Палиндром

Глава 1

Палиндро́м (от греч. πάλιν — «назад, снова» и греч. δρóμος — «бег»), иногда также палиндромон, от гр. palindromos бегущий обратно) — число (например, 404), буквосочетание, слово (например, топот, фин. saippuakauppias = продавец мыла — самое длинное употребительное слово-палиндром в мире) или текст (а роза упала на лапу Азора), одинаково читающееся в обоих направлениях.

Все палиндромы выделены.

… А дождь все шел и шел. «Шел» – неправильное определение. «Лил» – так вернее. С самого утра. С того самого момента, когда они все садились в машину. И бабушка, целуя его, проворчала: «Разверзлись хляби небесные!» А потом еще добавила: «Может, не поедете? Что вы там при таком дожде делать будете? Или переждите, хотя бы…»

Мальчик не знал, ни что такое «разверзлись», ни что такое «хляби». Хотя мог спросить у бабушки, которая сейчас как раз стояла рядом, и держала его за руку. Но бабушка плакала. Громко и не переставая, как только выскочила из такси и увидела все то, что мальчик видел последний час. Поэтому и не спросишь.

Поэтому мальчик стоял рядом, не выпуская бабушкиной теплой ладони, и смотрел, не отрываясь, как из перевернутой машины пожарные, врачи и полицейские вытаскивали то, что всего час назад были его мамой и папой…

Глава 1

Юра Конев. Так его звали.

И уже с детства Юра свыкся с мыслью и смирился с тем, что по жизни его все время будут преследовать один вопрос и одно прозвище.

Вопрос: «А не внук ли ты того самого Конева? Маршала?»

Началось уже с детского сада. С воспитательницы.

Позже, когда этот вопрос сопровождал его при каждом произнесении своей фамилии, Юра задумался о столь «похвальном» упорстве окружающих в их попытках зачислить его в маршальские отпрыски. И вывел для себя несколько причин.

Самая простая – первая ассоциация. Срабатывает безотказно.

Но, возможно, и даже наверняка, живи Юра где-нибудь в захолустье, никому бы и в голову не пришло «оскорблять» память маршала столь немыслимым допущением, что его кровинушка может обретаться на задворках страны, а не в ее центре.

Но Юра как раз-таки проживал в центре, в столице, в Москве. И, кроме того, в этом самом центре, он проживал также в самом, уж, простите за тавтологию, центре, в том самом районе, который за последние годы просто из желанного места жительства многих и многих превратился еще и в один из самых дорогих. Да ещё и на той улице, где на каждом доме памятных досок было может быть столько же, сколько было орденских планок на парадном кителе славного маршала.

Так что, спрашивающим в логике не откажешь. «Конев», да еще и проживает на такой улице, да еще и в таком доме! Кем же ему ещё быть, как не внуком маршала?!

Но Юра был из семьи потомственных интеллигентов. Тех самых, которые верой и правдой служили отечеству во все времена. Именно «отечеству», а не «правителям». Поскольку, как известно, увы, с правителями в этом отечестве практически всегда – сплошная беда. Конечно, вздыхали, поругивали, но, не обращали внимания, что ли. Были дела поважнее. А потому никогда не тратили времени на чрезмерные споры на кухне и вечное нытье о том, как всё плохо и как все плохи. Никогда не желали поражений своей стране в войнах, и не орали «пусть сильнее грянет буря!». Работали, воспитывали детей, передавая им по наследству всё достоинство семьи, библиотеки, фотографии, воспоминания. Поэтому, глядя на них, люди всегда применяли оборот «врожденное чувство», относя его и к их воспитанию, и к их поведению. И даже мат в устах членов этой семьи никогда не был грязным, а всегда к месту и по делу, всегда изысканным.

И профессии у всех были донельзя мирные: инженеры, архитекторы, топографы. И истории, с ними приключавшиеся, были невыразимо трогательные и смешные.

Ну, например, чтобы вам все и сразу стало понятно…

Бабушка Юры, Милица Владимировна Адрианова, и ее родной брат Игорь Владимирович пошли по стопам отца – стали картографами-геодезистами.

Сразу после войны (году в 46-м - 48-м), родной институт отправил Игоря Владимировича в командировку в какой-то колхоз (пусть будет "Светлый Путь") с заданием: произвести топографическую съемку местности на таком-то участке. В задании содержалась и дополнительная информация – в колхозе была водокачка, а на ней отметка: столько-то метров от уровня балтийского моря. Задача: составленную на месте карту привязать к отметке на водокачке (для несведущих поясню: топографическая съемка местности подразумевает нанесение на карту объектов на местности (рек, ручьев, дорог, лесов, рощ и т.д.), а также нанесение рельефа, выраженного в виде "горизонталей". При этом, на горизонтали наносятся отметки высот, которые в СССР и в России традиционно привязываются к уровню балтийского моря, принятого за "0". Ну то есть, по карте должно быть не только ясно, что дно оврага на 3 метра ниже кромки южного берега, но и то, что в абсолютных величинах дно оврага находится на отметке 78 метров от уровня балтийского моря. Приехал дядя Игорь, как его называл Юра, в колхоз "Светлый Путь" и прямо к председателю:

— Так мол и так, есть задание у вас тут съемку местности произвести и привязать ее к отметке на водокачке.

Председатель улыбается, говорит, что со съемкой проблем нет – снимайте на здоровье, но вот только водокачку во время войны немцы взорвали, так что привязаться не получится.

Таким образом, выполнить задание родного института "от и до" не представлялось возможным. Затея привязки карты к уровню балтийского моря явно оказалась под угрозой срыва. Что делать?

Двоюродный дедушка поспешил на почту, чтобы спросить совета у начальства, и отбил в Москву телеграмму:

"Водокачка взорвана. Жду дальнейших распоряжений".

Нет, ну его конечно отпустили... даже похихикали... Но, согласитесь, круто! (1)

Иными словами, образно выражаясь, если все устремления и судьба славного маршала Конева обстоятельствами и профессией были посвящены разрушению, то, все предки Юры Конева, наоборот, всегда и безупречно служили делу созидания.

Это что касается вопроса.

О прозвище.

Ну, тут всё проще простого, понятно и не требует глубоких логических построений. Конечно же – «Конь».

«А что же еще может быть?!» – воскликнет каждый, не считая нужным призвать на помощь фантазию и образное мышление в попытках придумать носителю фамилии «Конев» какое-нибудь другое прозвище. Нет, конечно, можно призвать и удивить мир такими перлами, как, например, «подкова», «седло», «шпоры» и т.д. А особо умные и вовсе могут дойти до, не приведи Господи, «чересседельника»! Правда, боюсь, что в этом случае, такое изыскание вызовет у окружающих, мягко говоря, недоумение, и непременное желание заклеймить автора подобного изыскания таким же по силе определением из «Толкового словаря живаго великорускаго языка» уважаемого "Луганского казака" Даля, и, наверное, не в особо цензурной форме.

Нет! «Конь» – просто и естественно, в чем трехлетний Юра в первый раз убедился, наблюдая за приятелями отца, ожидавшими его во дворе дома воскресным утром перед обычным и традиционным мероприятием «футбол-баня». Услышанный диалог был коротким и не оставлял сомнений в будущей судьбе маленького Юры.

Подошедший приятель, весело со всеми поздоровавшись, тут же спросил:

— А где Конь?

Другой незамедлительно ответил:

— Ты же знаешь, он долго запрягает. Сейчас спустится!

Через минуту вышел отец Юры, и компания двинулась по светлому пути восстановления здоровья и сил, растраченных на предыдущей рабочей неделе.

И, хоть Юре и было-то всего три года, но потомственная интеллигентность и воспитывавшаяся сообразительность позволили ему сделать глубокое заключение о том, что, во-первых, «конём», увы, зовут его папу (в голове тут же выстроил логическую цепочку: потому что фамилия Конев), и, во-вторых, еще большее «увы», скорее всего, и его по жизни будут тоже звать «конём»!

Конечно, чего уж там, не самое приятное открытие для трехлетнего мальчика. Но, с другой стороны, то, что Юра свыкся с этой мыслью с самого раннего детства, уже оказалось своего рода обезболивающим при возможном таком исходе событий в будущем. Конь, так конь! В конце концов, ну, подумаешь, конь! «Все-таки не хорёк!»

Конь – животное умное, красивое, благородное, сильное, верное и т.д., и т.п. Оно, конечно, так, но почему-то в русском языке и у русского народа что с «конём», что с «лошадью» присказки всё какие-то, ээээ, не всегда и не совсем точно указывают на благородство этого животного. Есть в них какая-то червоточина, что ли. Да и международное отношение и сообщество тоже не блещет в своих фантазиях. И, если, просто навскидку, собрать всё наследие человечества и все эти: «сивый мерин», «загнанных лошадей пристреливают» (а по-нашему – «коня двинуть»), «работает, как лошадь», «ржёт, как лошадь», (с подпунктом «что ты ржешь мой конь ретивый?»), «и примешь ты смерть от коня своего!»,«пусть лошади думают! У них головы большие!», «лошадью ходи», «конь педальный» (пардон), «конь в пальто» (пардон еще раз), то картина вырисовывается совсем не парадная, и, что самое главное, совсем не правдивая, и совершенно нечестная по отношению к этому благородному представителю млекопитающих и одному из самых верных спутников человека. И даже, вроде бы такой романтичный образ, как «принц на белом коне», обычно используется в ироничном контексте. Но, что есть, то есть. Так вот как-то получилось.

Так что, Юра рано свыкся с этой мыслью. И даже была в этой ранней привычке еще одна положительная сторона. Юра, пока не получивший это прозвище, уже призвал на помощь весь свой ум, чтобы подготовиться, и мысленно уже давал отпор всем своим будущим возможным насмешникам, выстраивая в голове ловкие и остроумные ответы на низкие и неумные нападки по поводу своей фамилии. И часто в мыслях направлял примитивное оружие этих злопыхателей против них самих же.

