Острожный цветок

Часть первая. От Кайенны до Вандомской площади. Глава 1. Поезд № 53

Часть первая

От Кайенны до Вандомской площади

I. Поезд № 53

4 часа 25 минут утра. Поезд № 53, из Парижа в Гавр, только что отошел от станции Больбэк и мчался на всех парах к Бёзвилю.

В отдельном купе первого класса, растянувшись на мягких подушках, крепко спал единственный пассажир целого вагона.

Так как дело было зимой и стоял страшный холод, он укутался двумя теплыми покрывалами, надвинув дорожную шапку до самых глаз.

Над ним качалось широкое пальто-сак, прикрепленное к сетке. Вдруг во внутренних дверях купе появилась голова в фуражке с галуном.

Окинув быстрым взглядом небольшое помещение, занятое путешественником, человек осторожно, без малейшего шума вошел в купе.

Он внимательно осмотрел спящего.

— Отлично!.. — прошептал незнакомец.

Очевидно, обстоятельства ему благоприятствовали.

Путешественник занимал купе последнего вагона и, чтобы избегать излишнего любопытства, завесил своим пальто маленькое окошко, выходящее в соседнее отделение.

Но вот спящий пошевелился.

Одно из покрывал благодаря этому движению соскользнуло с его плеч, он машинально, не открывая глаз, поймал его, закутался еще плотнее, перевернулся на другой бок и почти сейчас же сильный храп после глубокого вздоха подтвердил, что пассажир и не думал просыпаться.

Вошедший в это время съежился в уголке на противоположной скамейке, спрятав лицо за оконную занавеску.

— Уф!.. — прошептал он. — А я уж испугался... Даже в пот бросило!..

Успокоенный ровным дыханием спящего, он вытащил из кармана вчетверо сложенный носовой платок, а затем, достав крошечный флакон, вылил на него содержимое. Неприятный, одуряющий запах распространился по всему купе. Секундой позднее лицо путешественника было ловко покрыто этим платком. После сильной дрожи члены спящего потеряли свою силу. Послышался глухой хрип, и голова его беспомощно скатилась с подушки.

Тогда неизвестный взял его за руку и приподнял. Он не шевелился, его можно было принять за труп.

— На этот раз дело удалось!.. Средство моего патрона произвело должное впечатление... Это не то, что негодный хлороформ!..

Он опустил окно до половины, чтобы уничтожить неприятный и тяжелый запах, захватывавший дыхание.

— Ну, теперь нечего бояться, он не проснется!.. Но мне-то спать не приходится... Черт побери, и сильно же это средство!.. Однако, поторопимся... Начальник предупреждал, что оно действует только в течение десяти минут...

Расстегнув свое манто, он вытащил оттуда тонкую короткую трость, вроде тех, которыми снабжены лондонские полицейские.

Затем, наклонившись над лежащим, он убедился, что тот едва дышит.

— Слеп и глух!.. — сказал он, отвратительно улыбаясь, указывая пальцем на фетровую шапку, закрывавшую глаза и уши путешественника. — Бедняга еле дышит и не может просить о помощи... В этом гнусном свете следует быть человечным!..

Он подался немножко назад, взмахнул тростью и нанес спящему сильнейший удар по голове.

Несчастный вздрогнул, но не испустил ни малейшего звука.

Одно конвульсивное движение, и все было кончено.

— Черт возьми, — произнес убийца самодовольно, — оказывается, я еще не позабыл прежнего!..

Не теряя времени, он сбросил с убитого оба покрывала, расстегнул пиджак покойного и, порывшись в его карманах, вытащил туго набитый бумажник.

При свете вагонного фонаря он осмотрел содержимое, заключающееся в массе бумаг и трех билетах по 100 франков.

Убийца уже намеревался воспользоваться деньгами, но после недолгого раздумья положил их на прежнее место.

— Без глупостей!.. — прошептал он. — Это запрещено!.. Хотя в сущности ужасно досадно не брать того, что плывет само в руки... Но раз так было решено...

И он принялся рассматривать бумаги, стараясь сохранить их в том же самом порядке, как они были уложены.

В конце концов он нашел одну, тщательно спрятанную во внутренним отделении и приколотую булавкой к подкладке. Вероятно, это было то, что он искал, так как из груди его вырвался глубокий вздох удовлетворения.

Он спрятал находку в свой карман, бумажник же поместил обратно в карман своей жертвы и стал застегивать его пиджак.

Но в этот момент свисток паровоза заставил убийцу вздрогнуть. Поезд, замедляя ход, подходил к какой-то станции.

Он быстро задернул фонарь занавеской.

Поезд остановился.

— Бёзвиль-Бреотэ, пять минут остановки!.. — слышались крики кондукторов.

Это был момент страшного нервного напряжения. В продолжение пяти минут в купе мог войти какой-нибудь пассажир или служащий.

Прижавшись в угол, убийца, схватившись левой рукой за дверную ручку, сжимал в правой свою ужасную трость, решившись ошеломить ею первого, кто войдет в купе, чтобы самому сейчас же исчезнуть.

Но никто не вошел. Через некоторое время, показавшегося ему целым веком, раздался свисток и поезд тронулся.

Убийца вздохнул облегченно и снова принялся застегивать покойника. Затем, открыв наружную дверь, он схватил труп, медленно раскачал его и столкнул на железнодорожное полотно.

В поезде все спали и никто не слыхал шума от падения тела, заглушенного к тому же еще стуком колес.

Отдернув занавес с фонаря, убийца тщательно осмотрел подушки.

Благодаря теплой шапке, надетой на несчастном пассажире, нигде не оказалось ни единой капли крови.

С самодовольной улыбкой убийца спустился на подножку, оставив дверь открытой, и быстро пошел, держась за металлические поручни, снаружи вагонов.

Никто ничего не слыхал и ничего не заметил, да если бы и увидали, то фуражка с галуном могла бы заставить всех принять его за контролера.

Дойдя до пустого вагона третьего класса, он вошел в него, освободился от трости и фуражки, завернув ее в номер старого журнала, надел мягкую шляпу, вытащенную из кармана, закурил папиросу и спокойно ожидал окончания путешествия.

В 5 часов 5 минут утра поезд № 53 входил в Гаврский вокзал.

Всего пять или шесть человек, ежась от холода, ожидали прибытия этого слишком раннего поезда, привезшего очень немногих пассажиров.

Убийца выскочил из своего вагона, отдал билет служащему и исчез в лабиринте улиц, окутанных еще морозными сумерками.

Понемногу прибывшие и встречавшие разошлись, вокзал опустел.

Только одна молодая женщина, лет 25-26, не уходила.

Когда сторож запер двери зала, выходящие на дебаркадер, она подошла к нему.

— Скажите пожалуйста, — начала она дрожащим голосом, видимо, взволнованная, — ведь это пришел парижский поезд?..

— Точно так, сударыня...

— Тот, который выходит в 11 часов 10 минут?..

Совершенно верно... Вы, должно быть, ожидали кого-нибудь с ним?..

— Моего мужа... Он телеграфировал, что приедет именно с этим поездом, и я недоумеваю, почему его нет!..

— Опоздал и приедет со следующим...

— Вы так думаете?..

— Убежден... Это постоянно случается... Вам нечего беспокоиться.

И сторож, пожав плечами, собрался уже уходить, но молодая женщина удержала его.

— А когда приходит следующий поезд?.. — спросила она.

— В 7 часов 40 минут, № 61... И ваш муж, наверно, приедет с ним, если, конечно, не подождет скорого, который приходит в 11... хотя я вам все-таки советую вернуться сюда через два часа, так как полагаю, что вы его встретите с 61... Опоздавшие на 53 обыкновенно приезжают с ним...

— Благодарю вас, я лучше подожду здесь...

Закутавшись поплотнее в накидку, отделанную мехом, молодая женщина уселась в углу зала.

Ожидание было долгое и томительное, прерываемое прибытием двух гаврских поездов, которые молодая женщина в своем нетерпении принимала за парижские.

Наконец, послышался свистов 61. Она поспешила к дверям, прильнула к стеклам и внимательно осматривала всех пассажиров, выходивших из вагонов.

Увы, тот, кого она ожидала, не появлялся.

Но поезд привез мрачную новость. На полотне, неподалеку от Бёзвиль-Бреотэ, найден труп какого-то путешественника, без сомнения, ставшего жертвой преступления.

— Это он!.. — вскричала несчастная, побледнев.

Ее сейчас же окружили, стараясь разубедить, даже обмануть — все было напрасно.

— Это он!.. Я уверена в этом!.. — твердила она. — Я должна его видеть!..

Несмотря ни на что, она села в восьмичасовой поезд и отправилась в Бёзвиль.

С ним же выехали на место происшествия и судебные власти: прокурор республики, следователь, следственный пристав, доктор и письмоводитель.

Бедная женщина не ошиблась. Ее муж, обезображенный, с разбитой головой, весь в крови, лежал в станционном зале. Бумаги, найденные в его карманах, вполне установили личность покойного: Шарль-Луи Лавардан, отставной офицер 3-го полка морской пехоты, в настоящее время путешествующий коммерсант.

Власти искали каких-нибудь фактов, которые бы дали разгадку события. О грабеже нечего было и думать. Все вещи покойного — кошелек с несколькими золотыми монетами, дорогие часы с цепочкой и бумажник с тремя билетами по 100 франков — оказались в целости. Обыкновенный вор, разумеется, не преминул бы воспользоваться этим.

Кроме того, на трупе не имелось ни малейших признаков насильственной смерти, произведенных каким-либо оружием. Разбитая голова являлась очевидным следствием падения из вагона на полотно, повлекшим за собою моментальную смерть. Ударившись головой о рельсы и свалившись на откос, покойный избег возможности быть раздавленным следующими поездами.

Едва начав следствие, судебные власти получили подробный рапорт от начальника поезда № 53, в котором сообщалось, что по прибытии в Гавр наружная дверь в последнем купе вагона первого класса оказалась открытой, а в самом купе найдены два покрывала, пальто-сак и разные мелочи, доказывающие присутствие в нем пассажира.

Но пассажир этот исчез, не потребовав ни багажа, ни своих вещей, почему начальник поезда счел своею обязанностью предупредить полицию.

Как раз в тот момент, когда в Гавре комиссар осматривал купе, пришло известие о найденном близ Бёзвиль-Бреотэ трупе.

Несчастный случай объяснялся весьма просто и ясно. Заснувший пассажир, услыхав спросонья свисток паровоза, вероятно подумал, что уже приехал в Гавр, второпях открыл дверь, высунулся из вагона, но потерял равновесие и упал вперед головой.

Это было мнение врача, сопровождавшего власти.

Начальник станции присоединился к нему, отстаивая интересы своей дороги.

— А я вам говорю, что он был убит!.. — вскричала г-жа Лавардан, смело глядя на них.

Доктор, высокий, худощавый старик с длинной, седой бородой, широко раскрыл глаза и посмотрел на нее из-за золотых очков. Не менее удивленный и прокурор республики взглянул на ту, которая говорила с такой уверенностью.

Г-жа Лавардан была очень хорошенькой и интересной женщиной. Среднего роста, пропорционально сложенная, она обладала смуглым цветом кожи южанок и грацией испанок и пиринеянок, во всей фигуре которых сквозит вместе что-то наивное и настойчивое. Ее ротик, пунцовый, как спелая граната, и глаза, блестящие от слез, точно два черных бриллианта, довершали это впечатление.

— Повторяю вам, он убит, и я знаю убийцу!..

Глава 2. Следствие

II. Следствие

Прокурор республики подошел к несчастной, убитой горем женщине и мягко, с выражением полнейшего сочувствия обратился к ней:

— Успокойтесь, сударыня... правосудие исполнит свой долг... Не надо так отчаиваться... Вы подруга или родственница покойного?..

— Его жена, сударь...

Прокурор поклонился.

— К какому бы заключению мы ни пришли, наша обязанность прежде всего выслушать вас...

Олива-Оссана, так звали г-жу Лавардан, казалось, не понимала, что ей говорили.

В припадке полнейшего отчаяния, упав на колени перед трупом мужа, она рыдала, говоря:

— О, бедный Шарль!.. Ты, такой добрый, такой доверчивый!.. Негодяй убил тебя... Все кончено... кончено!..

Очень взволнованный прокурор республики наклонился к ней:

— Вам не следует оставаться здесь... Пойдемте, прошу вас...

Но Олива глядела на него дикими, блуждающими глазами, не выпуская из рук бездыханного тела.

— Вы говорили об убийстве, — продолжал прокурор. — Пойдемте же, сударыня, мы все готовы вас выслушать... — Затем, обратясь к следователю, приставу и доктору, он прибавил: — Мы, господа, не должны пренебрегать никакими способами, чтобы добиться истины...

Доктор скептически пожал плечами:

— Истина?!. — усмехнулся он. — Очевидно, несчастный случай или, если вам больше нравится, самоубийство...

Г-жа Лавардан, слышавшая последние слова, вся дрожащая, повернулась.

— О, нет, нет, это ложь!.. Он слишком любил меня, чтобы я позволила оскорблять его память!..

Она закрыла глаза платком, тяжело дыша.

— Я следую за вами, господа, — сказала она через минуту. — Мой Шарль должен быть отомщен!..

В сопровождении письмоводителя все отправились в контору начальника станции.

Когда затворили дверь, прокурор предложил молодой женщине сесть.

— Мы вас слушаем, сударыня, — сказал он. — Потрудитесь рассказать нам все ваши подозрения, касающиеся настоящего печального происшествия... А вы, Жакье, записывайте, — обратился он к письмоводителю.

Тот поместился за конторкой начальника станции, рядом со следственным приставом, в свою очередь составлявшим протокол.

Г-жа Лавардан отерла глаза, полные слез, и начала:

— Мой муж, сын бедных провинциальных коммерсантов, предназначался своими родителями к более блестящей карьере... Они хотели сделать из него одного из тех крупных негоциантов, которые имеют собственные конторы во всех пяти частях света...

Ради этого его по выходе из коллегии отправили в Лондон изучать английский язык и британские коммерческие приемы, как говорят, более практичные, чем наши...

В Лондоне, в одном французском семействе он познакомился с человеком, жизнь которого — настоящий роман и о котором много писали во всех журналах... Его звали Гастон Розэн...

При этом имени прокурор и следователь вздрогнули.

Они обменялись многозначительными взглядами.

— Вы, конечно, слышали о нем, не правда ли?..

— О, да, сударыня... Но продолжайте, пожалуйста...

— Гастон Розэн по желанию своих родных служил в одном из специальных финансовых учреждений...

Находя свое скромное имя недостаточно элегантным, он смело прибавил к нему частицу «де», как знак своего дворянского происхождения.

Он жил на широкую ногу, выдавая себя за сына богатых и благородных родителей, каким он имел претензию казаться, держал собственный экипаж, посещал первые представления, свел знакомство с капиталистами, играл на бирже и имел любовницу...

Но Шарль не сдружился с ним... Разница их положений была слишком заметна, однако, в качестве компатриота, он часто с ним виделся и черты лица Розэна твердо запечатлелись в его памяти...

Покинув Англию на двадцатом году, Лавардан в Биаррице познакомился со мной... Тогда я была модисткой... Мы полюбили друг друга, но мать Шарля, недавно овдовевшая, находя его слишком молодым, а мое положение чересчур скромным, не дала своего согласия на наш брак...

И вот тогда-то ему, не подготовленному к военной службе, пришлось поступить в 3-й полк морской пехоты и уехать в гарнизон Гвианы...

Газеты и журналы доходят туда неаккуратно, иногда их там не читают по целым месяцам, поэтому Лавардан узнал очень поздно о фантастических похождениях своего прежнего лондонского знакомца Розена, окончившихся ссылкой на каторжные работы и о скором его прибытии в острог...

Он ждал его приезда, сохранив к несчастному кое-какую симпатию, сразу же узнал его, несмотря на страшную перемену наружности, навещал, насколько позволяла служба, и всячески старался смягчить положение каторжного...

Розэн казался ему за это очень благодарным, но можно ли угадать, что творилось в глубине его гнусной, черствой души!..

Прошло четыре года... Выйдя в отставку, Лавардан вернулся во Францию, и на этот раз ему удалось сломить материнское упорство...

Мы отпраздновали нашу свадьбу... Воспользовавшись своим пребыванием в Гвиане и приобретенными там знакомствами, мой муж снова уехал в Венесуэлу представителем от только что основанной каучуковой фабрики, чтобы сделать закупки на месте, и открыл там свою контору...

Его услугами остались очень довольны, поэтому по возвращении он решил продолжать выгодное занятие и действительно одно за другим совершил несколько далеких путешествий, узнав совершенно случайно в последнем из них о побеге Розэна...

— Виноват, — перебил следователь, — мы, кажется, догадываемся, что в смерти вашего супруга вы подозреваете Розэна?

— Да, сударь... — вскричала вдова, — и я вам скажу причины...

— Уважая ваше горе, сударыня, — продолжал следователь, — я не хочу оставлять вас дольше в заблуждении... Человек, которого вы обвиняете, был один из самых ловких и дерзких преступников, это правда, но он больше не существует... Он погиб при своем побеге из Каены...

— Так предполагают... но я убеждена, что Розэн жив!..

— Однако, — начал прокурор, — министерство получило официальное уведомление о его смерти...

— Кто докажет, что и оно не было введено в заблуждение?..

Доктор взглянул на следователя, который пожал плечами.

— Вы, может быть, считаете меня сумасшедшей?.. — вскричала г-жа Лавардан. — Вы ошибаетесь!..

Несмотря на все усилия, она не смогла сдержать рыдания.

— О, Боже мой, Боже мой, они мне не верят!..

Она умоляюще сложила руки.

— Господа, прошу вас, во имя закона, во имя истины, выслушать меня до конца.

— Говорите, говорите, сударыня... — ласково сказал прокурор и, повернувшись к своим коллегам, прибавил шепотом: — Пусть продолжает, мы должны это ей разрешить из человеколюбия...

Следователь и доктор, очевидно раздраженные, ничего не возразили.

— Прежде всего, — начала Олива, — я принуждена посвятить вас в некоторые подробности, так сказать поставить в курс наших дел... Муж мой, служа при фабрике, зарабатывал настолько хорошо, что мы смогли сберечь кое-что на черный день... Во избежание же долгих и тяжелых разлук, мы решили, что в будущем путешествии в Америку я буду сопровождать его... Но вдруг тяжелый удар поразил нас... Фабрика, представителем которой был мой муж, лопнула, и Шарль остался без места...

Он пустился в погоню за новым, но его хлопоты не увенчались успехом!.. Тогда у него явилась идея основать коммандитное общество не только для эксплуатации каучука, но и для обработки красного дерева, которым американские леса так богаты...

По словам Шарля, можно было с небольшим капиталом вскоре реализовать значительные доходы...

— Если только раньше не схватишь желтой лихорадки!.. — сердито проворчал доктор.

— То же самое говорили ему и другие, к которым он обращался. Время шло... небольшие сбережения были истрачены...

Шарль стал отчаиваться... Я боялась, чтобы он не сошел с ума... С каждым днем он делался все мрачнее и мрачнее...

Но вот однажды он вернулся домой довольный и радостный...

Он крепко обнял меня и поцеловал...

— Мы спасены!.. — воскликнул он.

Я стала приставать к нему с расспросами, интересуясь узнать, откуда нам свалилось это счастье...

— От одного старого друга, с которым я случайно встретился и которого ни за что бы не узнал, если бы он сам не напомнил о себе, до такой степени он изменился физически и нравственно... О, я прекрасно знал, что человек с его способностями никогда не пропадет!..

Я допытывалась, кто был этот друг, встреченный Шарлем...

— Пока я не могу тебе это сказать, моя дорогая...

И мой муж, до сих пор не имевший от меня секретов, теперь стал избегать моих расспросов...

