор по-доброму подтрунивал над ее увлеченностью. Но Марина только со смехом отмахивалась и говорила, что если у нее не будет своих маленьких увлечений — ее в квартире станет слишком много, и она быстро ему надоест. Виктор смеялся.

Марина принесла свой рисунок и положила перед ним.

— Смотри. Утром нарисовала. Прикольно?

На рисунке в ее обычном ярком и веселом стиле были изображены мышонок, кусок сыра и лабиринт. Лабиринт имел форму круга и походил на потрескавшееся овсяное печенье. Мышонок стоял у входа и чесал затылок. Выхода было три, но только один располагался напротив сыра.

Вдруг Виктор почувствовал, что радующая его легкость на мгновение исчезла. К горлу подкатил комок. Он мгновенно вспомнил все подробности сегодняшнего утра и последствия, которые они могли повлечь. Это произошло резко. Он как будто проснулся в тюремной камере. И неожиданно, через секунду это ощущение пропало. Виктор заморгал.

— Диод мигнул, — сказала Марина. — Линзу глючит, наверное. Все нормально? Ты как?

— Внезапно. Не ожидал. Буду иметь в виду, — ответил Виктор.

— Ну как тебе? Я его два часа рисовала. Для шести лет не слишком сложно? — Марина с улыбкой смотрела на него.

Виктор перевел взгляд на рисунок и сразу увидел единственно возможный вариант. «Адаптировано для детей» — подумал он и ответил:

— Нет. На шесть слишком легко. Первый ход очевиден.

Марина ждала, что он добавит что-то еще.

Помолчав, Виктор сказал:

— Слушай Марин. У тебя какой доступ?

Марина перестала улыбаться, забрала рисунок и через пару секунд ответила:

— Ты же знаешь. Чуть выше твоего.

Вдруг она поднялась и пошла в свою комнату.

Виктор крикнул ей вслед:

— Ты базу коррекции можешь посмотреть? Ее же у вас делают?

Марина откликнулась не сразу:

— Не совсем. Но у нас она общая. Вроде могу.

— Можешь прямо сейчас посмотреть? Есть там фамилия Савватеева?

— Ну, могу, наверное. Но ведь это нельзя… Ладно. Подожди.

Она вернулась с планшетом, села и зацокала своими красивыми красными ногтями по планшету. Он был весь в наклейках и рожицах. Марина почему-то закусила губу. Виктор знал, что она так делает только когда нервничает. Но ничего не сказал.

— Да, вот, Савватеева Анна. Есть такая. А что?

— Что ты видишь по ней?

— Служебная коррекция. Распоряжение Руководителя РУВД. 22 года стажа. Это не первая коррекция. Ее повышают. Нормальная процедура.

— Ничего по ней больше не видишь?

— Да вроде нет.

Виктор поднялся.

— Ладно, Мариш. Спасибо тебе. Мне нужно подумать немного. Я к себе. Надолго. Ты без меня ложись, если что. Хорошо?

— Ну, хорошо. Ты ужинать потом будешь? Я просто…

— Нет. Спасибо. Мне до завтра хватит.

Он прошел в свою комнату и закрыл за собой дверь.

***

Виктор просидел в своих мыслях до вечера. За окном уже зажглись яркие неоновые огни. Марина за стеной долго рисовала, напевая себе под нос. Потом зашумела вода в ванной и, спустя полчаса, в квартире стало тихо.

Он сидел за письменным столом и думал. Стол был пуст, только планшет и яркая настольная лампа. Ее свет был настолько яркий, что даже зеленые бляшки логотипов на планшете и стилусе светились ее отраженным светом.

Сколько бы он ни прикидывал, как избавиться от удавки, все пути решения казались чрезмерно рискованными. Он даже хотел вызвонить одного человека из прошлой жизни. Но потом одумался. Нет. Это гарантированный проигрыш. Слишком много следов. Виктор пришел к выводу, что других вариантов, кроме как завтра идти к Анне, у него нет.

Под новой линзой думалось легко. Он словно вертел калейдоскоп, который предлагал те или иные решения, но вместе с тем всегда просил за них ту или иную цену. Без эмоций. Просто — можно так, а можно вот так. Виктору понравилось мыслить подобным образом.

Он подумал, что нужно прокачать все связи своей фамилии с фактами дела Анны. Придвинув планшет, Виктор начал вертеть знакомую паутину под разными углами — то приближая, то отдаляя те или иные ее участки.

Он нашел свою фамилию в записях лишь в одной роли — в качестве регистратора последнего согласия. Все связи указывали только на это. Но он заметил один нюанс. У некоторых его пациентов также было второе согласующее лицо. Причем оно всегда согласовывало процедуру до регистрации медицинских заключений. Это показалось очень странным, но другая информация отсутствовала. Была незнакомая клиника в Париже. И у всех пациентом с двойным согласованием эта клиника числилась как финальная лаборатория. Сначала Москва — потом Париж. Это тоже казалось странным. Но больше ничего. Остальные связи, объекты и субъекты были ему совершенно не знакомы и не давали никакой дополнительной информации к размышлению.

Виктор уже хотел отложить планшет, но тут его внимание привлекла запись сегодняшней пациентки. Он перечитал. Неосознанно приблизил планшет поближе и перечитал заново. На экране перед ним было написано:

«Елена Владимировна Кравченко. — Линза терапевтическая / модель 3498-БСД / режим «УЛЬТРА» /дата назначения: до момента первичного обращения».

«Как у меня — подумал Виктор — Откуда у нее эта линза? И режим отдельно. Есть обычный и есть «УЛЬТРА». И самое главное — она была под линзой. Все время. И сегодня тоже. Это надо выяснить. Но не сейчас».

Он понял, что уже хочет спать.

«Завтра. Все завтра. Посмотрим на эту Анну. Главный вопрос: что за хрень она тут нагородила и зачем? Преступление-выгода-человек. Надо выяснить. Или может просто механически сделать, что требуется, и забыть навсегда?»

Он подумал и мотнул головой.

«Нет. Надо знать весь расклад. Нельзя ничего делать вслепую. Надо бегать по своим делам, а не по чужим. А то проснешься — а голова в тумбочке. Как с Мельниковым».

Дверь скрипнула, и он повернул голову.

— Витюнь, ты что спать не идешь? — спросила Марина. Она вошла в ночной рубашке и поставила на стол стакан воды. — Я ждала, заснула. Проснулась — тебя все нет.

Виктор поднялся и ответил:

— Мариш, да чет засиделся. Поработал немного. Ты права. Пора спать.

Он встал и пошел в душ. Раздеваясь, Виктор сначала хотел снять линзу вместе с одеждой, но потом передумал.

Марина не спала. Он лег на свою сторону и повернулся к ней.

— Сними её на ночь, — попросила Марина.

Виктор подумал и ответил:

— Нет. Не хочу.

— Почему? Тебе же стало лучше.

— Завтра тяжелый день. И мне нужна трезвая голова.

— А сейчас?

Он прислушался к себе. Внутри было тихо, спокойно, удобно. Страх не мешал. Желания тоже. Только маршруты, задачи, цели, решения, последствия. Ему не хотелось терять это ощущение.

— Сейчас тоже, — сказал он.

Марина внимательно посмотрела на него. Потом кивнула.

— Поняла.

Она отвернулась и потушила свет.

Виктор понял, что ещё одно слово всё исправит. Вернет вечер туда, где он был час назад. Достаточно просто сказать её имя.

Но Виктор уже принял решение.

Он промолчал.

Глава 4

Здание следственного комитета на Бахрушина выглядело новым и не очень высоким, как все административные здания в центре Москвы. Этажей 20-30, не больше. Виктор посмотрел на планшет. Таймер показывал 08 часов 54 минуты до коррекции Анны. Нужно поторопиться.

Он нашел пятый подъезд, взбежал по матовым ступеням и зашел в один из двадцати сканирующих тамбуров. В фойе было пусто и тихо. Единственные звуки издавал небольшой фонтан. Дверь тамбура с шипением захлопнулась, и Виктор посмотрел в сканер сетчатки глаза. Мигнул красный диод и с правой стороны выдвинулся небольшой ящик с нарисованным на экране большим пистолетом в красном перечеркнутом кружке. Виктор вытащил из кобуры табельный «нокаут» и положил в ящик. Ящик уехал в стену, и диод сменил цвет на зеленый. На экране на уровне глаз Виктор увидел свои фото и данные из рабочей карточки. Противоположная дверь начала бесшумно открываться.

«Не забыть бы забрать» — подумал Виктор.

«Нокаут» оружием не считался и был средством для фиксации и задержания: три метра, одно нажатие, десять часов сна. Без травм, если человек удачно упал. Потеря каралась строже, чем применение. Виктор ни разу не использовал его по назначению.

Он поднялся на лифте на третий этаж и нашел 328 кабинет. На двери он прочитал «Руководитель второго контрольно-следственного отдела. Савватеева А.В.» и постучал. Ответа не последовало. Виктор надавил на ручку, открыл дверь и вошел в кабинет.

В кабинете за столом сидела женщина и что-то тихо говорила в гарнитуру. Она приглашающе махнула рукой и указала на стул напротив. Виктор сел.

Анна на вид была его ровесницей. Но Виктор видел, что в части жизненного опыта она даст ему много очков вперед. Об этом говорили лапки мелких морщин около глаз и опущенные уголки рта. У нее были волевое лицо и глухой, не по-женски жесткий голос.

«Ладно, давай. Ко мне тут человек пришел. Все. На связи» — договорила Анна в гарнитуру и перевела взгляд на Виктора. — Слушаю.

— Меня зовут Виктор, — сказал он. — От Селезнева. Я из полиции, 4 Отдел ОВСР. Семенов моя фамилия. Он предупреждал о встрече?

Анна смерила его взглядом.

— А, это ты? Да, было дело. И давай без официоза. Я знаю, зачем ты здесь.

Без линзы ее слова вызвали бы в нем привычный страх. Но сейчас страха не было. Виктор чувствовал только интерес.

— И зачем же?

— Жопу свою спасаешь. Вот зачем. Я людей на три группы делю, Семенов, — сказала она глядя ему в глаза. — Овцы, волки и овчарки. С овцами у меня разговор мягкий. С овчарками официальный. С волками — жесткий. Такие дела.

— И кто я?

— Волк в овечьей шкуре. Самый мутный тип.

— Ясно.

— Ну, вот и молодец. Ты один?

— Да.

— Тогда приступим. Снимай линзу и клади сюда. — Анна показала на небольшой ящик с красным огоньком на боковой грани. — А я пока… — Она взяла со стола какой-то пульт, нажала на кнопку, и Виктор услышал за спиной щелчок дверного замка.

— Стоп. А без этого нельзя? — Виктора передернуло. Он ни за что не хотел снимать линзу. Он видел, что даже под линзой Анна лидирует и считывает его. А без линзы, под эмоциями, она будет крутить его как куклу. Он это понял своим новым холодным рассудком. И решил отказаться. — Она не пишет. Это медицинское устройство.

— Ага, — весело сказала Анна и продолжила совсем другим, жестким голосом. — Снимай. Я не спрашивала, что она делает. Я сказала — снимай. Иначе разговора не будет. — Она придвинула к нему ящик. — У тебя десять секунд. Время пошло.

Виктор понял, что у него шестерка против туза. Он усилием воли заставил себя поднять руку и отключить линзу. Мир стал громче. И гораздо опаснее. Накатили забытые ощущения, мысли и мимолетные воспоминания. Он снова ощутил себя тем 20-летним парнем, сидевшим у следователя под градом вопросов об экономическом смысле банковских переводов. И снова испугался. Он ощутил, что ничего сейчас не контролирует. Будто идет по болоту, где каждый его шаг может стать роковым. И еще это все здорово злило. За последние два дня его уже возили лицом по столу больше, чем за несколько лет на работе.

Виктор медленно снял линзу и положил в ящик. Туда же он положил планшет.

Анна тоже сняла рабочую линзу с виска и вместе со своим планшетом положила в ту же коробку. После она встала, обошла стол и бесцеремонно поводила по его телу каким-то мелким датчиком. Тот умещался в ее ладони и слабо попискивал.

— Норм. Все чисто. — Анна села на свое место и закрыла ящик. Огонек на нем стал зеленым. — Вот теперь можно говорить. Но недолго. Начнем.

Она откинулась на спинку кресла.

— Григорий просил передать тебе контакт. До коррекции. И дать инфу, чтобы ты мог нормально снять показания и проставить валидацию. Ты в курсе? Что ты знаешь?

Виктор собрался с мыслями. Врать было глупо и невыгодно.

— Да. Вчера он приходил ко мне и сказал, что решением руководства Вас переводят. И должны сделать стандартную коррекцию. Вы вели дело, его закрыли. В чем состав преступления — не знаю. Но знаю, что это как-то связано с нашим департаментом. Он дал мне граф связей. В графе — я и коллеги. Пациенты. Там есть пара вопросов по согласованию. Селезневу нужен контакт Вашего агента, потому что после коррекции Вы его забудете, а в деле этого контакта нет. Ему нужны показания агента. Все. Больше ничего не знаю. А, да, я должен еще какую-то запись внести, он говорил.

— Не густо. — Анна улыбнулась уголком рта. — Это даже хорошо. Теперь слушай расклад. — Она придвинулась и положила локти на стол. — Меня стирают. Как обычно — полгода жизни в минус, но сейчас особый случай. Знаешь, что в нашей работе главное? Не выйти на самих себя. Похоже, так и получилось. — Анна отпила воды из стакана на столе и продолжила. — Основание моей коррекции переписано задним числом. Дело закрыли не просто так. Ты ничего не увидел потому, что основных материалов в деле уже нет. Как только меня начали продвигать — я приостановила производство. Но, по ходу, поздно. Меня хотят сожрать. Для того и переводят.

Виктор удивился. Он первый раз слышал такую странную логику.

— Вы же идете на повышение? В Главк?

— Именно. Там легче подвести под статью. Ответственность другая. И здесь я как рыба в говне. А там свои игры и новые правила. Но это мои дела. Твое дело — слушать и помалкивать. Вопросы потом задашь. Если останутся. Теперь к делу. У меня есть свои маркеры. Свой крап. Сейчас я достану из белого шума твой планшет, и ты мне подпишешь один отчет.

Виктор напрягся. Он не был готов к такому.

— Стоп. Это что? Подстава такая?

Анна отрицательно покачала головой.

— Не трясись. Нейтральный отчет. Протокол опроса.

— Зачем?

— Материалы стирают. Отчеты архивируют.

Виктор понял, что ничего не понял.

— Не понимаю, — сказал он.

— Это вешки. Вешки на болоте. Я их расставляю до коррекции. После — по ним иду и собираю. Не все, но многое потом становится понятно. Кто какую роль играет и в чем. Кто опасен, кто нет. Кому можно доверять — кому нет. Понял теперь?

— Теперь понял. Никому верить нельзя?

— Никому. Мне можно. — На ее лице появилась служебная ухмылка. — Взаимное доверие по теории игр — залог эффективного развития социума. Слыхал?

Виктор почувствовал злость.

— А почему Вы тогда верите Селезневу? Может, я отсюда пойду прямо в СБ или в кадры?

Анна перестала ухмыляться. Она ответила:

— Григорий меня стажировал. Я его сто лет знаю. И напротив него — ни разу не было ни одной вешки. В отличие от остальных.

— У него одного?

— Именно. Ты готов?

— Да.

Анна достала из ящика планшет Виктора.

— Держи. Теперь вводи код.

Она продиктовала последовательность цифр. Виктор ввел код и увидел надпись «Доступ ограничен. Нарушение процедуры межведомственного взаимодействия. Возможен конфликт интересов и нарушение принципа разделения информации «китайская стена». Обычно такая надпись выводилась в красной рамке с одной клавишей: «Вернуться». Но сейчас рамка была желтой, и под ней Виктор увидел две кнопки: «Отмена» и «Продолжить». Он закрыл глаза на полсекунды и нажал на «Продолжить».

На экран выскочила форма протокола опроса. Листая протокол вниз, Виктор быстро читал, пытаясь ухватить суть и понять — не подписывает ли он себе срок. Но опрос оказался действительно совершенно нейтральным. Дело было неизвестным и никак не связанным с ним. В деле фигурировали какие-то стадионные заграждения для праздников, а он отрицательно отвечал на вопросы о каких-то лицах с неизвестными ему фамилиями. Не найдя ничего опасного для себя, Виктор пролистал до конца и подписал отчет.

Анна кивнула и пошевелила пальцами. Виктор протянул ей свой планшет и откинулся обратно. Она положила его в ящик и закрыла крышку. Зажегся зеленый огонек.

— Все. Теперь к делу.

— А почему вылез конфликт интересов? Это же просто опрос свидетеля?

— Потому что ты заходишь в нашу базу через внешний код. Это закладка, чтобы постоянно не менять политику прав. Главное — твой вход валидировала не я. А ты сам. Это все, что тебе нужно знать. Вот теперь можно по существу. Которое стерли. Ты состав преступления не понял, говоришь? В деле его нет?