Ну, например, видел себя входящим в некое общество, видел улыбки на лицах, обозначавшие предвкушение по поводу предстоящей эскапады в его сторону, видел, как широко раскинув руки, к нему направляется некто с приветственным возгласом:

— Это кто к нам пришел?!

И тут Юра, опережая всех, невозмутимо так роняет:

— Кто, кто? Конь в пальто!

И обязательно, сказав это, небрежно так и элегантно одергивает на себе пальто!

Это была, так сказать, «зимняя» версия его блестящих заготовок, предполагавшая наличие соответствующей температуры, когда пальто носить целесообразно.

Следствием этих заготовок явилось еще и то, что Юра с детства убедил себя в необходимости и в непременном наличии в своем будущем гардеробе нескольких пальто и не видел себя в других видах верхней одежды.

Ну, и все прочее в том же остроумном и восхитительном преломлении его фантазий.

***

... И зачем он туда полез?

За десять прошедших лет ведь ни разу не поинтересовался содержимым этого ящика. Последнего, самого нижнего из трех в родительском столе. И даже сейчас, когда все бумаги были разложены на столе, он, прокручивая свои действия назад, не мог припомнить, что явилось толчком к его будничным действиям: наклонился, потянул за ручку ящик. В ящике лежали четыре коробки из-под датского печенья.

Он очень любил это печенье – большая редкость в его детстве в стране сплошного дефицита. Но папа ухитрялся доставать это печенье. Он точно помнил, как это произошло в первый раз. И помнил в первую очередь не из-за вкуса печенья. Да, конечно, вкусное, но не настолько, чтобы уж совсем терять голову. Он помнил из-за коробки. Привыкший к советскому печенью в унылых бумажных упаковках, он и не предполагал, что возможно обычное печенье укладывать в такие вот железные коробки. Очень красивые коробки, с картинками на крышке и по круглым бокам.

На самой первой был изображен какой-то дом, или, скорее, небольшой дворец. Тогда он не мог прочитать, что там было написано. Сейчас прочитал: «Wonderful Copenhagen». Еще помнил, что ахнул, когда увидел эту коробку, которую папа торжественно поставил перед ним. И ахнул еще раз, когда подняли крышку, и оказалось, что каждая «печенька», как он их тогда называл, в коробке лежала в своей отдельной бумажной «раковине». И это были не однообразные прямоугольники. Печенье было совсем разное по форме. И еще он помнил восклицание мамы. И тоже по поводу коробки. Она тогда сказала, что какая красивая коробка! И какая удобная! Что её они, конечно, выбрасывать не будут. Что в ней можно будет хранить всякие бумажки, письма, или, счета, например. А он тогда сразу завопил, что тоже хочет такую коробку для себя. Папа улыбнулся и сказал, что эта коробка – его. А маму успокоил, сказав, что принесет еще такое печенье, и коробки еще будут. Всем хватит.

И, действительно, папа регулярно приносил такое печенье. И так часто, что уже не было необходимости хранить каждую коробку. Оставили только с разными рисунками на крышке. По итогу коробок в доме осталось пять штук. Первая – его – так и лежала в его комнате. Он в неё уже давно не заглядывал, и даже точно не помнил, что хранил в ней. Оставшиеся четыре тютелька в тютельку уместились в этом нижнем ящике, благо стол был солидный, и ящики были большими: длинными и глубокими.

Когда он открыл ящик, то в первую секунду даже вздрогнул от неожиданности. Потом тут же начал улыбаться, вспомнив всю историю этих коробок. Потом улыбнулся тому, что вспомнил все рисунки на этих четырех коробках. Оказывается, он помнил все рисунки!

На первой была изображена улица старого городка. Зима. Мальчик толкает санки, в которых сидит девочка с белой муфтой. Рядом бежит собака. Позади идут мама с сыном. И еще много детей сзади возле заснеженной ёлки.

На второй также старый город. Мальчик кормит голубей, сзади за ним наблюдает, наверное, его мама с маленьким ребенком на руках. В стороне две дамы, то ли садятся в карету, то ли, наоборот, приехали в нужное место и высаживаются. Еще пара мужчин в сторонке. Еще люди в окне одного из домов.

На третьей – просто парусник в океане.

На четвертой – старый вокзал. Поезд. Возле поезда мама с ребенком. Позади – носильщик толкает тележку, на которую уложены ящики с этим самым печеньем.

Именно в этой четвертой он все и обнаружил. И, ведь, мог и не обнаружить. Сверху, как и во всех остальных лежали какие-то обычные бумаги, в основном – бесконечные счета.

И чего он полез?

Зачем он поднял эти счета, лежавшие ворохом, под которыми и обнаружил аккуратно перевязанную стопку уже совсем не счетов? Зачем стянул резинку, стягивавшую всю эту стопку?

Стопка от долгого лежания, практически, склеилась в одну небольшую книжку. На верхнем сложенном листке остался глубокий след от этой самой резинки. Обычный листок. Уже пожелтевший от времени. Потускневшие чернила шариковой ручки. Письмо-записка. Начал читать.

«Милая моя! Конечно, это страшно! Даже мне, здоровому мужику страшно, и я представляю – каково сейчас тебе! Но так случилось. Они оба прекрасные люди, но нам придется нанести им эту боль. Так честнее и лучше для всех. Ещё большей болью для них будет жизнь с нами, с людьми, которые (так случилось) их уже не любят. Они взрослые и должны понять, что мы хотим быть вместе, что ни о чем другом и не мечтаем. Что мы – любим друг друга. Поверь, это тот случай, когда хвост нужно отрезать одним ударом и сразу. Прошу тебя, наберись сил. Далее откладывать этот разговор нельзя. Нет, конечно, если ты в чем-то сомневаешься… Но, кажется, я не давал тебе поводов для сомнений в том, что я люблю тебя. Если эти сомнения есть у тебя в моем отношении, то думай. Я подожду. Но, если этих сомнений нет, то просто реши для себя, что, например, в эту субботу ты всё ему расскажешь. Так будет лучше для всех нас. Поверь. Целую. Твой Ф.»

А, прочитав, понял, что теперь уже поздно задаваться тут же пробившим сознание вопросом: и зачем он туда полез?

Он отложил листок. Некоторое время сидел с безучастным лицом и с пустыми глазами, уставленными в одну точку. Сколько прошло времени – не понимал. Наконец, пришел в себя. Вздохнул. Перевернул стопку. И взял первый листок снизу, на обратной стороне которого был такой же глубокий след от резинки. И уже, не отрываясь, просмотрел всю стопку в том порядке, в котором он был сложен мамой в эту чудесную коробку из-под датского печенья.

__________________________

(1) История и имена персонажей реальные. Изложена и любезно предоставлена мне моим другом Юрой Сергеевым, за что я ему безмерно благодарен. Кроме того, частью образ Конева списан с Юры. Также настоятельно рекомендую всем посетить его страницу http://sergeev-yuri.livejournal.com/. Получите большое удовольствие от его рассказов.

Глава 2

Детский сад Юра «проскочил». В том смысле, что «конём» его там никто так не назвал. А, впрочем, чему удивляться? Это он был готов, думал, сопоставлял, выстраивал логические цепочки. А детишкам-то что? Маленькие, неразумные, не до таких материй. Игрушку отнять – вот достижение! А эти филологические изыскания! Не по возрасту, и не по уму!

«Ну, вот, сейчас-то я и получу!» – думал Юра, в первый раз заходя в школьный класс.

И, действительно, получил! Правда, совсем не то, что ожидал. Справедливости ради, получил 50 на 50. И все в течение первого урока и первой перемены.

Конечно же все началось с переклички. Конечно же, дойдя до фамилии «Конев», и посмотрев на поднявшегося с места Юру, классная не удержалась и, тем самым расписавшись в собственной неоригинальности, спросила:

— А ты, случайно, не внук маршала Конева?

Юра обреченно вздохнул, но собрался и выдал подготовленный ответ. (К слову, он готовил себя не только к отпору на прозвище «конь». Но изыскания в области отрицания принадлежности к роду славного маршала были куда более скромными. А, по правде, всего один ответ и был подготовлен в недрах блестящего ума, который он и выдал своей первой учительнице.)

— Нет, не внук! И я – даже не родственник маршала Конева!

Был доволен собой. Произнёс уверенно, громко, без дрожи в голосе, с многозначительной паузой перед «даже», и с нужным и согласованным давно ударением на этом же «даже». В общем, получилось, как надо, почти на уровне одергивания пальто!

— Да? Ну, хорошо, садись. – спокойно и буднично согласилась учительница, на которую, кажется, ответ не произвел ожидаемого эффекта.

Сел. Выдохнул. Первое испытание пройдено! Посмотрим, что будет дальше.

А дальше…

…В общем, на перемене к нему подошел здоровый такой не по годам одноклассник и с ходу просто и без затей обратился:

— Слышь, ты, «даже не родственник», в футбол погоняем после уроков?

Да, да! Ровно то, что вы и подумали! С этой минуты Юрий Конев, которому, казалось бы, самой судьбой предназначено было по жизни носить естественное и понятное прозвище «конь», стал обладателем, может быть, самого удивительного прозвища за всю историю человечества! «Не родственник», конечно, сам собой отпал, и Юра на все время учебы в школе стал для всех просто «Даже»!

Поначалу он даже (тьфу, ты) несколько растерялся от такого поворота истории. Он же так готовился к «коню»! А потом Юра осознал, что он не столько растерялся, сколько, как ни странно было признаться в этом самому себе, расстроился.

И эта обида, и расстройство большей частью были связаны с тем, что прахом пошли все его мысленные труды и все его блестящие заготовки и ответы на прозвище «конь». И, как теперь, например, быть с гардеробом и обязательными пальто? И с этим эффектным жестом? Сколько труда зря было затрачено! Сколько монологов и диалогов зря было «написано» и произнесено! Сколько напрасных рефлексий и дерганий при каждом упоминании благородного животного в книжках ли, в передачах ли, в фильмах ли!