— Ты страшно удивишься, — наконец, сказал он, уступая моей настойчивости, — когда позднее узнаешь его имя... Это человек, которого все считают умершим... Он до такой степени изменился, что вряд ли кто-нибудь поверит, что он именно тот, который, как думают, исчез в один прекрасный день...

Если он и совершил несколько ошибок, то заплатил за них своими страданиями... В настоящее время он занимает видное положение, и открыть его имя значило бы погубить его...

Ты не захочешь, чтобы я оказался подлецом относительно человека, бескорыстно пришедшего ко мне на помощь. Он очень заинтересовался моей идеей и обещал устроить, что через неделю я уже отправлюсь в Венесуэлу с заказом на 100 000 франков, которые получу без всяких залогов, как бы свое собственное жалованье... Он выхлопочет это, вполне уверенный в моей порядочности и честности...

Пока Шарль говорил, мысли вихрем проносились в моей голове... Я перебирала в уме имена всех его товарищей, которых знала...

— Зачем тебе напрасно ломать голову, малютка?.. — продолжал весело Шарль. — Мы будем счастливы!.. Собери вещи... Завтра в «Лионском кредите» я получу чек в 100 000 франков и...

Г-жа Лавардан остановилась.

— Не знаю почему, но одно имя невольно пришло мне на память...

Я пристально взглянула на мужа...

— Человека, с которым ты встретился и о чьих похождениях так много рассказывал, зовут Гастон Розэн?..

Я видела, как Шарль вздрогнул и отвернулся, чтобы скрыть свое смущение...

— Ах, — вскричала я, — если это он, я умру от беспокойства... Он боялся, что ты выдашь его, потому и насулил тебе горы золота...

— Полно, глупая!.. — смеялся Лавардан...

— Ради Бога, будь осторожнее, это ловушка!..

— Перестань и не расспрашивай... Больше мне нечего тебе сказать... Завтра в моих руках будет 100 000 франков, и мы поправим наши делишки... Я поклялся пока держать все в секрете, и даже тебе, от которой никогда ничего не скрываю, не выдам чужой тайны...

От этого мои подозрения и беспокойства только усилились...

Мы уехали в Гавр...

В течение недели мы жили в отеле «Фраскати», ожидая известий... Пакетбот, с которым мы должны были уехать, снимался с якоря сегодня... Вчера Шарль отправился в Париж, чтобы получить необходимые бумаги...

— Вы думаете, значит, — прервал ее прокурор, — что супруг ваш мог серьезно надеяться на исполнение обещаний?.. Но обманывался ли он несбыточной надеждой?..

— Вот депеша, полученная мною вчера вечером, — просто ответила молодая женщина, протягивая ему голубую бумажку.

Прокурор громко прочел:

«Г-же Лавардан. Отель «Фраскати». Гавр.

Дело решено. Вернусь с поездом 5-5. Приготовь багаж для отъезда. Целую.

Шарль».

— И мой бедный муж выехал с этим поездом... Он радостный спешил ко мне, чтобы вместе отправиться в путешествие, от которого надеялся получить хорошие барыши, но великодушие бандита, как я и подозревала, действительно скрывало западню!.. Он убил его по дороге, чтобы вернуть чек, выданный из боязни!.. — заключила г-жа Лавардан, рыдая.

Пока она отдавалась своему горю, трое мужчин обменялись фразами:

— Все это достаточно любопытно!.. — шептал задумчиво прокурор республики.

— Да, но правда ли это?.. — отозвался следователь.

— От такого негодяя, как Гастон Розэн, можно всего ожидать...

— Полноте!.. Во время его процесса да и долго после рассказывали массу фантастических проделок, приписав ему легенды о Картуше, Мандрэне и Жаке Степпарте...

— Значит то, что говорит эта несчастная...

— Настолько же правда, насколько и ложь... Конечно, было бы очень хорошо разыскать этого бандита, если он действительно существует...

— Роман!.. — сказал доктор упрямо.

— Разумеется, верить безусловно нельзя, но... Досадно, что мы не имеем никаких указаний о положении, которое в настоящее время занимает воскресший... Хотя бы узнать, под каким именем скрывается он теперь... Это могло бы помочь делу...

— Попробуем! — сказал прокурор. — Скажите пожалуйста, сударыня, — обратился он к Оливе, — не находилось ли в бумагах вашего мужа писем или каких-либо указаний, которые помогли бы нам открыть теперешнее имя Розэна?..

— К несчастью, никаких!..

— По крайней мере, не известно ли вам, чем он занимается, где служит, каково его материальное положение?..

— Увы, не знаю ничего, ничего!..

— Может быть, вы скажете нам, где именно он виделся с вашим супругом?..

— И это для меня, к сожалению, тайна!..

— Гм!.. — проворчал следователь. — Сведения более чем скудные!.. Депеша подана с биржи и тоже не дает никаких указаний...

— Итак, — обратился к нему прокурор, — вы думаете...

— Я думаю, — перебил следователь иронически, — что мы совершенно напрасно теряем время, блуждая в пустом пространстве... У нас в руках нет ни малейших улик против Розэна...

— Человек, встреченный господином Лаварданом, но словам его вдовы, так переменился, что не имеет ничего общего ни с лондонским, ни с французским, ни с кайенским Розэном... Не угодно ли по этим приметам найти его!..

— Трудновато, — бормотал насмешливо врач. — Это под силу только Бертильону, у которого есть какие-то небывалые средства к отысканию преступников, никогда не существовавших!..

— Каково же ваше мнение, доктор? — спросил прокурор.

— Мое мнение, что никакого преступления не было... На теле нет ни малейших следов или знаков насилия, кроме происшедших от падения... Он, очевидно, не боролся, не защищался, а просто по несчастной случайности упал из вагона... Вот вам сама истина!..

— Его могли столкнуть...

— Положим, но в таком случае тому, кто пожелал бы это совершить, понадобилось бы, во-первых, открыть дверь, во-вторых, удобно поставить против нее покойного и затем уже столкнуть... Я не могу допустить, чтобы при этом господин Лавардан не стал защищаться и...

— Действительно, — подтвердил следователь, — иначе невозможно...

— Заметьте еще, — продолжал упрямый врач, — что все деньги и ценные вещи оказались налицо... Чтобы воспользоваться ими, — а иначе зачем бы понадобилось совершать преступление? — предполагаемый убийца должен был бы выскочить из вагона вслед за жертвой, переломать себе руки и ноги, так как при быстром движении поезда вряд ли он мог рассчитывать встать на землю в двух шагах от места, куда сбросил тело... Однако ничего подобного нет!.. Все это фантазии!.. Я констатирую факт более естественно... Пассажир, не плотно притворив дверь, облокотился на нее и упал головою вперед... Чего проще?.. — Но так как прокурор и следователь смотрели друг на друга нерешительно, старый врач воскликнул: — Это мое мнение, составленное на основании науки, моей двадцатилетней практики, совести врача и честного человека!.. Если же вы не верите мне, считаете неспособным или придерживающимся партийности...

— Ну, ну, ну, не сердитесь, милый доктор!.. — сказал прокурор, дружески похлопывая его по плечу. — Мы не спорим, но наш долг всесторонне изучить дело, чтобы иметь повод к дальнейшему следствию...

— Ищите, если вам угодно, возьмите даже другого эксперта, я ничего не буду иметь против... Посмотрим, разойдемся ли мы с ним во мнениях!..

Прокурор республики нашел бесполезным продолжать спор с таким упрямым сотрудником.

— Кончайте, Жакье, протокол, — обратился он к письмоводителю, — согласно заключению, высказанному господином доктором: несчастный случай и больше ничего...

— Как?.. — вскричала вдова, снова зарыдав. — После всего, что я вам рассказала, вы все-таки верите в несчастную случайность?..

— Я принужден, сударыня, — сказал ласково прокурор. — Мы не имеем никаких данных... Все, что я могу сделать, это всегда быть к вашим услугам, если только вам удастся отыскать какие-нибудь веские и серьезные доказательства своих подозрений. Даю слово принять и выслушать вас во всякое время...

— О, благодарю, благодарю вас!.. — вскричала вдова. — Будьте уверены, я сумею доказать!.. Пусть все меня оставят, пусть я лишусь поддержки, средств, куска хлеба, но клянусь все существование, все силы посвятить на то, чтобы открыть убийцу и отомстить за смерть моего дорогого Шарля!..

Глава 3. Молодость Розэна

III. Молодость Розэна

— Мне кажется, что мы поступили вполне разумно, — сказал следователь, когда власти снова поместились в вагоне для возвращения в Гавр, — согласись с мнением нашего милейшего доктора...

— С мнением самым правильным, поверьте мне, — откликнулся тот.

— Однако то, что нам рассказывала жена покойного... — начал прокурор.

— Россказни взволнованной, истеричной женщины и больше ничего! — прервал врач, находившийся в дурном расположении духа.

— Ну, допустим даже, — сказал следователь, — что в ее рассказе была и частица правды... Вообразите, что она сообщила нам самые подробные детали... К чему бы это привело?..

— К тому, чтобы отыскать, как она уверяет, воскресшего Розэна...

— Полноте!.. Мы бы лезли из кожи, хлопотали, трудились и только!.. А кому бы это принесло пользу?.. Вам или мне?.. Ничуть!.. Парижская магистратура всю честь приписала бы себе!..

— Быть может, вы и правы, — сказал прокурор республики, — но мы, однако же, обязаны исполнить свой долг, если бы даже он и не принес нам никакой выгоды... Но скажите, пожалуйста, — ведь вам, кажется, хорошо известны все подробности процесса Розэна, — на самом ли деле его похождения так необыкновенны, как уверяют легенды...

— Пожалуй, еще больше... Я близко познакомился с ними, состоя в распоряжении сенской прокуратуры... Если вы уделите мне несколько минут внимания, вам будет легче судить об этом...

— Рассказывайте, рассказывайте, мой милый друг, у нас есть еще добрых полчаса до приезда в Гавр... Ничто так не укорачивает путешествия, как интересная история... Только бы она не рассердила нашего доктора...

— Меня! — вскричал тот. — Наоборот, мне очень любопытно узнать одиссею этого проходимца, о котором с сегодняшнего утра мне прожужжали все уши!.. Рассказывайте, я с удовольствием буду вас слушать...

— Итак, господа, — сказал следователь, — я начинаю...

«Гастон Розэн был сыном одной особы полусвета, блиставшей в Париже в течение двадцати пяти лет... Кто была она: француженка, немка, венгерка — это никого не интересовало... Она была хорошенькая, а об остальном не беспокоились... Весь Париж знал ее под аристократическим именем Розы Делакруа...

— Розы Делакруа?.. — прервал доктор. — Черт возьми, о ней говорили, как о самой прелестной женщине... Честное слово!.. Но ведь она не была замужем...

— О, наивный ученик Эскулапа! — вскричал следователь, смеясь. — Разве женщине необходимо выйти замуж, чтобы иметь детей?..

— Я не говорю этого, но...

— Отец Розэна, — продолжал следователь, — точно так же блистал в Париже, как и Роза Делакруа... Он принадлежал к тем экзотическим типам, происхождение которых покрыто мраком неизвестности, но которые, однако, благодаря своему апломбу и нахальству, прославляются на всех бульварах... Они посещают первые представления, имеют свободный вход на все церемонии, громко судят о талантах тех или других...

— Пока, — прервал прокурор республики, — не призовут нас в свою очередь судить их, что случается обыкновенно чаще, чем предполагают те, которые восхищаются или завидуют им...

— Это отплата честных людей, — заметил врач.

— Этот авантюрист, — возобновил рассказчик, — выдавал себя за принца Хадил-Ахмета... Он был восточный человек, и надо ему отдать справедливость, восхитительной наружности!.. У Гастона его взгляд сразу ласкающий и повелевающий.

— Значит, — сказал врач, — Розэн считается французом только потому, что родился во Франции?..

— Безусловно!.. Отец не признал его, и Гастона записали в метрические книги под именем Розэнкруца, сыном Розы Круц и неизвестного отца... Вы прекрасно видите, что получилось от связи кокотки с авантюристом...

«С самого раннего детства Гастон выказал удивительно разнообразные таланты...

Десяти лет, будучи помещен матерью в коллегию, он прежде всего занялся изготовлением фальшивых ключей ко всем пюпитрам своих товарищей, у которых очень ловко таскал шоколад и варенье... В двенадцать лет его оттуда исключили за кражу часов.

— Юноша, подающий большие надежды! — сказал прокурор.

— И он это проделывал не потому, чтобы нуждался в деньгах, так как мать давала их ему столько, сколько он желал, но ребенок имел страсть к воровству в крови...

На шестнадцатом году он пошел дальше, подделав подпись матери, чтобы получить от ювелира несколько драгоценных вещей, которые немедленно же и заложил в ломбарде.

В семнадцать лет он увлек материнскую горничную и в кредит обмеблировал ей шикарное помещение, подписываясь уже де Розэном... Он нашел это более элегантным, и в конце концов все знали его под этим именем...

— Вот талантливый мальчик!.. — возмутился врач.

— К восемнадцати годам, — продолжал следователь, — у него уже было полтораста тысяч долга... — Ему все еще верили, так как он втирал очки кредиторам, уверяя, что у него где-то есть золотые прииски, которые он вскоре начнет эксплуатировать... Именно в это-то время мать и отправила его в Англию...

— Где Лавардан с ним познакомился? — спросил прокурор.

— Судя по словам его вдовы, да... Однако она не рассказала, так как, вероятно, и сама не знала, что молодой Розэн, поселившийся в одном купеческом семействе, увлек там какую-то молодую девушку, увез ее в Париж, предварительно заставив ее же похитить более двадцати тысяч франков из родительской шкатулки.

— И его не преследовали? — удивился прокурор республики.

— Нет!.. Мать, безумно любившая его, подчинись влиянию, которое он имел на нее, заплатила... Она простила «ошибку молодости» своего мошенника-сына, убежденная, что в один прекрасный день он изменится к лучшему и женится, благодаря своей красоте, на какой-нибудь дочери миллионера...

Надо сознаться, в 22 года Гастон был очаровательный мужчина... От отца он унаследовал ассирийский тип и чудные бархатистые глаза, а небольшая бородка и черные, как смоль, волосы еще более оттеняли матовый цвет его лица... Чарующий голос, ласкающий, увлекающий, звенел, как музыка, в ушах его слушателей... В высшей степени элегантный, превосходно говоривший по-французски, по-англий­ски, по-испански, по-итальянски и даже по-арабски, он производил впечатление вполне порядочного человека.

В Англии он широко пользовался жизнью, побеждая противников во всех родах спорта: плавании, гребле, боксе, верховой езде... Владел мастерски шпагой и пистолетом, в двадцати шагах попадая в туза...

— Одним словом, джентльмен от головы до пят, — сказал врач.

— Вполне... Кроме того, отличный музыкант, импровизатор на рояле и недурной певец, без труда исполнявший арии, которые не всегда удаются и заправским певцам...

— В таком случае, слепая любовь его матери понятна и даже извинительна, — прибавил доктор.

Вместе с прокурором республики, внимательно слушавшим рассказ, он пододвинулся к рассказчику.

История Розэна настолько их заинтересовала, что они совсем позабыли о трагическом приключении несчастного Лавардана.

Следователь, увлеченный сам похождениями бандита, продолжал повествовать о дальнейшей жизни этого злого гения в полку, где дисциплина была далеко не по сердцу молодчику, помешанному на светских удовольствиях, у которого луидоры, в изобилии посылаемые матерью, таяли, как снег на солнце... Далее шел рассказ о том, как однажды, искушаемый необходимостью во что бы то ни стало раздобыться деньжонками, Розэн взломал полковую казну и с какой дьявольской хитростью в течение нескольких дней избег малейших подозрений...

Но, благодаря ревности одной из своих многочисленных любовниц, его уличили, судили и, несмотря на все хлопоты матери, заключили в тюрьму...

В тюрьме он так хорошо разыграл покорного и раскаявшегося, что начальство, поверив этому, поместило его в списке о помиловании, подаваемом президенту республики 14-го июля...

Его простили, и он, к великой радости матери, вернулся в Париж.

— Вот тут-то и начинается самая интересная эпоха его жизни, полная необыкновенных приключений, пока он не попался в руки правосудия, — прибавил следователь.

Как раз в этот момент поезд входил в Гаврский вокзал.

— Роман хоть куда! — сказал врач. — Совсем Рокамболь и даже воскресший, как и тот...

— Извините, — сказал следователь, — я об этом не говорил. Напротив, я вполне убежден, что бандита, о похождениях которого вы только что слышали, больше не существует... Я читал донесение директора острога, где описаны все подробности ужасной смерти разбойника Розэна, и убежден, что бедная госпожа Лавардан ошибается...

— И вы вполне правы, — подтвердил доктор. — Прибавлю даже, что муж ее, желая скрыть свою тайну, прилгнул немножко, чтобы избавиться от приставаний... И что тут невозможного, что человек, потерявший последнюю надежду, возвращаясь из Парижа, лишил себя жизни?

— Это и мое мнение, — сказал следователь.

— Ну, а я хочу, каковы бы ни были результаты, пересмотреть еще раз историю этого Розэна...

— Если угодно, я могу вам, господин прокурор, доставить все вырезки из журналов, касающихся его процесса...

— Благодарю вас, они у меня есть...

— Превосходно, — сказал врач. — Читайте, развлекайтесь, но помните одно: госпожа Лавардан ненормальна!..

На вокзале трое мужчин, пожав друг другу руки, распрощались.

Когда они выходили на площадь, Олива из зала третьего класса прошла мимо них.

— Бедная женщина! — прошептал прокурор республики.

— Да, — прибавил следователь, — но время лучший целитель, и вы увидите, что через год такая хорошенькая, как она, счастливо заживет со вторым мужем...

Возвратясь к себе и избавившись от влияния следователя и врача, прокурор республики, запершись в кабинете, стал тщательно перечитывать необыкновенные приключения Розэна.

Все журналы, просматриваемые им, были переполнены такими подробностями, что прокурор пришел в немалое удивление находчивости, дерзости и знанию жизни, которыми ловко пользовался этот молодой человек, с аппетитами, далеко не удовлетворявшимися скудным жалованьем банковского чиновника.

** *

«Розэн, служа в банкирской конторе, находясь постоянно в близком общении с ценными бумагами и деньгами, видя быстрое понижение и повышение биржи, казался волком в овчарне.

Прежде всего он постарался составить себе репутацию образцового служаки. Деятельный, прилежный, толковый, он с волшебной скоростью прекрасно понял все сложные операции конторы, чем привел своих начальников в необыкновенное восхищение, которые, не скрывая, пророчили ему блестящую будущность.

Но Розэн к этому будущему относился с полнейшим презрением. Что оно могло ему дать? Медленное повышение на службе? Этого было бы слишком мало для его бесконечного честолюбия. Разве бы мог он тогда разыгрывать важного синьора, каким мечтал сделаться?

Кроме того, ему пришлось бы долго-долго ждать желаемого благополучия. И вот он захотел достичь его скорее: устроить что-нибудь такое, что бы ему дало денег и много денег.

Однажды он отыскал средство осуществить свою мечту, хотя ради этого ему и пришлось воспользоваться посторонней помощью. Он предвидел подобную комбинацию и смело отдался ей.

Случай, часто помогающий злодеям, свел его с сообщником, которого Розэн, пользуясь его слабохарактерностью, забрал в свои руки.

Рядом с их конторой братья Рюмзель, банкиры, открыли небольшое отделение, куда обращались бесчисленные просьбы о вспомоществовании.

Управляющим этой конторой назначили молодого человека 30-ти лет, поступившего совсем юным к братьям Рюмзель, которые в награду за его долголетнюю ревностную службу теперь поручили ему ответственную и хорошо оплачиваемую должность.

Управляющий имел в своем распоряжении кассу, снабжаемую банкирами по мере надобности.