— Нет, там просто субъекты, объекты и связи. Либо доступа не хватает.

— Конечно. Ну, так слушай. Твоих пациентов убивают.

Она сделала паузу и внимательно посмотрела на него.

Виктор понял, что перестает понимать. Но мурашки от ее слов все равно пробежали по спине.

— В смысле? Кто убивает?

— Их подводят. По документам они сами просят процедуру. Но это не их воля. Их к ней подводят. Как — я не знаю. Кто — тоже. Для этого и нужен агент.

Виктор слушал ее и не верил. Слова Анны никак не вязались с обыденным ходом его жизни, уютным кабинетом и планерками Глеба с речами о важности их общей работы. Анна продолжала:

— Они не убивают руками. Они просят подписать. У меня есть человек в одной московской клинике. Я дам тебе его контакт. Завтра я его забуду. Чтобы снять показания ты должен назвать ему пароль. Запомни его, не записывай. Если ты ошибешься или забудешь — он решит, что ты не от меня и исчезнет. Не откажется. Не перенесёт встречу. Исчезнет. Вот пароль. Готов?

— Да, но…

— Спрег-Доули. Еще раз. Пароль «Спрег-Доули».

— Это слово что-то значит?

— Я не в курсе. Это он придумал. Нормальный пароль. Такое случайно не скажешь. По этому паролю он точно узнает, что ты от меня. Запомнил?

— Спрег-Доули. Да. Но у меня вопрос.

— Давай.

— Почему Вы внесли его показания сами?

— Говорю же, не успела. Нет у меня его показаний. Произошли события, о которых тебе необязательно знать. Не очкуй. Сходишь — пообщаешься, запишешь, подпишешь. Все как на работе.

— А он готов их давать? Может, он меня просто пошлет с порога.

— Готов. Я его обработала. Но он там варится в своих нервах довольно давно. Тебе нужно сыграть следака. Посерьезней. Справишься?

— Под линзой да.

Она секунду подумала и кивнула.

— Хорошо. Запишешь его показания, отошлешь их Григорию и свободен. Вопросы?

— Да, есть пара вопросов. Я видел граф. Это фильтр только по нашему департаменту?

— Фильтра нет. Там все.

— Тогда почему в графе только наши сотрудники?

— Иди от обратного. Все потерпевшие прошли через ваш департамент.

— Кроме меня валидаторов шесть человек. Пять — мои коллеги. Кто шестой? Там какой-то код.

— Не знаю. Кто-то выше. Уровень доступа. Если он выше — данные обезличиваются.

— Что такое внешний контур согласования? Там тоже код.

— Не знаю. Кто-то со стороны. Не субъект процедуры. У меня был тот же вопрос.

— Кравченко. 3498-БСД. УЛЬТРА. Это вам говорит о чём-нибудь? Это моя самая крайняя пациентка.

Брови Анны взлетели вверх, и она впервые моргнула. Виктор смог ее удивить.

— Нет. А что это?

— Это модель линзы и режим. У Кравченко была такая.

— Молодец, что заметил. Я проглядела. Озвучь агенту. Обязательно. Дальше.

— Ну и последний вопрос. Вы сказали, что я должен что-то еще подписать. Что это? И зачем?

Анна улыбнулась.

— А вот это хороший вопрос. Ты, я вижу не дурак. В общем так. Сначала ты провалидируешь еще одну форму, и я после этого дам тебе адрес. Баш на баш. И мы оба довольны. Точнее не мы. А вы с Селезневым. Идет?

— Что за форма? Еще одна вешка?

— Нет. Вешку ты уже поставил. Сейчас придется немного нарушить регламент. Для пользы дела.

Анна испытующе посмотрела на него.

Виктор чертыхнулся про себя. Он знал, что чистеньким из этой истории ему выйти не дадут. Он думал про себя: что хуже для меня лично? Быть обвиняемым по делу о коррупции или влезть в дело с каким-то опасным конвейером? Второе уже выглядит опаснее. Но угроза Селезнева — более конкретная, осязаемая. Там все четко. Дело-суд-тюрьма. По сравнению с этим дело Анны — эфемерно. Ее сотрут. Уже сегодня вечером. Скорее всего, делу не дадут хода. Уже не дали. Селезнев отвалит навсегда. В это хотелось верить больше всего. Из архива дело не отозвать. Селезневу точно. А если дело даже вернут на доследование — роль Виктора в этом во всем — свидетель. Его хата с краю.

Виктор решил: если в документе, который нужно подписать, и в самой подписи нет преступления — фиг с ним. Сделаю. «Это у них все еще вилами на воде писано, — подумал он. — Селезнев не врал. Меня это не касается».

— Что нужно подписать? — спросил он.

— Ты должен провалидировать запрос на полный комплект документов по волеизъявлению потерпевших. Чтобы он был инициирован тобой по запросу Селезнева. Это не сотрут. Не смогут. Потому, что тут уже две кухни — не только наша. Твоя тоже — в твоем лице. Тем более — ты конечный валидатор. Все будет красиво. Даже если твой начальник не согласует, а он скорее всего не согласует, — след останется в деле навсегда. Мой рапорт завтра будет симптомом. Твой запрос — документом. Именно это и нужно. Ты готов?

«Вот влип, — подумал Виктор. — Преступления-то нет. Как я это объясню Глебу? Без согласования с ним? Вот это подстава. Он мне не простит. Черт, вилка. Пойти под суд или подставить начальника. Нормального человека. Твою же мать».

— Давай быстрее думай, — сказала Анна. — Ко мне скоро придут. И могут спросить — почему тишина так долго.

Виктор посмотрел на Анну и кивнул.

— Вот и правильно, — сказала она и открыла ящик.

Виктор взял из ее рук свой планшет.

— Вводи, — она продиктовала ему новый код. Он был необычно длинным, как хэш.

Виктор вводил за ней код и думал: «Подпишу — Глеб позвонит через минуту. Что я ему скажу? Что тут людей до самоубийства доводят? Что я знаю точно, но меня скоро сотрут? Капец».

Когда он ввел весь код, Анна сказала:

— Согласование не уйдет твоему начальству моментом. Сначала все пройдет у нас. Очередь, регламент, окно проверки. Потом полетит к вам. Часов шестнадцать у тебя есть. Если повезёт.

На экране возникла еще одна желтая форма с той же записью, что на отчете-вешке. Но кроме записи на форме Виктор увидел свое фото, должность и номер дела Анны. Ниже он прочитал:

«Статус дела — закрыто. Процедура подготовки для передачи в архив.

Подпись запроса инициирует возврат дела на доследование. Вы уверены?»

Виктор зажмурился на секунду и нажал «Подтвердить».

Статус дела позеленел и изменился.

Одновременно на планшет пришло сообщение:

«Запрос зарегистрирован. Субъект: Семенов В.А. Дознаватель: Селезнев Г.Н.

Время: 13:02. Запрос направлен куратору подразделения на согласования. Статус запроса: На согласовании».

«Все. Теперь начнется — подумал Виктор. — Глеб меня убьет».

Он поднял глаза на Анну. Она протягивала ему бумажку и линзу. Он взял. Ее пальцы были холодными.

— Держи адрес, — сказала она. — На выходе не забудь табельное. И совет: никуда не заходи по дороге, не откладывай, сразу лети к агенту. — И без улыбки добавила. — Пока никто не помешал.

Глава 5

Виктор забрал из ящика табельный нокаут и вышел на улицу, на ходу надевая линзу. Линза включилась. Злость на Анну остыла сразу, будто её и не было. Осталось одно дело: доехать, забрать показания, закрыть вопрос. Всё снова стало простым и плоским. Даже лучше, чем утром. «Или это на контрасте?» — подумал он.

«Пока не закончу — не сниму. Да и вообще не буду снимать. Маринка — молодец, это пушка». Он шёл к метро и уже перебирал в уме рабочие споры, мелкие подставы, старые клинчи с коллегами. Там, где было мучительное напряжение, теперь появилась схема. Где раньше он видел препятствие, теперь был путь. К выигрышу.

К дому агента он подошёл всё ещё с мыслями о работе. Анна записала только номер квартиры. Ни домофона, ни кода. Виктор машинально полез за планшетом, потом вспомнил про полицейский пропуск-вездеход. В поле он почти не работал и часто забывал, сколько маленьких удобств даёт значок.

Дом был старый, ещё прошлого века: кирпичная шестнадцатиэтажка, низкий подъезд, узкий лифт, запах пыли и чужой старости. В таких домах жили пенсионеры, разведённые холостяки и люди, которые давно махнули на себя рукой. Агент жил на втором этаже. Виктор решил не звонить и пошёл по лестнице.

Нужная дверь нашлась сразу. Старая металлическая, с глазком и замком под обычный ключ. Виктор поднял руку к звонку и остановился. Дверь была не заперта. Между полотном и косяком оставалась узкая, сантиметровая щель.

«Старая дверь. Магнитную бы притянуло, — спокойно подумал Виктор. — Но хозяин бы так не оставил. Он бы привык запирать. Тут что-то не то. Лучше подстраховаться».

Линза работала как часы. Он не испытывал ни возбуждения, ни страха, ни стыда за чрезмерную подозрительность.

«Допустим там ну … недоброжелатель. Если позвоню — это даст ему время. Он подготовится и будет иметь фору. Лучше зайти тихо».

Виктор вытащил нокаут. Он действовал спокойно, словно по инструкции. Как автомат. Единственное чувство, что он испытывал — это легкий интерес.

Виктор прислушался. В квартире работал телевизор или кто-то смотрел что-то по планшету. Доносились звуки рекламных сообщений. Других звуков не было. Виктор бесшумно чуть толкнул вперед дверь и вошел в квартиру.

Звуки рекламы стали громче. Свет в коридоре не горел. Справа шкаф. Вешалка. Обувь на полу. Напротив две двери. Обе закрыты. Дневной свет слева. Виктор повернул голову. Никого. Маленькая кухня с уголком. Тарелки на столе. Он посмотрел на двери в комнаты. Одна из них была приоткрыта. Звуки доносились оттуда.

Виктор бесшумно приблизился. Нокаут он держал перед собой.

Если бы Виктор был не под линзой — он бы испугался. Но он лишь снял предохранитель и положил палец на кнопку.

В комнате, в трех метрах от двери, спиной к нему стоял человек в капюшоне. Он медленно что-то набирал из пластиковой капсулы в шприц с большой иглой. Человек не замечал Виктора и методично занимался своим делом. На нем была серая дешевая толстовка, узкие черные штаны и кроссовки. Он был худой, с моложавой фигурой и походил на курьера или сотрудника службы быта.

Возле открытого окна на подоконнике орал планшет. Его явно поставили на полную громкость.

Виктор сделал шаг в комнату. И увидел больше.

Справа в нише на тахте лежал грузный мужчина на вид тридцати лет в домашнем халате — очевидно, агент Анны. Сначала Виктор подумал, что тот спит. Он лежал на спине и его круглый живот быстро поднимался и опускался в такт с дыханием. Мужчина находился в позе максимальной расслабленности и не шевелился. Голова на подушке. Рука свисает до пола. Виктор пригляделся и понял, что глаза мужчины открыты. Даже распахнуты. В них царил ужас. Его рот был заклеен скотчем.

Время текло как патока. С того момента, как Виктор зашёл в квартиру, прошло от силы секунд 10.

«Вот что она имела в виду, — спокойно думал он. — Уже мешает. Вовремя. Только пусть сделает шаг к кровати. Чтобы стало ясно, что укол не себе».

Агент неотрывно смотрел на «курьера», который уже закончил набирать шприц. Теперь он, наклонив голову к груди, левой рукой запихивал пустую капсулу и мелкий мусор в сумку на животе. Шприц он держал в правой.

Виктор краем глаза заметил пятно на комоде слева. Тоже нокаут, но другой — неизвестной модели. Виктор тихо взял его левой рукой и положил в карман.

Теперь нокаут Виктора смотрел прямо между лопаток «курьера». Палец лежал на кнопке. Одно нажатие и можно оформлять задержание.

Мысли проносились в его голове короткими очередями:

«Он один. Легко положу. Даже без нокаута. Килограмм на двадцать легче меня. Но чего ради?»

«Это невыгодно. Вот я его задерживаю. Все ложится в дело. И моя фамилия тоже. Мне это надо? Нет».

«Он явно профи. Я дам только отсрочку. Защищать его будут те, кто его и заказал. В любом случае его вернут сюда же».

«Что нужно мне лично? Показания. Больше ничего».

Агент, лежащий на тахте, наконец, заметил Виктора и перестал смотреть «на курьера». Это стало спусковым крючком. Все ускорилось.

Курьер поднял голову, увидел, что агент смотрит за его спину, мгновенно все понял и быстро обернулся.

Под капюшоном его лицо закрывала медицинская маска. Такие многие носили на улице. Глаза «курьера» были молодыми и умными. Светло-карими, как огонек линзы на его виске.

«Курьер» быстро бросил взгляд на комод и уже медленно перевел обратно на Виктора.

Руки он держал поднятыми. В правой был зажат шприц. «Курьер» внимательно смотрел Виктору в глаза. Изучающе. Без испуга. Вообще без эмоций.

Виктор тоже не сводил глаз с закрытого маской лица, ни на секунду не выпуская поднятые руки и шприц из поля зрения. Он держал нокаут прямо перед собой.

Прошло секунды три.

«Курьер» начал пятиться спиной к раскрытому окну. Виктор остался на месте.

Шаг. Еще шаг. Третий.

«Курьер» оказался у окна. Он смотрел на Виктора и ждал.

Со стороны тахты донёсся едва слышный всхлип.

Виктор едва заметно кивнул.

«Курьер» молниеносно развернулся и сиганул в открытое окно.

Виктор тут же бросился в прихожую и запер квартиру на два оборота. После этого он боком быстро подскочил к окну и задернул шторы. Вроде все.

Он подошел к лежащему агенту и медленно, короткими рывками, снял скотч.

— Вы его отпустили? — голос Агента был слабым и испуганным.

— Если бы я его задержал и вызвал полицию, на вызов могли приехать его подельники, — сказал Виктор. — У нас мало времени. Вы можете двигаться? Надо срочно убираться отсюда.

Агент не шелохнулся. Его тело было парализовано. Но говорить он мог.

— Он прыснул мне в лицо. Я только открыл дверь. И упал.

Агент приходил в себя. Дышал он уже медленнее, но было видно, что его еще трясет от всплеска адреналина.

— Где Ваша одежда? — спросил Виктор. — Мне нужно вытащить Вас отсюда.

— В шкафу слева. — Агент показал глазами. — Воды, принесите воды.

Виктор сходил на кухню и принес чашку с водой. Агент жадно выхлебал ее и благодарно кивнул.

— Мне в лицо прыснули фиксатором, — выдохнул он. — Он спинальный. Короткого окна. Не тащите меня. Принесите одежду.

— Чем брызнули?

— Фиксатором, он не оставляет следов и не вырубает сознание. Я видел такие в университете. Тело отнимается, голова работает. Минут двадцать. Полчаса максимум. Я уже чувствую кисти.

Он закрыл глаза, потом открыл.

— Он хотел ввести мне что-то другое. Вы просто помешали. Спасибо!

— Вы знаете кто это?

— Конечно, нет! Даже «за что» не знаю. Я обычный медработник. Администратор технического сопровождения в клинике.

Виктор открыл шкаф, порылся. Достал свитер, носки и джинсы. Он бросил одежду на тахту рядом с Агентом и сел на стул напротив.

— Сколько у нас времени? Нам нельзя здесь оставаться, — сказал он.

— Полчаса, я же сказал, — ответил Агент. — Пальцы уже начинают шевелиться. Видите? — Он пошевелил пальцами ног и поднял глаза. — Да, и это… Кто Вы такой? Как Вы здесь оказались? Вы из полиции?

— Неплохо, — ответил Виктор, посмотрев на его пальцы. — Да, я из полиции. Но можно сказать, что у Вас я оказался случайно. Ваш адрес мне дали. Спрег-Доули. Вы должны знать, что я только что произнес. Повторить?

— Нет, — глухо сказал Агент. — Я услышал. Теперь понятно. Она жива?

— Жива, жива, — спокойно ответил Виктор. — Волнуйтесь больше за себя. Основания для этого, на мой взгляд, более веские. Вы наверно уже сами заметили.

— Не смешно. Я чуть не обделался.

— А я не шутил. Но давайте ускоримся, — сказал Виктор и достал планшет. — Повторяю, у нас мало времени. Я пришел за показаниями. Пока приходите в себя — расскажите мне все. Потом я посажу Вас в такси. Вызову сам. Не вводите конечную точку. Лучше выходите километров за пять. Вам есть, где укрыться?

— Есть. На даче у одной знакомой могу. Она сейчас там.

— Хорошо. Не идеально, но сойдет. Я бы на Вашем месте уехал из страны как можно скорее.

— Учту, спасибо.

— Теперь к делу. Показания. Что у Вас есть?

Агент задвигал кистями и ступнями, разминая их. Выглядело это неестественно. Он был похож на сломанного андроида.