А, как быть с самым большим ужасом всего детства, о котором самому себе боялся напоминать: о том, что не так страшно будет, если назовут «конём», как совсем невыносимо было почему-то, если, вдруг, какой-нибудь удалец и острослов не пойдет дальше, и вспомнит, и приклеит намертво «конька-горбунка»?! С «коньком-горбунком» ему был бы шах и мат. С ним бы он не справился, и достойных заготовок на этот случай он так и не смог придумать. Ну, сами посудите, что это за ответ на «это кто?» «Конек-горбунок в пальто»?! Вот это уж точно, выглядит как «хорёк»!

И что теперь?! Подходит после перемены огромный детина и вот так запросто и без задней мысли, сходу, и, чего уж там, гораздо более эффектней, чем все домашние заготовки самого Юры, делает его обладателем уникальнейшего и необычнейшего прозвища «Даже»! Каково?!

Впрочем, чуть успокоившись, подумав, Юра уже через день не только смирился с произошедшим «казусом», но и совершенно справедливо отметил (не без гордости), что «Даже» по всем параметрам лучше, чем «Конь». А в чём-то, может, и совершенно справедливо указывает и предрекает такую же необычную и уникальную судьбу своему обладателю.

«Да и потом не все еще потеряно – думал Юра. – Будет еще и ВУЗ. Может, там «коня» и вспомнят!»

Но, по правде, всю школу Юра-Даже даже не думал и уже не рефлексировал по поводу возможного будущего «коня». Перестал мучить себя поиском достойных ответов и пр. Вот только разве что уже от пальто отказаться так и не смог, предпочитая его всем остальным видам верхней одежды.

Ну и еще. Прозвище ему случайно дал ставший сразу его ближайшим другом Кузьма Михайлов. И, ведь, вот как оно бывает! Разве кому-нибудь придет в голову парню по имени «Кузьма» пытаться придумывать прозвище?! Бред и оксюморон какой-то! Что может быть лучше, чем Кузьму называть просто Кузей?! Тут тебе все, что нужно! Не подкопаешься! Даже не думай!

***

Всю стопку прочитал довольно быстро. Уже ничему не удивлялся. Ну, разве что только тому, что «Ф» оказался не Федором, как бы, наверное, подумал каждый, а Филиппом.

Был совершенно спокоен. Знал и понимал, о чем идет речь. Поэтому просто отметил, что совсем не ожидал от своей мамы, женщины уже взрослой, такой, скорее, школьной и наивной романтики, заключавшейся не только в этом бесконечном взаимном сюсюканье, но и, например, в сохраненном засушенном лепестке красной розы. Наверное, красной. От времени лепесток уже практически стерся в своем цвете. И не только в цвете. Когда он взял его в руки, то, конечно, не рассчитал силу, сжал чуть сильнее, чем можно было. Лепесток тут же развалился в руках, превратившись в пыль. Просто сдунул эту пыль с листков и со стола. И, наверное, это был лепесток из первого букета, подаренного ей этим самым неведомым Филиппом. Наверное. Не задумывался особо. Просто взял следующий за лепестком листок, который оказался вовсе не листком. Это была фотография. Лежала обратной стороной, поэтому сразу и не сообразил. Перевернул, думая, что, наконец, наверное, сейчас увидит лицо этого самого… Но фотография была коллективной. В общей сложности – шесть человек. Четыре мужчины и две женщины, одной из которых была, конечно, мама. Опять сразу догадался, что фото сделано было на работе мамы. Она работала в каком-то проектном бюро. Очень хорошо чертила. Может быть фото было сделано как раз-таки на фоне именно её громадной чертежной доски. Это было не важно. Важно было, что, скорее всего, один из этих четырех мужчин на фото был тем самым Филиппом. И, скорее всего, тот, что слева от мамы.

Не поддается объяснению, но в том, как они стояли рядом друг с другом, как прижимались друг к другу… Не поддается объяснению. Все на фото прижимались друг к другу, что объяснимо. Наверняка фотограф призывал всех стать плотнее, чтобы уместиться на фотографии. Все и встали плотнее. Все и прижимались друг к другу. Но только в соприкосновении этих двух тел – мамы и мужчины, что слева – было какое-то совсем другое ощущение, чем просто следствие исполненной просьбы встать плотнее щелкнувшего затвором человека …

Наконец, вся стопка была просмотрена. Весь этот романтический отчет о любовной связи его мамы с этим самым Филиппом заканчивался той самой запиской, которая первой попалась ему на глаза, и которую он перечитал еще раз. Потом сложил финальную записку, уложил её обратно в стопку, перетянул резинкой, уложил обратно в красивую коробку, положил в ящик. Задвинул ящик. Опять застыл на некоторое время, уставившись в одну точку.

— И зачем я туда полез? – прошептал вдруг вслух.

Вздохнул. Открыл ящик. Достал коробку. Достал стопку. Освободил от резинки. Вытащил коллективное фото. И уже, не заботясь о порядке, о резинке, просто швырнул все оставшиеся бумаги обратно в коробку, закрыл её, положил в ящик, закрыл ящик.

Долго держал фотографию в руках, всматриваясь в лица мамы и мужчины слева, все время ощущая ту необъяснимую чувственность, которая была в их позах, в их взаимном прикосновении… И, хотя оба смотрели в одну и ту же точку, точно в центр объектива, все равно, казалось, что никого рядом для них не существует, и смотрят они друг на друга…

Он долго смотрел на их лица. Потом вдруг понял, что не хочет смотреть на лицо мамы, и уж тем более, на лица остальных сослуживцев. Его интересовало теперь только лишь одно лицо на фотографии, мужчины слева. У него не было никаких веских доводов и оснований думать о том, что это и есть тот самый Филипп. Мог ведь и ошибаться. И вероятность ошибки несоизмеримо больше, чем вероятность точного попадания. Но он был убежден, что это он и есть. И сейчас только это лицо он хотел видеть. Больше никого из этой шестерки. Поэтому он открыл верхний ящик, достал ножницы и очень аккуратно вырезал это лицо из фотографии. Просто отрезал все ненужное, после чего достаточно большая фотография превратилась в жалкий, чуть вытянутый прямоугольник. Но зато теперь на этом прямоугольнике не было ничего лишнего.

Он выкинул в корзину оставшуюся часть фотографии, предварительно разорвав её на мелкие кусочки, чтобы если вдруг случайно бабушка обнаружила эти кусочки, то не было бы лишних вопросов, потому что теперь ничего из этих кусочков нельзя было бы составить. Не было и следа от фотографии. Канула в лету. Вот только один кусок её теперь в его руках. И только одно лицо. Он всмотрелся. Нет, оказывается, не все лишнее отрезал. Справа в кадр влез краешек маминой пряди. Оно и понятно: ведь её голова была наклонена в его сторону. Вот прядь и оторвалась от остальных.

Он опять взял ножницы, и аккуратно отрезал этот кусочек с маминой прядью. Вот теперь точно всё. Более никого и ничего лишнего. Только лишь бывший до этого более-менее правильным прямоугольником, оставшийся кусок в одной из сторон получил небольшую полукруглую выемку, похожую на изображение заливов на географических картах. Но его совсем не смущало отсутствие симметрии. Его вообще ничего не смущало. Только лишь на секунду он смутился, а, даже, скорее, удивился, когда вдруг понял, что все это время оставался на редкость спокойным и безучастным. Будто и не раскрылась страшная правда. Будто и не пришло уже в голову решение: обязательно найти этого самого Филиппа.

Он, наверное, пока не думал о мести. Он просто хотел посмотреть в глаза этого человека, который живет, в то время, когда его родители погибли. Из-за него погибли.

Глава 3

Вот таким манером и с таким прозвищем Юра Конев-Даже с привычным для его семьи блеском закончил школу, аккурат в тот момент, когда всю нашу несчастную страну гнуло и корёжило. И так же по семейным стопам, не раздумывая и не мучаясь вопросом «кем быть?», поступил в архитектурный.

К этому моменту Конев был юношей роста выше среднего и комплекции такой же: т.е., стройным его назвать было нельзя. Но общая плотность всего тела совершенно компенсировала слегка выдающийся живот, который и не казался уже особо большим, так как был в своих пропорциях в полном согласии со всем остальным телом. А потому, при общей благообразности его лица, веселых и умных глазах, он вполне походил под известный тип: «добродушный толстяк». Ну, или, «милый увалень». И не думаю, что он бы обиделся, если кто в шутку назвал его пентюхом, в применении первого значения этого определения, которое гласит: прост. неповоротливый, неуклюжий человек; увалень. А вот уж второе значение: прост.не очень умный, медленно соображающий человек; болван, мог к нему применить либо человек его абсолютно не знавший, либо, если и знавший, то сам же и являвшийся пентюхом в смысле «болвана». Потому что Юра был юношей очень умным, еще с детства выучившим урок своих славных предков о том, что мало чего может быть ужаснее на этом свете, чем быть дураком. И, благодаря своему уму, Юра спокойно относился и к своей внешности, и к возможным шуткам по её поводу.

По достижению юношеского возраста также определился и укоренился ещё и стиль его одежды. И можно было здесь особо не уделять этому внимания, если бы не одна деталь, так характеризовавшая этот самый Юрин стиль. Я не о пальто сейчас. Юра обожал и, практически круглый год носил поло (майки, фуфайки) ээээ, ну, скажем так, немыслимых расцветок, настолько пестрые и с переливающимися и как радуга, и через край цветами, что поневоле при его виде всегда в голову приходил старинный анекдот о тканях такого весёленького цвета, что обхохочешься. И, практически всегда, этот образ дополнял легкий пиджак исключительно светлых тонов, в диапазоне от цвета слоновой кости до кремового.

И, уж если честно, своим таким жизнерадостным видом одежды при первой встрече Юра ошарашивал гораздо больше, чем общим содержанием. Иногда казалось, что родители не заметили, что дитё выросло, (и уже на полголовы выше них самих, и животик посолиднее), а его продолжают одевать, как на детский праздник. Но, опять-таки, ум и воспитание Юры с лёгкостью обходили все первоначальные недоумения собеседников, и уже через несколько минут беседы с ним, никто и никогда больше не обращал внимания на его странную прихоть к тканям «обхохочешься», а, наоборот, попадал под влияние его редкого обаяния, великолепной речи, всегда усыпанной такого рода сравнениями, образами, шутками и оборотами (не редко и матерными), что термин «обхохочешься» уже не применялся к одежде, а только к его стилю разговора и общения.