Молодой человек, служивший до сих пор безукоризненно, как-то увлекся биржевой игрой, сначала совершенно спокойно, как любитель, а затем это увлечение превратилось в страсть.

Совещания относительно игры происходили у биржевого агента, но не всегда оправдывали его рекомендацию, и молодой управляющий жил не особенно счастливо, кругом в долгах, тревожимый постоянно кредиторами, которых он старался успокаивать мелкими уплатами. Иногда Фортуна-биржа как будто бы и улыбалась ему, но затем падение бумаг снова поглощало все его барыши.

Розэн, пользуясь всевозможными обстоятельствами для достижения своей цели, сообразил, что несчастный молодой игрок может оказаться ему очень полезным. Он быстро сошелся с ним, найдя средства придти к нему на помощь в минуту отчаяния.

В одну из суббот несчастный управляющий, безусловно поверив советам биржевого агента, надеясь разбогатеть, украл из благотворительной кассы последние остававшиеся там 5000 франков и проиграл их на бирже.

В понедельник, в полнейшем отчаянии, он поделился своим горем с Розэном.

Тот на это-то и рассчитывал, размышляя исключительно о том, чтобы заинтересовать своего сообщника, но львиную долю успеха оставить за собой.

Он встретил игрока дружеской улыбкой.

— Вы ведь, надеюсь, не станете портить себе кровь из-за такого вздора? — сказал он, взяв его за руку.

— Значит, вам неизвестно, что у меня в кассе нет ни одного сантима, чтобы раздать беднякам, которые явятся сегодня... Мне осталось только пустить пулю в лоб!

Розэн пожал плечами.

— Не мелите глупостей, мой милый!.. Нам надо поспешить... Сколько вам нужно сегодня?..

— Тысяча франков...

— Ваша касса открывается в 12 часов... В полдень у вас в руках будет тысяча франков...

— Ну, а завтра? Хозяева могут потребовать у меня отчета... — сказал управляющий, которого жертва Розэна успокоила только наполовину.

— Завтра, — ответил Розэн, — мы придумаем что-нибудь другое!.. Доверьтесь мне... Сегодня вечером — ведь мы обедаем вместе, не правда ли? — мы серьезно потолкуем...

В полдень Гастон вручил управляющему обещанную 1000 франков, раздобытую у матери с большим трудом. Так как эти деньги были необходимы Розэну для успеха его дела, он, будучи долгое время в холодных отношениях с матерью, разыграл перед нею целую комедию. Он, рыдая, колотил себя в грудь, обещая исправиться, называя себя неблагодарным, негодяем, пренебрегая такой матерью, которая принесла для него столько тяжелых жертв, что разнежившаяся родительница Гастона согласилась еще раз открыть для него кошелек.

Вечерком в небольшом монмартрском ресторане, где Розэн не был никому известен, сообщники сошлись в отдельном кабинете.

За десертом, заметя, что его товарищ уже достаточно выпил, между тем как сам Гастон не дотрагивался до вина, он пододвинулся к управляющему и вкрадчивым голосом сказал:

— Послушайте, мой дорогой, моя тысяча франков вряд ли особенно помогла вам... В кассе не хватает еще четырех тысяч... Откуда вы их возьмете?.. Считаю долгом предупредить, что ваши хозяева уже начинают кое-что подозревать... Им известно, что вы играли в субботу... даже больше, они знают, что вы играли в большую игру...

Собеседник Розэна побледнел.

— Я погиб!..

— Нет, если ты только согласишься сделать то, что я тебе предложу...

Розэн впервые называл управляющего на ты, но тот не обратил внимания на это и не заметил повелительного тона своего неожиданного благодетеля.

— Слушай, — продолжал искуситель, — завтра ты будешь иметь 50 000 франков, билет в Гавр, а послезавтра помчишься по дороге в Нью-Йорк, где с подобным капиталом предприимчивый человек не пропадет.

— Отлично, — сказал управляющий после короткого смущения. — Я готов... Говори, что нужно сделать?..

— А вот что... Завтра приезжает из Амстердама в Париж некий Якобсен, с огромным состоянием в кармане...

— Откуда ты это знаешь?..

— Вчера вечером я зашел в кафе, где собираются приказчики ювелиров и мелкие золотых дел мастера... Ты знаешь, где оно помещается?..

— Да...

— Я подслушал разговор двоих из них и узнал, что Якобсен приезжает завтра, везя с собой на 200 000 драгоценных каменьев, завернутых в бумагу и уложенных в портфель в его кармане... Понимаешь?..

— Да, да!..

— Ты завладеешь портфелем, драгоценностями и рекомендательными письмами...

— Все это прекрасно, но как сделать это?..

Розэн пожал плечами.

— Очень просто!.. Имеешь ли ты понятие о хлороформе?..

Управляющий кивнул головой.

— Ну, так ты должен захватить его с собой, отправиться в отель, где остановится Якобсен, и пойти к нему...

— Меня могут не пустить.

— Тебя пустят, когда ты велишь передать ему вот эту карточку.

— Карточку моих хозяев!

— Точно тебе не все равно, раз ты собираешься бежать... Сообрази теперь остальную часть операции... Якобсен засыпает, ты преспокойно забираешь бриллианты, бумаги и письма, отправляешь по адресам и превращаешь каменья в золото... Я буду тебя поджидать, мы поделимся, и ты бежишь... Понял?..

— Да!

На следующее же утро план Розэна был приведен в исполнение...»

Прокурор республики, прочитав с большим вниманием этот судебный отчет, быстро просматривал страницы, где говорилось о дерзком грабеже.

«После раздела Розэн как ни в чем ни бывало явился в свою контору.

У Якобсена нашли карточку братьев Рюмзель, и, конечно, все подозрения тотчас же обрушились на бежавшего управляющего. Розэн к тому же усиленно подчеркивал его страсть к биржевой игре, что и было выставлено основной причиной воровства.

В продолжение некоторого времени Розэн вел широкую жизнь. По окончании службы он из скромного чиновника моментально превращался в богатого иностранца, приехавшего в Париж повеселиться. Как вдруг — что совершенно не входило в его планы — бежавший сообщник вернулся во Францию, чтобы найти его и воспользоваться еще малой толикой украденной у Якобсена суммы.

— Дружище, — встретил его Розэн, — у меня уже ничего нет!..

— Полно, так ли?.. Если ты не дашь мне 20 000 франков, я не постесняюсь и выдам тебя, как моего сообщника...

Розэн не поверил угрозе, и на следующее же утро был арестован у себя на квартире.

Сначала он все отрицал, но поставленный на очную ставку со своим сообщником, не будучи в состоянии объяснить, откуда у него взялась сумма в 10 000 франков, найденная при обыске, и признанный ресторатором, у которого он обедал вместе с управляющим, Розэн разыграл превосходную комедию.

— Если я и украл, — признался Розэн, — то не ради себя, а чтобы спасти товарища от отчаяния!..

Он обратился за помощью к банкиру, у которого служил, и к своей матери, но на этот раз никто не принял в нем участия.

Тогда он изменил тактику и признался во всем.

Но с этого момента все свои способности он употребил на то, чтобы улизнуть от когтей правосудия.

Лишь только эта мысль засела в его мозгу, он стал придумывать средство обмануть закон и насмеяться над обществом. Он прикинулся самым покорным, давая подробнейшие ответы на вопросы следователя, который вел его дело.

Только на одном пункте он оставался недоступным.

Каждый раз, как следователь спрашивал, куда девались остатки украденных денег, молодой вор клялся, что все истратил, не сохранив ничего. Несмотря на все усилия следователя, ежедневно прибегавшего ко всевозможным уловкам, чтобы узнать истину, Розэн твердо стоял на своем.

Он в отчаянии бил себя в грудь, клялся, что истратил всю украденную сумму, и оправдывался, измышляя всевозможные доказательства, чтобы заставить поверить своим словам.

Но следователь не верил Розэну. Он надеялся при известном терпении добиться, наконец, откровенного признания, и допросы продолжались.

На это-то именно и рассчитывал негодяй, обдумывая во время проволочки план своего бегства.

Ежедневно, когда его вели по длинным коридорам дворца правосудия под конвоем муниципального гвардейца на допрос, он изучал местность, твердо запоминая малейшие детали внутреннего расположения здания суда.

И вот однажды он сказал следователю:

— Господин следователь, все, что я вам говорил до сих пор, ложь... Сознаюсь, что поступал ошибочно, так долго скрывая правду. Это было не больше как ребячество... Действительно, бóльшую часть денег, вырученных от продажи бриллиантов, я утаил... 50 000 франков скрыты мною в надежном месте, но пока я еще не могу указать вам его. — Он как-то странно улыбнулся, прибавив: — Завтра или послезавтра вы все узнаете...

Обрадованный следователь, хорошо зная по опыту, как трудно добиться правды от обвиняемого, настаивая на немедленном открытии, не протестовал. Он был вполне удовлетворен, добившись результата, которого ждал в продолжение нескольких дней.

— Как вам угодно, — ответил он. — Я подожду.

На следующее утро, когда Розэн в сопровождении солдата шел на допрос, он вдруг почувствовал страшнейшие колики в желудке. Он ежился от боли, ломал себе руки и умолял гвардейца проводить его в туалет, помещавшийся в верхнем этаже, под самой крышей.

Розэн хитро рассчитал свой план. Он еще раньше заметил, что небольшое, однако, достаточное, чтобы в него мог пролезть человек, окошечко, освещавшее это маленькое помещение и выходившее прямо на крышу, не было заделано решеткой.

Лишь только он вошел туда, как незаметно повернул замок, запирающийся изнутри.

Солдат не обратил внимания на подобную мелочь. Ему и в голову не приходило заподозрить в чем-нибудь заболевшего.

Спустя четверть часа после назначенного для допроса времени следователь стал беспокоиться о неявке обвиняемого и послал узнать, в чем дело.

Солдат, ожидавший Розэна, в свою очередь выражал нетерпение, находя, что тот уж что-то слишком долго сидит в кабинете уединения. Он постучался в двери, но на его стук никто не откликнулся.

Предупредили следователя.

О бегстве обвиняемого никто и не думал.

— Дверь заперта изнутри, — сказал следователь, — надо послать за слесарем... Молодому человеку, вероятно, сделалось дурно...

Когда слесарь взломал замок и открыл дверь, солдат заглянул в помещение. Там никого не было, но ему бросилось в глаза открытое окошечко.

— Черт возьми... он удрал! — вскричал гвардеец, громко выругавшись.

Немедленно же сообщили кому следует о побеге обвиняемого, бросились его искать повсюду, но его и след простыл.

На следующее утро следователь получил коротенькую записку.

Г-н следователь!

Бесконечно сожалею, что принужден был расстаться с таким любезным и снисходительным человеком, как вы. Сознаюсь, что, может быть, употребил средство, немножко рискованное, чтобы порвать мои отношения с вами. Но необходимость — закон! Простофилей оказался мой конвойный, а отчасти и вы, мой милый учитель.

Надеясь никогда больше не увидеться с вами, шлю вам свои лучшие пожелания.

Горе побежденному!

Розэн.

P. S. Я был бы огорчен, не исполнив данного обещания, — сказать вам сегодня, где находится остаток суммы, вырученной от продажи бриллиантов. Спешу доложить, что в настоящую минуту она в моем кармане. Надеюсь, вы не в претензии, что я не сообщаю вам своего нового адреса...»

Прокурор республики, заинтересованный делом Бёзвиль-Бреотэ, все более и более увлекался приключениями этого второго Рокамболя.

Он забывал о только что произведенном следствии, перечитывая подробности бегства молодого бандита...

«Выбравшись на крышу, Розэн осторожно дополз до соседнего окна, из которого выходил легкий дымок.

Он заглянул в него. Это была кухня.

Молодая девушка, очевидно, прислуга, вся покрасневшая, тщетно раздувала уголья, которые не хотели разгораться, несмотря на все ее старания.

Розэн тихонько толкнул неплотно притворенное окно, осторожно вскочил в кухню, и прежде чем молодая девушка могла отдать себе отчет, она была связана кухонными полотенцами и тряпками.

— Простите, сударыня, — сказал Розэн, — но мне кажется, я действовал насколько возможно деликатно... не правда ли?..

Но молоденькая прислуга, испугавшись неожиданности, лежала в обмороке. Он не стал долее заниматься ею и осмотрелся.

В кухне, кроме несчастной девушки, связанной, как сосиска, и лежащей без сознания, никого не было.

Беглец пошел дальше. Прошел одну комнату, затем другую. Это была спальня. На кровати валялись адвокатская тога и ток. Каким образом они попали сюда?.. Рассматривая их, Розен заметил, что тога сшита несколько фантастично и что форма тока не совсем традиционная. Рядом с ними помещалась маленькая программа, давшая ему ключ к разгадке:

«Костюмированный бал»...

Дело было в марте, во время праздников карнавала.

Адвокатский костюм предназначался даме, жене или дочери какого-нибудь служащего во «Дворце Правосудия».

Розэн, ни минуты не колеблясь, нарядился в этот костюм. Одеваясь перед зеркалом, он с улыбкой думал о том переполохе, который наделало его бегство. Но случай и на этот раз благоприятствовал ему. Действительно, не подвернись под руку адвокатский костюм, ему, чего доброго, пришлось бы спрятаться в каком-нибудь темном уголке здания суда, рискуя быть пойманным, и при удаче — дождавшись там ночи, незаметно улизнуть. Теперь же ничего этого не требовалось.

Одевшись, он немедленно вышел из незнакомой ему квартиры, спустился с парадной лестницы и, миновав массу коридоров, очутился в оживленной приемной гражданской палаты. Смешавшись с толпою просителей и адвокатов, Розэн никому не внушал подозрений. Его принимали за новоиспеченного адвоката.

Он видел служащих, бегающих по всем залам, очевидно, в погоне за ним, тщательно осматривавших всех, кроме тех, однако, которые имели на себе адвокатское одеяние.

Но одна мысль смущала Розэна.

Как выйти отсюда?..

Адвокаты обыкновенно не выходят на улицу в тогах и токах.

Он еще раз отдался на волю случая и, внимательно присматриваясь и прислушиваясь, как ни в чем ни бывало разгуливал в толпе.

Случайно встав позади двух адвокатов, он услышал их разговор, счастливо выручивший его из неприятного положения.

— Вы знаете наверно, что в три часа?..

— Да, в полном составе... вплоть до кладбища...

— Значит, мы соберемся перед Дворцом Правосудия!..

— Да, да...

Розэн торжествовал.

«Превосходно!», подумал он.

Немного спустя он уже был на улице между адвокатами, одетыми в традиционные костюмы, чтобы сопровождать тело своего умершего собрата.

Длинная вереница экипажей медленно двигалась позади похоронной процессии.

Розэн, не смущаясь, вскочил в один из них.

«Ну, а вдруг и еще кто-нибудь пожелает сесть сюда же?», подумал он.

Он хотел выбраться из цепи экипажей, но кучер, вследствие толпы и установки процессии не мог исполнить его желания.

Наконец, движение ускорилось. Розэн был один в карете.

Проехав две или три улицы, он высунулся из дверец.

— Ах, черт возьми, я совсем и забыл!.. — вскричал он. — Кучер, ступайте скорей на бульвар Малерб, № 225... Мы сейчас же вернемся обратно... Получите на водку!..

Экипаж выбрался из процессии и быстро покатился. Обещание на водку придает лошадям необыкновенную легкость.

Минут пять спустя Розэн уже входил в квартиру своей бывшей любовницы, вполне утешенной за время его ареста.

Но ее не было дома.

Горничная, открывшая дверь и узнавшая мнимого адвоката, воскликнула, изумленная:

— Господин Роз...

Он зажал ей рот.

— Молчи, или ты умрешь!..

И, толкнув перепуганную женщину, которой ужас сковал язык, в кухню, он запер дверь и ключ положил в карман.

Затем быстро прошел в спальню, пододвинул изящное кресло и, не стесняясь испортить дорогую обивку своими грязными подошвами, вскочил на него и стал шарить рукой по верхушке зеркального шкафа. Там под густым слоем пыли он нащупал небольшой пакет, развернул его и стал пересчитывать содержимое.

— 50 000!.. Отлично!.. Все цело!..

Когда обыскивали здесь, то осмотрели все щелки и уголки, но не заглянули на шкаф, оказавшийся простым, но самым надежным местом.

В уборной Розэн сбросил свой адвокатский наряд, поправил прическу и бороду и, надев темное пенсне, взял одну из своих шляп, сохранившихся здесь во время его отсутствия.

Вернувшись к служанке, которая, дрожа от ужаса, не смела позвать на помощь, он резко объявил ей:

— Если ты или твоя барыня посмеете рассказать кому-нибудь о моем посещении, я жестоко отомщу!..

И он ушел.

С вечерним поездом Розэн укатил в Лондон.

Его все-таки судили и по совокупности преступлений заочно приговорили к двадцатилетним каторжным работам.

Некоторое время о нем не было ни слуху, ни духу, но затем его видели в Берлине, Вене, Будапеште и на всех курортах, живущего важным барином, всегда под разными псевдонимами; он поражал всех своею роскошью и побеждал сердца престарелых, но богатых кокоток, обманывая их, обезумевших от страсти к нему, но не покидая, пока не ощиплет всех их перьев.

Благодаря сообщничеству прислуги, с которой он делился, Розэн повсюду выигрывал огромные суммы и действовал так искусно, что никто не имел ни малейшего основания заподозрить его в шулерничестве.

Но охваченный тоской по Парижу, авантюрист вернулся туда прокутить барыши с удачного мошенничества, проделанного им в Брюсселе.

Тогда как сбитая с ног полиция, тщательно его разыскивающая, являлась всегда слишком поздно, этот бандит-хамелеон успевал покрываться уже новой шкурой и преспокойно прогуливался с сигарой в зубах по парижским бульварам, точно смеясь над ней.

Однажды вечером, выходя из театра и спеша разыскать свою карету, он столкнулся с каким-то господином.

Немного ошеломленные, они извинились друг перед другом, как вдруг Розэн едва удержался от невольного крика. Перед ним стоял следователь, которому он адресовал после бегства свою насмешливую записку.

Следователь на мгновение смутился. Ему показалось, что в изящном господине он узнал давно разыскиваемого бандита, лицо которого хорошо запечатлелось в его памяти.

Но Розэн быстро спохватился и, пользуясь толпой, исчез.

Некоторое время он продолжал наслаждаться жизнью, увеличивая число обманутых им доверчивых людей, но встреча со следователем принесла ему несчастье.

Спустя два месяца где-то на водах, гуляя под руку с горизонталкой высшей марки, которую он собирался обобрать дочиста, Розэн попался агентам.

Негодяй отчаянно сопротивлялся, едва не убив одного из них, схватившего его за ворот, но его быстро скрутили.

Захваченный врасплох и хорошо оберегаемый, он уже не мог избежать суда...»

Прокурор, читая страницу за страницей, поневоле восхищался ловкостью, энергией и находчивостью негодяя, который на суде превратился в покорного барашка, оправдываясь грустным стечением обстоятельств и посылая театральные упреки по адресу своей матери, покинувшей его. Ему удалось разжалобить публику, что повлияло и на судей. Его приговорили к пятнадцатилетним каторжным работам, все-таки на пять лет меньше заочного приговора.

«Сосланный в Гвиану, он пытался бежать, но, увы, на этот раз он был свободен только мертвый. Имелись документальные доказательства его ужасной смерти».

Дойдя до этого места, прокурор республики задумался.

— Не обманул ли, — спрашивал он себя, — этот негодяй еще раз окружающих, заставив поверить в свою смерть?..

И прокурор понемногу стал склоняться в пользу подозрений, заявленных госпожою Лавардан.

Но официальный рапорт громко твердил, что Розэна нет более в числе живущих.

Врач и прочие эксперты убеждены, что в Бёзвиль-Бреотэ был только несчастный случай, а не преступление.