— Все. Я знаю все. Они поставили это на поток. Вы бы видели. Это ужасно. Они…

Виктор перебил:

— Все у Вас в голове? Или есть записи, документы?

— Да. Сейчас приду в себя и сброшу Вам. У меня все на чипе. Я долго собирал.

— Что на чипе? Доказательства?

— Да. Все можно подтвердить. Там вся моя база, — он начал перечислять, подняв глаза вверх. — Пациенты, врачи… Номера карт… Модели и режимы… Поставщики и партии. Не все к сожалению … Потом, все протоколы по встречам, вся терапия… И главное — методика по изоляции! Это самое главное! Там вообще все как на ладони. Это страшный документ — он мне попался случайно. Я убирал…

«Нужно на всякий случай нормально собрать фактуру. Неизвестно, что там на чипе» — подумал Виктор и перебил агента:

— Подождите, давайте с начала и помедленнее. Как Вас зовут? Меня Виктор. А Вас?

— Арсений.

— Очень приятно. Арсений, давайте по порядку. Я расскажу, что известно мне, а Вы добавите, что известно Вам. Так мы не будем перебивать друг друга. Если что, поправляйте меня. Готовы?

— Да, конечно, вы правы. Я готов.

Виктор начал перечислять:

— Мне известно: некоторые люди запускают процедуру «Милосердное завершение» не добровольно. Есть признаки, что их к этому как-то принуждают. Как— непонятно. Кто — неизвестно. Зачем — тоже. Все они проходят через одни и те же клиники (несколько московских и одна в Париже) и 4 Отдел ОВСР ГУВД г. Москвы — именно через этот отдел.

Агент слушал и кивал. По ходу разговора он сумел подтянуть ноги и согнуть колени. Руки уже лежали на животе

— У меня есть фамилии пациентов, — продолжил Виктор. — Вот некоторые: Атаманова, Болдырев, Кравченко. Кравченко — это вообще последняя. Они Вам знакомы?

Арсений снова мелко закивал, разминая руки.

— Конечно. Я же их знаю всех. Вы все правильно говорите. Я уже могу рассказывать?

Виктор кивнул.

— В принципе да. Все, что мне известно — я озвучил. Что знаете Вы?

— Вы верно сказали. Их доводят до самоубийства. В смысле — до завершения. Люди сами добровольно идут под нож. Но перед этим им прописывают линзу. Такую же как у Вас. Архитектура та же. Только поменьше. Там есть специальный режим. Выглядит все так…

Арсений заворочался и сел. Теперь его поза стала выглядеть нормальной. Он с трудом повернул голову к Виктору и продолжил:

— К нам в клинику приходит запрос. В этом запросе все данные, что им нужны. Возраст, пол, геном, все показатели. Под него подбирают кандидатов — обычно выбирают одиноких. Но это не всегда получается. Кандидаты все изначально здоровые. Абсолютно нормальные люди. Им прописывают специальную терапию. Сначала психолог, потом психиатр. В ходе курса прописывают линзу… Одну минуту… Пить хочу — не могу.

Он слабой рукой дотянулся до стакана на тумбочке и начал пить, дергая кадыком. Допив, он утер губы и продолжил:

— Линза ломает им психику. Это какая-то новая разработка. Посмотрите их методику. На чипе. Там 400 листов с лишним.

— Как она ломает психику? — спросил Виктор.

— Какой у Вас режим на линзе? — вопросом на вопрос ответил Арсений. — Служебный режим? Он грубый. Просто режет эмоциональный шум, чтобы мыслить нормально в критических ситуациях. Этим еще депрессию можно лечить, правда, таблетки нужны. А у нас и линза мощнее, и другой режим. УЛЬТРА. Этот режим гасит не просто эмоции. Он гасит награды.

— Это какие такие награды?

— Все. Радость, привязанность, ласка, не знаю … предвкушение там, азарт… Все, что человеком движет… Проще говоря: дофамин, серотонин, окситоцин, остальные медиаторы — их больше нет. И будто не было никогда. Полный штиль. Ты все помнишь, планируешь, достигаешь, теряешь. Но внутри ничего не отвечает. Я это наблюдал своими глазами.

Он покряхтел, повернулся и свесил ноги на пол.

— Я не специалист, — продолжил Арсений. — Но то, что я видел — я не забуду. Вот Кравченко, Вы назвали. Она полгода назад была нормальной, веселой. Ленок — так себя называла. Сына с собой таскала везде. Я ее помню прекрасно. За несколько месяцев они сделали из нее зомби. Причем понимаете, в чем дело? Она ведь не постоянно у нас находилась. Жила дома, в обычной своей рутине. Я с ней разговаривал все время. Она хотела жить, понимаете? Ради ребенка. У нее второй ребенок погиб.

Он встал и начал одеваться.

— Там параллельно ведут терапией. Линза сама не доводит дело до конца. Курс специальный. Сначала проверяют якоря: дети, родители, супруги. Потом обесценивают эти якоря. Не убеждают «умри». Убеждают в том, что ничего уже не имеет веса, смысла, перспективы. Под линзой человек мыслит чистой логикой, без эмоций. А это, оказывается, слабость. Когда у жизни больше нет живого веса, логика очень быстро начинает считать смерть выходом. Они это просчитали.

— А родственники не мешают? На них же не повлиять, — спросил Виктор.

— Вообще не проблема. Во-первых, не у всех они есть. Во-вторых, родственники сами себя компрометируют в глазах этих несчастных. Их ошибка в том, что они ведут себя эмоционально, а для человека под линзой — это глупость и давление. Даже не нужно ничего делать. Поймите, у нас не давят. У нас заставляют человека хотеть смерти. Просто убирают в нем всё, что мешает ему согласиться. Это работает. Причем работает быстро.

— А доказательства есть? — спросил Виктор. — Документы какие-нибудь? Вы сказали, что есть записи. Откуда они?

— В том-то и дело. Есть. У меня допуск. Я же подбираю кандидатов. Больше года уже. Весь первичный осмотр на мне. У меня логи, даты переключений, протоколы терапевтов, вся опека, партии линз. Там все как на ладони: после каждого переключения у пациента падает сопротивление. А через две-три сессии пациент сам заговаривает про завершение. Два месяца все собирал, подбивал. По списку Анны кстати. Он мне сказала, что конкретно нужно собрать. Мы, правда, один раз только переговорили. Я тогда еще методику не нашел даже. Так, подозрения. Пока собирал — убедился. Но почему пришла не она? У нее все хорошо?

— Нормально у нее все. Но у нее коррекция сегодня. Она Вас забудет. Поэтому здесь я, а не Анна. Чтобы ничего не пропало. Должен сказать — Вы смелый человек, Арсений. Без шуток.

— Да не могу я больше на это смотреть, — просто ответил тот. — И уволиться не могу. Ненавижу скотов. Там атмосфера как на птицефабрике. Все такие умные, знающие. Смысла нет, зачем продолжать, хочу поставить точку — вот эта вся ахинея. А я смотрю на это и вижу бойню. И баранов, которых ведут под нож с шорами на глазах. Но и страшно одновременно… Кстати… А почему он пришел именно сегодня? — Арсений остановился, надевая свитер через голову, и застыл так.

— Кто?

— Этот человек в капюшоне, — сказал Арсений, натянул свитер и посмотрел на Виктора. — И коррекция у Анны сегодня — Вы сказали. Это что же? Заметают следы, получается? В один день? Но она же следователь?

«Нужно сбавить обороты. Он еле держится. Чип он мне еще не передал», — подумал Виктор и ответил:

— Не нагнетайте. Просто совпадение. С чего Вы взяли, что Вас убить хотят? Может, Вам сыворотку правды хотели вколоть? Или усыпить, отвезти и допросить? Но появляться здесь Вам больше не стоит, конечно. Сейчас Вы мне все сбросите, и я Вас подстрахую. Идет?

— Совпадение. Ага. — Арсений скривился. — Но Вы правы. Сейчас это неважно. Нужно уносить ноги. У Вас какой планшет?

— Вот, — ответил Виктор и показал.

— Ага, нормально. Сейчас придет запрос — подтвердите.

Арсений достал с дальней полки платяного шкафа какой-то древний толстый планшет с черным экраном. Он включил устройство и начал открывать и убирать какие-то формы на его маленьком экране.

«Еще один музейный раритет», — подумал Виктор.

Его планшет пискнул. Виктор прочитал:

«Файл с неизвестного устройства. Сохранить в Загрузки. Подтвердить?»

Виктор подтвердил. Загрузка началась.

Агент собрал небольшую сумку и назвал место назначения. Виктор вызвал такси от своего имени.

— Как я смогу с вами связаться? — спросил Виктор.

— Арсений Мартынов. Сейчас.

Агент нашел бумажку и написал номер.

— Держите. Номер Судана. Не шлите ничего — заблокируют. Только звоните. И не записывайте. Этот номер кроме вас никто не знает.

Он помолчал.

— Там есть одна фишка. Я каждый день оплачиваю музыку на гудки. Тариф действует сутки. Пока всё нормально — вы звоните и слышите музыку. Можно говорить. Если вместо музыки обычные гудки, и я не отвечаю — больше не звоните. Если услышите гудки, но я всё-таки отвечу, — это не я. Говорите, что ошиблись номером.

— Арсений, вам бы в разведку...

«Такси ожидает» — высветилось у Виктора. Он посмотрел на статус загрузки.

«Архив сохранен. Открыть?» Виктор закрыл форму.

Оставался ещё один вопрос: откуда в клинику приходят запросы.

Но Виктор решил, что эта информация уже лишняя.

Это было не его дело.

Они вышли во двор. Первым шел Виктор. Нокаут он держал в руке. За ним Арсений. Но двор был пуст. Арсений сел в такси.

— Возьмите их, — сказал он Виктору. — Это не люди. Вы бы видели.

— Все, отдыхайте. Вы свою работу сделали — сказал Виктор и закрыл дверь.

Такси уехало.

Виктор достал из кармана чужое табельное. Эта вещица в кармане требовала рапорта. Но рапорт уже официально превращал Виктора в соучастника. Или нарушителя сразу нескольких статей УПК. А отсутствие рапорта превращало Виктора в вора.

Он поискал глазами контейнер измельчителя. Увидел у подъезда. Виктор подошел и бросил в него нокаут «курьера». Раздался треск.

Уже смеркалось. Осталось последнее дело.

Он нашел контакт Селезнева и сбросил ему архив. В комментарии к файлу Виктор написал:

«Меня тут чуть не грохнули с Вашим агентом. Не знаю, что хотели: похитить, допросить, убить. Еле вытащил. Держите, это весь пакет. Я не смотрел. Но окно скоро закроется. Поспешите. Надеюсь, ко мне больше вопросов нет. Теперь это Ваша проблема».

«Готово, — подумал Виктор. — Теперь домой».

Пришло короткое сообщение от Селезнева.

«Спасибо. И извини».

Виктор хотел уже выключить планшет, как пришло новое сообщение. От Глеба.

«Согласование прилетело, наверное», — подумал он спокойно и открыл. Сообщение было необычным:

«Виктор. Срочно! Брось все и немедленно приезжай. Сразу ко мне! До разговора со мной ничего не делай! Ни с кем не разговаривай, не звони, ничего никому не отправляй и ничего не подписывай! Вообще планшет не трогай! И мухой сюда! Жду».

К сожалению, распоряжение начальника исполнить не представлялось возможным. Показания уже ушли в дело.

Глава 6

Виктор спустился в метро, сел в вагон и понял, что устал. Он уже достаточно набегался за сегодня, его клонило в сон. Он ехал и клевал носом.

Пару раз сквозь сон на него накатывали флешбеки. Он вдруг вспоминал спину человека в капюшоне и шприц в руке. Сон исчезал. Сердце сжималось. Угроза мгновенно вырастала в уме до небес. Но это длилось секунду-две. Линза опять включалась и стирала опасность. Точнее опасность оставалась, но уже не пугала.

«Сбоит, — подумал Виктор. — Зато бесплатно».

Ему хотелось быстро закрыть все вопросы с Глебом и рвануть домой отсыпаться. Еще дико хотелось жрать, и по дороге он хватанул в автомате пару сладких протеиновых коктейлей. Мозг под линзой, похоже, требовал больше обычного.

Он подошел к подъезду своего офиса. Небо уже потемнело. Здание как обычно светило окнами, но в нем уже никого не было. Только охрана и редкие трудоголики.

Лифт подпрыгнул и быстро понес его на сорок четвёртый. Уши привычно заложило. Виктор смотрел вниз в темноту на удаляющиеся огни и думал, что скажет Глебу.

«Планшет не трогай, ничего не отправляй. Поздно. Он знает, иначе бы не писал. Это не забота и не предостережение. Чем-то его лично зацепило. Сейчас узнаем».

Под линзой не было тревоги. Просто очередная задача.

Он перебрал варианты.

Согласование прилетело Глебу раньше срока — Анна говорила про шестнадцать часов. Но система могла сжать очередь. Или Селезнёв засветился. Или агент. В любом случае Глеб что-то знал. И знал больше, чем ему полагалось по должности.

Двери открылись. Секретарь подняла глаза от планшета, но не улыбнулась как обычно. Просто кивнула в сторону матовой двери.

— Ждёт.

Виктор прошёл по коридору. Он поймал себя на мысли о том, что на него магия этого этажа уже не действует. Раньше этот этаж был для него уютным местом силы. Он мечтал когда-нибудь получить здесь кабинет. Сейчас же этаж напомнил ему здание на Бахрушина, где он был утром.

При этом уют никуда не делся. Просто стал чужим.

Он вошёл без стука.

Глеб Егорович сидел не за письменным столом, а за круглым, где обычно проводил совещания. Перед ним стояли две чашки и чайник. Он что-то читал в планшете. Виктор первый раз видел его без галстука.

— Виктор Андреевич, наконец-то, — сказал Глеб и привстал, пожал Виктору руку и показал на соседнее кресло. — Садись. Чай будешь? Остыл, наверное.

— Спасибо, Глеб Егорович. Буду, спасибо.

Виктор сел.

Глеб Егорович начал разливать чай по чашкам.

Виктор решил не затягивать.

— Глеб Егорович, я приехал, как вы просили. Что случилось?

— Сейчас. — Глеб Егорович не торопился.

Он закончил разливать чай. Взял свою чашку и посмотрел на Виктора. Он держал паузу, будто прикидывал, с какого края начать разговор.

Виктор выдержал взгляд.

Глеб Егорович нарушил молчание:

— Ты сегодня у следователей был. У Савватеевой.

Это был не вопрос.

— Был, — подтвердил Виктор.

— И после неё кое-куда заезжал, верно?

Виктор ответил не сразу. Под линзой он смотрел на Глеба и считывал не слова, а то, что за ними.

Начальник, которому прислали тревожный сигнал по подчинённому, говорил бы иначе. Спрашивал бы, что стряслось. А Глеб не спрашивал. Глеб подводил.

— Заходил, — сказал Виктор. — А вы откуда знаете?

— Знать, Виктор Андреевич… — ответил Глеб Егорович, отпил остывшего чаю и поморщился. — …это часть моей работы. Ты мне лучше одну вещь скажи, и давай быстро. Ты успел что-нибудь отправить?

— А почему вы спрашиваете?

— Виктор… — Глеб Егорович внимательно и тяжело посмотрел на него. В первый раз — без привычной отеческой мягкости. — Не отвечай, пожалуйста, вопросом на вопрос. Ты все-таки Семенов, а не Шниперзон. Архив агента. Ты его еще не переслал, надеюсь?

Виктор отметил слово. «Агент». Глеб произнёс его так, будто знал об агенте ещё до того, как Виктор вообще переступил порог квартиры на втором этаже.

«Глеб внутри, — понял Виктор со спокойствием. — Внутри схемы. Тогда вопрос не в том, на моей ли он стороне, прикроет — не прикроет. Похоже, я влез в большую игру. Теперь нужно вылезти и сохранить голову. Нужно понять, насколько противоположны наши с Глебом интересы. Доверять ему нельзя».

Нужно вытянуть больше подробностей, прежде чем отвечать.

— Глеб Егорович, — задушевно, почти копируя тон начальника, сказал он, — а вы вообще про какое дело говорите? Я сегодня по чужому запросу бегал. Следственный комитет попросил снять показания. Я технический валидатор, мне прислали задачу — я отработал. Отгул взял, чтобы вечером не мотаться. И так засиживаюсь. Знаете же.

— Виктор.

— Что?

— Твой запрос сейчас в очереди на согласование. — Глеб Егорович кивнул на планшет на столе. — Минут сорок, может меньше, и он дойдёт. Так что давай без «какое дело». У нас мало времени, и я пытаюсь тебя вытащить. Ты успел отправить архив или нет?

Вот теперь стало видно окно. Сорок минут. Пока запрос в очереди — он принадлежит Виктору. Когда дойдёт — станет задачей Глеба.

Виктор взвесил. Скрывать отправку бессмысленно: Глеб знает об агенте, знает об архиве, знает о запросе. Врать — не вариант. Поймает на мелочи и разговора не будет. Раскрыть все — вероятно, опасно. Но можно купить доверие.