Так что, по итогу, на первый курс архитектурного поступил умный, добродушный, независимый персонаж, все качества которого позволяли ему с легкостью и без усилий становиться центром всеобщего внимания.

Конечно, в голове у Юры были свои тараканы. Кто же без них?! Но только Юра держал их под строгим присмотром, и очень редко позволял себе показать их кому-либо ещё, за исключением ближайших друзей, да и то – по большим праздникам.

Но, как и в первый день в школе, так и в первый день в институте не обошлось без приключений с прозвищами. Всё-таки, судьба, наверное, испытывала удовольствие от того, что подёргивала Конева, не давая ему покоя и передышки в этом вопросе. А, может, это как раз к вопросу о Юриных тараканах, которые, может быть и сидели бы себе спокойненько, шевеля усиками, если бы хозяин сам их не беспокоил в те моменты, когда этого совсем не требуется. А, иначе как понять, то, что Юра сотворил в первый же день в институте, при первом же знакомстве с однокурсниками?!

Ну, сами посудите.

Обычная сценка. Обычный коридор перед обычной аудиторией. Скоро начнётся первая лекция. Часть студентов уже внутри, часть возле аудитории. Кто-то уже знаком между собой, кто-то – нет. Кто-то стоит, кто-то прохаживается. Кто-то в одиночестве, кто-то – кучками.

Входит Юра. (К слову, в этот день Конев решил отказаться от своего пёстрого стиля в одежде, чтобы сразу не пугать общество). Идёт к аудитории, осматривается. Ищет приложение самому себе. Краем глаза видит, как на площадке между этажами стоят двое, курят. Думает про себя, что, действительно, есть еще минут пять-семь до лекции. Успеет тоже покурить. Меняет курс. Присоединяется к этим двум.

— Привет! – Конев – человек вежливый.

— Привет!

— Привет!

Достаёт сигарету. Закуривает. Молчание нарушает один из парней.

— Ты на лекцию?

— Да.

— Значит, однокурсники! Будем знакомы: Миша. – протягивает руку.

— Юра!

— Родион. – протягивает руку второй.

— Юра!

Казалось бы, что может быть проще?! Максимум, что ещё требуется в таких ситуациях – заявить, что очень приятно. Но! Когда Конев протягивал руку второму, произнеся своё имя, что-то щёлкнуло у него в голове. От этого щелчка тараканы его страхов проснулись, зашевелились, и заставили Юру, причём после внушительной паузы, вдруг ни с того, ни с сего добавить:

— Конев!

И уже когда он произносил свою фамилию, он уже ругался на себя последними словами, понимая, что поступает странно и глупо. Но он также прекрасно понимал причину, из-за которой его язык сделал несколько лишних и не к месту движений. Всё-таки он слишком сильно увяз в своих страхах по поводу Коня. И решил, что пусть уже сразу, прямо сейчас, прямо в первый день, перед первой лекцией, с первым знакомством всё и решится раз и навсегда! Чтобы все отстали! И чтобы те тараканы в голове, которые отвечали за этот участок Юриных несуразностей – сдохли, наконец!

Юрин демарш произвёл впечатление на однокурсников! Повисла неловкая пауза, во время которой Родион и Миша даже успели переглянуться, выражая обоюдное недоумение.

Конев, который редко терялся в любых ситуациях, на этот раз не нашёлся. Только и смог, что сделать глубокую затяжку, оправдывая свою неловкость пагубной привычкой.

Всё, что угодно могло последовать за этим в представлении Конева, но только не то, что последовало.

— Венок! – вдруг ни с того, ни с сего с улыбкой произнёс Родион.

Теперь Миша поменял напарника в выражении недоумения. К нему присоединился Конев.

— Что – «венок»? – Конев, наконец, очнулся.

— Ну, твоя фамилия наоборот читается, как «венок».

Конев внутренне аж присел.

— А, ведь, действительно! Надо же! Ни разу не обращал внимания!

— А моя наоборот – полная бессмыслица! – с некоторым разочарованием вдруг произнёс Миша, (его фамилия, как позже узнал Юра была – Яковлев), но тут же оживился и вытянув руку на манер Минина со знаменитого памятника (чёрт! Или Пожарского? Не помню), с соответствующим воодушевлением продекламировал:

— «И прежний сняв венок — они венец терновый…» ээээээ. – вдруг запнулся, пытаясь вспомнить то, что по определению вообще нельзя забывать!

— «Увитый лаврами, надели на него»! – пришёл к нему на помощь Родион. – Кстати, а лавр – это смешно!

Опять Миша и Юра выступили в роли недоумевающих.

— Ну, тоже палиндром! – пояснил Родион. – Лавр рвал!

— Ага! – подхватил игру Миша. – Лавр рвал лавр.

— Не, это уже не палиндром! – Родион стоял за чистоту эксперимента. – Обратно получается: рвал Лавр рвал. Можно так: Лавр рвал лавр, рвал, Лавр, рвал. Тогда – и наоборот также.

— О, здорово! – Миша увлёкся. – Подожди, а, так: Лавр рвал, Лавр врал! Нет, не то!

Конев до этого успевал только головой вертеть. Но тут вступился.

— Не знаю, как насчёт палиндрома, но то, что «Лавр рвал лавр, рвал Лавр рвал» – скороговорка посильнее на несколько порядков, чем «Карл у Клары украл кораллы» – это к гадалке не ходи!

Парни задумались.

— И то! – согласился Миша.

— А, можно вообще усложнить до полной поломки языка. – Конев улыбнулся и выдал. - Лавр рвал лавр, рвал, Лавр, лавр. Врал, Лавр, врал, что рвал Лавр не лавр!

— Меня сейчас вырвет! – Миша зашёлся смехом. – Лавра рвало!

Конев и Родион присоединились. Гогот был дружный и долгий. Остановил его строгий оклик из коридора:

— Молодые люди! Вы, случайно, не ко мне на лекцию?

Однокурсники и главные герои дальнейших событий дружным гуськом последовали в аудиторию на свою первую лекцию.

Итак! Итогом первых же минут пребывания Конева в новой ипостаси студента явились три события:

Русский язык обогатился очередной скороговоркой.Прозвище «Конь» опять, вопреки ожиданиям Юры, к нему так и не пристало.Юра вдобавок к поразительному прозвищу «Даже» (авторство – Кузьма Михайлов), получил пусть менее поразительное, но все равно – неожиданное и, что скрывать, на редкость благородное прозвище – Лавр (авторство Родион Горелов). Но тут нужно сделать одно уточнение: если Даже в школе и потом звали его все одноклассники, то Лавром его называл только Родион. А все остальные, как и принято, и понятно: Юра, Юрка, или просто – Конев.

***

Чутье его не подвело. Филиппом оказался тот самый человек, который стоял слева от мамы на фотографии.

Ему потребовалось всего три дня, чтобы выяснить это.

И опять он совсем не задумывался над тем, что пятнадцатилетний мальчик способен проявлять такое хладнокровие и предусмотрительность, пытаясь выявить определенного человека так, чтобы ни этот человек, ни кто-либо вообще мог догадаться сначала о постоянном интересе, а потом и о постоянной слежке. Не было в его поведении и действиях никакого напряжения, азарта, а уж тем более, страха. Он спокойно и методично шел к своей цели, позволяя себе только лишь дома, оставшись в комнате наедине с фотографией, поддаваться только лишь одному чувству – ненависти. И ненависть эта охватывала его сразу, как только изломанный прямоугольник фотографии оказывался у него в руках. И ненависть эта была своеобразной подзарядкой, позволявшей ему в нужные и нудные часы слежки уже не испытывать никаких чувств, волнений, неудобства, а только лишь исполнять конкретную задачу.

Вполне возможно, что этой ненависти и не было бы вовсе, если бы он обнаружил Филиппа в том виде, в котором и желал его видеть: страдающим, даже жалким, потерянным и несчастным, не радующимся жизни. Но он обнаружил цветущего мужчину средних лет, у которого все и во всех областях жизни было в полном порядке.

Проектное бюро вовремя сориентировалось в лихое время, быстро превратившись в ЗАО. И Филипп был одним из тех, кто все это организовал и возглавил, а потому теперь пользовался всеми дивидендами своего руководящего положения в конторе, приносившей приличный доход.

У него была чудесная жена и двое чудесных детей. И в эпитете «чудесный» не было никакого подвоха. Как только он увидел и жену, и детей, он спокойно констатировал этот факт с применением именно этого эпитета. К ним у него не было никакой ненависти. Их вины в случившемся не было. И поэтому ненависть на них не распространялась. Но вот на этого цветущего и счастливого мужчину…

Следить, как выяснилось, оказалось совсем не сложно. Тем более, когда объект слежки совсем не подозревает о том, что за ним могут следить. Но все равно – нужно было быть осторожным. И он был очень осторожен, ни разу не попавшись на глаза Филиппу. Хотя было много трудностей. Зима, декабрь. Как назло – две недели подряд стояли крепкие морозы. Но он терпел. Не обращал внимания. Он был уверен, что перенес бы и многие другие погодные неурядицы, также не обращая на них внимания. Ничего его уже не остановило бы. Ни бесконечные ливни, ни изнуряющий зной, ни крепкие морозы. Он был готов перенести многое, оставаясь спокойным и уравновешенным в своем постоянном следовании за этим человеком. Хотя, очень трудно было сдерживать себя, видя его лицо, которое он так ненавидел! Но сдерживал. Доводил до квартиры, возвращался домой.