— Значит, — прошептал прокурор, покачав головой, — бедная женщина ошибается!..

После всех необходимых формальностей тело покойного передали вдове.

Все были убеждены, что Лавардан погиб от несчастного, но самого обыкновенного случая.

Одна Олива-Оссана утверждала, что муж ее стал жертвой преступления, и на кладбище, отдав последний долг покойному, она шептала, рыдая:

— Шарль... мой горячо любимый... я всеми оставлена!.. Никто не верит мне!.. Но и одна я сумею отомстить за тебя!..

Глава 4. Отель Сен-Маглуар

IV. Отель Сен-Маглуар

В вечер происшествия в Бёзвиль-Бреотэ, барон де Сен-Маглуар давал обед в своем роскошном отеле на Елисейских полях.

Несколькими днями раньше человек тридцать самых влиятельных в коммерческом мире получили на золотообрезных, глазированных билетах следующее приглашение:

«Барон де Сен-Маглуар просит господина (имярек) сделать ему честь отобедать (между мужчинами) у него в четверг 22-го февраля 189... года, в 8 часов вечера.

Предстоит деловой разговор».

Все приглашенные, за исключением великого дельца и капиталиста Нотара, заболевшего инфлюэнцей, прибыли к назначенному часу.

Высокие окна первого этажа роскошного отеля, где помещались столовая и гостиная, были ярко освещены, бросая снопы света через всю улицу.

То и дело элегантные экипажи, стуча по деревянной мостовой, подкатывали к подъезду.

Кучера и лакеи прибывших в парадных ливреях сходились группами в ожидании разъезда, здоровались, спорили, рассуждали, чаще же всего судачили про своих господ.

К сожалению, поблизости не оказалось ни одного погребка, где бы они могли с большим удовольствием за стаканчиком «Занзибара» скоротать свое время.

Они бы отлично провели вечерок! Но это предназначалось только их господам!

Лакеи и кучера, собравшись позади экипажей, разгоняли тоску ожидания дружеской болтовней.

— Э-эх, — вздохнул верзила в ливрее, — как мне досадно видеть моего барина, господина маркиза, который так марает себя знакомством с Сен-Маглуаром!..

— С бароном де Сен-Маглуар... — поправил какой-то лакей.

— Еще бы не барон!.. Такой же барон, как ты...

— Куда нам!..

— Раздобудь 10 000, поезжай к папе в Рим, и ты вернешься графом или бароном... Нехитрая штука!..

— Ну, брат, нет!.. Когда у меня будет 10 000, я лучше куплю себе имение с виноградниками... Дело доходное, особенно когда женат на женщине, кое-что смыслящей в коммерции...

— На что лучше!.. Но разве ты думаешь, что титул барона ничего не приносит этому Сен-Маглуару?.. Будь он только банкир, так к нему не пошел бы служить ни один из нас...

— Он бы удовольствовался бульварными слугами... это верно...

— Тогда ему пришлось бы перевести свои салоны в Мазас!.. В данный момент только этого и не хватает...

Последние фразы произнес новоприбывший выездной лакей, встреченный громким смехом.

— Здорово, «анархист»!.. Ты все тот же, везде видишь воров да продажных каналий...

— Читай почаще газеты, так согласишься со мной... Вот если бы ты потерял, как я, все свои капиталы в Панаме...

— Полно тебе врать про Панаму!.. Подумаешь, какой миллионер, что полез туда... Погнался за журавлем в небе...

— Я так вот никогда не имел к ней доверия... — вставил толстый кучер.

— Ну, а куда же ты поместил свои фонды?

— В «занзи»...

Кругом засмеялись.

— Ну, значит, они безвозвратно погибли!..

— Там, что ни говори, — начал коротенький красноносый кучер, на котором его длинный архалук волочился по земле, придавая ему вид наряженной обезьяны, — фальшивый или папский барон этот Сен-Маглуар, но золото у него самое настоящее, а сам он и богат, и тароват...

— Богат?.. Говорят, он живет на средства тех дураков, которые доверяют ему свои капиталы...

— А, да черт с ним!.. Богат он или нет, барон или не барон, а однако, весь высший свет заискивает у него...

— Странно, что сегодня между его гостями нет ни одной дамы... — сказал кто-то.

— Тем более что он страшный юбочник... У него всегда есть в запасе три или четыре штучки из самых шикарных кокоток, не считая его законной супруги...

— Да, это не то, что в тот раз, когда он угощал абиссинское посольство, кучу грязных негров... Тогда там было много хорошеньких канашек...

— Сегодня обед для мужчин... Будут толковать о финансах... Дела секретные, а женщины живо разболтают...

Мы нарочно привели этот разговор, который в сущности был отголоском мнения, сложившимся в Париже о Сен-Маглуаре.

Никто не знал происхождения этого банкира, в один прекрасный день появившегося в столице Франции и дававшего праздник за праздником, обед за обедом.

Он казался необычайно богатым, и этого было совершенно достаточно, чтобы заткнуть рты общественному любопытству.

Деньги, которые барон тратил, давали ему право на уважение.

У людей, имеющих банкирский дом, где ворочают миллионами, не спрашивают паспортов.

И банкирский дом «Сен-Маглуар» был именно таким.

Там совершались исключительно колоссальные операции, благодаря чему весь Париж, пораженный дерзко-счастливыми предприятиями гениального банкира, оспаривал честь быть приглашенным к нему.

Чародей победил всех: магистратуру, финансы, искусство, вплоть до старинного высшего дворянства!

Знаменитые имена, потомки древних фамилий спешили пожать его руку.

Золото творит чудеса!

Оно одно повелевает!

Достоинство человека судится по капиталу, которым он располагает.

Обед был великолепен!

Барон держал повара, не имеющего соперников в целой Европе, которым он гордился перед сильными мира, платя ему огромное жалованье.

В этот вечер начальник кухни превзошел себя. Любя свою профессию, он доказал всем присутствующим за столом, что вполне заслужил и свою громкую репутацию, и министерское содержание.

Меню было составлено образцово, вина подобраны с замечательным искусством.

Лица гостей сияли удовольствием, ни одной гримасы, ни одного нахмуренного лба.

Отдавшись всецело действительному наслаждению, приглашенные почти забыли о той серьезной причине, которая собрала их сегодня в роскошных салонах радушного хозяина. Все оживленно болтали, а любители флирта пялили глаза на чудные белые плечи баронессы, самые прекрасные в целом Париже.

Сен-Маглуар в течение всего обеда ни словечком не обмолвился о деле и только за шампанским разразился красивой речью.

— Почему, — спросил его кто-то, — вы не вступите в парламент?.. Там чувствуется сильнейший недостаток в таких людях, как вы...

— Нет, господа, там не мое место... Я держусь мнения, что каждый должен исполнять то, что ему назначено судьбой...

Я целиком поглощен своими делами... Я не имею права украсть ни одной минуты из моего существования, целиком посвященного на устройство капиталов, доверенных мне тружениками всех классов...

Деньги — ключ мирового благополучия, только благодаря им возможен всеобщий мир!..

Армия!.. Знает Бог, как я восхищаюсь блеском ее оружия, прославившего наше отечество!.. Знает Бог, как бьется мое сердце гордостью, когда я снимаю шляпу перед трехцветным знаменем нашей прекрасной Франции, веющим над проходящими батальонами!..

Но все-таки, надо сознаться, роль армии почти окончена...

Доведенные до совершенства убийственные снаряды, которыми располагают народы, скоро окажутся безусловно лишними... Зачем уничтожать друг друга?.. Все человечество должно сплотиться в сверхъестественном, всепобедимом мирном труде!..

Вот тут-то финансы и окажутся драгоценной связью, звеном между всеми разоруженными нациями...

Мне необходима поддержка, и я убежден, господа, что те, которые мне ее окажут, не ошибутся...

Я мечтаю создать финансовую солидарность, которая в свою очередь создаст и утвердит солидарность всех народов...

Тогда... нет более войны!.. Всеобщий мир и полный расцвет промышленного труда!..

Громкие рукоплескания приветствовали этот короткий спич, сказанный негромким и дрожащим голосом.

Все восхищались гением Сен-Маглуара.

Этот человек, без сомнения, должен занять высокое положение, в ожидании чего даже самые влиятельные старательно ухаживали за ним, убежденные, что барон, долгое время скрываясь за кулисами, явится единственным двигателем всего. Его сила превратится в могущество. Он сосредоточит в своих руках все предприятия: финансовые, промышленные, коммерческие, даже политические и государственные.

Едва окончились аплодисменты и гости под шум отодвигаемых стульев собирались перейти в курительную комнату, лакей подал на серебряном подносе барону небольшой конверт.

Гости Сен-Маглуара не заметили, что руки банкира дрожали, когда он вскрывал конверт и доставал оттуда карточку.

Но этот человек был всегда настороже, он быстро оправился и уже с улыбкой прочел следующую фразу:

«Мне необходимо с тобой поговорить».

Вместо подписи стояла одна буква «Б».

Слуга, принесший записку, ждал ответа.

Сен-Маглуар внутри себя очень волновался, он не желал, чтобы корреспондент появился здесь теперь.

Он прекрасно знал автора этой фамильярной записки, таинственно подписанной буквой «Б», также как и причину, по которой тот требовал немедленного свидания, несмотря на позднее время.

Но как оставить гостей в момент, когда он только что своей речью завладел их вниманием?..

Быть может, кофе и сигары заставят их на минуту забыть о нем и ему удастся незаметно исчезнуть?..

Во всяком случае, чего бы это ни стоило, он должен повидаться с таинственным пришельцем!

Карандашом на той же карточке, подписанной «Б», он быстро набросал:

«Жди меня на площади Этуаль, на углу предместья Дюбуа. Я сейчас приду».

— Принесите мне конверт, — приказал он лакею.

Пока тот исполнял полученное приказание, барон, улыбаясь, без малейшей тени беспокойства снова заговорил со своими гостями.

— На чем же мы остановились?.. — начал он. — Ах, с этими делами никогда нельзя быть спокойным!..

— На вас можно только удивляться, милый барон, — сказал кто-то. — У вас такая масса дел!.. Вы, должно быть, и по ночам-то не спите...

— Ну, вы уж преувеличиваете, господин маркиз...

— Нисколько!..

Посланный слуга вернулся с конвертом.

Тщательно, не спеша Сен-Маглуар вложил в него карточку.

— Передайте тому, кто ждет ответа...

— Слушаюсь, господин барон...

Маркиз подошел к Сен-Маглуару и тихонько шепнул:

— Послушайте, мой дорогой, держу пари, что дело, ради которого вам писали, не особенно важно?..

— Гм!.. Зависит от того, кто как смотрит на вещи, маркиз.

— Наверно, тут замешана женщина?..

На губах барона заиграла двусмысленная улыбка.

Она как бы подтверждала предположение маркиза и в то же время ее можно было принять за протест.

Маркиз придал ей первый смысл.

— Я был убежден, что это именно так! — вскричал он. — Только влюбленной простительно беспокоить своего кумира во всякое время...

Спустя несколько минут маркиз, настолько же любопытный, насколько и болтливый, на что отчасти и рассчитывал Сен-Маглуар, чтобы на случай оправдать свое отсутствие, рассказывал по секрету всему свету, что у амфитриона завязалась новая интрижка с восхитительной женщиной.

За общим шумом никто и не заметил исчезновения Сен-Маглуара.

Не теряя ни минуты, банкир вбежал в свою уборную, без помощи лакея накинул на плечи дорожный макферлан, надел мягкую шляпу и по служебной лестнице, чтобы избегнуть встречи с кем-либо, добрался благополучно до садовой решетки отеля, а там и до Елисейских полей.

Теперь, наедине с самим собою, он уже не скрывал своего волнения.

С его лица не сходило выражение беспокойства. Он шел большими шагами, сгорая нетерпением узнать все скорее.

— Ах, удалось ли ему?.. — шептал он. — Очевидно нет, раз вместо условленной депеши он приплелся сам, рискуя меня скомпрометировать.

В это же время по площади Этуаль взад и вперед ходил, насвистывая, маленький сгорбленный мужчина, заложив руки в карманы.

Это и был таинственный корреспондент.

Ежась от холодного ветра, он поминутно останавливался, всматривался вдаль по направлению Елисейских полей и ворчал себе под нос:

— Черт побери!.. Долго же милейший патрон заставляет меня здесь маршировать!.. — Продолжая прогулку, он рассуждал вполголоса, как бы разгоняя свою скуку: — И скроил же он, надо полагать, рожу, увидав мою каллиграфию!.. Он поджидал депеши... нет, старина, шутишь!.. Этак мне всю ночь пришлось бы просидеть на горячих угольях с пустым желудком... Так-то умнее!..

Наконец он заметил барона, переходившего широкую площадь, пустынную в этот поздний час.

Он подошел к нему с комическими церемониями.

— Господин барон!..

Но Сен-Маглуар, с нахмуренными бровями, резво оборвал его:

— Без глупостей!..

— Ну, не горячись!.. После трудной работы, старина, не грех немножко и повеселиться...

— Говори дело!..

— Что говорить-то?.. Дело в шляпе!..

— Бояться нечего?

— Ни сучка, ни задоринки!..

— Ты уверен, что тебя никто не видел?..

— Будь покоен, все шито и крыто!.. Можешь поверить мне на слово...

— Не кричи так!..

— А чего бояться? Ни души кругом...

— Осторожность никогда не мешает...

— Ты прав, пожалуй...

— А бумага у тебя?..

— Где же иначе?.. Вот, мой повелитель!..

И он вытащил из кармана бумагу, которую Сен-Маглуар внимательно осмотрел при свете газового рожка.

— Отлично!.. — сказал он. — Теперь я спокоен... Но тобой я все-таки недоволен...

— Да может ли быть?.. — ответил тот насмешливо. — А уж я ли ни старался... Чистота в работе отменная!.. Если бы несчастный малый мог заговорить, он, наверно, отнесся бы ко мне справедливее... Удар, и все кончено!.. Ни единой капли крови. А и здоровая же штука, твое средство!..

Барон слегка улыбнулся...

— Да, — прошептал он, — усыпительное на славу!..

— Бедняга даже не вскрикнул... Затем раз, два, и он полетел из вагона вверх тормашками... Взяв бумагу, на которой ты так настаивал, я, грешным делом, полюбопытствовал узнать ее содержание... Чек на 100 000 франков, подписанный Сен-Маглуаром...

— Шш!.. — зашипел барон. — Замолчи, Бастьен!..

Однако тот, кого назвали Бастьеном, не унимался.

— Действительно, штука вышла бы преглупая, если бы его нашли в бумажнике покойничка... Чего доброго, тебя бы притянули...

— Ну, это уж тебя не касается... Я велел в случае удачи телеграфировать мне... Почему ты не послушался?..

— Потому что это мне не улыбалось, я жаждал повидаться с тобой...

— Ну, так запомни: если ты хочешь впредь остаться под моим началом...

— То есть ты хочешь сказать твоим сотрудником?..

— Пусть так, если тебе это больше нравится...

— Сотрудник на побегушках...

— На что же ты жалуешься?..

— Ни на что... Беда только в том, что я сух... Вчера играл и вдребезги проигрался... Сейчас занял пять луи у приятеля, и те пошли туда же! Вот тебе картина!.. Зная же, что господина барона сегодня можно поздравить с получкой, я и решил пойти слегка порастрясти его... Он, должно быть, собирался спать спокойно и не ожидал такого сюрприза... Не правда ли, мой старый Роз...

Сен-Маглуар настолько крепко сжал руку Бастьена, что тот вскрикнул от боли.

— Никогда не смей произносить имя, которое только что сорвалось с твоего языка!..

— Будем стараться!..

— За неосторожность ты поплатишься жизнью!..

— Я знаю, ты не перевариваешь людей, компрометирующих тебя...

— Ты был сейчас таковым, придя в мой отель...

— Гм!.. Мне необходимы средства...

— Держи, вот 500 франков...

— В ожидании лучшего и это хорошо...

Баров вытащил из своего бумажника билет в 500 франков, который моментально исчез в глубоком кармане Бастьена.

— До приятного свидания, господин барон.

— Главное, будь осторожен...

— Будем, не сомневайся!..

Сен-Маглуар направился к своему отелю.

— Дела идут блестяще!.. Лавардан, чего доброго, мог узнать меня и выдать... Мне нельзя было оставлять его дольше в живых...

Через четверть часа после только что описанной сцены Сен-Маглуар входил к себе. Сбросив макферлан и мягкую шляпу и сияя более чем когда-либо, он спустился в курительную комнату.

Глава 5. Международный синдикат марокканских золотых копей

V. Международный синдикат марокканских золотых копей

Исчезновение Сен-Маглуара продолжалось не более двадцати минут.

Но что значат двадцать минут для людей, только что вставших из-за роскошного стола и под впечатлением изысканных вин отдавшихся наслаждению превосходных сигар, запивая их дорогими ликерами.

Никто и не заметил отсутствия амфитриона.

Когда барон вошел в курительную комнату, пропитанную чудесным ароматом гаван, гости в веселой оживленной болтовне Не слыхали шума его шагов, заглушенных к тому же толстыми пушистыми коврами.

Блестящие глаза и улыбающееся лицо, на котором самый тонкий наблюдатель не подметил бы ни малейшего волнения, так еще недавно охватывавшего Сен-Маглуара, были совершенно спокойны, хотя внутри себя он чувствовал его последние порывы, мало-помалу затихшие в глубине души.

Барон на мгновение остановился в дверях и окинул быстрым взглядом, в котором сразу сквозили презрение, гордость и триумф, все блестящее общество.

Туг были десять или двенадцать самых могущественных финансистов Парижа из так называемых «царей биржи», несколько инженеров, промышленников и артистов, два генерала, один состоящий на действительной службе, другой — отставной, испанский полномочный министр, два или три светила медицины, академик в расшитом зелеными пальмами мундире, два издателя журналов, — словом, весь Париж, сливки общества, мнения которых равносильны законам, которые держат в своих руках все нити и творят дождь и хорошую погоду. Для полноты коллекции виднелись между ними с полдюжины представителей древнейших иерусалимских дворян и целая куча иностранцев, одетых, как модные картинки, и принадлежащих ко всевозможным национальностям: испанцы, американцы, венгры, даже турок в живописном восточном наряде. В заключение следует упомянуть о начальнике кабинета одного из влиятельных министров, фактотума своего патрона во всех секретных делах.

— Ну, кто поверит, — ворчал сквозь зубы Сен-Маглуар, — что это все марионетки, покорные мне с головы до ног?..

Богатство, талант, искусство, роскошь, биржа, армия, пресса, дипломатия, все, что блестит, что поражает, все это я держу в своих руках в лице этого стада баранов, этих позеров, снобизм которых создал мне мое высокое положение!..

Я для них — путеводная звезда!.. Смешно!.. И никто, ни один из них, ни даже всеведущий Вильгемс, не подозревает, что за несколько часов до их приезда я уничтожил человека, стеснявшего меня... Если бы они могли угадать, откуда я только что вернулся!

Право, грешно не держать их в своем кармане!.. Но вперед!..

Он вошел своим эластичным шагом в середину самой шумной группы.

— Господа, — вскричал он, — дела прежде всего!.. Мы собрались совсем не для того, чтобы развлекаться...

Эти слова, небрежно брошенные, не то повелительно, не то ласкательно, звучным голосом, которому, как говорили, никто не мог противоречить, моментально прекратили все разговоры, рассказы о женщинах, парламентские споры, пикантные анекдоты, и прочее, и прочее. Воцарилась тишина.

Сам Вильгемс, журналист, знавший Европу, как свои пять пальцев, прервал, не поморщась, на полуслове свой остроумный рассказ о причинах трансваальской войны.

То, о чем хотел говорить Сен-Маглуар, было куда интереснее. Очевидно, он не побеспокоил бы столько народу по пустякам. И все замерли в ожидании волшебного сюрприза, из которого каждый надеялся извлечь какую-нибудь выгоду.