Виктор выдержал паузу.

— Жаль, — сказал он. — Я уже отправил.

Глеб Егорович ответил не сразу. Его взгляд на пару секунд потерял фокус. Он что-то быстро пересчитывал в уме.

— Кому?

— Селезнёву.

— Когда?

— Часа полтора назад. Сразу после агента.

— В каком виде? По рабочему каналу не проходило? Ты по личному? Файлом? Приложил к чему-нибудь?

— Сбросил архивом по личному. Он у себя присоединил. К моему запросу, как я понял.

Глеб Егорович откинулся в кресле и замолчал. Потом потёр переносицу — жест, которого Виктор за ним раньше не замечал.

— Эх, Виктор Андреевич… друг ты мой сердешный… — В голосе была не злость. Усталость. И что-то похожее на жалость. — Ну что же ты ….

Виктор не принял подачу. Он спокойно ответил:

— Так я и сделал, что требовалось. Меня попросили — я снял показания и отправил по адресу. Пациент-то мой. Доступ был. Всё по процедуре.

— По процедуре. — Глеб Егорович усмехнулся, но невесело. — Сейчас я тебе объясню, какая это процедура. Только сначала пойми одну вещь, и пойми правильно. Я тебя, Виктор, не ругать звал. Я тебя позвал, потому что ты сейчас попал под конкретный замес, и ты этого не видишь. Я хочу вытащить тебя живым. Поэтому хорош придуриваться, слушай и не перебивай.

Виктор кивнул.

— Селезнёв тебя подставил, — начал Глеб Егорович. — Конкретно. Он прикрылся твоей подписью. Он под проверкой, без доступа. Ты себе не задавал вопрос — почему? И зачем ему чистенький валидатор с открытым кодом? Он завёл тебя в это дело, как трал на минное поле впереди себя. Ты сейчас его щит, Виктор. И щит, прости, одноразовый.

Это ложилось ровно. Виктор и сам так думал утром, у Анны. Что чистеньким уйти не дадут. Что Селезнёв добивается своего его руками.

— Допустим, — сказал он. — И что мне теперь?

— Теперь главное. — Глеб Егорович подался вперёд. — Ты Мельникова помнишь?

— Смутно. Мы разминулись почти.

— Он однажды отправил свои досье по одному адресу. Рапорт написал. Все по форме. Наверное, думал, медаль дадут. Ему дали. Утром архив ушел в приемную… одной конторы… Вечером Мельников не прошел турникет. В серверной нашли. Острый панкреатит. Не потому что дурак — мужик был толковый. А потому что решил, будто это сбой системы. А это не сбой. А сама система и есть.

Глеб Егорович отпил из чашки и продолжил:

— Я тебе, Виктор Андреевич, уже прямым текстом говорю. Чтоб ты уяснил себе. Смотри. Вот ты сейчас сидишь здесь и, наверное, думаешь, что хоть и влез в дерьмовую историю — но ведь за правое же дело? Кто-то же наведет порядок? Исправит недостаток… — Он усмехнулся. — Нет, Виктор. Сбой в системе — это Мельников и Селезнев. И теперь ты. Здесь цех, фабрика. А над цехом интересы, потоки и люди, которые по нашим коридорам не ходят.

Он откинулся на спинку кресла и закончил:

— А теперь прикинь — где в этой пирамиде ты. Где был и где оказался.

Виктор слушал и считал. Под линзой масштаб не пугал. Он просто увеличивал коэффициент риска у каждого варианта. Но увеличивал сильно.

— И тем, кто между шестеренок попадает, — добавил Глеб Егорович тише, — ничего не объясняют. Как я тебе сейчас. Уж поверь.

«Отец родной, — холодно подумал Виктор. — Излагает ровно. Похоже все так. Но что ему на самом деле надо?»

— Хорошо, — сказал он. — Что вы предлагаете?

Глеб Егорович сбавил отеческий тон и заговорил знакомым деловым:

— Запрос нужно убрать. Пока твой запрос активен — он держит показания агента в деле. Делает показания документом. И всё, что Селезнёв к нему присоединил, считается приложенным к рассмотрению. А это уже не шутки. Это основание двинуть закрытое дело.

— Так нажмите «не согласовано», — сказал Виктор. — Запрос ваш. Вы куратор. Отклоните — и всё.

— Нет.

«Вот. Вот где затык. Поэтому он меня вызвал. Спаситель хренов,» — подумал Виктор.

— Почему?

— Потому что тогда отказ будет уже моим, — ответил Глеб Егорович. Он смотрел на Виктора прямо. — Понимаешь, что это значит? Если я нажму «не согласовано», я стану человеком, который своей рукой погасил приложенные показания. По делу о завершениях с настолько спорными основаниями. Ты думаешь, это пройдёт незаметно? Завтра. Уже завтра у каждого моего врага будет копия этого отказа. А их немало. И я очень не хочу им дарить такой рычаг.

— Но вы же начальник. Кто же кроме вас должен приводить подчиненных в чувство? Это же часть должностных обязанностей?

— Только с одной стороны. — Ответил он и с клацаньем поставил чашку на блюдце. — А со всех сторон — это значит все рассмотреть, изучить, взять отказ и ответственность на себя. А я не возьму. Я тебе честно говорю, в глаза: своим именем я тебя не закрою.

Он смотрел Виктору в лицо и ждал.

Виктор прикинул в уме.

«Пока запрос не дошёл до Глеба, его могу отозвать только я. После — лишь решение Глеба. А отозвать запрос — значит самому расписаться в том, что полез в чужое дело без полномочий»

Он поднял глаза.

— Не буду я ничего отзывать.

Глеб Егорович не изменился в лице. Только чуть наклонил голову — как на планёрках, когда подчинённый вдруг сказал что-то почти умное.

— Поясни.

— А что тут пояснять. — Виктор говорил ровно, без нажима, будто разбирал чужое дело. — Если я отзываю — я сам расписываюсь в том, что нарушил процедуру. Своей рукой. Это уже не подозрение, это признание. А если оставляю как есть — я кто? Технический валидатор. Мне пришёл запрос от Селезнёва, я его отработал. Всё в рамках доступа. Ничего не прятал, ничего не уничтожал. Пусть проверка смотрит. Я чист.

Глеб Егорович медленно пошевелил губами.

— Чист, — повторил он, будто пробуя слово на вес. — Хорошая мысль, Виктор Андреевич. Правильная. Я бы сам так подумал.

Он встал. Прошёл к окну, к заснеженным квадратикам крыш, и встал к Виктору спиной.

Потом сказал, не поворачиваясь.

— Ты забыл учесть один небольшой нюанс.

Виктор молчал.

— У Селезнева нет доступа, — продолжил Глеб Егорович, медленно обернувшись. — Он находится под проверкой и не мог ничего у тебя запросить. Понимаешь, что получается? Не «технический валидатор отработал запрос». А «валидатор в нарушение протокола вернул из архива закрытое дело. И предоставил закрытую информацию лицу, лишенному допуска». В один день. По такому щекотливому делу. В нарушение процедуры. Но процедура — это уже ерунда. Ты сегодня сделал почти то же самое, что тогда сделал Мельников. И Селезнев здесь не инициатор, а еще один нарушитель требований УПК. Заметь, не главный.

Он подошёл и сел обратно. Уже ближе.

— Это не алиби, Виктор. Это должностное преступление и прямая угроза системе. И ты не рядом с делом стоишь. Ты в нём первый фигурант. И подумай. Документы в деле легко стереть. Еще нужны показания живого свидетеля? А он где? Где его подпись? На дачу едет?

Виктор пересчитал. Да. Логично. Картинка сложилась иначе, чем минуту назад. Раньше его подпись стояла с краю. Теперь — в центре, рядом с подписью человека, которого уже взяли в работу. Линза показала это без тревоги, просто как смену расклада.

«Оставить запрос — связать себя с Селезнёвым намертво. Отозвать — отвязаться. Риск стать новым Мельниковым нужно исключать»

— Сколько там по очереди? — спросил Виктор.

Глеб Егорович глянул в планшет.

— Минут десять. — Он положил планшет экраном вниз. — Как дойдёт до меня — решать буду я. А я тебя этим решением не спасу. Я объяснил почему.

Виктор смотрел на стол. Круглый стол, две чашки и таймер, которого никто не видел, но время на котором уменьшалось секунда за секундой.

— То есть пока запрос мой — я ещё решаю, — уточнил он. — А станет вашим — уже нет.

— Именно, — ответил Глеб Егорович и чуть подался вперёд. В карих глазах была всё та же натренированная забота — ровная, тёплая, и от этого неприятная. — Поэтому я тебя и выдернул. Пока окно есть. Через десять минут его не будет.

Времени не осталось. Виктор ещё раз пробежал варианты. Селезнёву веры нет, подставил раз — подставит другой. Позвонить Анне — она уже его не помнит. Ничего не делать — Мельников. Если даже обойдется — Глеб утопит его своей рукой.

Виктор достал планшет.

— Дайте, что вводить.

Глеб Егорович не обрадовался. Ни торжества, ни облегчения. Он просто продиктовал цифры — спокойно, как диктуют коллеге номер кабинета.

Виктор ввёл код. Экран дёрнулся и вывел знакомую жёлтую рамку — ту же, что у Анны. «Доступ ограничен. Нарушение процедуры межведомственного взаимодействия». Только под рамкой на этот раз была одна кнопка и пустое поле.

«Отзыв межведомственного запроса. Укажите причину».

Виктор посмотрел на поле. Стилус лёг в руку привычно, как утром, в кабинете, когда он выводил завитушку под формой Кравченко.

Под линзой это было нетрудно. Чистый ход. «Не уничтожаю. Исправляю ошибку. Селезнёв сам меня подставил, завёл на минное поле. Глеб прав».

Он напечатал в поле два слова.

«Ошибка инициатора».

Стилус завис над полем подписи на полсекунды. Не от сомнения — Виктор просто перепроверял расчёт. Расчёт сходился. Он подписал.

Статус дела дрогнул и сменился. Зелёное поле стало серым.

В тот же миг планшет пискнул и высветил окно с текстом. Виктор прочитал.

«В связи с отзывом межведомственного запроса инициировано служебное расследование. Доступ: ограничен. Пропуск: временно отозван».

Он перечитал. Потом поднял глаза на Глеба.

Глеб Егорович смотрел на его планшет, и на лице у него не было ни злорадства, ни победы. Он развёл руками — медленно, устало, как человек, который сделал всё, что мог, и всё равно не уберёг.

— Вот так, — сказал он тихо. — Ты все правильно сделал, Виктор Андреевич. Мы что-нибудь придумаем. Ты не сомневайся, я тебя не брошу. Но дело, друг ты мой, теперь серьёзное. Очень. — Он помолчал. — Пока подумай дома, что проверяющим будешь говорить.

Виктор поднялся.

Глеб Егорович встал следом, протянул руку. И добавил:

— Да, и никому больше не звони. Пока проверка. Только себе хуже сделаешь.

Глава 7

Лифт продолжительно прозвенел и остановился. Первый этаж.

Виктор вышел в освещенное фойе. У турникетов стоял охранник.

«Пропуск не работает» — подумал Виктор.

Он отдал мертвую карточку охраннику и тот включил турникет на выход.

Виктор вышел на крыльцо и остановился. Было уже поздно.

Он посмотрел на планшет. Марина пару раз звонила.

И был еще один звонок. С незнакомого номера.

«Спать, — подумал он. — Иначе свалюсь. Ну и денек».

Он зашагал к метро.

«Доступ ограничен. Пропуск отозван. Служебная проверка. Но я лоялен. Только что доказал, — Виктор перебирал это в уме, как чётки, и под линзой каждое звено казалось просто фактом, без веса. — Нарушение — да. Полез, куда не стоило. Но под шантажом. И без особых последствий. Никому не помешало. Пока не опасно. Неприятно, но не опасно. Но нужно исправлять». — Подумал он.

Мимо проехала полицейская машина. Виктор проводил ее взглядом и вернулся к своим мыслям.

«Что у меня есть? Ничего у меня нет, кроме Глеба. Только Глеб может вернуть статус-кво. Захочет ли? Я сделал все, что он хотел. Но он может и не вернуть. Я в его глазах отработанный материал. Нужно как-то это исправить. Создать ценность. Сделать какой-то шаг».

На улице уже подморозило. Виктор запахнул плащ и ускорил шаг.

Он добрёл до метро, спустился и сел в полупустой вагон. Состав двигался быстро и бесшумно. Внутри вагона движение не ощущалось. Виктору, в который раз показалось, что он сидит в очереди.

Усталость навалилась сразу, тяжёлая, ватная. Он сегодня почти ничего не ел. Мозг под линзой жрал глюкозу, как печь дрова. Виктор вспомнил о коктейлях, но автомат остался наверху.

Он прикрыл глаза. Сознание тут же начало уплывать.

Вдруг резко пришел образ Глеба. Чай. Стол. Мельников. Соседний отдел. Мартынов.

Сердце подскочило к горлу. Опасность мгновенно выросла до неба, заслонила вагон, вдавила в спинку сиденья и…

… и схлынула. Как будто в бурную воду опрокинули масло.

Линза включилась. Моментом все разгладила, стёрла. Угроза вновь стала контролируемой. Или снова стала казаться контролируемой.

«Сбоит на засыпании, — думал Виктор. — Второй раз. Надо поспать. Поем, отосплюсь, завтра на трезвую голову соберу, что говорить проверке. Нужен план, алгоритм.».

Планшет в кармане завибрировал.

Виктор достал его. Высвечивался тот же незнакомый номер. Личный канал, не рабочий. Он смотрел на экран и считал.

«Селезнёв. Больше некому. По рабочему он не может — без доступа. Значит, личный, чужая учетка».

В ушах ещё стоял голос Глеба: «И никому больше не звони. Пока проверка. Только себе хуже сделаешь».

«Ответить — нарушение. Контакт с фигурантом во время проверки. Отвечу — лягу рядом с ним. Не отвечу — потеряю полезную информацию, которая может пригодиться. У него вся картина. А картину мне знать нужно. Без неё я слепой».

Виктор принял вызов. Гарнитура в ухе пискнула. Виктор молчал.

— Семёнов. — Голос Селезнёва был хриплым. — Ты? Слышишь меня?

— Слушаю, Григорий Николаевич.

— Слушает он. — Короткий выдох в трубку, не то смешок, не то кашель. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал, кретин?

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. — В голосе Селезнева слышалась горечь. — Ты только что поставил крест на деле. Одним движением. Всё, что полгода собиралось, — коту под хвост.

Виктор посмотрел на свое отражение в чёрном окне вагона и спокойно сказал:

— Вы меня подставили, Григорий Николаевич. Под этим запросом стоит моя подпись. Не ваша. Вы без доступа, под проверкой. Послали меня на дело, как камикадзе. Но это не обычное дело. От него воняет трупами. Вы знали это, когда отправляли мне запрос. Мы так не договаривались.

В трубке стало тихо. Виктор слышал чужое дыхание, тяжёлое, с присвистом.

— Слишком складно говоришь, — сказал наконец Селезнёв. — Прям адвокат. Кто тебя так прокачал? Глеб Егорович?

Виктор не ответил.

— Молчишь. Значит, Глеб. — Селезнёв снова коротко прокашлялся. — Слушай меня, камикадзе. Я тебя не впереди себя ставил. Я тебя поставил перед теми, кого завтра запишут в сводки. В инцидент. Как Мартынова. Ты в курсе про агента?

— Нет.

Виктор соврал автоматически. Это был не обман. Проверка: он хотел услышать больше и сравнить с тем, что знал сам.

— Ну, так узнай. — Голос в ухе дрогнул, чуть-чуть, на одну ноту. — Узнай, Семёнов. Это полезно. Особенно тебе. Особенно сейчас.

Вагон остановился на станции. Люди вокруг задвигались.

— Савватееву стерли напрочь, — добавил Селезнёв глуше. — Я ей звонил.

— И?

— Она меня не узнала. — Снова тяжелое дыхание в ухе. — Совсем. Первый раз в жизни. Или сделала вид. Не разобрал. Голос её, человека — нет. Полгода им мало показалось, что-ли.

Виктор под линзой поставил галочку. «Анну выбили. Этот контакт уже бесполезен».

— Зачем вы звоните, Григорий Николаевич?

Долгая пауза. Виктор прямо ухом слышал, как Селезнёв решался.

— Больше некому, — сказал тот тяжело. — Один час. Сегодня. Я скину точку. Придёшь — поговорим. Опоздаешь хоть на минуту — меня там не будет, и второго раза не жди. Понял?

— Понял.

— И приходи без друзей. Один.

Связь оборвалась.

«Я сегодня до дома доеду вообще? — подумал Виктор. — Но это того стоит. Это то, что вернет меня обратно. Нужно ехать, по-любому».

Пришли координаты. Почти по пути. Хорошо. Хоть в этом повезло. Не придется опять тащиться на другой конец города.