Запирался в комнате, доставал фотографию и уже мог позволить себе не быть ни осторожным, ни сдержанным. С каждым днем он все ближе и ближе подходил к ответу на самый естественный вопрос в этой ситуации – что дальше? Ну, увидел он этого человека, оказавшегося счастливым и преуспевающим, а не жалим и несчастным. Что дальше? Вопрос требовал ответа. Он смотрел на фотографию, ненавидел и спрашивал себя. Ненавидел и все больше и больше загонял себя в тот угол, из которого выхода не было. И он знал, что оттуда, куда его толкают его мысли, выхода нет. И что лучше было бы разорвать этот последний прямоугольник из былой коллективной фотографии, выбросить кусочки в мусорное ведро, и уже больше не возвращаться в эту точку. Эта точка была вовсе не распутьем. Из этой точки была только лишь одна дорога, лишавшая его всяких надежд на возможное счастливое будущее. И он думал о своем счастье, о своем покое и умиротворении. Он думал о том, что и для него возможно стать таким, каким он все время видел Филиппа. Все время! Что на фотографии, на которой он улыбается, что в реальной жизни, в которой он также все время улыбается! Вот это лицо! В небольшом наклоне в сторону мамы. Но мамы нет! Нет счастливого маминого лица. Вырезано и из фотографии, и из жизни. А это лицо есть! И как счастливо это лицо! Как это лицо всегда довольно и улыбается! Как будто ничего не произошло! Как будто ни в чем нет его вины! Как будто оно думает, что будет всегда таким счастливым, и всегда будет улыбаться!

Шаг по дороге был сделан. Угол-тупик уже показался. Ответ на вопрос был дан. Решение было принято: нет, не будет этого! Он сотрёт эту улыбку с этого лица раз и навсегда! Он увидит страх и ужас в этих глазах! Оно за все ему ответит!

Только нужно быть осторожным, и не делать ошибок! Ничего, он тоже умеет ждать. Он подождёт!

С этого момента, после принятого решения, он уже все время ходил с охотничьим ножом в школьном рюкзаке. Нож этот был отцовской гордостью. Достался ему еще от деда – бывшего егеря из-под Тамбова. И опять ничего не боялся. Он очень трезво рассуждал, что вряд ли у кого-либо вызовет подозрение пятнадцатилетний юноша, который к тому же всегда был и подстрижен аккуратно, и одет опрятно. К тому же ходить с ножом пришлось недолго. Все случилось на четвертый день после принятого решения.

Декабрь, предновогодняя суета. Обычный распорядок череды корпоративных праздников. И в своих компаниях, и во многих других по приглашению. О том, что компания Филиппа празднует именно в этот день понял, когда прошло несколько часов после крайнего времени его обычного распорядка, по которому он позже девяти вечера на работе не задерживался. Укрепился в своем мнении, когда после одиннадцати вечера потек ручеёк его коллег. Все были навеселе. Некоторые превзошли и эту добропорядочную грань, на ногах еле стояли. Ожидая, не забыл позвонить бабушке. Предупредил, что задержится, чтобы не ждала и ложилась спать. Бабушка не могла что-либо заподозрить. Он поневоле уже с детства был очень самостоятельным. Рано повзрослел. Мама с папой не оставили ему другого выхода. Позвонив, подумал, что лучшего случая может и не представиться, что Филипп явно будет возвращаться очень поздно ночью, и что в этом случае лучше ждать возле дома Филиппа. Там можно было оставаться незаметным. Тихий центр. Дом в глубине, в ряду других. Тихий двор, в углу которого было обширное место для машин. Стоянка, в отличие от двора не освещалась, и упиралась в боковую стенку круглосуточного универсама. Так что, если встать в углу этой стоянки, присесть за чьей-либо машиной, то никто его никогда не смог бы заметить. Зато он из этого угла видел и нужную дверь подъезда, и оба подхода к этому подъезду. Если бы Филипп вошел во двор через нижнюю арку, скорее всего ничего бы он не успел. От нижней арки до подъезда всего-то шагов десять. А вот, если от верхней арки, то совсем другое дело. В этом случае до подъезда метров тридцать идти.

Филипп, слегка покачиваясь, вошел во двор в половине второго ночи. Через нижнюю арку.

«Не повезло – подумал он про себя, и тут же спокойно констатировал. – Значит, в другой раз».

В тот момент, когда Филипп, наконец, ухитрился достать ключи, чтобы открыть дверь подъезда, привстал из-за машины, и уже собирался уходить. В этот момент раздалась трель мобильного телефона Филиппа. В этот час, в таком дворе звонок зазвучал так неожиданно и так громко, что и он, и Филипп вздрогнули.

Филипп, чертыхаясь, достал телефон.

— Да, любимая! – ответил.

Выслушал.

— И чего еще? – переспросил.

Выслушал.

— Конечно, пьян! – расхохотался. – А ты как думала? Ладно, ладно! Значит, еще раз: минералки и хлеба? Ну, вот теперь понял! А до завтра не подождет?

Выслушал.

— Не начинай! Да, будет плохо! Да, нужна будет минералка! Да, ты обо мне беспокоишься! Вот за это я тебя и люблю! Все, пошел!

Положил телефон, развернулся, пошел в универсам.

Значит, для него все складывалось, как нельзя лучше.

«Ну, значит, так!» – сказал он сам себе, вышел из угла, и встал у края арки, ожидая, когда Филипп вернется.

…Но всё пошло не так, как ему представлялось.

Филипп совсем не испугался, когда он сделал шаг и неожиданно встал перед ним. Спокойно остановился, поднял голову, начал внимательно смотреть. И, хотя было очень темно, но глаза обоих, привыкшие к этой темноте, все-таки различали лица друг друга.

И он вдруг с недоумением начал понимать, что первоначальное недоумение же Филиппа по поводу юноши, неожиданно выскочившего из-за угла и преградившего путь, сменяется…

Нет! Этого не могло быть! Он впервые потерял хладнокровие. Пульс, до этого всегда бившийся в размеренном ритме абсолютно здорового человека, начал выдавать картину бешеной аритмии.

«Да, что ж такое?! Как же так?!» – думал он, не желая признавать очевидного.

А очевидным было то, что недоумение Филиппа сменилось сначала растущим удивлением. После того, как пик удивления был пройден, произошло и вовсе совершенно непредсказуемое. Филипп вдруг улыбнулся мягкой, доброй, нежной и в то же время очень грустной улыбкой. Глаза его заблестели. И даже появилась первая слезинка.

— Боже мой, как же ты на неё похож! – тихо произнёс Филипп.

Нет! Это уже нельзя было терпеть! Взмах руки!

И все равно, даже падая, он ни на секунду не был напуган. Только лишь недоумение в глазах и немой вопрос. И более всего раздражало, что это был не вопрос: «За что?», а «Как человек с лицом любимой женщины мог это сделать?!»

Всё это ему пришло в голову, когда он быстро уходил из этого темного двора, в котором в это время был только один человек.

Филипп уже лежал, и уже не дышал, а вытекающая из шеи кровь смешивались с водой из разбитой бутылки минералки…

Нож он выбросил по дороге. Дома тщательно осмотрел всю одежду. Обошлось без следов крови.

Достал фото. Бросил последний взгляд. Разорвал, и спустил клочки в унитаз. Потом, чуть подумав, достал коробку из-под датского печенья… Вся любовная переписка мамы также была смыта. Всё! Больше ничего не связывало его с этим человеком.

Принял душ. Вернулся в комнату. Сел за стол. Всё оценивал трезво. Не хорохорился, не пытался себя взбодрить. Все было совсем не так, как ему представлялось.

Смерть ненавистного ему человека совсем не принесла того успокоения, которого он так ждал. Наоборот. Раньше ненависть к этому человеку хотя бы как-то заполняла его, и не давала выхода всему остальному ужасу.

Не было ничего светлого и доброго. Только один этот не прекращавшийся ужас. И что теперь? А теперь опять с ним жить. И неизвестно, как от этого можно отвязаться раз и навсегда! Мало ему было тех образов, которые все время преследуют, так теперь к ним добавился еще один: недоуменные глаза Филиппа, в тот момент, когда он, держась за шею, медленно оседал к его ногам. И эти глаза так и остались открытыми. И теперь уже никогда не закроются! Теперь они все время будут смотреть на него, жить вместе с ним. А он с ними. Глаза в глаза!

Глава 4

…И потекла студенческая жизнь: лучшее время в жизни, практически, каждого человека, время, о котором можно говорить и говорить, писать и писать. Впрочем, и то, и другое сделано в достаточном количестве. Поэтому, опуская многие подробности, поговорим о важном.

Так получилось, что последующие события замкнулись на этой троице – Конев, Миша, Родион – сдружившейся в первый же день учёбы. И уже после первого дня они всегда были вместе.

Для Миши и Конева потребовалось совершенно немного времени, чтобы понять, что составление палиндромов для Родиона не просто увлечение, хобби, а настоящая страсть. И даже, наверное, определение «страсть» не совсем передавало сути происходящего. Порой казалось, что ни одно слово на свете Родионом не воспринимается в его нормальной форме, и каждое слово переворачивается в его голове. И, если в начале друзья воспринимали эту самую его страсть довольно спокойно, то в какой-то момент, это уже стало в чём-то даже напрягать,в особенности Конева. Миша попросту перестал реагировать.

Больше всего Конева по прошествии времени уже не удивлял факт подобного психоза – именно так он определил для себя увлечение Родиона. Его удивляло, что человек, практически положивший жизнь на составление палиндромов, по итогу не мог похвастать ничем выдающимся в этой области. Все его палиндромы были достаточно односложными, если не сказать – примитивными, и оперировали максимум двумя словами, каждое из которых и давало искомый палиндром при повороте. Ну, например: «ненец ценен», «тонет енот», «город дорОг» (либо, «город дОрог», это уж кому как), и т.д., ну или тот же самый первый – «Лавр рвал».

Как-то, в самом начале, когда уже стало понятно увлечение Родиона, но еще не было понятно, какое место это увлечение занимает в его жизни, Конев, совсем не придавая этому значения, рассказал байку про 1999 год, который некоторые из особо замороченных людей ждали с большим испугом и предубеждением. И кто-то спросил одного из таких напуганных, мол, а что такого страшного в 1999 году?

— Как?! Вы не понимаете?! – воскликнул адепт конца света. – Ведь, если перевернуть три девятки в этом году, то получится три шестёрки – число дьявола!!!