Все столпились вокруг барона, готовые слушать. Только отставной генерал с красным лицом, изборожденным вдоль и поперек морщинами, с огромными седыми усами, порыжевшими от сигарного дыма, не встал с покойного кресла. Ревматизм, разыгравшийся так некстати, не позволил ему подняться на ноги, хотя он слушал не менее внимательно, что ясно выражалось в сосредоточенных складках его лба.

Облокотясь спиною о камин, в позе оратора, заложив левую руку за жилет и красивым жестом подняв правую, вполне уверенный в произведенном эффекте, барон начал:

— Повторяю, господа, мы собрались не для того, чтобы веселиться. Сейчас я был принужден в продолжение нескольких минут нарушить вежливость... Приношу тысячу извинений, так как многим могло показаться, что я плохо исполняю обязанности хозяина дома. Но если я и отлучился, то позволил сделать это с единственной целью разузнать о том, что хочу сообщить вам и для чего мы все собрались... Тут обоюдный интерес, раз вы идете в ногу со мной... Мне бы хотелось предложить вам колоссальное предприятие, одно из тех, которые встречаются раз в два столетия... и производят мировые перевороты...

Итак... один из моих инженеров только что вернулся из порученного мною ему секретного путешествия, — еще нет двух часов, как он вышел на Лионском вокзале, привезя мне, не теряя ни минуты, массу бесценных сведений и разъяснений, о которых я, господа, буду иметь честь сообщить вам первым...

— Браво, браво!..

— Сен-Маглуар — единственный!.. Вот гений-то!..

— Не мешайте, дайте ему говорить!..

— Слушайте, слушайте!..

Барон, улыбаясь, поклонился, закурил сигару и продолжал:

— Вам известно, господа, а если нет, то позвольте сказать, что я прожил в Марокко несколько лет...

— Если припомнить, где он жил по нескольку лет, — шепнул один журналист на ухо своему коллеге, — то придется предположить, что он, по крайней мере, «ходил три раза кругом света», как герой Роберта Планкетта... И если он не Мафусаил, — я ничего не понимаю!..

— Замолчите, придира!.. — возразил другой, более заинтересованный Сен-Маглуаром. — Ну, какое вам дело до его лет и одиссеи, если он вам дает хорошие барыши?.. Мне кажется, до сих пор вы не имели причин жаловаться на этого Мафусаила... Ваш капитал в его руках приносит большие проценты...

— В этом отношении вы правы...

— Ну, так закройте рот и откройте карман...

Сен-Маглуар угадал, почувствовал, а вернее слышал этот разговор, но нимало не смутился.

Подняв тон своего чарующего голоса, изредка вставляя какое-нибудь словцо бульварного жаргона или пришепетывание парижского гамена, он вносил в свою речь необыкновенное оживление.

— Да, господа, я знаю Марокко так же хорошо, как вы Сенский департамент или как вы, генерал, Южный Оран...

Там я занимался торговлей полотном, путешествуя с караваном по Сахаре... Жил под шатрами, покрывался верблюжьей шкурой, питаясь кускусом, финиками и шурпой...

Вы сильно ошибетесь, если предположите, господа, что я блуждал по пустыне, как европейский купец... В те времена «руми» не мог бы безнаказанно пробраться в глубину Магриба, и мне пришлось волей-неволей превратиться в мусульманина, в верного ученика Пророка, исполнив все необходимые обряды и обычаи...

— Неужели все?.. — прервал неисправимый журналист. — До последней формальности включительно?..

— Вполне, — отвечал барон. — Я не колебался перед таким пустяком...

По аудитории пробежал взрыв едва сдерживаемого смеха, сопровождаемый пикантными шутками и остротами. Только жиды-банкиры оставались серьезными, с озабоченным видом глубокомысленно качая головами.

Сен-Маглуар на одно мгновение закрыл глаза и прошептал, вздохнув:

— О, это Марокко!.. Песчаные дюны, ежедневно меняющие свои формы, напоминая кучи красного кайеннского перца... Холодные ночи под пологом, бархатистого голубого неба, усеянного блестящими звездами, точно золотыми гвоздиками, низко-низко спустившимся над головою...

Пожив в этой чудной стране, несмотря на вечные опасности, лишения и нищету, о ней навсегда сохраняешь воспоминание вроде тоски по родине... Но я, кажется, впал в лиризм?.. Простите, господа... Сон слишком ярок, чтобы не волноваться...

Что вас, конечно, должно поразить, это неисчислимые богатства, скрытые в недрах огромного Марокко... Не многим известно, что там есть золото... — Тут Сен-Маглуар остановился, подготовляя дальнейший эффект. — И все это золото, — заключил он спокойно, — принадлежит мне... то есть нам, раз мы работаем вместе!..

Лихорадочная дрожь пробежала по всей аудитории, слишком взволнованной будущими барышами, чтобы аплодировать.

— Да, господа, оно покоится там, начиная от южного Атласа у подножия горы Теза, высотою в 3500 метров, вплоть до равнин Хаггары, а быть может, и дальше!.. И эта масса золота ждет кирки и лопаты!.. Это — баснословное Эльдорадо, рядом с которым Калифорния, Трансвааль и Клондайк кажутся ничтожествами...

Об этих богатствах я знал с самого раннего детства, но мой инженер, с которым я только что расстался, привез фактические доказательства, что все мои личные исследования не оправдывают истины, хотя бы вполовину...

Итак, повторяю, все это принадлежит нам, так как за мое пребывание в Африке, воспользовавшись своим знанием арабского языка, переходом в ислам, поступлением в члены могущественной религиозной секты «Сенусси», дружескими отношениями с шейхами и марабу, которым я оказал кое-какие услуги, и расположением султана, эксплуатация всех золотоносных земель была уступлена исключительно мне и моим товарищам на полтораста лет!.. Условие заключено по всем правилам и традициям Марокко, с приложением печатей шерифа, императора и папы... Все в порядке!.. Остается только найти необходимый капитал и приняться за работу!..

— Но что на это скажет Испания?.. — заметил робко маленький, худенький старичок, один из тех, чьи приказы с одной биржи на другую понижают или повышают бумаги, так сказать, разоряют или обогащают десятки тысяч семей. — Вы знаете, мой милый барон, что Испания считает Марокко как бы продолжением своей территории и вряд ли охотно пустит французов на те земли, которые называет принадлежащими ей по праву... Она не дремлет и в самом начале может явиться огромным препятствием...

— Вы, кажется, считаете меня ребенком?.. — отвечал Сен-Маглуар. — Я не забыл об Испании и сделал все необходимое... Испания будет действовать вместе с нами... Я говорю не исключительно об испанских финансистах, блестящий представитель которых находится среди нас...

Самый оливковый из иностранцев, очень худощавый, с чрезвычайно реденькой бородкой, с огромными бриллиантовыми запонками на рубашке, буркнул решительное: «Io lo créo!..»

— Я говорю о самом испанском правительстве, согласие которого мы уже имеем...

Полномочный министр и начальник кабинета любезно поклонились друг другу.

— Такое дело не предпринимают зря, — продолжал Сен-Маглуар, — не запасясь козырями для игры... Испанское правительство — раз, французское — два, даже англичане готовы помогать нам... за кулисами... Сам Чемберлен замешан в деле!..

Волнение аудитории не поддается никакому описанию. Все столпились вокруг оратора. Тридцать рук тянулись к нему, как к кумиру.

— Вы гениальнейший человек!.. — кричал Вильгемс, как бы выражая общий энтузиазм.

Другой журналист, чтобы заслужить прощение за свой давешний скептицизм, выходил из себя:

— Этого человека нельзя называть Сен-Маглуаром!.. Это Мидас, потому что все, к чему он ни прикоснется, превращается в золото!..

Раздались бурные рукоплескания.

Однако Сен-Маглуар, со скромной улыбкой кланяясь на все стороны, сделал знак, что он еще не закончил.

— Шериф, — продолжал он, — отдает мне на концессию все золотоносные земли Марокко с правом основывать города, проводить железные дороги, канализировать Уэд-Драа и построить большой порт в ее устье... Короче, дело теперь только в том, чтобы выяснить расходы по эксплуатации этого великолепного места, богатства которого не подлежат никакому сомнению и которое сделается самой обильной страной в целом мире, когда мы внесем в нее благодетельную цивилизацию и успехи промышленности и искусства!..

Таково, господа, воззвание, которое я делаю международному синдикату, чтобы утвердить заманчивый и выгодный проект, и раз вы здесь позволяю себе считать его уже утвержденным!..

Гром «браво» прервал его речь.

Но Сен-Маглуар не успокаивался. Возвысив голос, он покрыл общий шум и заговорил красноречивее прежнего, держа толпу под каким-то волшебным обаянием.

Он говорил горячо и убедительно.

Под впечатлением его речи Марокко уже заселялось. Заинтересованное в барышах франко-испанское общество шло с нравственной и финансовой поддержкой, английские, немецкие, американские и русские банки открывали неограниченный кредит. Африку выводили из варварства, в которое она была погружена.

Загипнотизированные золотом миллионы эмигрантов сбегались со всех стран света, чтобы в несколько лет неутомимого труда превратить пустыню в оживленную местность.

Новый Алжир собирался расцвесть прекраснее и богаче старого, чем утешалась Франция, потеряв Египет.

Помолодевшая Испания должна была увидеть возрождение галеонов Виго. Менее чем в десять лет Марокко покроется сетью железных дорог, электрических трамваев... Города, более пышные и роскошные, чем Мельбурн и Даусон-Сити, чем Сакраменто или Йоханнесбург, вырастут из ничего, как бы по мановению волшебного жезла. На пороге пустыни откроются свободные рынки для международной торговли. От Адрара до Дарфура, по всей Сахаре, пройдут караваны с медью и драгоценными эссенциями.

Золото Атласа заплатит за все!

Какая слава и какие доходы предпринимателям этого грандиозного дела, быть может, не имеющим предшественников в истории всего цивилизованного мира!

И этот комедиант, весь отдавшись своей роли, забыл, что он только что воспевал всеобщий мир.

— Может быть, — продолжал он, увлекаясь, — нам придется бороться, так как мусульмане-фанатики не позволят проклятым гяурам безнаказанно утвердиться в их стране, сломить их традиции, нравы, жизнь... Мусульмане Марокко считаются самыми смелыми и отважными из всего ислама... Кровь потечет реками... Но нельзя делать яичницы, не разбив яиц!..

Кроме того, с несколькими миллионами он, Сен-Маглу­ар, обязуется купить нейтралитет, если не союз султана и главных арабских начальников.

Он знал, как взяться за это.

— Подумайте, — прибавил он, — стоит ли действовать и стоит ли победить?.. Если Париж, по словам Генриха IV, стоил одной мессы, то чего стоит Марокко, когда в нем замешаны богатство и слава отечества!..

— Да здравствует Франция!.. — воскликнул старый генерал и, с трудом поднявшись, обнял барона.

Инженеры и финансисты позволили себе сделать кое-какие технические замечания, что послужило только к вящему блеску барона.

Этот дьявол в человеческом образе имел на все готовые ответы.

Спустя час после споров, прояснивших дело до самых мельчайших подробностей, Сен-Маглуар добился своей цели.

Когда гости прощались, план кампании был начертан, расходы исчислены, а доходы распределены между главными организаторами, причем львиная доля, как и следовало ожидать, предназначалась Сен-Маглуару.

«Международный синдикат марокканских золотых копей», величайшее предприятие XIX века, был фактически утвержден.

Глава 6. Остров Рэ

VI. Остров Рэ

Понемногу салоны отеля опустели. Было поздно, и только несколько привилегированных гостей, пользующихся особым доверием хозяина, толпились вокруг него, ожидая какого-нибудь ловкого удара для завтрашней биржи.

Глядя на этих робких и подобострастных людей, всецело покорных ему, можно было смело принять всех их за идолопоклонников, распростертых перед своим божеством.

Да разве он и не являлся божеством для этих обожателей золотого тельца?..

Разве все предсказания его не оправдались?

Король финансов никогда не ошибался!

Он вел биржу по своему усмотрению, одним движением руки возвеличивая и унижая, распространяя вокруг себя в храме спекуляций разорение и наживу.

Никогда еще Сен-Маглуар не был так в духе, как нынче, поддерживаемый целым собранием энтузиастов, взволнованных волшебною сказкою, которою он их убаюкивал.

Оставшись один, барон, слегка утомленный этим вечером, где он показался во всей силе своего могущества, вошел в спальню.

Слуга ожидал его приказаний.

Он отпустил его, весь отдавшись своим мыслям.

Лишь только слуга удалился, Сен-Маглуар упал в кресло и вытащил из жилетного кармана тщательно сложенную бумагу. Они просмотрел ее с выражением полнейшего удовлетворения. Затем встал, поднес бумагу к пламени свечи и, когда она сгорела, выбросил пепел в камин.

— Я думаю, — прошептал он, — что сегодняшний день можно считай удачным... Кому придет в голову, что барон Сен-Маглуар не чужд к происшествию Бёзвиль-Бреотэ?.. Все устроено превосходно господин барон!.. На горизонте ни одного облачка, будущее принадлежит тебе!..

В этот момент он увидел в зеркале свое отражение и улыбнулся. Взгляд его скользнул по всей спальне, обставленной с замечательным искусством.

Никогда он так не наслаждался счастьем жизни, гордостью успеха и всей этой роскошью, которая его окружала, как теперь.

Он был опьянен!..

— Ха, ха, ха!.. — засмеялся он. — Номер 883 сделал превосходную карьеру!..

Закурив гавану, он растянулся в кресле, рассеянно следя за голубоватыми волнами дыма, поднимающимися к потолку и принимающими всевозможные капризные очертания.

Барон мечтал, уносясь в далекие воспоминания.

Перед ним проходил целый роман, серия необыкновенных приключений, достойных пера Бальзака, Жюля Верна или Габорио.

Как посторонний наблюдатель, он присутствовал теперь при перипетиях драмы, бурных и живописных в одно и то же время, в которых дерзость и хитрость очень походили на волшебство.

Вот городок на водах. Это Биарриц. Юноша, успевший уже одурачить многих доверчивых людей чуть ли не во всех столицах Европы, приехал сюда, чтобы покутить на приобретенные капиталы, в сообществе очаровательного существа, покоренного его жгучими взглядами и манерами важного барина...

Но случай, покровительствовавший до сих пор, казалось, хотел покинуть молодого бандита...

Однажды, когда он, беззаботный и веселый, не подозревая угрожавшей беды, выходил из своего ландо, два полицейских агента задержали того, кто назывался Гастоном Розэном...

Читатель, без сомнения, угадал, что дело касается этого авантюриста.

Под надежным конвоем молодчика немедленно же отправили в Париж. Пожалуй, еще ни одного арестанта не оберегали так тщательно.

Недавнее дерзкое исчезновение Розэна теперь потребовало более сильных мер.

Тут бедняга понял, что ему уже не избежать заслуженной кары.

Он прикинулся кротким, раскаявшимся, свалив всю ответственность за совершенные преступления на дурное воспитание, полученное в детстве.

Парижане ломились толпами в здание суда, чтобы присутствовать при осуждении искусного мошенника. Ни один процесс не собирал в судейском зале, слишком тесном на этот раз, такой массы выдающихся людей и элегантных дам. Тут присутствовали все знаменитости.

Публика была поражена, невольно подчинясь уловкам дерзкого бандита, выглядевшим таким несчастным, искренние признания которого, несмотря на обвинения в почти легендарных преступлениях, возбуждали жалость.

Гастон, сознавая свою погибель, хлопотал только о смягчении наказания.

Он рыдал, бил себя в грудь, жаловался на отсутствие чьей-либо поддержки до того правдоподобно, что судьи дали ему снисхождение...

Картина переменилась.

Под сильным конвоем, в числе других каторжников, Розэн входит на военно-морской транспорт для отправки на остров Ре.

Переезд в тесном трюме с железными решетками, под конвоем вооруженных солдат, с сотнею таких же несчастных, запертых, как животные, без света и воздуха...

Вот и Кайенна!

Все это быстро-быстро промелькнуло перед глазами барона Сен-Маглуара.

Лицо его исказилось злобой и морщины избороздили лоб.

Теперь он видел Розэна, этого джентльмена, донжуана прекрасных горизонталок, с бритой головой, одетого в серую куртку каторжника, в компании воров и убийц, понукаемого надсмотрщиками и дурно принятого своими товарищами по бесчестью, находившими вначале, что барчонок слишком задирает пред ними нос.

И ежедневно под палящими лучами солнца вместе с другими каторжниками он принужден исполнять тяжелые работы. Его руки, нежные и холеные когда-то, теперь загрубели и болели, а чудный цвет лица заменился земляным.

Добравшись до Кайенны, Розэн интересовался, куда поместят его!

Он надеялся остаться на континенте, где режим мягче и бегство возможнее.

Колония преступников в Гвиане занимает обширное пространство: Кайенна, Куру и острова Салют.

Их три: Чертов остров, остров Святого Иосифа и остров Ре или Рояль.

На два последних обыкновенно отправляют самых опасных неисправимых преступников, заклейменных и подлежащих строжайшему надзору.

Там режим суровый, смотрителя безжалостны, и бегство оттуда невозможно!

Розэна отправили именно на остров Ре, занеся в списки под номером 883.

Остров довольно велик.

Там сосредоточено главное управление. Несколько низких домиков ютятся вокруг скромной церкви. Это — квартиры коменданта и надзирателей. Возле них помещаются госпиталь и тюрьма, а подальше самый острог и служебные бараки.

Номер 883 бродил там мрачный и суровый.

Глухая злоба клокотала в нем от сознания проигранной партии, которую он вел против общества.

Сколько раз ему приходило в голову покончить с собой: броситься с разбега в море и отдаться на съедение акулам, появлявшимся возле берегов в ожидании пищи, доставляемой госпиталем.

Здесь покойников не зарывают в землю, а бросают их трупы прямо в воду.

Скоро, однако, мысль о самоубийстве покинула Гастона. Спустя немного он вполне подчинился новому положению: у него был покладистый характер.

Ловкий малый прекрасно разыгрывал роль покорного пленника и мало-помалу, шаг за шагом, добился доверия своих товарищей по несчастью, оказывая им тысячи мелких услуг.

Надзиратели со своей стороны также были довольны и отмечали его, как номер вполне благонадежный, почему комендант, однажды осматривая острог, ободрил 883 надеждой года через два переводом на континент.

Но зато, когда 883 оставался один, когда вокруг все спало, он, уронив голову на руки, потерянный, точно в чаду, рыдал о своих неудачах, горько сожалея, что из-за пустой неосторожности человек с его блестящими способностями принужден окончить жизнь в позорной куртке каторжника.

— О, — говорил он с горящими от злобы глазами, сжимая кулаки, — я отомщу и отомщу жестоко!.. Иначе на что мне образование, Отвага и ум?..

Я сделал ложный шаг, поскользнулся и упал, но я поднимусь!.. Я уйду отсюда, и этот урок сослужит мне в пользу!..

Я был слишком неопытен!.. Но теперь я хочу, чтобы все преклонясь передо мной... Все сильные мира должны посчитаться с Гастоном Розэном!.. Да, я уйду с этого проклятого острова, снова вступлю в жизнь и поднимусь на золотом пьедестале так высоко, что все великие заползают у моих ног, умоляя о покровительстве!..

Теперь мне мало того, чем я обладал когда-то, я хочу иметь столько, чтобы подчинить себе все и вся!.. Я хочу быть королем, нет, больше — кумиром всего света!..

Честь, добродетель, слава, гений — я все порабощу и растопчу своими ногами!.. Когда у меня будет золото, много золота, я задушу все, что благородно и великодушно!.. В моих руках человечество явится только толпой жалких марионеток, двигающихся по моему желанию...