«Пол-одиннадцатого. Ничего, завтра отосплюсь. Проверка».

Виктор написал Марине:

«Мариш. Сегодня буду поздно. Аврал. Ложись, не жди».

Открыл наудачу служебную базу. Пустой экран.

Он решил поискать по сводкам происшествий. Просто по фамилии. Гражданский доступ для волнительных родителей.

Набрал в поиске: «Мартынов Арсений».

И тут же увидел строку раздела «Проишествия». Совпадение.

Карточка открылась не сразу.

Он прочитал:

«Мартынов Арсений Сергеевич. Дорожно-транспортное происшествие. Единственный участник. 41 километр Калужского шоссе. Поступил: 21:17. Морг №16. Предварительная причина: острая сердечная недостаточность. Обстоятельства: обнаружен за рулем прокатного автомобиля». Родственники уведомлены…

Виктор смотрел на строчку. Он знал, когда начал искать. Но знать — одно. Видеть — другое.

Где-то очень глубоко, под линзой, под всеми слоями, что-то сжалось. На одну секунду. Лицо со скотчем, испуганные глаза, «вы его отпустили?», шприц, прыжок «курьера», «музыка на гудки».

«Спас, — мелькнуло в голове. — На полдня. Чтобы взять показания».

Линза заработала.

«Свидетеля убрали. Быстро. Быстро и чисто. Как в аптеке. Глеб не преувеличивал. Значит, и Селезнёва уберут. Вопрос дней. Даже часов».

Виктор закрыл карточку. И тут линза дала ход, которого он минуту назад не видел.

«Стоп. Пока Селезнёв жив — он единственный, кто может подтвердить, что меня втянули. Что я не сам. Что был шантаж. На проверке это всё меняет. Это моя страховка. Если я его придержу — не знаю еще как — спрячу, договорюсь с ним… Это меня вытащит. Только не сразу. Захотят сделать крайним — отдам Селезнёва и его материалы. Живой Селезнёв — мой выигрышный билет».

Расчёт был красивым. Виктор даже чуть выпрямился.

«Значит, на встрече — не топить. Наоборот. Беречь. Понять, как его спрятать от системы хотя бы до рассмотрения. Это самое сложное. Может, ему номер снять? Только не в городе».

Поезд вынырнул на наземный участок и остановился на станции. Виктор посмотрел координаты: Небольшой сквер. Площадка для воркаута. Под крышей. Слепое место. Селезнёв выбирал, где нет камер и микрофонов. 15 минут пешком.

Виктор вышел из метро и зашагал по дорожке.

Он увидел спортивную площадку издали. Она не была освещена. В ноябре на улице уже никто не занимался. Особенно в этот час.

Под навесом рядами стояли пустые тренажеры. На одной из лавок, рядом со штангой, сидела одинокая фигура. Селезнёв. Он сидел, ссутулившись, опустив плечи и положив локти на колени.

Виктор подошёл. В темноте дознаватель казался старше, чем запомнился по разговору в кабинете. Тогда он, развалившись в кресле, держал Виктора за горло своей бумажкой и цедил слова сверху вниз. Сейчас он сидел, опустив голову, был небрит, а куртка висела на нем мешком.

— Один пришёл? — Селезнёв оглядел пустую улицу за спиной Виктора. Потом повернул голову и посмотрел за спину. Поглядел на одинокую припаркованную машину вдалеке. — Хвоста нет?

— Нет.

— Проверял?

— Проверял. Как умею.

Селезнёв кивнул.

— Здесь камер нет. Я знаю. — Он посмотрел на часы. — У нас минут сорок. Потом я уйду. Не обижайся.

Виктор сел на лавку напротив. Она оказалась ледяной. Дополнительный повод ускориться.

Под линзой он видел больше, чем обычно. Селезнёв был напряжён. Но не от страха перед Виктором — Виктора он не боялся. Он слушал улицу. Он ждал тех, кто может прийти следом.

— Григорий Николаевич, — начал Виктор тихо, подбирая виноватую интонацию, — я отозвал, потому что меня закрывали прямо там. На месте. Глеб показал, что под запросом две подписи — моя и ваша. И что вы без доступа. А это уже не процедурное нарушение, а должностное. Что я первый фигурант, а вы…

— А я уже мертвец, — спокойно закончил Селезнёв. — Это тебе сказали?

— Не такими словами.

— А какими?

— Глеб сказал, что тем, кто попал между шестеренок, ничего не объясняют.

Селезнёв усмехнулся. Он глядел мимо Виктора. За его спину.

— Хоть в чём-то не соврал. — Селезнев помолчал. — Мартынова видел?

— Видел карточку. За рулем. Сердце остановилось.

— Сердце. — Селезнёв повторил это так, будто попробовал на вкус что-то гнилое. — У парня сердце было — мне бы такое. Двадцать восемь лет. Сердце.

Селезнев повернул голову. Его лицо сбоку освещал свет уличных фонарей. Он впервые посмотрел Виктору в глаза. Долго. Внимательно. Старик что-то взвешивал.

— Странный ты, Семёнов, — сказал Селезнёв медленно. — Тебя сегодня закопали. Доступа нет, проверка, фигурант. Парень, которого ты днем спасал, в морге. А ты сидишь тут ровный, как будто командировку согласовываешь. Я людей сорок лет читаю. И ты мне сейчас не читаешься. Вот совсем.

Холодок. Виктор не дрогнул, но отметил: неверное слово — старик встанет и уйдёт. Вместе со всем, что знает. И тогда страховки не будет.

Он не стал спорить и не стал оправдываться. Он выдал то, что было отчасти правдой:

— Я просто уже ничего не чувствую, Григорий Николаевич. — Виктор отвел взгляд и смотрел в пол. — С самого утра. Сначала следователи, потом Мартынов, потом Глеб. Если я сейчас начну чувствовать — я отсюда не встану. Поэтому не чувствую. Потом буду. Не сейчас.

Это было настолько близко к правде, что ею и прозвучало.

Селезнёв смотрел ещё секунду. Две. Потом отвернулся.

— Может, и так, — сказал он не Виктору, а себе. — А может, ты чем-то заряженный. Не пойму.

«Не поверил до конца, — отметил Виктор. — Но и не ушёл. Считает, что выбора нет. Правильно считает».

— Что я могу сделать? — спросил Виктор. — Реально. Дело, вы говорите, — крест. Доступа нет ни у меня, ни у вас. Анна ничего не помнит. Мартынов в морге. Вы… — он на секунду замялся.

— Я не жилец, договаривай, — буркнул Селезнёв. — Ничего, так и есть. — Он потёр лицо ладонью и принял решение. — Ладно. Слушай, что осталось, и слушай внимательно. Повторять не буду, времени нет.

И он заговорил — быстро, сухо, без пафоса, как диктуют протокол.

Виктор слушал и запоминал.

— Показания Мартынова, даже отозванные, остались. Они сохранены. Есть уже три копии в надежных местах. Система стерла улики из дела, но в личных каналах это не так быстро сделать. Другое ведомство. Все можно быстро поднять. Доказательства — железные, можно сразу закрывать. — Селезнев ударил кулаком по ладони. — Деньги идут через гранты корпорации «Древо жизни» и запросы оттуда же. Донорский материал уходит в парижскую клинику. В одну и ту же. — Селезнев указал пальцем на планшет. — Все фигуранты есть. Врачи, психологи, поставщики. Кроме тех, кто за границей. В общем, база собрана. В твоей копии, в личном канале, все есть. Короче, ты должен скинуть пакет одному человеку. Я уже не могу ему ничего отослать».

— Кто это?

Селезнёв замолчал. Было видно, что ему вдруг пришла мысль, и он быстро прикидывает что-то в уме.

— Есть ещё один ход, — сказал он наконец. — Но это работает, только если ты не сдашь. И что-то мне прямо кричит, что тебе верить нельзя.

— Григорий Николаевич. — Виктор подался чуть вперёд. — Мне теперь с таким пакетом в личном канале, тоже терять почти уже нечего. Говорите прямо. Всю картину: что за человек, что за ход. Хватит темнить. Иначе как я пойму, во что вы меня опять втягиваете? Я хожу вслепую с вашей подписью на шее. Вместо удавки.

— А зачем тебе это знать, — медленно произнёс Селезнёв, и глаза у него снова стали жёсткими, кабинетными, как тогда, — А, Семёнов? Зачем тебе вся картина? Ты ведь пока главного даже не спросил: что конкретно тебе делать надо. Сразу весь расклад хочешь. — Он усмехнулся. — Чего тебе мой последний ход? Глебу своему хочешь отнести?

Вот оно. Прямой вопрос в лоб.

И здесь, под защитой линзы, Виктор сделал то, что два дня назад не сумел бы. Тогда, в кабинете, этот старик держал его за горло. Тогда у него потели ладони. Сейчас они были сухими. Виктор спокойно сидел и точно знал, куда надавить. Не из злости. Надавить, чтобы сработало.

— Все из-за того, — сказал он тихо. — Что на меня нажали, и я отозвал запрос. Я один раз уже сделал то, чего от меня хотели — и угробил дело. Мне с этим теперь жить. До конца. Если есть способ хоть что-то исправить — я хочу его знать. Если есть шанс, что это сработает — я хочу это знать. Не для Глеба. Для себя.

Он смотрел Селезнёву в глаза и держал паузу. Под линзой он видел, как это просто работает. Он надавил на единственное, что осталось у старика, — на вину за мёртвого пацана и на последнюю отчаянную надежду, что не всё было зря.

Селезнёв отвернулся первым.

Он долго молчал. Смотрел вверх на оранжевую крышу навеса. Механические часы на его руке тикали.

— Сорок лет, — сказал Селезнёв глухо. — Сорок лет читаю людей. А тебя не могу. В самый нужный момент. — Он посмотрел на Виктора и как будто постарел еще больше. — Я всё равно тебе все отдам. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что больше некому. — Он сунул руку во внутренний карман. — Все, кто мог что-то сделать, — в морге, стерты или куплены. Остался ты. Гнилой козырь. Но единственный.

Селезнев достал сложенный вчетверо листок. Не планшет — бумагу. Развернул, показал короткую строку — буквы и цифры, написанные от руки.

— Сохрани код. В нем — запрос. Это человек. Из моих старых. Следственное управление ФСБ. Он не святой, но он со стороны. И он мне обязан. Есть шанс. Если ты снова откроешь окно по делу и введёшь вот этот код — он встанет наблюдателем. Как только вернут доступ после проверки. Тогда то, что в деле, увидят не только те, кто чистит. Увидят те, кто может ударить сверху. — Селезнёв помолчал. — Раньше я его не тратил. Берёг. Думал, успею сам, по-чистому, через суд. Не успел.

Селезнев положил листок на лавку и накрыл широкой ладонью. Придержал.

— Я не знаю, можно ли тебе верить, Семёнов. — Сказал он спокойно. — После сегодняшнего — скорее нет. Я тебя вижу насквозь и всё равно не вижу. Понимаешь, как это паршиво?

Виктор молчал.

— Но больше некому, — сказал Селезнёв. И убрал ладонь. — Полагаюсь на тебя.

Это прозвучало не как доверие. Горько, без тепла. Как ставка от безысходности. На лошадь, которая, ты уже знаешь, придёт последней.

Виктор взял листок.

В уме он зафиксировал: «Код получен. Это ценная информация».

Где-то очень глубоко, под всеми слоями, опять что-то дёрнулось — на полсекунды, как тогда с карточкой Мартынова. Лишь на мгновение. И линза опять все расставила по местам.

— Спасибо, Григорий Николаевич, — сказал Виктор.

Селезнёв посмотрел на него — последний раз, долгим взглядом — и встал с лавки. Запахнул куртку.

— Не благодари. — Сказал он и шагнул в сторону выхода. — Если ты тот, кем притворяешься, то введёшь код, и, может, получится, что пацан не зря ушел. А если ты тот, кем я тебя боюсь увидеть… — Он помолчал. — …то и мне недолго осталось, и ты с себя это уже больше не смоешь. Хотя… — он усмехнулся, уже на выходе, — таким, как ты сейчас с этим живётся легко. В мои времена люди были другими.

Он вышел под фонари, на улицу. Ссутулился и вдруг пошёл быстрой походкой, не оглядываясь.

Виктор остался сидеть.

Он развернул листок, посмотрел на код. Потом сложил и убрал его.

Нужно было все разложить по полочкам, без спешки.

«Вариант первый. Ввести код. Открыть окно, поднять наблюдателя, двинуть дело. — Линза прогнала этот вариант до конца. — Риск: максимальный. Я под проверкой. Доступа нет. Открою окно — сразу станет видно, кто это сделал. Подставлю себя второй раз за день, теперь уже намеренно. И ради чего? Ради дела, которое мне ничего не даёт, кроме статуса покойника. И Марина. Нет».

«Вариант второй. Отбросил еще по ходу разговора. Он сам сказал — не жилец, дважды. Система убрала Мартынова за полдня. Этого уберут так же быстро. Щит, лежащий в морге, не прикроет на проверке. Этот свидетель просто ничего не успеет подтвердить. Значит, спасать его — бессмысленно. Это не страховка».

Виктор поднялся с лавки.

«Значит, остаётся третий вариант. Всё, что у меня есть, — этот код, эти карты, эти имена, эта логика, и, главное, контакт — стоит ровно столько, сколько я успею с этого взять. Живым Селезнёв не стоит ничего: он живой труп. А вот пакет — стоит. Полный пакет фактуры, кода и связей — это то, что я кладу на стол Глебу, как человек из команды, а не накосячивший подчиненный. Это доказательство того, что я не паникёр и не дурак, напротив, я владею ситуацией и стою на правильной стороне. И я полезен. Полезные люди не умирают за рулем от сердечного приступа».

Он вышел на свет фонарей. Вечерний морозный воздух обжёг лицо.

Линза подвела сухой итог, без единой эмоции:

«Пакет готов. Источник отработан. Сначала домой. Завтра к Глебу. С утра».

Виктор посмотрел на часы. Первый час ночи.

И он пошёл — мимо железной ограды, в ту же сторону, куда минуту назад ушёл Селезнёв. Но Селезнёв уже пропал из виду.

Виктор почти дошел до метро.

В кармане завибрировал телефон.

«Марина, — подумал он. — Не ложилась еще».

Он посмотрел на планшет и вздрогнул бы, если бы не был под линзой.

Звонил Глеб.

«Еще немного и я отключусь нахрен» — подумал Виктор и принял звонок.

— Виктор Андреевич, не спишь? — голос Глеба был взволнованным.

— Не сплю, Глеб Егорович. Да ты и сам знаешь. Раз звонишь.

— Угадал. Слушай. Не езжай домой. Поезжай ко мне. Где живу — знаешь?

— Да я с ног валюсь уже, Глеб Егорович. Завтра, может?

— Виктор Андреевич. Это не просьба. Тут человек один пришел. Он ночами работает. Он тебе одно предложение сделать хочет.

Глава 8

Виктор стоял в двух шагах от спуска в метро. Эскалатор тёплым воздухом дышал ему в лицо. Две остановки до дома.

«Для чего эта срочность? — подумал он. — Час ночи. Кто у нас работает по ночам? У Глеба дома? Это кто-то выше. Глеб напуган. Голос плывёт. Первый раз у него такой голос. И это по Селезневу. Сто процентов. Я хожу под лампой. Каждую секунду. Хорошо, что я не стал его защищать. Надо отдать им все».

Виктор решил вызвать такси. Все равно метро скоро закроется.

«Завтра отосплюсь, — думал он. — Пропуск все равно аннулирован. Проверяют не быстро. Вызовут, если что».

Через полминуты, переливаясь рекламой, подъехала одноместная беспилотная кабина.

«Маршрут построен». 22 минуты.

Виктор знал адрес Глеба. Тот жил в огромном жилом комплексе на Пресне, в дорогом пентхаусе на самом верху. Виктор знал эту башню — стеклянная свеча над рекой. Окна вместо стен, с ценой за погонный метр дороже его квартиры.

Ровно через 22 минуты он подкатил к входу. Днем Виктор добирался бы часа два.

Двери в подъезд разъехались при его приближении. Виктор прошел мимо консьержа. Тот не задал ни одного вопроса.

Лифт шёл долго, с придыханием, и выпустил Виктора прямо в прихожую. Не на площадку — сразу в пентхаус. Один этаж, одна дверь.

Глеб стоял у стены и ждал — без пиджака, в рубашке с расстёгнутым воротом. Виктор заметил, что у его начальника морщинистая шея и седая поросль на ключицах. Вид у него был встревоженный.

— Проходи, — сказал Глеб негромко. — И, Витя… — он на секунду сжал локоть Виктора, и в этом жесте было больше настоящего, чем во всех сегодняшних «друг ты мой сердешный». — Этого человека… слушай внимательно. Не спорь. Это шанс. Понимаешь? Только не ошибись. Я в твои годы… — он не договорил.