На что разумный гражданин, наверное, пожав плечами, спокойно и просто спросил:

— А на х… переворачивать?!

Рассказав эту историю, Конев сам же первый и рассмеялся. Миша тут же его поддержал. Родион, чуть поморщившись, с трудом выдавил улыбку. Не замечая его замешательства, отсмеявшись, Конев спросил Родиона:

— Вот и я хочу тебя спросить: а на х… переворачивать?!

— Поверь, ты даже не представляешь , как я был бы рад не делать этого!

И только в этот момент и Конев, и Миша заметили состояние Родиона, совсем не разделившего с ними юмор рассказанной истории. И даже наоборот, было видно какую боль доставила Родиона и история, и вопрос Конева. Ребята перестали смеяться, Миша быстро нашёл другую тему для разговора.

Ещё раз такая же реакция Родиона, и даже в большей степени повторилась вскоре, в один из дней перед лекцией нелюбимого всеми профессора. Они сидели в аудитории, ждали начала. Родион вдруг вскинул руку, указывая на кафедру, и с пафосом произнёс:

— А парта – сатрапа!

То ли у Конева не было настроения, то ли количество примитивных перевёртышей Родиона перевалило через край, но он не оценил очередную попытку друга.

— Кстати! О палиндромах. Я тут вспомнил один из детства, папа как-то передал. Сказал, что его друг придумал.

Миша и Родион затихли. Ну, Конев и выдал:

— «Яро закусала ренегата генерала сука Зоря!»

Оба застыли, пытаясь перевернуть в голове только что сказанное предложение. Но, если для Родиона это не было проблемой, то Миша через мгновение бросил все попытки, просто записал палиндром в блокноте, всмотрелся.

— Класс! Вот это круто! – подытожил Миша.

Родион только лишь кивнул, и отвернулся. Вошёл ненавистный преподаватель. Началась лекция.

И Коневу не поэтому не удалось полностью насладиться триумфом. Не преподаватель был виной. Просто в тот момент, когда Конев сказал этот палиндром и наблюдал за реакцией друзей, он увидел эту самую реакцию Родиона.

«Как будто плетью перешибли!» – подумал Конев про себя.

Ещё он подумал, что нужно уже оставить Родиона в покое с этой его страстью. Потому что стало понятно, какое значение она имеет для него. И пусть Коневу самому не ведома эта страсть, пусть Коневу не понятен примитивный уровень его достижений! Но только было достаточно один раз увидеть такое лицо Родиона, с такой болью, исказившей его, чтобы раз и навсегда решить для себя: «сюда я больше не ездок!»

И это решение было настолько осознанным и твёрдым, что на перемене он отвёл Мишу в сторону и сказал ему, что больше они над этой странностью Родиона подшучивать не будут.

— Чего вдруг? – Миша недоумевал.

Конев рассказал про реакцию Родиона.

— Я не знаю, Миша, что там, как и почему, но, поверь: лучше нам туда не соваться! – подытожил Конев

— Ну, ладно! – с лёгкостью согласился Миша.

***

Позже, вспоминая свои ощущения тот момент, когда он в первый раз увидел её, он понял, что уже однажды видел точно такую же реакцию. Так на него самого среагировал Филипп, когда увидел его в свой последний вечер во дворе своего дома. Единственное различие было лишь в скорости реагирования. Но это и было понятно. Филипп не видел напротив себя слепок любимой женщины. Он просто это чувствовал, медленно осознавал, продирался через воспоминания, борясь при этом еще и с пьяным мозгом.

У него же таких сложностей не было. Ему было достаточно только поднять голову на непроизвольный «ах», вырвавшийся у всех парней, стоявших в этот момент в коридоре, и увидеть, как издалека к нему навстречу шагает его… мама.

Боже мой, как же она на неё была похожа!

И как же он теперь понимал некогда ненавистного ему человека со все время открытыми глазами, который ровно так же среагировал, когда увидел его в первый и в последний раз!

И вот он выход! Вот оно! Все ужасы сразу исчезли! И даже те самые глаза уже его не беспокоили. Может, где-то было решено, что хватит ему уже так и столько мучиться? Что пора обрести покой и возможность пожить нормальной жизнью? Такой жизнью, которой живут все вокруг. Что теперь можно радоваться, улыбаться!

Она будет с ним! Она должна быть с ним! Только в этом случае возможна нормальная жизнь. Да, только так!

А потому, он никогда и никому её не отдаст!

Принятое решение придало ему столько сил, что он без труда «оттёр» всех, кто тут же попытался оказаться рядом с ней. Она благосклонно приняла его ухаживания, позволив быть рядом с собой. Именно – позволив. Никаких намеков, обещаний она ему не давала. Он точно знал, что для неё он не является объектом такого же обожания. Она его совсем и не любила. Ей было просто приятно его внимание, его всегдашняя покорность, его всегдашняя готовность исполнить любой её каприз. Ему ничего от неё не было нужно. Ему было достаточно того, что она рядом с ним, что он теперь каждый день долгие, долгие часы может наблюдать маму, которая счастлива, улыбается, смеётся. Которая жива.

***

Но, всё-таки, был в творчестве Родиона один палиндром, который, хоть и был по сути таким же примитивным, как и все его остальные произведения, но который странным и удивительным образом повлиял на судьбу героини этого самого перевертыша. И, кроме того, своим появлением он обязан собственно появлению этой героини на авансцене нашего повествования, и вовлечению в круг его ещё нескольких персонажей, без которых это самое горестное повествование никак бы не сложилось. И всё это уже имело отношение к самой возвышенной, восторженной, лучшей области человеческого существования. Я, конечно же, про любовь!

В холле института они появились с максимально возможным эффектом. Две красотки. Две блондинки. Высокие, с идеальными фигурами. В первый момент всем даже показалось, что они ошиблись дверью, и таким красоткам здесь не место. При всем уважении, трудно было представить, что обе эти блондинки эээээ, что-то могут смыслить в архитектуре! Но девушки дверью не ошиблись. Так они и появились, уверенной походкой, с высоко поднятыми головками, с блеском в глазах и с улыбкой на губах. Словно перед дверью договорились о том, что сейчас войдут и всех, что называется – «порвут»!

И что там юлить: так и произошло. Они всех порвали! Таня Баранова из Рязани и Алёна Крапивина из Воронежа. Две провинциальные девочки, волею судьбы, оказавшиеся на одному курсе и в одной комнате в общежитии.

И, практически, тут же между мальчиками курса началась молчаливая борьба за право обладания ими.

И Конев, и Миша, сразу же заметили, как меняется лицо Родиона при виде Алёны. И, конечно же, вовсю начали над ним подшучивать. Родион не отбивался, признался в произошедшем с ним казусе, но не терялся. И в скором времени и Миша, и Конев обнаружили «пропажу» своего друга, который теперь всё своё время проводил с Алёной. Ну, да и ничего страшного. Наоборот! Можно было только порадоваться за друга.

Таня же Баранова оставалась неприступной крепостью, ни на какие попытки не реагировала, и продолжала нести себя с той же уверенностью и всегдашней улыбкой.

Может быть, предчувствовала свою судьбу?

Или судьбу её решил Родион, который однажды, стоя в коридоре с друзьями и с Алёной, когда все наблюдали её очередной эффектный вход, вдруг весело ей крикнул:

— А вон араб, Баранова!

Танька от неожиданности остановилась и оглянулась.

— Где?

Родион расхохотался. Танька смотрела в недоумении, впрочем, как и все остальные. И вдруг Конев, который всё-таки уже понимал ход мыслей Родиона, задумался на секунду, после чего тоже рассмеялся.

— Вы чего? – Миша, Алёна и Таня более были раздражены не смехом друзей, а тем, что сами не могут понять причины оного.

— Палиндром! – сквозь смех промолвил Конев.

Миша, задумавшись на мгновение, тоже начал смеяться.

— Ну вас, дураки! – был вердикт надувших губки красавиц.

Палиндром и палиндром. Казалось бы, чего такого?

Но кто тогда сможет объяснить появление в коридоре института на следующий день скромного и почти неприметного гражданина Иордании Васима Сахиба, прибывшего с месячным опозданием к месту учёбы, в архитектурный, куда его направила страна, жаждавшая, наверное, некоего прорыва в градостроительстве, ну, или хотя бы, наличия грамотного и обученного специалиста? Вот он и прибыл, вот он и стоял, чуть напуганный, пока еще слабо говоривший на русском. Стоял в сторонке, перед дверью аудитории. Легко представить, каково ему было в этот момент! Но он хотя бы усилием воли заставлял себя держаться! Но тут появилась Баранова!

Она шла, как всегда, с высоко поднятой головой и с улыбкой победительницы на губах.

Васим заметил её сразу, как только она появилась в дальнем конце коридора. И у неё было и время, и дистанция для эффектной проходки. Но для Васима и время, и дистанция уже ничего не значили! Ну, так бывает: человек пропал и погиб с первого же взгляда, и каждый Танин шаг только лишь подтверждал и усугублял свершившийся факт: скромный иорданский юноша влюбился навылет! И, ведь, его, конечно, можно понять. Его славная Родина никак не могла представить взору объект такой формы, который с легкостью и с постоянством предоставляет миру Россия и, в частности, её Рязанская губерния. За 1м 70! Третий размер! Идеальная фигура! И, наконец: БЛОНДИНКА!

Таня, безусловно, заметила очередной восхищенный взгляд. Она, конечно же, привыкла к подобным взглядам, и не обратила бы внимания. Но этот взгляд исходил от неизвестного ей дотоле субъекта, т.е. количество поверженных прибавилось ещё на одного, что, в общем, приятно.

— А это кто? – Таня всё-таки решила узнать у друзей с кого это она сняла очередной скальп, и кто, несмотря ни на что, так и стоял пришибленный в сторонке, и не сводил глаз с богини.

— А это – твой араб, Баранова! – кажется, Родион в точности заключил судьбоносное значение произошедшей встречи.