Дрянной, ничтожный Розэн умрет! Другой выйдет на свет Божий из куртки номера 883!.. Перед этим новым победителем мира все падет ниц... Он зажжет адский огонь вокруг золотого тельца!..

И перед глазами каторжника в темноте каземата появился Париж, который он мечтал поработить, Париж, который он зальет, если это понадобится, слезами и кровью, чтобы удовлетворить свою жажду мести...

Иногда после подобных мечтаний и галлюцинаций номер 883 глубоко задумывался.

Он надеялся хорошим поведением добиться года через два или немного раньше перевода с острова на континент.

И ему хотелось ускорить свой перевод, выгадать время для предстоящей борьбы, предварительно запасшись золотом, чтобы соорудить фундамент гигантского проекта, о котором он мечтал.

Бежать с острова Ре не представлялось никакой физической возможности. Он прекрасно понимал это. На континенте же дело значительно упрощалось. Там каторжники, состоящие на хорошем счету у начальства, содержатся мягче и пользуются относительной свободой.

Значит, надо хлопотать о скорейшем переводе туда.

С того момента, как явилась эта мысль, номер 883 стал выискивать средства осуществить ее.

Он притворился больным.

Его отправили в госпиталь.

Там он старался заранее обдуманными приемами возбудить к себе жалость сестер милосердия.

Но, увы, за ним ухаживали усердно, как за больным, однако, он сразу понял, что с этой стороны ему ждать нечего!

По выздоровлении старшая сестра сдала его надзирателям, и этим все кончилось.

Розэн стал отчаиваться, он не мог придумать ни одного средства.

Необходимо было заслужить особое расположение начальства, найти случай отличиться, словом, совершить какой-нибудь подвиг, за который широко награждают, не принимая в расчет, кем он совершен.

Ему было все равно.

Он готов на что угодно: на героизм или на подлость, только бы уйти с острова Ре. Ради этого он поставит на карту даже собственную жизнь.

Розэн решил не уступать и бороться до конца. Одно из двух: или свобода, или смерть!

Глава 7. Ложный друг

VII. Ложный друг

Номер 883 не находил исхода.

Лишение свободы, работы на галерах вместе с необразованными грубыми товарищами на одинаковых с ними правах заставляли Розэна дрожать от ярости, как в лихорадке.

Ежедневно, когда вечером он ложился в койку и закрывал глаза, мечты величия и могущества снова охватывали его.

О, если бы вырваться на свободу!..

Все средства его воображения были устремлены к этой единственной цели. Самые безумные планы мелькали в его голове, но во всем хаосе проектов не находилось ни одного исполнимого, хотя бы даже ценой самой невероятной дерзости.

Из тысячи не было ни одного шанса, чтобы уйти живым с острова Ре.

Злоба душила арестанта. Он работал лениво, и когда резкий голос надзирателя выводил его из задумчивости, Розэну страстно хотелось вскочить, схватить за горло и убить этого человека.

Но 883 скоро сообразил всю невыгоду сопротивления и беспорядка: это шло вразрез с его мечтами о переводе.

И он продолжал, заглушая свои внутренние чувства, оставаться внешне самым покорным из всего острога.

Начальство считало его образцовым арестантом, постоянно ставя 883 в пример другим.

Видя, что к нему относятся снисходительнее, чем к прочим, бандит притворялся все более и более кротким и играл комедию с изумительным мастерством.

Он оплакивал свою преступную молодость и клялся, отбыв срок наказания, превратиться в мирного поселенца Гвианы, так как возвращение в столицу ему было навсегда воспрещено.

Когда он говорил с надзирателями, начальниками, докторами, с сестрами милосердия, его гармоничный голос очаровывал их, а грустный взгляд, увлаженный слезами раскаяния, привлекал все симпатии.

Но каторжник охотно бы убил всех этих честных людей.

Что ему до людских жизней! Он победил бы свое отвращение и по их окровавленным трупам выбрался бы на свободу.

Однажды вечером, по обыкновению погрузившись в свои мечты, он лежал на койке, видя себя в великолепном отеле, окруженного толпой могущественных людей, заискивающих его расположения.

Вдруг легкий шепот заставил его насторожиться.

Рядом с ним говорили, но очень тихо, чтобы не привлечь внимания сторожей.

Сначала Розэн рассердился. Эти едва слышные голоса прервали его сладкие грезы; они разбудили его и вернули к ужасной действительности.

Широко открыв глаза, он искал в темноте говоривших.

Полураздетые грязные арестанты, едва заметные впотьмах, казались ему теперь тем более противны, что он только что мысленно видел элегантное общество при ярком блеске электрических люстр.

Разговор не прекращался.

Розэн невольно стал прислушиваться.

— Да, — говорил чей-то голос, — это было бы, пожалуй, возможно, но необходимо, чтобы все согласились действовать заодно...

— В том-то и дело, — отвечал другой. — А удастся ли?.. Чего доброго, живо поймают, и тогда прощай бегство!..

Бегство?.. Это слово заставило Розэна вздрогнуть.

Значит, не он один мечтал о нем, и другие думали о том же.

А что, если бы он воспользовался ими, заставив таскать для себя каштаны из огня?

Он стал прислушиваться еще с большим вниманием.

— Знаешь ли ты, сколько здесь анархистов?.. — спросил один из говоривших.

— Смело наберется десяток!..

— Значит, аккуратно столько же, как и сторожей?..

— По одному на каждого...

— Чудесно!.. Связав коменданта...

— Овладеть лодками...

— И распрощаться с галерами!..

— Да, но главное сговориться, чтобы не пронюхало начальство...

— И быть уверенными, что нас не выдадут...

— А там вернуться назад в отечество, в Париж...

— И заставить заплясать этих глупых буржуа!..

— А затем и совсем уничтожить их гнусное общество...

Розэн быстро поднялся с койки и проворно проскользнул к говорившим.

— Заставлять их плясать?.. Зачем?..

Оба анархиста угрожающе взглянули на незваного пришельца.

— Не бойтесь, — прошептал 883, — я друг...

— Друг?..

— Да, друг, который хочет помочь вашему бегству... Вам не хватает начальника...

— Начальника?.. — проворчал один из каторжников. — Никогда!..

— Нам ни черта не нужно!.. — прибавил другой.

— Я не так выразился... Необходим путеводитель, штурман или лоцман, который знал бы, куда вести вас... Слушайте и вы все поймете... Вы безусловно правы, желая уничтожения буржуазии, которая эксплуатирует нищетой труженика, живет его пóтом и кровью, которая топчет труп, когда несчастный издыхает под тяжкой работой... Да, вы правы, каждый должен иметь свою часть во всех благах жизни!.. Я боролся так же, как и вы, и вот результат... Галеры!.. Я хлопотал о равноправии и очутился на каторге!.. Но мы избрали ложную дорогу... Одиночное усилие каждого из них окончилось заточением...

Оба анархиста слушали Розена с благоговением, а тот вкрадчивым, едва слышным в двух шагах голосом продолжал искушать их.

— Нет, — шептал чародей, — не надо заставлять плясать этих дураков, надо только занять места тех, которые управляют денежными рынками целого света! Для каждого из членов ассоциации, созданной нами, такое положение явится неисчерпаемой фортуной!.. Собственно говоря, ничего не изменится, только сила перейдет в другие руки... А чтобы достичь этого, необходимо золото, этот вечный двигатель вселенной!.. Эксплуататоров следует бить их же собственным оружием!..

— Ты прав!.. — сказал один из каторжников.

— Да, и приношу на помощь делу и мою голову, и обе руки!.. Доверьтесь мне, и мы выйдем отсюда. Необходимое согласие других товарищей... я добуду... Вам известно, что я пользуюсь здесь относительной свободой?..

Взгляды обоих каторжников обратились на Розэна.

— Ты приобрел эту свободу...

883 не дал ему окончить.

— Я приобрел ее ценою моего унижения... После того, как общественная несправедливость закинула меня сюда, я живу только тем, чтобы отомстить!

Единственная моя идея — месть!.. Да, я подчинялся травле этих жестоких животных, которые нас сторожат и для которых мы не более, чем собаки!.. Я ластился, чтобы сильнее укусить... Я прятал свои когти, чтобы глубже вонзить их и разорвать наших палачей, когда настанет время... И оно настало!.. Я почувствовал это сейчас, подслушав ваш разговор...

Ах, друзья мои, неужели вы думаете, что я не страдал, сгибая спину под тиранией наших тюремщиков?..

Оба арестанта слушали Розэна молча, убаюкиваемые его вкрадчивым голосом.

— Да, — продолжал он, — я страдал, чтобы когда-нибудь наслаждаться... Все милости, оказываемые мае, я принимаю, задушив гордость, клокочущую внутри меня бурным потоком... Я принимаю их с благодарностью, так как они послужат для нашей свободы! И тогда увидим, что мы сможем сделать для полнейшего триумфа анархии... Хотите ли вы теперь протянуть мне руки?

— Да, — ответили заговорщики в один голос.

— Оставьте меня действовать, и ручаюсь, что спустя несколько дней по сигналу, который мы все будем знать, начнется работа!..

В этот момент открылась дверь, противоположная той, близ которой беседовало трио.

— Обход, — шепнул Розэн. — До свидания, товарищи!..

С ловкостью кошки он юркнул на свою койку.

Надзиратель прошел, освещая фонарем все углы казармы, не заметив ничего подозрительного.

Розэн уже не мог заснуть, волнуемый собственными мыслями. Если бы оба анархиста, перед которыми он только что так красноречиво развивал свои теории, могли угадать, что происходило в нем, они бы скоро убедились в гнусной цели, преследуемой этим ложным другом.

883 комбинировал макиавеллистический план, исполнение которого должно было послужить к скорейшему переводу его на континент.

И вот он стал ободрять товарищей-анархистов, сходясь с ними в рабочие часы, продолжая по-прежнему притворяться покорным и раскаявшимся в присутствии сторожей и начальства.

Это была серьезная борьба, во время которой он обдумывал все детали своего плана.

Комендант острова Ре, конечно, обрадуется, когда Розэн откроет ему весь заговор, чем предупредит резню.

За оказанную услугу 883 надеялся быть переведенным в другой разряд, на континент в Сен-Лоран.

Однако, несмотря на обычное хладнокровие, лицемер дрожал, играя двойную роль, окончание которой казалось весьма сомнительным.

Малейший промах, и все пропало!

С одной стороны, боязнь попасться анархистам, которые, конечно, не будут церемониться с предателем, с другой — чтобы начальство раньше времени не стало подозревать, беспокоили Гастона.

Прежде всего было необходимо заручиться доверием товарищей, большинство которых очутилось здесь ради анархистской пропаганды.

И ежедневно в таинственных разговорах Розэн приобретал по одному, пропитывая его своими теориями и укачивая фантастическими социальными утопиями.

Понемногу все арестанты стали смотреть на него, как на надежную опору их идеи.

Эту первую часть своей программы 883 осуществил превосходно. «Теперь, — думал он, — можно начать действовать!.. Когда я предам этих баранов, ни один из них не догадается заподозрить меня...»

Действительно, все эти люди, наивные и легковерные, не замечали ни двойной игры предателя, ни даже того, что он имел в своих руках полнейшую возможность их погубить.

Глава 8. Бастьен по прозванию Макарон

VIII. Бастьен по прозванию Макарон

Розэн постепенно шел к своей цели.

Переходя от одного к другому, он успел разжечь фанатизм своих товарищей, доказывая, что добиться свободы можно только общим дружным усилием.

Когда некоторые из них впадали в сентиментальность, что встречается чаще, чем предполагают, и именно в самых закоренелых натурах при мысли убить сторожей, 883 пожимал плечами.

— Еще вчера надзиратель Пегрини одним выстрелом револьвера отправил на тот свет номер 775, на которого давно точил зубы... Пегрини совершенно хладнокровно всадил пулю в спину арестанта, объяснив в рапорте, что не мог поступить иначе, так как 775 собирался бежать... И конец!.. 775 стал добычей акул... А Пегрини не самый худший из надзирателей и, по крайней мере, убивает сразу, без мучений, тогда как другие... Да что говорить!..

— И вы жалеете этих негодяев?.. Надо действовать без колебаний!.. Желая пробраться в какой-нибудь дом, разве вы задумаетесь убить сторожевых псов?..

— Нет...

— Ну, что ж, готовы вы восстать за общее благо?..

— Да, да! — послышались голоса.

— И каждый из вас сделает то, что я ему назначу?..

— Да, да!..

Чтобы усилить впечатление, Розэн делал вид, что подготовляет восстание всего острога, и наивные анархисты вполне верили этому.

Несколько человек из самых худших действительно примкнули к заговору.

Все было готово.

В то же время 883 подыскал себе и подходящего помощника, это был маленький, безбородый, но обладавший чуть не геркулесовской силой юноша, дитя парижских улиц.

Несмотря на его постоянно веселое настроение духа, на самом деле он был злее и мстительнее целого острога.

Каторжники острова Ре подчинялись влиянию этого маленького забавника, развлекавшего их своими рассказами.

Надо еще прибавить, что Бастьен — так звали юного анархиста — благодаря атлетической силе сумел заставить окружающих уважать себя. Под его почти ребяческой наружностью скрывались твердые мускулы, соединенные с ловкостью и проворством клоуна. Все это, вместе взятое, давало право Бастьену, по прозванию Макарон, на полнейший авторитет.

На него-то и пал выбор Розэна.

883 сразу оценил его достоинства и, прежде чем начать пропаганду в среде каторжников, сошелся с ним.

Чародей скоро добился его полного доверия и сумел подчинить себе этого мальчишку, с которым в остроге не могли сладить ни кротостью, ни угрозами.

Макарон, как настоящее дитя парижских улиц и бульваров, имел весьма смутное понятие о разнице между добром и злом, правдой и ложью, а ценил вещи по тому, что они могут ему дать.

— Макарон, — сказал ему однажды Розэн, — хочешь быть свободным?..

— Какой же дурак откажется от этого?.. — ответил Бастьен.

— Ну, так закрой глаза на все, что будет твориться вокруг тебя... Не хочешь ли ты стать моим помощником?..

— Я не прочь!..

Однако Бастьен соображал:

«А не имеет ли он в виду, в случае неудачи, свалить половину на меня?.. Ну нет, это дудки!.. Не на таковского напал!..»

Розэн, как бы угадывая его мысли, хитро улыбнулся.

— Будь покоен, тебе не придется на меня жаловаться!..

* * *

Наконец после нескольких недель томительного ожидания наступил день, назначенный заговорщиками для восстания.

Вечером, по сигналу Розэна, бунтовщики должны были всей массой выйти из острога, напасть на сторожей, завладеть их оружием, а затем зажать рты часовым, прежде чем те успеют забить тревогу.

Раз это будет сделано, весь остров очутится в руках каторжников, которым останется только перерезать проволоки, соединяющие его с континентом.

Комендант, надзиратели, сестры милосердия и прочие служащие превратятся в пленников. Разбив кассу, победители поделят между собой содержимое — ведь надо же запастись деньжонками на путевые расходы. Тогда никто уж не помешает оснастить лодки и плыть в Британскую Гвиану. Там, вдали от населенных местечек, выйти на твердую землю и распрощаться. Каждый пойдет своей дорогой, назначив местом свидания Париж, где все сойдутся, чтобы отомстить проклятым буржуа за испытанные унижения, мучения и нищету.

Розэн и Макарон в таких ярких красках начертали этот план, что наивные товарищи их не видели ни малейшей трудности к осуществлению его.

Они готовы были действовать, как один человек, по выражению Бастьена. Все эти каторжники, грубые, необразованные, привыкшие увлекаться всевозможными утопиями, находили, что подобное предприятие вполне удобоисполнимо.

В течение целого дня во время работ Розэн и Бастьен, переходя от одного к другому, разъясняли каждому его вечернюю роль.

День выдался томительно душный: ночью надо было ожидать сильнейшей бури.

Все к лучшему!

Одним шансом на успех делалось больше.

При подобных условиях значительно легче обмануть бдительность часовых.

После вечерней переклички арестанты, как ни в чем ни бывало, спокойно разошлись по своим казармам. В продолжение часа все казалось заснувшим; но вдруг послышался негромкий свист.

Арестанты повскакали с коек и осторожно спешили к выходной двери.

Розэн и Бастьен уже ждали их там.

— Идем, пора!..

Сильный удар грома, сопровождаемый долгими раскатами, раздался в тишине.

— Вперед!.. — шепнул Розэн.

Тридцать человек налегли на дверь, после усилий она распахнулась.

Буря разыгрывалась все сильнее и сильнее. Тропический дождь лил шумным потоком. Казалось, стихии решились помогать бунтовщикам.

— Смелей, товарищи! — поощрял Бастьен.

Но не успела толпа сделать и десяти шагов, как раздалась команда:

— Стой!..

— Боже мой... — вскричал 883, сжимая кулаки, — нас выдали!..

— Измена!.. — сказал кто-то.

— Измена!.. — прорычал Розэн. — О, черт возьми, изменник дорого заплатит нам за это!.. Но все-таки вперед!.. Мы сильнее!..

Ободренные этой фразой, анархисты двинулись на невидимых врагов.

Тут Розэн схватил Бастьена за руку.

— Ложись!.. — приказал он ему шепотом.

Макарон инстинктивно повиновался.

В этот момент послышалась новая команда:

— Пли!..

Грянули выстрелы, и трое мятежников упали.

Увидев кровь товарищей, остальные, обезумевшие от злобы, продолжали наступать.

Снова защелкали курки, и десять других грохнулись наземь.

Оставшееся небольшое количество бунтовщиков, видя бесполезность сопротивления, сдалось солдатам.

Пользуясь беспорядком, Розэн и Макарон ползком пробирались к своей казарме.

Разбуженные перестрелкой, остальные острожники хотели поспешить на помощь товарищам.

— Слишком поздно, — удержал их Розэн, — нас предали...

И лицо его выражало глубокое отчаяние.

— Кто же нас предал? — спрашивал Бастьен.

— Когда-нибудь это откроется!.. — отвечал 883. — Теперь же молчи, мы спасемся... Иди за мной...

Пока оставшихся в живых бунтовщиков водили к коменданту на допрос, а затем запирали в тюремных казематах, оба предводителя восстания незаметно вернулись в казарму и проскользнули на свои койки.

Мало-помалу порядок восстановился.

Надзиратели, предупрежденные Розэном, допустили разгореться бунту, а в должный момент, заранее приготовясь, не дали ему осуществиться до конца.

Утром, когда он предавал товарищей, ему разрешили так действовать.

Начальство нимало не огорчилось, что, благодаря этому, отправили к акулам нескольких опасных анархистов, серьезно беспокоивших Париж и причинявших много хлопот администрации острова Ре.

Дальше мы увидим, как Розэн воспользовался своей изменой, теперь же он был уверен, что его перевод на континент, в награду за донос, вопрос только времени.

Итак, первый шаг на пути к свободе был им сделан.

Глава 9. Елена Рюиц

IX. Елена Рюиц

В этот момент барон Сен-Маглуар встал с кресла, прервав свои мечтания. Бросив на пол потухшую сигару, он нервно зашагал по комнате.

Тени несчастных, которых Розэн подставил под ружейные пули, чтобы по их трупам уйти с острова Ре, появлялись перед его глазами. Ему казалось, что он слышит их голоса, сливающиеся с треском выстрелов:

— Подлец!.. Подлец!..

Барон Сен-Маглуар пожал плечами.

— Подлец?.. Нет, нет!.. У Розэна не было других средств... Если 883 посеял на своей дороге несколько трупов, значит, так уж сложились обстоятельства!..