Они прошли через коридор. Виктор отметил всё разом: высоту потолков, чёрный глянец, картину, которая стоила как его квартира, панорамное стекло во всю стену и за ним — город. Москва лежала внизу россыпью фонарей и освещенных крыш. Изгиб реки, цепочки мостов, красные точки на башнях — красиво до неправдоподобия. Так выглядел потолок мечты — высота, на которую Виктор даже и не мечтал подняться.

И посреди этой вершины, в низком кресле у стеклянной стены, сидел молодой человек в недорогом костюме и пил воду из простого стакана. На вид он казался даже младше Виктора. Одет он был неброско, но стильно: черный джемпер и брюки. На виске светилась тусклая янтарная точка.

— Виктор Андреевич, — сказал он негромко из своего кресла. — Садитесь. Вы устали, я вижу. У Вас был тяжелый день.

«Сколько ему лет? — подумал Виктор. — У него не молодые глаза. И голос — ласковый, как у семейного терапевта. С ним нужно быть максимально осторожным. Как же я устал».

Виктор подошел и опустился в кресло напротив. Кресло оказалось суперудобным. Он с трудом подавил зевоту.

Глеб остался стоять у дверей.

— Глеб Егорович, — сказал человек в черном, повернув к нему голову, — спасибо. Погуляйте.

— Я буду в кабинете, рядом, — быстро и услужливо ответил Глеб. — Если что…

— Нет. — Без нажима, ласково произнес человек. — Погуляйте — это на улице. Внизу хорошая ночь. Полчаса.

Глеб кивнул. Сразу.

— Конечно, — сказал он. — Никаких проблем.

И вышел из собственного дома.

Двери лифта мягко сомкнулись за ним и стало тихо. Только город беззвучно горел за стеклом.

Виктор смотрел на человека напротив. «Интересно. Глеб — вершина моего мира. Этот выгнал Глеба из квартиры. Одним словом. Значит, для него — ничто. Мы из разных миров. Можно только понять, чего он хочет, и сколько это стоит».

— Воды? Чаю? — спросил человек. — Глеб Егорович держит дома хороший чай, у него есть вкус.

— Воды, — ответил Виктор.

Человек налил ему воды из графина и подвинул стакан. Он не испытывал неловкости, распоряжаясь в чужом доме.

Виктор отпил.

— Меня зовут … да никак, в общем-то, — человек едва заметно улыбнулся. — Меня зовут по делу. Сегодня мое дело — вы. И Вы сегодня хорошо поработали, Виктор Андреевич.

Виктор молчал. С этим лучше держать паузу — нельзя показывать ни голода, ни страха.

— Я серьёзно. — Добавил человек и поставил стакан. — Утром вам подсунули чужое дело — вы не запаниковали, отработали. Днём в вас едва не воткнули иглу — вы выжили и не наделали глупостей. Вечером Глеб Егорович вас прижал — вы не сломались, вы посчитали и отозвали запрос. Правильно посчитали, кстати. А потом, — он чуть наклонил голову, — потом вы поехали к старику. Один. Ночью. И вытянули из него всё, что он берёг. И не побежали это вводить, как мальчик с шашкой. Вы повезли это сюда. Наверх.

Виктор почувствовал внутреннее согласие с тем, что услышал. Человек не врал. Это было не тщеславие — линза такое не пропускала. Просто профессионал сделал признание, которое подтверждало его собственный расчёт. Он сегодня отработал четко. И вот человек, который это видит и ценит.

Виктор потянулся во внутренний карман — за листком Селезнёва.

— Я привёз код. И всё, что он рассказал. «Древо жизни», клиника в Париже, три копии, фигуранты…

— Можете не доставать.

Человек не повысил голоса. Он просто положил на стеклянный столик между ними сложенный вчетверо листок. Развернул двумя пальцами. Те же буквы и цифры. Тот же код. От руки — но другим почерком.

Виктор посмотрел на два одинаковых кода на столе.

— Он был у нас с самого начала, — сказал человек мягко. — Три копии Селезнёва — мы знаем, где они. Это, Виктор Андреевич, не новость. Это старая папка. Ей скоро в архив.

Виктор пересчитал мгновенно, без паники: расклад ухудшился. «Пакет ничего не стоит. Я вёз сюда добычу, а она оказалась частью архива. Значит, я приехал с пустыми руками. Значит, я им не нужен. Но я здесь».

Он чуть не произнёс это вслух, но удержался.

Человек смотрел на Виктора и, кажется, читал его мысли.

— Вы сейчас думаете: зачем я тогда здесь. — Он улыбнулся, без всякого торжества, почти по-доброму. — Хороший вопрос. Слушайте ответ внимательно, он важен. Нам не нужен был код. Код мы знали. Мы хотели увидеть, привезёте ли его вы. Сами. Понимаете разницу?

Виктор понимал.

— Вы привезли не информацию, Виктор Андреевич. Информацию вы вообще не способны мне дать. — Человек говорил по-прежнему тихо, и оттого каждое слово ложилось точно. — Вы привезли себя. Своё решение. Человек поверил вам, отдал последнее, сказал «полагаюсь на тебя» — а вы взяли это и принесли мне. Спокойно. Без надрыва. Не потому что испугались — испуг я бы увидел. А потому что посчитали и решили, что так правильно. Вот это — редкость. Это не испуг. Это поведение.

Слово «полагаюсь» укололо. На полсекунды. И отпустило.

— Вот видите, — мягко произнес человек, будто заметив это. — И сразу справились. Хорошо.

— Вы за мной следили, — сказал Виктор. Не обвиняя. Уточняя.

— Мы за вами смотрели, — поправил человек. — Это разные вещи. Следят за подозреваемым. Смотрят — за кандидатом. — Он отпил воды. — Мы не устраивали вам сегодняшний день, Виктор Андреевич, не льстите ни нам, ни себе. Игла, старик, Глеб Егорович — это не спектакль для вас. Это жизнь, она и без вас идёт. Мы просто смотрели, как вы в ней плывёте. Вы прошли несколько проверок за сутки. Сами того не зная. Осталась одна.

«Не складывается. Несколько проверок. Не зная». Виктор мгновенно прогнал в памяти весь день заново — но не нашел то место, где кончалась случайность и начинался экзамен. Похоже, и не должен был найти. Человек напротив оставил эту загадку нарочно.

— Давайте я сниму с вас лишнее, — сказал он. — А то вы сидите и считаете, сколько вам осталось. Не считайте. Смотрите.

Человек достал тонкий планшет и, не глядя на экран, провёл по нему пальцем.

Планшет Виктора в кармане ожил. Виктор достал его. Строки сменяли друг друга, тихо, одна за другой.

«Служебное расследование: новый статус — «особый контроль». «Доступ: восстановлен». «Пропуск: активен».

Та жёлтая рамка, что висела над ним весь вечер, погасла. Стала серой. Потом исчезла.

Виктор смотрел на экран. Под линзой он не испытывал радости. Но было то, что сильнее: удовлетворение. Угроза исчезла. Весь день над ним висел топор, и вот человек напротив одним движением пальца его убрал. Как убирают пыль со стола.

— Никакой мистики, — сказал человек. — Просто правильный уровень доступа. — Он отложил планшет. — Запомните это чувство, Виктор Андреевич. Не само облегчение. А то, как легко это делается, когда ты находишься с правильной стороны стола.

И Виктор запомнил. Это нельзя не запомнить. Весь вечер он был жуком под колесом самосвала. Здесь, на вершине, оказалось, что самосвалом можно управлять. Достаточно сесть в нужное кресло.

«Он вернул всё одним движением пальца, — отметила линза. — Значит, движением пальца и заберёт. Это не подарок. Это поводок. Но поводок лучше топора».

— Вижу, Вы поняли, — сказал человек. — Что можно вернуть — то и отнять можно, верно? Правильно поняли. Я не люблю, когда делают вид, что не понимают. С вами легко.

— Можно вопрос? — спросил Виктор.

— Нужно.

— Зачем такие сложности? — Виктор обвёл глазами янную стену, город, столик, на котором лежали два листка с кодами. — Мартынов. Анна. Старик. Если вам нужны… — он подобрал слово ровно, без нажима, — …доноры. Под рукой всегда есть люди, которые гибнут каждый день. Мотоциклисты, самоубийцы, инфарктники. Зачем этот конвейер?

Во взгляде человека мелькнуло что-то вроде удовольствия. Так смотрят на ученика, задавшего правильный вопрос.

— Потому что случайная смерть бесполезна, Виктор Андреевич. — Он говорил спокойно, как говорят о логистике. — Ваш мотоциклист в ДТП — это раздавленные органы, кровопотеря, адреналин, два часа на жаре, гепатит, о котором он не знал, и несовместимость с тем, кому это нужно. Случайность — это мусор. А медицина высшего уровня не строится на мусоре. Нужен порядок. Нужный человек, нужное состояние, нужный геном, без инфекций, без шума, без родственников, которые поднимут вой. Подготовленное тело. Управляемый момент. Чистый юридический след. Вот это, — он пальцем очертил в воздухе окружность, — и есть то, что вы называете конвейером. Я называю это настоящей медициной.

— Медициной для кого?

— Для тех, кто может жить дальше. — Ответил человек и поставил стакан. — Я скажу то, что вам будет неприятно слышать, а мне неприятно говорить, но мы оба взрослые мужчины. Эти люди всё равно уходили. Все до одного. Кто по болезни, старости— но уходили. Мы не сократили ни одной счастливой жизни. Мы взяли уход, который всё равно случился бы, и сделали его полезным. Каждый донор — это эксперимент. Каждый эксперимент — ступень. К технологии, которая однажды перестанет быть привилегией и станет массовой. Один уход — миллионы спасённых. И не на год. Навечно.

Слово «навечно» он произнёс просто, без нажима.

«Жесткая арифметика» — Виктор отметил это спокойно, как факт. Но она сходилась. Тысячи против миллионов. Уходящие против живущих. Если убрать из уравнения лица, крик, испуганные глаза Мартынова и скотч на его лице — останется чистая, страшная, неоспоримая математика. И она была на стороне человека напротив.

«Он прав, — отметила линза ровно, без сопротивления. — В пределах его задачи — он прав».

В глубинах психики опять царапнуло на полсекунды. Но Виктор уже привык к этому и не обратил внимания.

— Вы сейчас согласились, — тихо сказал человек. — Не вслух. Внутри. Я вижу. И не пугайтесь этого. Вы не стали хуже, Виктор Андреевич. Вы наконец увидели все без помех. Скажите за это спасибо Вашей линзе.

Виктор молчал.

— А если без неё? — спросил он.

— Без неё? — ответил человек, чуть улыбнувшись. — Без неё вы сейчас мучились бы. Искали бы красивое слово для грязной работы. Пытались бы совместить арифметику с жалостью. Это долго. Ненадёжно. Дорого.

— На самом верху все так ходят?

— На самом верху без этого власть. В нашем мире Линза — не лечение, Виктор Андреевич. Это допуск. Без неё человек не получит полномочий. Он просто не сможет соответствовать должности. Слишком много шума: страх, жалость, стыд, привязанности. На уровне, на котором находитесь вы, это ещё терпят. На нашем — нет.

— Эта штука у вас на виске, — продолжил человек, и впервые в его голосе появилось что-то похожее на эмоцию, — Это инструмент. Его придумали не для больных, не для печальных вдов и не для ваших валидаторов. Его придумали для тех, кто подписывает такие документы, после валидации которых перестают существовать города. Для тех, у кого под одной подписью — сотни тысяч. Миллионы. Раньше для этого брали людей из кастовых обществ. Теперь используют достижения науки. Не все способны выдержать вес некоторых решений. Даже чужих. Ваш Мельников — классический случай. А с этим, — он коснулся пальцем виска, — работают спокойно. Десятилетиями. И работают эффективно.

Он отсалютовал стаканом.

— По чистой случайности Вам досталось то, что выдают на самом верху. И — что, кстати, редкость — оно у вас встало как влитое. Знаете, что обычно бывает? Человек под линзой гаснет. Перестает чего-либо хотеть, теряет фокус, останавливается. А вас сегодня прогнали через жернова — игла, пресс, старик — и вы не легли. Вы стали быстрее. Точнее. Эффективнее. — Он смотрел Виктору в глаза. — На вашем уровне таких нет, Виктор Андреевич. И, думаю, не будет. Вы — готовы.

Виктор не чувствовал гордости. Он отметил, что его ценность для будущей сделки определили выше, чем он изначально предполагал.

— Перейдём к делу, — сказал человек. — Я предлагаю вам работу.

И дальше он говорил недолго, ровно, по пунктам. Он озвучил офер.

Контур безопасности Корпорации. Особые поручения. Если брать Глеба за точку отсчета — на тысячу метров выше. Свой кабинет и свой отдел. Годовой бонус. Опцион. Полная медицина. Доступы, рядом с которыми сегодняшние — детская карточка. Зарплату он не назвал, но можно было не спрашивать. И ещё одно, не названное прямо, но повисшее в воздухе отчетливым намеком: однажды, если всё пойдёт правильно, ему предложат то, ради чего весь конвейер и крутится. Навечно.

— Глеб Егорович — неплохой человек, — прозвучало в конце. — Но он ваш потолок. Был. С сегодняшней ночи — нет. У вас хороший профиль, Виктор Андреевич. Вы умеете подписывать сложное и не делать из этого театр. Таким внизу делать нечего.

Виктор молча слушал. И здесь линза помогла ему, — не дала засуетиться, рассыпаться в благодарностях, смутиться, возгордиться или потерять лицо иным способом. Он не спешил кидаться на предложение.

«Согласиться сразу — показать, что я раздавлен и хватаюсь за предложение, как утопающий за соломинку. Дёшево. Он сам сказал, что ценит тех, кто не паникует. Значит, не стоит сразу хватать то, что дают. Нужно уточнить цену. Выяснить, чего от меня хотят. Поторговаться».

— Чего вы хотите от меня? — спросил Виктор. — Конкретно. Что я должен сделать?

Человек кивнул — едва заметно, удовлетворённо. Виктор задал правильный вопрос.

— Немногого, — ответил он. — Одну подпись. Завтра, точнее уже сегодня, вам на рабочий контур придёт форма. По Селезнёву. Вы подтвердите фактическую сторону. То, что на самом деле произошло. Все, как случилось. Шантаж Селезнева. То, что он, не имея доступа, передал вам незаконный код. Что втянул вас, валидатора, в межведомственное нарушение, прикрывшись вашей подписью. Все — лишь чистая правда, Виктор Андреевич. Вы сами недавно это озвучили Глебу. Никакой лжи. Только факты. Просто в правильном порядке.

— И что это даст?

— Это сделает Селезнёва тем, кто он есть, — сказал человек. — Скомпрометированным человеком под проверкой, который от отчаяния шантажировал чиновника и совал ему фальшивки. Всё, что он там насобирал, после вашей подписи будет читаться так, как должно: как бред озлобленного пенсионера, которого выгоняли на пенсию. — Он чуть помолчал. — Нам не нужен лжесвидетель, Виктор Андреевич. Лжесвидетеля адвокат разберёт за час. Нам нужен честный свидетель, который скажет чистую правду. Просто не всю. А вы — единственный, у кого эта правда настоящая.

Виктор слушал и под линзой видел, как всё сходится в одну гладкую плоскость. Ни одного слова лжи. Только то, что он и так думал о старике. Никакого преступления — показания свидетеля. Чисто.

И тут человек добавил — буднично, между прочим, наливая себе ещё воды:

— Вы, кстати, не корите себя за старика. Он был совершенно безопасен. Предпенсионер, дел не вел, знал чуть больше, чем положено, — таких не трогают, из пушки не палят по воробьям. Жил бы и жил. — Он пригубил воду. — Это вы его, по сути, и… оформили. Сбросили ему архив, он размножил, и всё. Был воробьем — стал… камешком в ботинке. По воробьям мы не стреляем, а вот камешек надо было вытряхнуть. Так что подпись эта — она во многом ваша уборка за собой. Логично, что вам и подписывать.

Человек говорил мягко, почти по-отечески. И под линзой Виктор принял это как факт: да, логично. Сам наследил — сам прибери.

И тут его сильно царапнуло. В груди заныло. Только бы линза не отключилась. Он заставил себя дышать ровно. Через пару секунд его отпустило.

Человек в черном доброжелательно смотрел на него.

— А если я откажусь? — спросил Виктор.

Спросил не потому, что собирался отказаться. Он проверял альтернативу вилки.

— Откажетесь — пожалуйста. — Человек развёл руками так спокойно, что стало ясно: отказа он не боится. — Серьёзно, Виктор Андреевич. Встанете, спуститесь, поедете домой, ляжете спать. Сегодня вас никто не тронет, чесслово. Просто завтра проверка пойдёт обычным порядком. Без меня. — Он мягко улыбнулся. — А обычный порядок для вашего случая вы сегодня видели своими глазами. В квартире Мартынова.

Считать тут было нечего.

«Отказ — это участь Мартынова. Согласие — это всё. Подпись — это правда, которую я и так знаю. Старик всё равно труп, я сам его пометил, моя подпись ничего ему не добавит. А мне даст всё. Это не выбор. Это очевидность».