Шутки шутками, но, конечно, все считали, что дело для Васи (кто же сомневался, что наши люди откажут себе в удовольствии переиначить «Васима» в «Васю»?) гиблое, и что никогда такая красотка, как Таня Баранова не… В общем – не! А потому всем, конечно же, было жалко Васю. Никаких шансов у парня! А он, ведь, страдал! Но, может, и банальное определение, а только любовь, действительно, творит чудеса!

Да, Вася был робок. Да, от него требовались неимоверные усилия для того, чтобы даже просто поздороваться с Таней. Но Вася, совершая кучу простейших и примитивнейших ошибок в искусстве ухаживания за женщинами, в главном оставался непоколебимым: он не отступал! Было видно и то, как он любит Таню, и то, что он, скорее, сдохнет, чем отступиться от попыток её добиться. И такое его упрямство в скором времени заставило всех вокруг перестать над ним измываться и подшучивать. Наоборот, все невероятно зауважали Васю, и внутренне все уже желали ему только добра. Ещё и потому, что Вася был по-настоящему славным парнем: добрым, вежливым, воспитанным, готовым отдать последнюю рубашку. (Одно было – не очень. Не пил совсем Вася, поскольку был правоверным мусульманином! Ну, чего уж там? Можно понять.) Все были настолько на его стороне, что мальчики курса, не сговариваясь, прекратили любые попытки соблазнения Барановой, и даже ребят со старших курсов предупредили о том, что лучше в её сторону не смотреть. Правда, справедливости ради, нужно заметить, что для многих появление Васи и принятие подобного решения позволило с хорошей миной выбраться из плохой игры.

Дело в том, что Таня, действительно была крепостью неприступной, и количество обломавших об неё зубы было настолько велико, что парни уже начали сомневаться в своих возможностях, теряли уверенность, и напрочь испортили личные показатели в деле победы над противником противоположного пола. А тут такой случай! Мало того, что можно отползти без особых потерь, так ещё и проявить благородство и мужскую солидарность!

Оно, конечно, при этом лучшая из лучших, национальный, практически, генофонд мог уплыть за моря, и улучшать и демографию, и генофонд чужой страны. Ну, да Россия не оскудеет, да и пусть и другим чуть повезёт! Пусть улучшаются!

Многие, конечно, хорохорились, продолжали ходить гоголями, но в душе признавали и своё поражение, и, в особенности, недоумение по поводу этого самого поражения и непонимания того, что же не так, и почему Таня не поддаётся?

И никому было невдомёк, что при всей своей наиэффектнейшей внешности, и что за окном конец века и современные нравы, Таня оставалась девушкой с такими патриархальными понятиями в вопросах любви и брака, что никакими современными методами склонить её к чему-либо легкомысленному и непостоянному было невозможно. Может, поживи она еще несколько лет в «развратной» Москве, и поменяла бы отношение, но появление Васима с его ещё более патриархальными взглядами на жизнь, кажется, не давало ей этого шанса.

И, таким образом, в один прекрасный день Таня обнаружила, что её буквально окружили флажками, рядом никого нет, и впереди маячит только одна дорога, точнее, узкая тропинка – в объятия Васи!

И тут-то Таня всем устроила! Стала рвать и метать! Виновник всех её бед – Вася – получил и получал каждый день сполна за то, что её лишили восхищенной свиты! Говорила с ним в лучшем случае сквозь зубы, а так кричала, чего греха таить – посылала. Букеты выбрасывались, все попытки пресекались на корню. Короче, тактика выжженной земли.

День за днём, месяц за месяцем! А Вася не сдавался! Долбил и долбил эту стену! Его уже все отговаривали, мол, только лоб расшибёшь, перестань, успокойся, отступись! Есть и другие! Но Васе нужна было только Таня Баранова. На других он не смотрел! Женский образ он воспринимал только лишь в единственном воплощении. На курсе уже работал виртуальный тотализатор на то, кто кого? Ажиотаж рос, «ставки» были неимоверными!

— Да успокойтесь уже вы все! – заметил как-то мудрый Конев, когда они привычной компанией стояли в коридоре.

Ребята посмотрели на него с укором, мол, как можно быть таким жестокосердным?!

— Нет, нет, я очень сочувствую Васе! – поспешил всех успокоить Конев. – Я о том, что всё это похоже на болезнь!

Теперь ребята посмотрели на него в недоумении.

— Ну, – вздохнул Конев, переживая за несообразительность друзей, – как и в любой долгой и продолжительной болезни скоро неизбежно наступит кризис, после которого либо пациент выздоровеет, либо, увы, умрёт! Так и у Барановой с Васей: протекает долго, скоро будет кризис. Иными словами, либо Вася сдастся, либо Баранова уступит, наконец. И, либо, любовь выживет, либо сгинет!

И Конев был прав. Кризис выпал на предновогодние праздники и был отмечен громадной пьянкой-мальчишником на даче у Данилы Сизова – последнего из значимых персонажей этой истории.

Глава 5

Даня Сизов был из семьи потомственных архитекторов. И дед его, и отец, хоть и не снискали широкой славы на этом поприще, но пользовались большим уважением в своей среде.

Дача находилась в довольно известном дачном месте – в Красном. Была построена дедом еще до войны и во многом еще сохраняла тот старинный дух и в своём облике, и в содержании. В общем, и дух, и содержание были известны по многочисленным дачам подобного рода: двухэтажная, деревянная, с небольшим балконом.

Главным её отличием была громадная печка в гостиной на первом этаже. Печка эта была собственноручно сложена дедом и до недавнего времени верно служила, с лихвой отапливая небольшое и уютное пространство всей дачи. И, даже после того, как, следуя веяниям времени и прогрессу, семья провела газ на участок и решила проблему с отоплением, и в печке уже не было никакой необходимости, её не стали разбирать, сделав элементом декора, да и в память о деде.

Знала бы семья, чем это закончится!

Мальчишник, превратившийся в грандиозную пьянку, был приурочен к окончанию семестра, к предстоящим новогодним праздникам, и должен был послужить делу укрепления дружбы между мужской частью курса. А потому – никаких девушек.

Были, практически, все. В том числе и Конев, Родион, Миша и Вася. Последнего буквально силой вытащили на этот праздник, несмотря на его справедливые замечания о том, что, по большому счёту, делать ему будет нечего. Прав, в общем. Потому что основным занятием, и это было всем понятно, на мальчишнике будет питие безмерного количества градус содержащих жидкостей, а, как известно, вера Васи на это дело смотрит крайне отрицательно. А против веры Вася никогда не шёл. Как выяснилось, до поры, до времени.

Добрались организованной толпой.

Тут же занялись делом. Готовили шашлыки, накрывали на стол. Наконец, вздрогнули! И понеслось!

Совсем нет смысла описывать подробности этой пьянки, поскольку они всем, уверен, хорошо известны. Ничего нового. Просто парни напились на даче. Важным и отличительным в этой пьянке было то, что как раз на неё и пришёлся тот самый кризис в болезни, о котором предупреждал Конев. Во всяком случае, у одного из «больных» – у Васи.

И расправился Вася с этим кризисом с неимоверной, непредсказуемой и неслыханной жестокостью! Нарушив все правила и запреты своей веры, поддавшись уговорам однокурсников («выпей – полегчает!»), Вася, говоря привычным для нас языком, развязал! И, как это обычно и бывает с людьми, впервые нарушающими какие-либо запреты, сделал он это не в полсилы, а с размахом!

У Васи, конечно, размах этот был вызван ни удалью, ни чем-либо другим из этой же серии. Вася, действительно, был на грани отчаяния из-за своих безуспешных попыток осады Танюши Барановой. Ему было страшно, что так ничего и не получится, потому что он прекрасно сознавал, как он любит Таню, и, что, вряд ли в его жизни появится другая женщина, которую он полюбит с такой же силой и страстью. Он был в этом уверен. Он запивал своё возможное будущее горе и возможную будущую жизнь, пусть праведную и чистую, но без такой любви. А это, согласитесь, страшный приговор.

Конечно же, он напился. Как и все, впрочем. Конечно же, ему было плохо. Но выпивка всё-таки произвела тот эффект, ради которого ему друзья и советовали нарушить запрет веры, и случилась то, что, обычно и случается: Вася начал рыдать. А, как известно, поплачешь, оно и полегчает.

К этому моменту пьяными были уже все до единого, а потому на Васю особого внимания не обращали.

И тут у Конева вдруг проснулся материнский инстинкт. Он решил, что нужно проследить, чтобы у Васи всё было в порядке, а то, ведь, парень в таком состоянии! Вон, уже рыдает!

Меж тем страдания Васи достигли апогея. Он начал ходить по комнате.

— Таняяяя! – орал он, не переставая и размазывая слёзы.

Конев с неизменным бычком в зубах, твёрдо решивший взять над Васей шефство, начал его укладывать. Отвёл в соседнюю комнату, снял тапочки, уложил в постель.

А у Васи от выпитого – не только душевные страдания. У Васи и голова уже кружится – первый признак того, что тошнит.

Вася вскакивает, идёт в прихожую, садится на диван, рыдает.

Вбегает Конев с цигаркой, снимает тапочки, укладывает, ободряет.

Вася встаёт, идёт в комнату.

Вбегает Конев, снимает тапочки, укладывает.

Голова у Васи кружится.

— Таааняяя!

И опять в прихожую.

И опять Конев с цигаркой.

Тапочки – кровать.

— Таааняяяя!

Голова кружится. Все – в туалет!

На всякий случай, Конев стоял под дверью, и слышал, как долго и обильно рвало Васю. Потом, когда всё закончилось, постучал в дверь.

— Да! – раздался слабый голос Васи.

Конев вошёл.

Вася сидел на унитазе. Бедный и несчастный. Уже не плакал. Полегчало.

— Всё будет хорошо, Вася! Поверь мне! Не горюй! Всё устаканится!

Вася кивал головой.

— Ну, пойдём!

Конев подхватил обессиленного и ослабевшего Васю и подальше от греха увёл его на второй этаж. По привычке – снял тапочки, и уложил Васю на Данину кровать, накрыл одеялом. Вася тут же заснул.