Победа требует жертв, к славе победителей всегда примешивается пролитая кровь. Кто же виноват, что дураки ничего не замечали? Пережившие возмущение, сурово наказанные комендантом, не смели назвать того, кто подговаривал их к бунту, остальные, знавшие больше и имевшие возможность выдать Розэна с головой, все были убиты; что же касается Бастьена, так тот никогда и не сомневался в гнусной роли, разыгрываемой Гастоном. Но негодяй понял, что, помогая Розэну, он тем самым связывает его по рукам и ногам, и рассчитывал, тесно сплотившись с ним, бежать вместе.

Розэн немало боролся. Он не принадлежал к числу мелких преступников, ссылаемых в Кайенну, это был человек холодный, решительный, готовый на все ради достижения своей цели.

Прогулка по комнате успокоила расстроенные нервы барона. Он разделся, лег в постель и заснул, думая о всевозможных денежных операциях, предстоящих ему завтра.

Оставим его покоиться спокойным сном, а сами станем продолжать историю похождений Розэна.

Награда, ожидаемая 883 за донос, не замедлила стать свершившимся фактом. При этом он так ловко вел себя, что острожники, подозревая истину, продолжали считать его своим другом. Комендант значительно сократил часы его работ, ослабил надзор и вместил в острожной конторе в качестве письмоводителя.

Бастьен, по прозванию Макарон, благодаря Розэну, тоже чувствовал себя в более лучшем положении и не старался проникать в глубь вещей. У него была гибкая совесть, и он закрывал глаза на все проделки своего товарища. Короче, он был вполне предан Розену, смелость которого приводила его в восхищение.

— Всегда, — рассуждал Бастьен, — одни страдают, а другие этим пользуются... Наш девиз: каждый за себя!.. Черт их дергал лезть вперед!..

Вот все сожаление, высказанное им к убитым товарищам. Он продолжал жить как ни в чем ни бывало, стараясь идти в ногу с Розэном.

Следуя заранее обдуманному плану, Розэн изо дня в день завоевывал все более и более симпатии начальства. К тому же и другое обстоятельство очень помогло интересам молодого бандита. Комендант страстно увлекался электричеством и все свободное от службы время посвящал изучению любимого предмета. Он получал массу американских, французских, немецких и английских научных журналов, и Гастон, превосходно владея языками, переводил статьи, необходимые начальнику. Мало-помалу комендант так привык к молодому человеку, что почти не замечал, что возле него сидит каторжник. Прекрасное образование Розэна еще усиливало эту иллюзию, и спустя три месяца 883 пользовался уже относительной свободой.

Он стал чем-то вроде комендантского секретаря, все время проводя у него, только вечером обязанный являться на перекличку в острог.

Но мысль о бегстве не оставляла его, и он придумывал и изучал всевозможные средства к осуществлению своего плана.

Убежать не трудно. Преступников такое множество, что уследить за всеми невозможно. О беглом могут узнать только вечером при перекличке. Но необходимо подумать о дальнейшем. Каторжники обыкновенно бегут без денег, не имея другой одежды, кроме арестантской куртки, по которой их тотчас же узнают. Они никуда не смеют явиться. И вот, проплутав по незнакомой местности, голодные и больные, они в большинстве случаев сами добровольно возвращаются в острог.

Розэн мечтал не об этом.

Он знал прекрасно, что бежать через Французскую Гвиану не имеет никакого смысла. Змеи и ягуары не долго дадут беглецу пользоваться свободой. Необходимо пробраться в Голландскую Гвиану.

Ах, если бы его перевели на Марони или в Сен-Лоран! О, тогда он попытал бы счастья! Но прежде всего необходимы деньги, чтобы раздобыться приличной одеждой и достигнуть Венесуэлы, так как голландцы, не желая увеличивать население своей территории каторжниками, выдают их французской администрации, и тогда уж мечтать о свободе нелепо!

Розэн жил полный надежд. Он верил в свою звезду.

Его бархатистые глаза, врожденная элегантность, несмотря на куртку каторжного, чарующий голос и деликатные манеры очаровали одну женщину.

Каторжника любили.

Ту, чье сердце было побеждено 883, звали Еленой Рюиц, служившей в доме коменданта гувернанткой при его детях.

Небольшого роста, изящная брюнетка с голубыми глазами, Елена олицетворяла тип настоящей испанки, обольстительной и очаровательной.

Розэн частенько встречался с ней в доме коменданта, когда приносил ему работу. 883 казалось, что она смотрела на него сначала только с любопытством, а затем в ее взглядах он ясно различил выражение восхищения и жалости к человеку, с правильными и тонкими чертами и сочными губами, созданными для страстных поцелуев.

При своей сообразительности и знании женщин, каторжник сразу понял все выгоды, какие он мог приобрести от близости с Еленой Рюиц. Он видел в ней натуру романическую, душу, жаждущую сочувствия, и сердце, готовое на всякие жертвы. Понемногу ему удалось оказать ей массу мелких услуг и показаться покорным и почтительным. Он, как тень, ходил по ее следам, когда она гуляла в саду с детьми коменданта, пользуясь ничтожнейшими случаями, чтобы заговорить с ней, и употребляя все средства обольщения, которыми природа так щедро его наградила.

Вскоре ему посчастливилось.

Один из сыновей коменданта, пуская в бассейне маленькую игрушечную лодочку, потерял равновесие и упал в воду. Елена, занятая с другими детьми, ничего не видела. Но Розэн, очутившийся тут как бы случайно, поспешил на помощь к маленькому шалуну, который благодаря этому отделался легким испугом и холодной ванной.

Вся дрожа при мысли о несчастье, которого она избежала, молодая девушка горячо благодарила Розэна.

— Сударыня, — ответил 883, устремив на нее свои горящие глаза, — это я должен благословлять счастливый случай, позволивший мне услышать из ваших божественных уст слово, которое для несчастного каторжника явилось как бы благотворной росой, упавшей на засохший под палящим солнцем цветок!..

Молодая девушка покраснела.

Фраза, сказанная тихим, гармоничным голосом, придававшим ей необыкновенное выражение, смутила Елену. Не дождавшись от нее ответа, Розэн прибавил с грустной улыбкой:

— Позвольте мне уж до конца быть вам полезным... Принесите поскорее сухое платье для ребенка... Вы здесь его переоденете и этим, быть может, избегнете выговора... Я пока побуду с детьми...

Елена быстро исполнила дружеский совет.

Пока она переодевала мальчугана, вполне успокоившегося от испуга, 883, превосходно играя комедию, сел возле нее с выражением неизъяснимой грусти на лице.

Несколько минут длилось молчание, прерванное глубоким вздохом Розэна. Он провел рукою по глазам и встал, плотно стиснув губы, точно боясь излиться перед молодой девушкой в жалобах на свою судьбу.

— Вы уже уходите? — спросила Елена — Позвольте же мне еще раз поблагодарить вас и сказать, что я никогда не забуду одолжения, которое вы мне оказали. Без вас ребенок утонул бы.

Розэн молчал, закрыв лицо руками. Затем, сделав шаг, он с выражением полнейшего отчаяния, снова упал на скамью.

— Вы несчастны... не правда ли? — спросила молодая девушка, очень взволнованная.

Он утвердительно кивнул головой и подвинулся к ней.

— Да, я несчастлив!.. И вам трудно понять, какие ужасные страдания я испытываю в этот момент... Эта позорная куртка жжет меня!.. Ах, сударыня, если бы вы знали... если бы вы только знали!..

В одно мгновение он мысленно уже сочинил целый роман, подходящий к данному случаю.

Он очутился здесь, спасая друга от бесчестия, может быть, даже от самоубийства... Но безжалостное общество заклеймило его самоотвержение позором!..

Елена слушала, полная сожалений к несчастному, интересуясь судьбой бедного малого, наказанного так жестоко из-за желания сделать доброе дело. Она обладала живым воображением и легко подчинялась впечатлениям минуты. Она знала, что каторга, также как и гильотина, имеет своих мучеников, и для нее теперь этот каторжник являлся жертвой несправедливости судьбы, пострадавшей за дружбу.

Она протянула ему руку.

— Мужайтесь!.. — сказала Елена. — Быть может, настанет день, который заставит вас забыть все невзгоды!..

— О!.. — шептал 883, покрывая поцелуями изящную маленькую ручку, которую он держал в своих и которая дрожала от прикосновения его губ. — И вы меня не презираете?..

— Вы страдаете, — просто ответила молодая девушка, — и мне бы хотелось вас утешить...

Розэн нашел, что на этот раз довольно.

— Вероятно, господин комендант ждет меня... я должен вас покинуть... Прощайте, сударыня, вы мне подали высшую надежду... Благодаря вам, пария еще верит в счастье, которое он считал навсегда для себя потерянным...

Елена подняла на него свои большие голубые, как небесная лазурь, глаза, и ее маленькая ручка нервно сжала руку бандита.

— Да, да, надейтесь, — прибавила она, сильно волнуясь, — надейтесь!..

Отойдя на несколько шагов, Розэн обернулся и послал ей нежный воздушный поцелуй.

Молодая девушка, казалось, не заметила этого жеста. Она вся трепещущая поднялась со скамейки и, чтобы скрыть волнение, приняла участие в играх детей.

Удаляясь, Розен самодовольно ухмылялся.

— Отлично, — говорил он себе, — все идет как нельзя быть лучше!.. Она меня полюбит, и благодаря ей я расстанусь с этой проклятой землей!.. Меня погубили женщины, так пускай же женщина и спасет!..

С этого дня любовь действительно закралась в сердечко Елены. Романическая натура толкала молодую девушку в объятия этого чародея. Чем больше она убеждалась, что он несчастлив, тем сильнее она любила и надеялась доставить ему в обществе снова то положение, которого он был так несправедливо лишен.

Розэн с изумительной ловкостью и искусством разыгрывал комедию с гувернанткой комендантских детей. Он остерегался резких приемов и, прикинувшись сентиментальным, умно рассчитав все свои поступки и речи, довел Елену постепенно до того, что она превратилась в игрушку в его руках. Он придумал средство быть чаще возле нее. 883 восхитительно умел занимать детей, что очень нравилось родителям, почему они охотно позволили исправившему каторжнику проводить с ними все рекреации.

Однажды, когда дети играли с маленькой кареткой, сделанной Розэном, Елена, почувствовав прилив откровенности, рассказала своему возлюбленному всю свою жизнь, полную драматизма.

Елена родилась в Сантьяго на Кубе, где отца ее расстреляли испанцы за то, что он защищал свободу своей родины. С самого начала кровавых событий Рюиц встал во главе восставших кубинцев. Это случилось в 1868 году, когда родилась Елена. Детство свое она провела на полях сражений, следуя за инсургентской армией, и росла под грохот пушек и ружей. Воздух, которым ей приходилось дышать, был пропитан пороховым дымом и кровью.

Она со слезами на глазах рассказывала о тех, которых больше уже не существовало.

Розэн, казалось, слушал с большим вниманием рассказ молодой девушки.

— Вы тоже несчастны, сударыня!.. — сказал он.

Елена молчала, а Розэн, бросив на нее один из тех взглядов, которые он пускал в ход, желая очаровать, грустно прибавил:

— О, я вас понимаю!.. Как и я, вы были жертвой несправедливости судьбы!..

Молодая девушка не обратила даже внимания на дерзкое сравнение. Она слышала только его голос, горячий, страстный, дрожащий, звучавший в ее ушах необыкновенной лаской.

Она продолжала свой рассказ, все более волнуясь по мере того, как приближалась к ужасной драме, героиней которой была сама.

После первого восстания кубинцев Рюиц, голова которого была оценена испанцами, едва спасся бегством. Вместе с женой и дочерью на шхуне американских контрабандистов он добрался до Нью-Йорка, где узнал все ужасы нищеты, затерявшись в большом, безжалостном городе. Госпожа Рюиц, не будучи в состоянии вынести подобного существования, заболела. Рюиц обратился за помощью к нью-йоркским богачам, и один из них, сжалившись, дал ему место конторщика на своей промышленной фабрике. Но помощь пришла слишком поздно: мать Елены умерла. Но, по крайней мере, навеки закрывая глаза, она утешалась тем, что оставляет любимого мужа и уже взрослую дочь не нуждающимися в куске хлеба.

Понемногу Рюиц увлекся делами и захотел стать еще более богатым, чем когда-то был на Кубе. В его сердце вечно кипела ненависть к притеснителям, и он мечтал о дне, в который борьба возгорится снова. Его честность и разумное отношение к делам вскоре обратили на него внимание патрона. Он сделал его сперва доверенным лицом, затем принял в половину и, как сметливый янки, лелеял при этом заднюю мысль. Он поддерживал кубинца, мечтая увидеть Кубу свободной и открытой американской коммерции. Эта жемчужина Антильских островов стоила того, чтобы похлопотать об ее освобождении из-под испанского ига.

Елена жила, не слыша ничего другого, кроме заговоров предполагаемого возмущения, и, насколько могла, старалась помогать отцу в его планах.

Воспитанная совершенно по-американски, молодая девушка, изучив английский и французский языки, увлеклась всевозможными видами спорта: гимнастикой, верховой ездой, велосипедом, грациозно владела шпагой, умела обращаться с пистолетом, восхищая своими способностями окружающих. Она отдавалась подобным занятиям со всей страстью своей горячей натуры, чтобы, когда понадобится, повсюду сопровождать отца, если только он снова поднимется на притеснителей. Масса молодых американцев искала ее руки, но Елена всем отказывала. Сердце ее было не свободно — оно принадлежало родине.

Вскоре действительно кубинцы снова поднялись. Чтобы встать в главе их, Рюиц бросил все и отдал как самого себя, так и все свое состояние республиканской партии.

Елена хотела следовать за отцом, чтобы сражаться рядом с ним, но Рюиц, предвидя, что на этот раз борьба будет дикая и безжалостная, не согласился взять ее. Он оставил ее в Нью-Йорке у своего друга-фабриканта.

Дочь инсургента с восторгом читала в журналах депеши, возвещавшие о первых успехах республиканцев. Неужели жемчужина Антильских островов, наконец, вздохнет свободно? Увы, нет! Победы инсургентов продолжались очень недолго. Плохо обученные и плохо вооруженные, они были быстро подавлены превосходными силами королевских войск. Тюрьмы едва вмещали всех бунтовщиков, число которых с каждым днем увеличивалось, так как то здесь, то там ловили скрывающихся от законной кары.

Елена остановилась, тяжело дыша. Страдания соотечественников душили ее.

— Елена, Елена, — сказал Розэн, нежно сжимая ее ручку, — забудьте тяжелое прошлое, будущее, наверно, окажется лучше... Счастье снова вам улыбнется!

Бандит прекрасно знал, что для утешения этой экзальтированной души необходимы цветистые фразы, и его отчасти восточное происхождение значительно облегчало задачу.

Вздохнув, молодая девушка продолжала. Она дошла до самого трагического момента своей жизни.

Однажды Елена узнала из телеграмм ужасную новость: тяжело раненый в одном кровопролитном сражении, ее отец попался в руки испанцев, и дочь ясно поняла, что тот, кого она обожала, должен умереть. Рюиц, поднявший оружие против законного правительства, не мог избегнуть казни. Единственное средство, милость — спасло бы его.

Елена, не теряя времени, тотчас же полетела на Кубу, с одной только мыслью: во что бы то ни стало спасти отца, готовая перенести всевозможные унижения. Она бросилась к ногам испанского главнокомандующего, протягивая руки, смотря на него своими большими глазами, орошенными слезами, и робко умоляла о милости.

Генерал — немец, натурализованный в Испании, — резкий и жестокий, не имел никакого понятия о великодушии. Но девушка, валявшаяся в его ногах, была прекрасна, а горе еще сильнее оттеняло ее красоту. Он долго смотрел на нее, и вдруг его охватило страстное желание обладать этим дивным телом. Какое ему было дело, что она дочь инсургента, врага отечества! Он жаждет ее, и она будет принадлежать ему!

— Встаньте, сеньорита, — сказал он вежливо. — Королеве не место у ног своего подданного!..

Он взял ее за руку и, усадив рядом с собой, излился молодой девушке в страсти, которую она ему внушила. О, если бы она полюбила его, если бы согласилась подарить ему минуту блаженства, о которой он так мечтает!.. Конечно, он не имеет права освободить Рюица от наказания, но он даровал бы ему жизнь... Он даже дал бы возможность ему бежать, и она, вместе с отцом, могла бы спокойно пробраться в Америку...

Елена едва сдерживала свое негодование. Ей хотелось плюнуть в лицо, высказать всю ненависть и презрение этому низкому человеку, этому чудовищу, но жизнь обожаемого отца зависит от него. Однако жертва, требуемая генералом, была такова, что молодая девушка не сразу решилась. Мысль принадлежать злодею, запятнанному чистой кровью несчастных кубинцев, казалась ей отвратительной.

Генерал же, точно поняв смущение молодой девушки, взял ее за руку, которую она не посмела отдернуть, и сказал ласковым отеческим тоном:

— Сеньорита, верьте, я лучше, чем обо мне говорят... Будьте спокойны, у меня нет желания завладеть вами насильно...

Елена, дрожа от страха и негодования, ничего не отвечала.

— Я, — прибавил генерал, — прикажу отложить казнь Рюица до завтрашнего утра... В 8 часов я явлюсь к вам, участь вашего отца будет всецело зависеть от вашего решения. Здесь вы у себя, с вами обойдутся со всей предупредительностью, какой вы заслуживаете.

Он повернулся к выходу, Елена его удержала.

— Генерал, — прошептала она, — я вас умоляю только об одном...

— Говорите, говорите, сеньорита, до завтрашнего утра все ваши желания для меня закон!..

— Устройте так, чтобы мой бедный отец и не подозревал о моем присутствии здесь...

— Будет исполнено!..

На следующее утро генерал, войдя в палатку, где Елена провела ночь, нашел свою жертву готовою на все.

Она долго и много думала, прежде чем согласилась опозорить себя и отдаться ненавистному человеку. Да, она заплатит своей честью за жизнь горячо любимого отца.

Генерал обещал сперва помочь ей незаметно уйти из лагеря, затем освободить Рюица, с которым она встретится будто бы случайно за бивуачной линией, и таким образом он не узнает, какою ценою получил освобождение.

По просьбе Елены он немедленно же подписал два свободных пропуска ей и ее отцу. Молодая девушка быстро спрятала драгоценные бумаги за корсаж. Час жертвы пробил, и Елена закрыла глаза и отдалась...

Вдали послышался треск ружейных выстрелов.

Дочь Рюица, которую охватило предчувствие чего-то страшного, с нечеловеческой силой вырвалась из объятий чудовища, она бросилась к выходу и остолбенела, с широко раскрытыми глазами.

Рев раненой тигрицы огласил весь лагерь.

В нескольких шагах от палатки ее отец, весь в крови, корчился в предсмертной агонии, пораженный двенадцатью пулями.

— Идиоты!.. — ворчал генерал. — На кой черт они так спешили?

Он хотел выйти, но Елена заслонила дорогу. Дуло револьвера сверкнуло в ее руке.

— Подлец! — вскричала она. — Ты должен умереть!..

Прежде чем испанец мог что-нибудь сообразить, курок щелкнул и генерал, завертевшись на месте, упал, не испустив ни одного звука.

На шум выстрела вбежали солдаты и обезоружили молодую девушку. Она была арестована и заключена в соседнюю крепость, приговоренная полевым судом к расстрелу. Но красота, молодость и дочерняя любовь расположили в пользу Елены многих офицеров: они подали генерал-губер­натору Кубы прошение о помиловании. Менее жестокие, чем их начальник, заплативший жизнью за свой низкий поступок, они надеялись на милость.

Их участие спасло молодую девушку.

Глава 10. Бегство

X. Бегство

Независимо от себя, при рассказе этого трагического события Розэн на этот раз вполне искренно пожалел гувернантку и, сжав ручку Елены, шептал:

— Бедное, несчастное дитя!..

Со своей стороны она чувствовала необычайное влечение к этому молодому человеку, который ее сожалел, говорил так нежно, ласковый голос которого, точно целительный бальзам, лился на ее душевные раны. Она доверчиво шла навстречу каторжнику, казавшемуся ей добрым и достойным ее любви за свои страдания.