На спокойной глади его разума было написано единственное правильное решение. Линза работала идеально.

— Я согласен, — сказал Виктор.

— Я знал, — ответил человек. И поднялся, легко и мягко, как пружина. — Вы умный человек, Виктор Андреевич.

Он протянул руку. Виктор пожал. Ладонь была прохладная и удивительно сильная. Как камень.

— Идите домой. Поспите. Хотя бы часа два. Завтра, точнее сегодня, у вас содержательный день. — Человек посмотрел в окно на бескрайние огни. — Времени мало. Форма в одиннадцать.

Виктор кивнул и пошёл к лифту.

— И, Виктор Андреевич.

Он обернулся.

— Только поезжайте сразу домой. Марина не спит, волнуется, — сказал человек, не оборачиваясь, глядя в город. — Не заставляйте её ждать.

Двери лифта раскрылись.

— Спокойной ночи, Виктор Андреевич.

Лифт пошёл вниз, долго, бесшумно, отсчитывая этажи. Виктор смотрел на своё отражение в полированной стали.

Все сложилось как нельзя лучше. Проверка закрыта. Доступ есть. Завтра — подпись, чистая, законная, правдивая. Дальше — кабинет, высота, навечно. Жизнь снова стала скоростной трассой.

Он достал планшет. Одиннадцать пропущенных от Марины. Последнее сообщение: «Ты живой вообще? Я не ложусь. Ты где?».

Виктор набрал: «Живой. Еду. Все отлично, потом расскажу. Ложись, пожалуйста, я тихо».

Палец завис над «отправить».

«Не спит, волнуется», — сказал человек наверху. Понятно.

Виктор отправил сообщение и нажал кнопку первого этажа, хотя лифт и так шёл туда.

За стеклянными дверями вестибюля, на скамейке у подъезда, сгорбившись и подняв воротник, сидел Глеб Егорович и ждал, когда ему разрешат вернуться.

Глава 9

Замок еле щёлкнул, но дома было так тихо, что Виктору показалось, будто звук разнесся на всю квартиру.

В прихожей и на кухне горел свет. Виктор разулся и повесил плащ.

«Четыре утра, — подумал он — Свет везде, значит, не спит. Предстоит разговор. Расходовать время и силы, которых нет».

Марина сидела на кухне в его старой толстовке, поджав ноги под себя. Перед ней стояла ее любимая чашка. По плёнке сверху Виктор видел, что чай давно остыл. Планшет лежал рядом, экраном вверх. Марина увидела его, но не вскочила, как обычно. Просто подняла на него глаза, и Виктор увидел: зрачки расширены, веки припухли. Она плакала. Но давно, сейчас собрана.

— Живой, — сказала она.

— Живой, — ответил он и сел напротив. — Ты чего не спишь, Мариш? Я же написал.

— Написал. — Она кивнула на планшет. — «Всё отлично, потом расскажу». В четыре утра. После того как пропал на сутки. С этой чертовой линзой.

Виктор знал Марину. В ее словах сквозило беспокойство за него. И вина. Не упрёк.

Он быстро прикинул варианты. Рассказать правду — нельзя. Это значило втянуть её. Да и сил на рассказ не было. Молчать — она не отстанет. Нужно кратко дать ей хорошую новость. Оптимально: она успокоится, он ляжет, а утром поедет подписывать.

— Слушай, все, правда, хорошо, — сказал он. — Даже еще лучше. Мне сегодня сделали предложение. Хорошее. Контур безопасности Корпорации, особые поручения, свой отдел. По доступам — другая лига вообще. В одном здании теперь сидеть будем. Глеб теперь подо мной окажется, представляешь? И не только он.

Виктор говорил с усилием. Язык заплетался. Спать хотелось так, что рассудок начинал отключаться.

Она сидела и молчала. Просто смотрела на него.

— Короче: мы с тобой в полном порядке, Мариш. Начиная прямо с сегодня, — продолжал он, и слова ложились легко и гладко. — Ты сможешь уйти из лаборатории. Рисуй теперь что хочешь и сколько хочешь. Не нужно отдавать свои открытия кому попало, чтобы они там, на летучках, над тобой потешались. Подберем тебе место получше. А хочешь — вообще не работай. Я закрою всё.

Он произнес это радушно, как самый щедрый человек на свете. Под линзой это и было щедростью: он раскладывал перед ней чистую выгоду без всяких условий.

Марина медленно поставила чашку. Чай перелился через край, но она не заметила.

— Витя, — сказала она тихо. — Посмотри на меня.

— Я смотрю.

— Нет. — Она наклонилась к нему через стол. — Ты не смотришь. Ты на меня наводишься.

Он не понял.

— У тебя глаза не те, — сказала она, — Витюнь, когда ты на меня смотришь, ты больше не… — она запнулась, подбирая слово, отодвигая страшное и оставляя верное. — Не фиксируешься. Скользишь. Зацепился, посчитал, поехал дальше. Как по предмету. Как по тому рисунку с лабиринтом — помнишь? «Первый ход очевиден».

Виктор молчал. Теперь понятно, к чему она клонит.

— Я весь день думала и только сейчас поняла, — тихо сказала Марина. — Я эту штуку наизусть знаю. Я по ней расчёты делала. Нам говорили, что она для хирургов, для пожарных. Для тех, кто спасает. Чтобы чужая боль и кровь работать не мешали. Понимаешь? — Марина с тревогой посмотрела на него.

Виктор молчал.

Она медленно продолжила, старательно подбирая слова:

— В работе этих людей нет жен, детей, родителей. Там вообще нет никого близкого. Только рабочая задача, больной или труп. — Она сглотнула. — Я смотрела на эти кривые полгода и не видела одной вещи. Той, которую вижу сейчас. Как ты на меня смотришь.

— А как я на тебя смотрю? — спросил Виктор.

«Надо закругляться, — подумал он. — Мы так до обеда просидим».

— Когда смотрят на любимое лицо, глаз цепляется, — сказала она тихо. — Залипает. Глаза, губы, опять глаза. Это нельзя подделать, это даже без прибора видно. А ты по мне скользишь. Без фокуса. Как по пустому стулу. — Голос Марины дрогнул, и ее прорвало. — Вить, я просто дура. Дала тебе её своими руками. Я не знала. Вот клянусь, я не знала, что она вообще все выключает. Я думала…

«Она знает всю механику и ищет куда нажать, — отметил Виктор. — Это плохо. Мы перестали совпадать».

— Мариш, ты устала и чего-то напридумывала, — мягко перебил он. — Я просто вымотался. Сутки на ногах.

— Сними линзу.

— Нет.

— Витюнь, — попросила она, вставая. — На два часа. На час. Чтобы я увидела тебя. Просто увидела, и всё, и пойдём спать.

Виктор устало смотрел на нее снизу вверх.

— Сегодня важный день, Мариш. У нас обоих. Мне нужна свежая голова. Приду с работы — сниму. Обещаю.

Она смотрела на него ещё секунду. Потом вдруг сделала то, чего он никак не ожидал. Особенно от нее.

Она шагнула вплотную к нему и быстро протянула руку к его виску. Движение было уверенным — как у человека, который сто раз снимал такие штуки с чужих голов в лаборатории. И который знает, под каким углом это будет быстрее всего.

— Мариш, не на…

Линза отошла с тихим всхлипом.

Сначала не произошло ничего.

Виктор стоял, а Линза лежала на раскрытой ладони Марины. Ладонь слегка подрагивала. Янтарный диод тускло мигнул в последний раз и потух.

Виктор смотрел на нее. Его зрачки расширились. Виктор встал и шагнул к Марине. Один шаг. Будто хотел что-то сказать или взять её за плечи.

Он остановился.

Марина увидела, как у Виктора краснеет лицо. Не пятнами — всё, разом, от шеи вверх. Как будто отжатую кровь отпустили, и она хлынула обратно к тканям. Он зажмурил глаза. Кадык дёрнулся раз, другой, третий.

— Витя?.. — Она протянула к нему другую руку. Ту, что без линзы. — Тебе пло…

Он не взял линзу из её руки. Выхватил с ладони — быстро, грубо. Сунул в карман. Сгреб свой планшет со стола.

Не открывая глаза до конца и не глядя на Марину, он быстро прошёл мимо нее в ванную.

Дверь. Щелчок. И сразу — вода. Сильно, в полный напор. В раковину. И, кажется, душ он тоже открыл.

Марина осталась стоять посреди кухни с пустой ладонью.

Через 10 секунд она опустила руку и подошла к двери ванной. Постучала. Сначала тихо.

— Витюнь.

Вода. Шум воды.

Громче, костяшками.

— Вить. Открой. Мне плохо от того, что ты там. Поговори со мной.

Сквозь шум — его голос. Ровный, но какой-то сдавленный, паузами:

— Мариш… Мне надо побыть одному… Полчаса… Иди ляг.

Она прижалась лбом к двери. Из-под двери пробивалась полоска света, и шёл влажный пар.

Марина не стала ложиться.

Она вернулась на кухню, вытерла пролитый чай. Помыла его чашку. Поставила сушиться. Потом зачем-то взяла обратно, вытерла полотенцем насухо, поставила в шкаф. Постояла у окна. Пошла в комнату.

Марина села к своему столу, придвинула планшет, открыла недоделанный лабиринт. Она рисовала новый, со звёздами. Провела стилусом линию. Стёрла. Провела другую. Рука не слушалась. Она отложила стилус.

Вода всё шумела.

Марина посмотрела на часы в углу планшета. Потом на щель под дверью ванной. Потом снова на часы. Сна не было ни в одном глазу.

Она вернулась на кухню. Взяла стул и поставила рядом с дверью в ванную. Села.

Прошло полчаса. Прошёл час.

И где-то внутри этого часа ее страх сменил форму.

Сначала она боялась, что Виктору плохо, что он сломался, что нужно ловить момент, когда придется срочно ломать дверь, звонить.

Она долго слушала ровный, постоянный и нарочито громкий шум воды.

В какой-то момент Марина поняла. И от этого понимания ей стало холоднее, чем от страха.

Он там что-то решал.

Вода выключилась.

В наступившей тишине Марина услышала собственное сердцебиение.

Виктор вышел не сразу. Минуты через три. Линзы на виске не было.

Это она отметила первым, и радость коротко толкнулась в груди.

Влажные волосы, лицо умытое. Краска с лица сошла.

Взгляд деловитый. Как после работы.

Виктор не надел линзу обратно.

Его взгляд стал таким, как раньше. Но он молчал и не смотрел на Марину. Совсем. У нее непроизвольно опустилась челюсть.

Виктор прошел мимо Марины к окну, даже не взглянув на нее. Он остановился у окна и сказал в стекло:

— Мариш. Нам надо развестись.

— Что?

У нее вырвался нелепый смешок — потому что эта фраза была из сериалов. Из какой-то другой — не их жизни. Эта фраза не могла иметь к ним отношения. Она не помещалась у нее в голове.

— Ты переутомился, — сказала она быстро. — Витя, ты сутки не спал. Ты все время был под сильным стимулятором. Прямо сейчас не стоит об этом говорить. Пойдём, ляжем. Утром…

— Я уже всё сделал. Через нейробота. — Он по-прежнему говорил в окно. — Заявление ушло в ЗАГС. Твой отпечаток исключён из домашнего доступа. Код на замке тоже новый. Вывоз вещей заказан.

— Какой замок, — сказала она, вставая. — Витя, ты себя слышишь?

— Вещи сегодня уже будут у твоей мамы. Больше не приходи сюда.

— К маме? — Ее голос взлетел и сорвался. — Ты собрался отвезти меня к маме, как… как чемодан?

— Такси подъедет через десять минут. — Он наконец повернулся, но смотрел не в лицо Марины, а куда-то в плечо, в ключицу, в стену за ней. — Возьми все, что нужно на полдня. Остальное привезут.

Виктор стоял боком. Марина подошла и схватила его за запястья. Его руки были холодными и еще мокрыми.

Марина пыталась заглянуть в его глаза. Но Виктор не давал ей такой возможности. Он смотрел в окно.

— Витя. Посмотри на меня. Посмотри. Что случилось? Тебе угрожают? Это из-за работы? Из-за этого предложения? Не молчи. — Просила она, держа его пальцы и всматриваясь в его лицо. — Ты весь день где-то был, ты пришёл другой, ты заперся, а теперь… Витя. Объясни. Я всё пойму. Я умная, ты знаешь, я очень умная, я всё пойму, только скажи.

Он мягко, но непреклонно высвободил руки. И первый раз посмотрел на нее.

— Тут нечего понимать, Марин. Просто всё. Перегорело. Бывает.

— Не бывает! — Она почти крикнула и тут же сама себя оборвала, прижала ладонь ко рту. Постояла. И потом начала говорить. Уже тише, складывая вслух то, что складывалось у неё в голове, весь этот час у двери: — Линза снята. Ты заперся на час. Вышел — и сразу замок, такси, мама. Слишком быстро. Это не «перегорело». Перегорают месяцами. Это решение. Готовое. — Она подняла на него глаза, и в них был уже не страх — работа, диагноз. — Подожди. Подожди. Ты… ты меня от чего-то отодвигаешь? Ты хочешь меня от чего-то защитить?

На секунду он замер.

А потом сказал:

— Не выдумывай красивую историю, Марин. — И снова отвернулся к окну. — Я просто больше не хочу. Устал. Так понятнее?

Слёзы пришли потоком. Они текли, а Марина их не вытирала, потому что руки были заняты — она зачем-то держалась за спинку стула.

— Пятнадцать лет, — сквозь слезы сказала она. — Витя. Пятнадцать лет. Ты ни одного дня… ты мне сам говорил, что только со мной ты — живой. Что мы совпадаем. Ты помнишь? Куда это делось за одни сутки? Так не бывает, слышишь, так не бывает!

Он молчал, глядя в черноту за окном.

Марина поняла, что он не ответит. Что чем дольше она говорит, тем ровнее становится его спина.

И тогда она сделала то, что было труднее всего: замолчала. Вытерла лицо ладонями, поочередно тыльной стороной, по-детски. Взяла планшет. Прошла в спальню. Было слышно, как открывается шкаф, как она снимает что-то с вешалок — немного, она почти ничего не взяла. Потом в ванную. Через пять минут Марина вернулась с одной сумкой. Как будто собиралась на пару дней к подруге.

Виктор стоял у двери с ее курткой в руках. Словно Марина гость.

Она взяла куртку, но надевать не стала.

— Зарядку, — сказал он и голос сорвался. Виктор закашлялся. И добавил. — Возьми зарядку, она у кровати.

Она услышала, как просел его голос. Просто провалился на полтона, как трухлявая доска под ногой.

Прогудел планшет. «Такси ожидает».

Марина стояла на пороге, на той черте, за которой уже начиналась лестничная площадка. Как граница. До и после. Куртку она так и не надела, держала на руке.

— Витя, — сказала она, напоследок собрав все силы. Слёзы кончились, осталась только она сама. — Я не понимаю, что с тобой сделали. И я, кажется, не смогу это остановить. Но я хочу, чтобы ты знал одну вещь. — Она помолчала. — Я всё ещё очень тебя люблю. Что бы это ни было.

Виктор стоял в коридоре у шкафа. Он смотрел на свой ботинок.

— Это пройдёт, — тихо сказал он. — Время лечит. Когда-нибудь ты поймёшь.

Марина замерла.

Виктор так не говорил. Никогда. Её Виктор сказал бы что-нибудь корявое, своё, неловкое, живое — обозвал бы себя дураком, или пошутил бы не к месту, или просто промолчал бы, как умел молчать только он. А этот выдал три готовые гладкие фразы подряд, ровные, обкатанные, такие, какими утешают незнакомых людей в очереди. «Время лечит. Когда-нибудь поймёшь».

Это был не его язык. Она сняла прибор, но его голос остался.

Марина открыла было рот — сказать это.

Виктор сделал шаг и закрыл дверь. Но он сделал это не резко. Марина не успела убрать сумку, но он на секунду придержал дверь. Марина отошла и Виктор закрыл.

Новый замок щелкнул. Замок, что не знал её руки.

Марина развернулась и пошла к лифту.

В квартире наступила тишина.

Виктор постоял у двери. Потом прошёл в ее комнату и сел на ее стул. Взял из альбома её рисунок. Лабиринт, мышонок, сыр и три прохода. И только один — верный.

Виктор посмотрел на лабиринт.

Потом достал из кармана линзу. Он положил её на стол рядом с рисунком.

На кухне прогудело. Виктор сходил за планшетом. Вернулся и сел за стол.

Посмотрел на экран.

Пришло уведомление:

«Форма МВ-785 готова к ознакомлению. Доступна в рабочем контуре с 11:00».

Он посмотрел на часы.

06:13 AM.

Линза лежала на столе. Янтарный диод не горел. Линза ждала, когда её вернут на место.

Глава 10

Виктор проспал полтора часа. Его разбудил будильник. Сон сначала не шел, но потом организм отключился сам. Он спал без сновидений.

Виктор открыл глаза и посмотрел на часы.

9:40

Пора.