Конев вернулся к ребятам.

Правда, сидели после этого уже не долго: все напились так, что сил ни у кого на продолжение банкета не было. Конев даже не помнил, каким образом он отключился.

И уж тем более не мог понять, продрав глаза ранним утром от страшного похмелья, как он оказался лежащим на печке?

Он встал, свесил ноги, огляделся. Последствия большой пьянки в виде кучи бутылок, тарелок с остатками еды, многочисленных бычков, затушенных в чём попало и сваленных в кучу неподвижных тел – были налицо.

— О, Господи! – Конев обхватил голову руками.

В окно он увидел Даню и Родиона. Они прохаживались по участку. В руке у каждого – по бутылке пива. Даня что-то увлечённо рассказывал, махая той самой рукой, в которой и держал бутылку. Родион слушал, часто прикладываясь для короткого глотка к своей бутылке.

— Пиво! – воскликнул про себя Конев и потащился к холодильнику.

***

Конев оказался прав: и относительно кризиса, и относительно того, что «всё устаканится».

И всё равно, для всех на курсе дальнейшее развитие отношений Васи и Тани вызвало, практически, шок! Потому что, уже никто не надеялся.

И, судя по всему, даже сам Вася перестал верить в возможность положительного исхода. А потому на него было жалко смотреть, когда он объявился в институте после памятной пьянки. Нет, и до этого то было смотреть жалко, но сейчас – просто невмоготу! Скорее всего, он внутренне смирился, и сдался, и сейчас переживал всё это. Был тихий, вялый, ко всему равнодушный.

И такое его безразличное состояние совершенно не могло ему позволить сразу оценить значимость произошедшего, когда вдруг Таня сама (!) подошла к нему , поздоровалась тепло и с улыбкой (!), и спросила, как он себя чувствует после субботней пьянки! Сарафанное радио работало безотказно, а потому о грандиозной пьянке на выходные, и о её последствиях, и о массовых «потерях» личного состава уже было всем известно.

Вася отвечал по инерции и состояния, и вежливости.

— Вот и хорошо! – сказала Танюша. – Тебе сейчас чаю бы попить надо…

— Да! – смиренно согласился Вася и, наконец, прозрел.

Бог мой! (в смысле – Аллах мой!) Она же в первый раз так с ним заговорила! И предложение про чай было сказано с такой незавершённой и повисшей в воздухе интонацией, что не нужно быть матёрым ловеласом, чтобы понять, что Таня даёт возможность Васе разделить с ним это самое чаепитие!

Вася, всё еще не веря произошедшему чуду, робко спросил Таню, не согласится ли она с ним посидеть в кафе, и тоже попить чаю? И, если не чаю, то всё что угодно, чего хочет Таня.

И Таня в первый раз за всё время их отношений сказала самое заветное для Васи слово, то, которое он так мечтал услышать:

— Да!

Но и Таня ни разу после этого не пожалела об этом и последующих «Да!».

И, это, конечно, имеет всего лишь косвенное значение для истории, но можно уйти чуть в сторону и немного рассказать об их дальнейшей судьбе.

Таня, действительно, никогда не жалела о своём решении. Она получила мужа настолько верного и любящего её, настолько озабоченного её комфортом, состоянием, образом жизни, настроением, повседневными заботами, что лучше об этом и не говорить, поскольку в наш циничный век мало кто и поверит в возможность подобных отношений.

Таня не могла не нарадоваться на мужа. И всё своё отношение к ней он подтверждал с самого начала. И, в первую очередь, когда выдержал без каких-либо колебаний и сомнений по поводу своего выбора тяжёлую битву со своей семьёй и многочисленной родней.

Битву эту возглавила мать Васи, которая в своём категорическом неприятии Тани, как будущей невестки, дошла до классических угроз: «или я, или она», «женишься на ней – ты мне не сын!»

Отец Васи поддерживал военный задор супруги только для виду. Но его можно было понять, он же был мужчиной в первую очередь! А любой мужчина при виде Тани млел и таял!

Вася спокойно выслушал мамины угрозы.

— Так тому и быть! – был его ответ, и удалился с Таней в свободное плавание.

Стали жить отдельно. С работой проблем не было и не могло быть. Всё-таки папа у Васи был высокопоставленным чиновником и, несмотря на угрозы дражайшей половины, дал ему хорошую путёвку в жизнь, чем Вася, уже благодаря и своему образованию, и своим способностям, воспользовался сполна. Короче, дом был – полная чаша!

И здесь уже настал черёд Тани показать всем, что такое есть «русская баба, которая и коня на скаку (О! Кстати, ещё одна известная русская присказка про коня!), и в горящую избу»!

Меньше чем за год она выучила арабский так, что ни один торговец на рынке не мог с ней сладить!

Всю роскошь своего тела и непокорные светлые локоны она упаковала в строгие одежды. И всё остальное в таком же духе.

Года не прошло, а уже в квартале, где жили Вася и Таня буквально все, а в особенности, убелённые сединами матроны, указывали на Таню, как на идеальный пример того, как должна говорить, одеваться и вести себя настоящая арабская женщина!

Всех это поражало! Многочисленные молодые арабки, жившие в этом же квартале не находили себе места! И более всего покоя им не давало нет, не поведение Тани, а цветущий и счастливый вид Васи! Было видно, как он любит свою жену, было видно, как он всегда торопится побыстрее оказаться рядом с ней, и, в отличие от всех остальных мужей, не сидит часами во дворе, попивая чай, играя в нарды и развлекая себя пустопорожними разговорами с такими же бездельниками, делающими всё, лишь бы дома не сидеть подле родной жены! Чтобы ублажать её, а не только покрикивать!

И все арабки нутром чувствовали положение дел в семье у Васи и Тани! Их не могла обмануть та приличествующая покорность, которую Таня всегда выказывала Васе на людях. Они прекрасно понимали, что, как только дверь их дома закрывается, и они остаются наедине, Вася превращается в абсолютного и верного раба Тани, выполняя все её поручения и капризы. Но и это было не самым раздражающим. Все понимали и видели, что подобная роль абсолютно не тяготит Васю, а, наоборот, он несказанно счастлив и невероятно горд, что у него такая хозяйка и жена!

Неизвестно, сколько бы еще арабки судачили и причитали по этому поводу. Но только в один из дней, самая молодая из них, недавно вышедшая замуж, и страстно желавшая таких же отношений, преодолев и робость, и предубеждения, постучалась в дверь Таниной квартиры. И, практически, с порога, не в силах терпеть, спросила Таню о мучавшем и её и всех жён квартала: как у Тани так получается?

Уж не знаю, что ей там Таня наговорила, но только вышла от неё молодая арабка в некоторой задумчивости и в смущении, которое явно выдавал вспыхнувший на щеках румянец.

Тем более не знаю, каким образом уже в эту же ночь молодая арабка воспользовалась советами Танюши, но только муж арабки на следующее утро вышел в ещё большей задумчивости и смущении, чем его супруга накануне от Тани. А вечером круг мужей нардистов, чаепоклонников и попросту болтунов его уже не досчитался.

Этот факт, конечно, не мог пройти мимо острых глаз других жён. Подступились с вопросами к молодой арабке, прижали её к стенке. Та, не в силах поднять на них смущённые глаза, посоветовала им не мучить её, а лучше сходить за советом к Тане.

Вот таким образом Таня стала главой женской ячейки этого квартала. И, если раньше их мужья всё время пропадали во дворе, то теперь мир, но не покой, воцарился в квартале. А если и были собрания, то только женские: пока мужья были на работе, все женщины собирались у своей предводительницы – Тани – и делились событиями, и спрашивали совета. И неустанно благодарили Таню за явленную им возможность счастливой супружеской жизни!

Слухи эти, и слава о ненавистной невестке, конечно же дошла и до ушей матери Васи. Еще не веря в подобный феномен, она воспользовалась рождением первенца в семье, и нанесла первый визит.

Таня и бровью не повела, ни одним ни словом, ни жестом, ни интонацией не напомнила свекрови об её позорном поведении при первом появлении невестки. Наоборот, Таня и здесь вела себя с образцовой для арабских невесток покорностью. И, конечно же, и здесь со временем одержала настолько убедительную победу, что о ней уже говорил весь город.

А что там говорить, если мама Васи лично настояла на том, чтобы второго внука назвали именем отца Тани, дабы оказать дань уважения человеку, воспитавшему такую великую дочь!

Что там говорить, если мама Васи десять раз на дню посылала хвалу Аллаху за такую невестку, и столько же раз на дню просила прощения у Тани, за своё позорное поведение в первые дни и за то, что не разглядела сразу того, какой бриллиант достался её сыну!

Вот, ведь, как бывает: шутки ради перевернул человек обычную русскую фамилию, и перевернул всю жизнь обладательнице этой фамилии! Может быть, оно, конечно, и без его перевёртыша так же сложилось, но после такого совпадения никто никогда не откажет себе в удовольствии приводить этот случай, как убедительный пример того, как можно предугадать, предречь, да, и, попросту, накаркать судьбу!

Ну, вот так сложилось у Васи и Тани.

И по этому поводу Родион также не смог удержаться. Однажды, когда друзья наблюдали за счастливой парочкой, он произнёс со вздохом, указывая на Васю:

— И на теле Тани…

Продолжения у него, как обычно не было. Конев тут же пришёл на помощь.

— Свой закончил он поход!

Друзья рассмеялись.

А у Родиона, который всё это и «затеял», наоборот, разладилось. Примерно в это же время Алёна с ним порвала, и начала встречаться с Даней.

Наверное, для Родиона это был удар, но виду он не показывал, хотя Конев и Миша все равно всячески его утешали. Но Родион неизменно отвечал, что все нормально, и что не стоит заморачиваться. Вроде, и внешне, действительно, Родион выглядел нормально. Так что друзья успокоились и перестали досаждать его своими соболезнованиями. Тем более, что совсем скоро случившееся страшное событие вообще отвлекло от всех других.

Даню и Алёну нашли мёртвыми на даче в Красном.