Но поднялся он не сразу. Голова казалась чугунной, и мысли медленно перекатывались как металлические шары.

В квартире было тихо так, как никогда.

Виктор лежал и вслушивался в эту тишину. Раньше, открывая глаза, он слышал: уже шумит вода, и Марина напевает что-то веселое и счастливое, как обычно, не попадая в такт. Теперь — тишина. Где-то далеко внизу под окном проехала машина.

Он встал. Надел брюки и прошёл на кухню. На столе лежал его планшет, рисунок с лабиринтом и линза. Янтарный диод не горел.

Виктор постоял над ней.

Потом взял стакан, налил воды, выпил.

Вернулся к столу и взял линзу, повертел в пальцах. Холодная. Легкая.

Он посмотрел на рисунок Марины, и рука сама понесла линзу к виску.

Виктор задержал руку на секунду и положил линзу в карман брюк. Пошел в ванную.

В зеркале он себе не понравился. Лицо оказалось опухшим и измятым. Виктор наклонился и начал ожесточенно растирать кожу холодной водой.

Он выбрал лучшую рубашку, в которой ходил вместе с Глебом к руководству. Рабочую форму надевать не хотелось. Он надел свой клубный пиджак. Маринка купила его на какой-то распродаже и всегда говорила, что Виктор в нем — вылитый миллиардер.

В прихожей он постоял секунду перед вешалкой. В шкафу еще висели ее вещи. Вечером приедут грузчики. Нужно собрать. Потом. Сейчас на работу.

Он отвернулся и вышел.

* * *

Город казался обычным, рабочим, серым. Беспилотник вёз его по знакомому маршруту: башни, логотипы, баннеры, люди у переходов. Все спешили в свой привычный день.

Виктор смотрел на серый город и видел окно во всю стену, закат, огни. Ночной город с высоты семьдесят первого этажа. Кабинет, откуда городская паутина видна целиком.

На планшет уже приходили какие-то рабочие сообщения. Он не читал их. И никому не писал.

Линза лежала в кармане.

До одиннадцати оставалось меньше часа.

В половине одиннадцатого беспилотник подъехал к зданию.

Виктор привычно взбежал по ступеням и вошел в фойе.

Турникет открылся раньше, чем он коснулся панели.

Охранник на входе поднялся и кивнул ему. Он так никогда раньше не делал. Виктор кивнул в ответ и прошёл к лифту.

* * *

У самого лифта его ждал Глеб — чисто выбритый, в свежей рубашке, в галстуке, как всегда.

— Виктор Андреевич. — Сказал Глеб, шагнул навстречу, протянул руку. Пожатие было крепким, но задержалось на полсекунды дольше, чем нужно. — Ну. Поздравляю. По-настоящему.

Они вошли в лифт.

— Спасибо, Глеб Егорович.

— Я всегда знал, что ты… — Глеб запнулся, пытаясь подобрать слова, но не нашёл их. — Что ты человек особенный. Не как некоторые. Ты свой офис новый видел? Был там когда-нибудь? Семьдесят первый этаж. — Он невесело усмехнулся. — Это тебе не наша конура с видом на парковку.

Виктор молчал и смотрел на него.

— Ты, Виктор, это… — Глеб понизил голос и придвинулся. В глазах у него стояло что-то непривычно жалкое. — Я ж тебя все время вел, помнишь? Четырнадцать лет, с самого начала. Зелёный был совсем. А теперь? И ты там наверху… тоже не забывай стариков… — Глеб помолчал, потом вдруг придвинулся еще ближе и продолжил на полтона тише. — Тут, Виктор, понимаешь какое дело… Вчера разговор был. Непростой. Ну, ты в курсе. Просто прикрой, если вдруг что. Никогда никого не просил ни о чем… Если будет возможность, конечно. Не хочется… — он не договорил, чего не хочется, но Виктор понял.

— Не забуду, Глеб, — сказал Виктор.

Глеб посмотрел на него с такой благодарностью, что Виктор отвел глаза.

— Все. Не отвлекаю. Иди. У тебя в одиннадцать форма. Ты только… — он опять понизил голос. — Не думай долго. Там камеры везде. Прочитал, подтвердил и вышел. Тебя водитель ждет уже. Подпишешь — спускайся. Я тебя внизу подожду.

— Понял, ладно.

Лифт приехал. Они вышли. Виктор пошел к своему кабинету. Глеб остался стоять в коридоре.

* * *

В кабинете всё было как всегда. Стол, лампа. Только теперь на столе лежал другой планшет — больше, красивее и гораздо дороже той служебной модели, что таскал с собой Виктор.

Виктор повесил плащ, обошел стол и сел на привычное рабочее место. Он достал свой планшет и положил рядом с новым устройством. Ему показалось, будто детскую игрушку положили около профессионального инструмента. Виктор порылся в карманах, достал линзу и положил ее слева.

Все было готово. Он нажал на кнопку нового планшета. На белоснежном экране появился логотип корпорации — в круглой рамке большое зеленое дерево с корнями и без листьев. Под корнями — разбитая цепь. Это был теперь и его логотип.

Учетная запись на новом большом планшете принадлежала ему и была полностью настроена. Все ссылки и кнопки, ранее мертвые — теперь были активными. И их стало раз в десять больше. Теперь Виктор мог заходить в закрытые сети любого ведомства. На первый взгляд — любого. Он быстро попытался найти исключения. Не нашёл.

Виктор вбил свой идентификатор, и перед ним раскрылась целая паутина устройств. Они окружали его и записывали каждый момент жизни с десятка ракурсов.

Под каждым устройством висел значок доступа к логу. Виктор мог промотать записи каждой камеры на годы назад и просмотреть их все.

Он начал набивать идентификатор Марины. Набил до середины, запнулся и стер все символы.

Планшет показывал 10:46.

Виктор просмотрел сегодняшний распорядок дня.

11:00 — 11:05 — Валидация формы МВ-785.

12:00 — 12:20 — Онбординг. Рабочее место АА2-657677. Офис: Башня «Созидание», восточный сектор, 71 этаж, кабинет 4 (64м2), вид «северо-запад».

12:20 — 13:00 — Подписание трудового контракта. Оформление документов.

13:00 — 14:00 — Обед

14:00 — 16:00 — Адаптация. Знакомство с руководством. Первичный инструктаж

16:00 — до особого распоряжения — По усмотрению руководства.

Шестьдесят четыре метра.

11:00 — 11:05 — Валидация формы МВ-785.

Остались еще два дела.

Виктор быстро зашел в исходящие, нажал на верхнюю строчку и провалился в заявление о разводе.

«Заявление о расторжении брака № 4–22817».

«Подтверждение второй стороны: отсутствует».

«Статус: ожидает рассмотрения органов ЗАГС».

Вчера он не смог наговорить задачу боту с первого раза.

Он смотрел на вторую строку.

Марина не приняла подачу.

Она всё ещё рядом.

* * *

Виктор вбил: Селезнев Григорий Николаевич. Нашел нужный ID.

Его взгляд прыгал по строчкам.

«Селезнёв Григорий Николаевич, id…»…

…«ГБУЗ "ГКБ им. С.П.Боткина", патологоанатомическое отделение»…

…«Предварительная причина: острая сердечная недостаточность».

…«Время: 04:50».

…«Место обнаружения: душевая. Номер 38. Гостиница «Ветерок». 39-й км Щелковского шоссе»…

Четыре пятьдесят. Примерно в то время, когда Марина закрыла за собой дверь.

Виктор закрыл справку. Посидел, глядя в погасший экран.

Теперь стыдиться некого. Мертвым все равно, как их назовут в отчетах.

Виктор был еще жив.

Он открыл форму.

* * *

Виктор положил свой старый стилус рядом с линзой и отлепил новый от большого планшета. Он лежал в руке как влитой и был похож на дорогой аксессуар.

На его грани размещался яркий круглый зеленый логотип. «Древо жизни».

Виктор открыл форму МВ-785. Внешне она ничем не отличалась от других.

«Подтверждение должностного лица».

Пять строк. Он читал их медленно.

«Подтверждаю факт получения временного кода доступа от Селезнёва Г.Н.»

Было. Получил.

«Подтверждаю факт оказания на меня давления со стороны Селезнёва Г.Н.»

Было. Селезнёв давил — по-своему, своей правдой, но давил.

«Подтверждаю, что инициирование пересмотра по делу было произведено после и в результате указанного контакта».

По сути так. После и в результате.

«Подтверждаю отсутствие у меня самостоятельных процессуальных оснований для межведомственного пересмотра на момент подачи запроса».

И это правда. Оснований не было. Код был, чужой допуск был, и нарушение было.

Виктор понял, что не видит лжи ни в одной строке.

Каждая строка говорила правду.

Вместе они лгали.

Внизу Виктор увидел приложение.

«Приложение 4. Расшифровка контакта с Селезнёвым Г.Н.»

«Статус: обработано автоматически».

Виктор открыл его.

Их вчерашний разговор. Весь. От первого слова до последнего. Записанный — Виктор не знал чем, не знал, откуда — целиком. С его маской, с его вопросами, с его «мне с этим теперь жить».

Виктор пролистывал расшифровку быстро, строку за строкой. Разговор был аккуратно расставлен по ролям, как пьеса: «Селезнёв Г.Н.», «Семенов В.А.», реплика, реплика, реплика.

Он долистал до последней строки.

«Селезнёв Г.Н.: Полагаюсь на тебя».

Строка не уходила.

* * *

Белый прямоугольник под текстом. Рука встала сама, привычно, как тысячу раз до этого. Тремя пальцами, под нужным наклоном. Виктор делал это тысячи раз. Подпись была отработанной, гладкой, с быстрым росчерком на конце. Он мог поставить её с закрытыми глазами.

Стилус коснулся поля.

Пошел привычный росчерк — легкий, гладкий, тот самый, с которого начиналась его подпись.

Росчерк остановился.

Рука стояла в поле. Стилус замер.

Потом двинулся снова. Медленно. Тяжело, надавливая, царапая поверхность, он писал так, как пишет человек, который держит новое перо первый раз в жизни — или первый раз за очень долгое время. Не гладко. Не красиво. Криво, своей рукой, каждую букву отдельно.

Не подтверждаю.

Глава 11

Экран погас.

Не выключился — погас, подернулся матовой пленкой. Большой планшет с зелёным логотипом стал чёрным стеклом в дорогой рамке. На его маленьком, служебном, поползли строки.

«Подтверждение отклонено. Назначен резервный валидатор».

«Доступ: прекращен».

«Пропуск: отозван».

«Начато внутреннее расследование».

«Нахождение сотрудника на рабочем месте категорически запрещено».

«Уведомление направлено в Службу безопасности».

«Немедленно покиньте помещение. Имущество с инвентарными номерами… оставьте на рабочем столе. У вас есть 10 минут».

У двери щелкнуло. Виктор поднял глаза и увидел, как запертая дверь с красным ободком на ручке приоткрылась. Такого он еще не видел.

Виктор встал и последний раз посмотрел на свое бывшее рабочее место.

Два мертвых планшета. Большой и маленький. Стилусы. И линза.

Линза лежала рядом с дорогим стилусом, и Виктор обратил внимание на то, что их логотипы одного размера и оттенка. Стилус и линза лежали под одним углом, и их одинаковые логотипы смотрели на Виктора как два зеленых глаза. Его рабочие инструменты. И две печати на них.

Виктор бросил мертвую карточку пропуска на стол и вышел.

Он шел по коридору и при его приближении все ободки дверных ручек окрашивались красным. Он обернулся. На дверях, что он миновал, ручки снова светились зеленым. Либо кто-то любил дешевые спецэффекты. Либо это делалось для других. Для острастки.

У лифтов никого не было.

Виктор спустился на первый этаж и вышел в фойе.

Глеб стоял у будки охранника. Он посмотрел на Виктора, как на случайного посетителя, потом на турникет. Выражение лица у него было рабочее.

Виктор усмехнулся и подошел к турникету.

Красная рамка.

— Выпустите, — сказал Глеб официально.

Створки разошлись. Виктор вышел на улицу.

Он пошел пешком в сторону центра. Уличный шум. Обычный рабочий полдень. Башни, баннеры, реклама. Никто не обращал на него внимания.

Он прошел четыре станции метро, и ноги загудели. Виктор сел на лавку на остановке.

Там стояла женщина с двумя детьми: мальчиком лет восьми и маленькой девочкой. Мальчик в синей шапке держал мать за большой палец. А его сестра, кроха лет четырех, держала за палец уже его. «Стойте смирно, сейчас подойдет», — сказала мать.

Виктор улыбнулся и встал.

Он шел три с половиной часа. Даже не шел. Гулял.

Раза три он замечал за собой одну и ту же машину — тёмно-желтую, почти оранжевую, с зеркальными стеклами. Она ехала по первому ряду метрах в пятидесяти позади Виктора. Сначала он решил махнуть вбок через дворы, но потом понял, что это глупо.

Он машинально шел и шел, и в результате оказался в месте, до которого не думал добраться так быстро. Но он дошел. Виктор был в своем районе.

Вот аптека, дальше массажный салон и наконец — его башня.

Он дошел до самого дома и посмотрел вверх.

В его окне горел свет.

Он вспомнил, что перепрограммировал замок и выключил свет перед уходом.

Но свет горел, тёплый, кухонный. Марина вернулась.

Виктор привычно, по старой памяти, начал считать. Линзы не было, но считать он уже умел и без неё.

Схема была простой. Пока он жив — Марина рычаг. Пока он ходит по улице, дышит, что-то значит — её можно взять и нажать на неё, чтобы повернуть его куда надо. Так устроена эта механика, он сам внутри неё проработал два года. На рычаг нажимают, когда человек ещё может дёрнуться. На рычаг не нажимают, когда дёргаться уже некому.

Виктор не знал — записывали ли его вчера в квартире. Но почти наверняка — да. Вчера в душе он ломал голову: как быстро, правдоподобно и на камеры — порвать с ней. Она должна была догадаться, так как это совсем не в его духе. Он не мог даже намекнуть. Но она не поняла. Или не захотела.

К ней нельзя. Не сегодня, не завтра, никогда. Если он войдёт в этот свет — он внесёт туда и всё остальное.

Он стоял и смотрел на окно ещё несколько секунд. Дольше, чем нужно. Он не додумывал мысль до конца. Он остановил её ровно на том месте, где она ещё была про неё, а не про него.

Он обернулся.

Желтый беспилотник стоял в двадцать метрах прямо за ним у детской площадки.

Машина была узкой, двухместной — одно место впереди и одно сзади. Сквозь стекло Виктор увидел, что на заднем сиденье сидит человек.

Он смотрел на окно ещё несколько секунд.

Потом повернулся к дому спиной.

Быстрым шагом Виктор дошел до машины. Стоя вплотную, он разглядел на заднем сиденье силуэт человека в медицинской маске. Виктор не видел его рук, но заметил янтарную точку на виске.

Переднее место было пустым. Заднее — занято. Человек в маске не шевелился.

Виктор стоял вплотную к двери машины. Он стоял на узком проезде и это выглядело, как будто он спьяну не может найти ручку двери. Но он стоял прямо и смотрел в стекло.

Мысли пролетели вереницей. Дворами, промзона, попутки, граница. Вернуться, забрать Марину, бежать. Позвонить кому-то. Линза научила его прогонять варианты до конца, и он прогнал. Каждый кончался одинаково: они в окне с тёплым светом, а он всё равно здесь.

Выхода не было.

Как только он наконец перестал считать и осознал эту простую мысль, — он в ту же секунду перестал бояться.

Виктор открыл дверь машины и сел на переднее сиденье.

Эпилог

Девочка четырех лет сидела за большим столом. Она водила стилусом по рисунку на бумажном листе и сердито сопела. Марина, устроившаяся рядом, ласково смотрела, как та справляется.

На старом листе бумаги был нарисован круглый лабиринт. Серые стены, мышонок в одном углу, жёлтый клинышек сыра в другом. Девочка вела стилусом по лабиринту: коридор, тупик, назад, другой коридор, тупик.

Поворот, тупик.

Назад, поворот, поворот, тупик.

Назад, назад, назад, поворот.

Тупик.

Марина смотрела на ее попытки и кусала губу.

— Тут нет дороги, — грустно сказала девочка. Она устала и потеряла интерес. Запуталась в поворотах у самой стены лабиринта. Сыр лежал на противоположной стороне.

Девочка шмыгнула носом и подняла глаза.

— Я не могу больше. Слишком сложно. Помоги.

Марина не взяла стилус.

Она взяла ластик и стерла внешнюю стену лабиринта.

Одно движение и кусок стены просто исчез, а там, где была граница, открылось белое поле.

Девочка ахнула.

— Так нельзя!

— Только так и можно, — сказала Марина.

Девочка осторожно снова взяла стилус. Она посмотрела на сыр и повела стилусом от бреши в лабиринте в белое поле бумажного листа.

Потом она засмеялась — просто потому, что мышонок оказался на свободе.

Снаружи ничего не мешало.

Марина отвернулась и посмотрела в окно.