Однако в то время как Елена вполне отдавалась своему чувству, Розэн после минутной вспышки рассуждал уже более хладнокровно.

«Черт возьми, — думал он, — неужели я увлекся серьезно? Нет! Маленькую интрижку я еще допускаю, но не больше... Мне необходимо богатство, могущество, а если я полюблю Елену, она явится помехой для достижения всего этого!..»

— О, — повторяла Елена, вся еще отдавшаяся тяжелым воспоминаниям, — почему я не умерла?.. Отчего испанцы меня сейчас же не растерзали?.. Для чего я должна влачить свое жалкое существование?..

— Не говорите так, сударыня... Будущее принадлежит тем, умеет терпеливо ждать и надеяться... Не заглядывайте в прошлое, покройте вуалью его ужасы...

— Но для чего мне обманывать себя?.. Я уверена, что бедной гувернантке не суждено больше знать радости!..

Он не ответил, но взглянул на нее так, что Елена смутилась. Ее рука тихонько ответила на дружеское пожатие Розэна, и они оба задумались, она — убаюкиваемая сладкой мечтой, с сердцем, переполненным нежностью, он — превосходно разыгрывая комедию робкой любви.

Но вот гувернантка возобновила прерванный рассказ.

Когда Елена сидела в крепости, в ожидании решения генерал-губернатора Кубы, два репортера большой американской газеты явились к ней.

Один из них, Гаррис, был американец, высокого роста, худощавый, флегматичный, с угловатыми манерами, лицо которого никогда носило на себе ни малейших признаков волнения. Он стенографировал ответы молодой девушки на вопросы, предлагаемые ей его собратом, — этот звался Лемуэном и был француз. Совсем молодым, из страсти к приключениям, он покинул Париж и перебрался в Новый Свет. Журнал, в котором они работали, отправил их на Кубу, чтобы иметь специальные корреспонденции о ходе войны, снабдив их необходимыми документами и деньгами.

Лишь только им стало известно, что инсургент Рюиц был так вероломно казнен, несмотря на страшную жертву, принесенную дочерью ради его спасения, и драму, разыгравшуюся затем в палатке главнокомандующего, заплатившего жизнью за совершенную подлость, Лемуэн и Гаррис захотели лично переговорить с благородной девушкой.

После первого свидания, разрешенного корреспондентам не без особенных усилий с их стороны и денежных подкупов, в голове француза зародилась великодушная идея.

— Слушай, Гаррис, — сказал он американцу, — надо спасти молодую девушку...

— Я готов, — ответил тот флегматично.

— Мы ее похитим из крепости...

— Отлично!..

— Даже силой, если это окажется необходимым...

— Согласен...

— При некоторой смелости и с револьверами в руках, мы наверно добьемся успеха...

— О, еще бы!..

Так как Гаррис был чистокровным американцем, то на его иногда довольно эксцентричные выходки смотрели сквозь пальцы. Военное начальство Кубы не претендовало, что, куда бы он ни пошел, за ним возили гигантскую корзину с превосходнейшими сортами французских вин, до которых он был большой охотник.

Лемуэн рассчитывал осуществить свой план именно при помощи этой корзины или, вернее, тем, что в ней заключалось. Но прежде чем пустить бутылки в ход, Гаррис, по совету своего собрата, прибавил в каждую по нескольку капель наркотического средства, достаточного, однако, чтобы усыпить пожелавших отведать вкус французского винограда.

Объявив о своем отъезде, назначенном завтра утром, журналисты на прощанье предложили гарнизону выпить за процветание Испании. Отказа не последовало, и гигантская корзина вскоре оказалась совершенно опустошенною. Солдаты и офицеры, весело чокаясь с любезными корреспондентами, уничтожали бутылку за бутылкой и мало-помалу, сами того не замечая, погрузились в глубокий сон.

Тогда Лемуэн и Гаррис преспокойно освободили Елену из заключения.

— Вот как это просто, — сказал француз, переступая порог каземата.

— О, да!.. — согласился американец.

Дочь Рюица не знала, как выразить свою благодарность двум нежданным избавителям.

— Полноте, сударыня, — успокаивал ее Лемуэн. — Скорее мы должны благодарить вас... Напечатав вашу историю, мы будем вполне вознаграждены... Не так ли, Гаррис?..

— Конечно!..

Журналисты, заранее приготовив лошадей, быстро добрались до берега, где их ждала яхта, предоставленная издателем газеты в их полное распоряжение...

Это похищение явилось венцом их репортерской деятельности.

Вместе с Еленой смелые журналисты приехали в Нью-Йорк, там, благодаря помощи француза, молодая девушка могла прожить некоторое время, ни в чем не нуждаясь, пока Лемуэн не отыщет для нее какого-нибудь дела.

Но, к несчастью, ему вскоре пришлось с ней расстаться: опасная болезнь старой матери требовала его присутствия, и он уехал во Францию.

Судьба еще раз отнеслась жестоко к молодой девушке.

Однако Лемуэн не забыл о Елене, которая уже считалась его невестой. Он писал ей, но, к сожалению, его письма не доходили до нее. Она блуждала по мостовой огромного американского города, умирающая с голоду, проводя ночи в ночлежных приютах.

Гаррис покинул ее.

Для этого практического человека женщина была только очень миленьким, интересным зверьком. Чтобы спасти Елену в отсутствии ее жениха от нищеты, он предложил ей путешествовать по городам Соединенных Штатов и читать публично историю своей жизни.

Предложение нового Барнума возмутило гордую кубинку, она резко отклонила его, и американец, хладнокровно пожав плечами, исчез и уж больше не интересовался ею.

— Вы отказываетесь от состояния, мисс, — сказал он, — и поступаете очень глупо... Больше нам говорить не о чем... До свидания...

Как раз в это время редакция журнала, в котором он работал, предложила Гаррису отравиться в Судан давать корреспонденции об английской экспедиции в Хартум, на что журналист согласился, забыв даже и думать о маленькой дурочке, отклонившей его блестящее предложение.

С тех пор, оставшись одинокой, Елена узнала страшную нищету. Напрасно она обращалась к банкирам, друзьям и покровителя своего отца; разоренные кубинским восстанием, они не желали знать о несчастной девушке, косвенной причине их денежных неудач.

Однажды, когда она бродила, решив покончить свое жалкое существование, с ней случайно встретилась пансионская подруга. Последняя, охваченная жалостью к Елене, взяла ее к себе.

Американка, но вышедшая замуж за француза, начальника исправительных тюрем в Гвиане, приехав на несколько дней в Нью-Йорк повидаться с родственниками, предложила Елене ехать вместе ней в Кайенну. Но гордая кубинка согласилась только на том условии, чтобы быть гувернанткой ее детей, не желая жить у подруги из милости.

— Вот какова моя грустная жизнь, — закончила молодая девушка, подняв на Розэна глаза, полные слез. — Вы видите, что я была права, желая, чтобы меня расстреляли на Кубе... Тогда я была бы счастлива! А теперь для меня все кончено, кончено!..

Розэн прервал ее.

— О, Елена... до встречи с вами я также не смел более верить в счастье... но теперь я уже подумаю так... Увидя вас, мое сердце живее забилось в груди, и я снова люблю жизнь!.. Если вы захотите разделить со мной существование, стать моим другом, добрым гением, я буду способен сделаться лучше... Ваша любовь дала бы мне силы на борьбу с несправедливостью и, может быть, тогда мне снова удалось бы завоевать себе место в обществе...

Он долго говорил, придавая своим словам выражение искренности. Елена чувствовала себя опутанной сетями этого опасного птицелова. Розэн был такой превосходный комедиант, что мог бы обмануть и менее доверчивых, чем эта молодая девушка, которая ухватилась, как утопающий за соломинку, за надежду быть любимой, любить, чтобы жить счастливо и свободно.

Розэн завладел ею совершенно: она была готова ради него на все! Если бы он пожелал, она пошла бы с ним хоть на край света, готовая перенести всевозможные лишения и опасности.

Чтобы Розэн мог бежать из острога, она предложила ему 1000 франков, скопленную ею за несколько лет службы у коменданта. Розэн с радостью, плохо скрытой, согласился воспользоваться деньгами, в данный момент пришедшимися ему как нельзя более кстати. Он постарался при этом убедить молодую девушку не рисковать собой и позволить бежать ему одному. Она боролась, не желая расстаться с любимым человеком, боясь навсегда потерять его. Она предпочитала умереть вместе с ним, чем жить в разлуке.

Но 883 был настолько ловок, что сумел победить ее, он открыл ей весь свой план.

— Дорогая моя, я не возьму от вас всего, оставьте себе столько, сколько необходимо на переезд в Колон... Добравшись до этого города, я немедленно извещу вас... Письма, адресованные на ваше имя, здесь не вскрывают, значит, вы вовремя узнаете о дальнейшей моей судьбе и немедленно же отправитесь по тому адресу, который я вам сообщу... Мы встретимся там и уже вместе поедем в Сан-Франциско, где я найду себе занятия... Умоляю вас согласиться на это... Бежать вместе опасно... Чего доброго, вам пришлось бы заплатить свободой за великодушную помощь, оказываемую мне... Не противьтесь моим советам, этим будет обеспечен успех моего бегства и нашего будущего счастья!..

Он несколько раз возвращался к этому разговору, дополняя свой план все новыми и новыми деталями, доказывавшими практическую сторону смелого предприятия и ручавшимися за успех.

Конечно, в конце концов, Елена была побеждена его красноречием. Она отдала ему 800, оставив себе 200 франков на переезд в Колон.

Но Гастон не мог бежать с проклятого острова, надо бы ждать какого-нибудь счастливого случая, который и не замедлил представиться.

Коменданта спешно вызвали в Сен-Лоран, и он взял с собой Розэна в качестве секретаря.

Сен-Лоран!.. Да ведь это открытая дверь его свободы! Сердце 883 учащенно забилось, когда начальник объявил ему эту новость. Наконец-то его мечта осуществится!

Прощаясь с Еленой, Розэн разыграл превосходную комедию. Он плакал, расставаясь с нею, утешая ее божественным будущим. Гувернантка снова робко просила взять ее с собой, но Розэн не хотел подвергать ее всем ужасам бегства.

Комендант, отправляясь куда-нибудь, постоянно брал с собой и всю свою семью, но на этот раз, уезжая на следствие в Сен-Лоран, где взбунтовались арестанты, он решил ехать один. Мало ли что могло произойти. Заключенные там уже давно жаловались на дурное обращение надзирателей и на плохую пищу, поэтому тюремное начальство, опасаясь открытого бунта, сообщило коменданту, что только его присутствие положит конец беспорядкам.

Уехав на другое утро с одним Розэном, комендант, увлекающийся электричеством, всю дорогу рассуждал с секретарем о своем любимом предмете, забыв о причинах, по которым его вызывали в Сен-Лоран.

Обыкновенно комендант отправлялся на казенном судне «Разведчик», но на этот раз, вследствие почти внезапного отъезда начальника, оно не было приготовлено, и ему пришлось уехать на небольшой паровой шлюпке.

Взяв с собой провизии на двое суток, они поплыли.

Розэн ехал, обдумывая последние подробности своего плана, у него было 800 франков. Но что они значили для него, привыкшего швырять тысячами? Однако, благодаря этой маленькой сумме, он легко доберется до какого-ни­будь города и безбедно просуществует первые три-четыре дня.

Он вспоминал сцену расставания с Еленой. Влюбленная горячо обняла его и поцеловала.

— До скорого свидания, Гастон, — сказала она дрожащим голосом, удерживая рыдания. — С нетерпением буду ждать вашего письма, чтобы немедленно же поспешить в Колон, где вы меня встретите...

— Прощайте, дорогой друг, — воскликнул 883, притворяясь не на шутку взволнованным, — мысль, что скоро мы будем свободны, дает мне силы и смелость победить все препятствия и опасности, которых будет немало!.. Но успокойтесь, благодаря вашей великодушной жертве, я восторжествую!.. Через три недели вы получите мое письмо: «Дорогая невеста, поспешите в объятия вашего жениха!..»

И они расстались, обменявшись долгим и горячим поцелуем.

Елена заперлась в своей комнате, взволнованная, озабоченная, терзаемая самыми мрачными мыслями.

Оставив далеко за собой ненавистный остров Ре, Розэн заметил человека, копошащегося возле машины и подливавшего масло в ее механизм. 883 сразу узнал в нем свою правую руку — Бастьена, по прозванию Макарон, исполнявшего обязанности кочегара. На эту должность постоянно брали каторжника, который хорошим поведением отличался среди других. Двое надзирателей, вооруженные револьверами, находились тут же, чтобы размозжить ему голову при первой попытке бегства, а также и для охранения перевозимых денег, депеш и важных документов.

Каторжники, увидя друг друга, обменялись многозначительным взглядом, и в то время как комендант, увлеченный интересной статьей по электричеству, уткнулся в журнал, Розэн незаметно передал Бастьену небольшой клочок бумажки.

Отойдя к машине, кочегар прочел следующее:

«Я бегу послезавтра. Постарайся последовать моему примеру. Мы встретимся в Валенсии (Венесуэла). Оттуда отправимся вместе за золотом, из которого ты получишь половину. До скорого свидания... Да здравствует свобода!»

Прочтя записку, Бастьен посмотрел на Розэна и кивнул головой, как бы давая этим понять, что хороший пример товарища он не оставит без подражания.

Выйдя из шлюпки в Сен-Лоране, 883 пожал руку кочегару.

— В Валенсии?.. — шепнул он ему.

— Да, да... — ответил другой. — Будь покоен, я от тебя не отстану...

Никто не слышал фраз, которыми обменялись друзья.

Но каким образом Бастьен очутился на шлюпке?

Всем было известно, что его назначил комендант по рекомендации Розэна, поэтому рукопожатие сообщников показалось надзирателям вполне естественным.

Расставшись с товарищем, Бастьен стал тщательно обдумывать средства к побегу. Ему тоже хотелось как можно скорее исчезнуть с этой проклятой земли, быть снова свободным и действовать сообща с человеком, обещавшим его обогатить.

Сойти со шлюпки он мог только по окончании комендантского путешествия — дни и ночи кочегар был обязан проводить возле машины — и Бастьен терпеливо ждал, обдумав на досуге план бегства до мельчайших подробностей. Конечно, Розэну придется немножко поскучать без него в Валенсии, но эта отсрочка ничуть не огорчала достойного сподвижника 883, в конце концов он добьется своего.

Со своей стороны Розэн тоже не терял даром времени. В свободные часы комендантский секретарь внимательно изучал топографию местности. Он заметил, что присмотр здесь был не особенно тщательный, да и вообще, стража не так многочисленна, как на острове Ре. Караулы морской пехоты не представляли помехи для побега. Голландские таможни и девственные леса, по мнению начальства, должны были составлять самую надежную стражу для охраны людей, которых французское общество почему-либо считало опасными. Все это как нельзя более упрощало осуществление проектов 883.

Прогуливаясь таким образом, Розэн на другое же утро встретился с одним из ссыльных, сразу привлекшим внимание молодого бандита. Он был одного роста, одинакового сложения и, за исключением лица, всей остальной фигурой как две капли воды похож на 883, с тою, впрочем, разницею, что ходил в обыкновенном, а не в арестантском платье.

«Отлично, — подумал Розэн, судьба, видимо, еще покровительствует мне!..»

Он подошел к своему двойнику, привязывающему лодку.

— Здорово, товарищ... Чем ты тут забавляешься? — спросил он.

— Тем же, чем и ты, — мрачно ответил тот. — Тут не очень-то много забав!..

— Так зачем же ты здесь остаешься?..

— А куда же я пойду?.. — удивился ссыльный.

— На свободу!..

— Легко сказать!..

— А еще легче сделать...

— Как так?..

— Очень просто: перебраться на другой берег...

— Вот придумал!.. Для этого надо иметь финансы...

— Сколько?..

— Черт побери, сколько?.. Сотен пять или шесть...

— Ну, такие-то пустяки у меня найдутся...

— Значит, ты набоб?..

— Может быть... А нет ли у тебя желания совершить подобное путешествие вдвоем со мною?..

— Разумеется, есть... Нашел что спрашивать... А когда?..

— Сегодня вечером...

— Чудесно!.. У меня есть на примете старая барка... Я улягусь в ней и буду тебя ждать... Оттолкнув ее от берега, мы прямо по течению поплывем к голландцам...

— Необходимо только заранее нагрузить ее чем-нибудь, чтобы она почти сравнялась с водой... Тогда нас не заметят...

— Будь покоен, это дело нетрудное!..

— Значит, решено?..

— Решено!..

Розэн ушел. Если бы сообщник мог видеть улыбку, игравшую на лице 883, он бы ужаснулся, хотя, в свою очередь, и у него самого мелькала задняя мысль.

— 600 франков... Гм!.. Я никогда и не видел таких денег!..

В тот же вечер заговорщики плыли уже к голландской территории.

Глава 11. Смерть 883

XI. Смерть 883

— Следовало бы потопить нашу барку, — сказал Розэну его товарищ, едва только они вступили на землю, — иначе мы оставим за собой слишком заметный след...

— Ты прав, — ответил 883.

Не медля ни минуты, они набросали в нее камней, в изобилии валявшихся у них под ногами, затем, дергая за канат, дружными усилиями раскачали барку настолько, что она зачерпнула воды и медленно пошла ко дну. Вода забурлила, завертелась воронкой, расходясь кругами, которые становились все меньше и меньше и, наконец, совершенно исчезли, слившись со спокойным течением реки.

Прежде чем отправиться в дальнейший путь, каторжники бросили прощальный взгляд на противоположный берег, где мерцали огоньки Сен-Лорана, утонувшего в спустившейся мгле.

— Комендант, должно быть, ищет меня теперь, — рассмеялся Розэн.

— Пусть старается, — отвечал другой. — Но нам не следует тут медлить... В дорогу, товарищ!..

Беглецы быстро зашагали.

Чтобы скоротать время, спутник Розэна рассказывал свои похождения. Он уже вторично бежит и на этот раз надеется не попасться в руки таможенных стражников, как тогда, когда он ушел из острога вместе с тридцатью другими, из которых половину перестреляли, а остальных доставили обратно в острог. Он знает хорошо дорогу в маленькую индейскую деревеньку Галиби, где начальник племени за деньги, конечно, с удовольствием примет, напоит, накормит и поможет уехать из Гвианы.

Розэн слушал, запоминая дорогу в Галиби, подробно описываемую его спутником, в то же время обдумывая средство избавиться от своего случайного товарища.

— Напрасно ты завел разговор о своем неудачном побеге, — сказал он. — Это наводит меня на грустные мысли... А что, если и с нами случится такая же история!..

— Ну, вот выдумал!.. Тогда мы глупо бежали налегке, ничего не предусмотрев, не имея гроша за душой, что нас и погубило... Индеец нас выдал... Ну, а теперь с твоими денежками мы можем спать спокойно... Только бы поскорее добраться до Галиби...

Они шли по берегу Марони, спокойно катившей свои волны, озаренные лучами луны. Вдали чернелись непроходимые девственные леса, сквозь листву которых никогда не проглядывало солнце.

Товарищи немного передохнули, а затем снова отправились дальше.

Но тут им встретилось затруднение, заставившее беглецов призадуматься. С одной стороны расстилалось огромное болото, с другой — извивалась река, по берегу которой вздымались почти отвесные утесы, оставлявшие узенькую тропинку только для одного пешехода.

— Ступай вперед, — предложил Розэн.

— Э, нет! — улыбнулся другой. — Тебе первое место...

— Мы здесь не в гостиной, чтобы соблюдать глупейшие церемонии.

— Я и не подумаю идти первым...

— Сообщники стояли в некотором расстоянии друг от друга. Одна и та же мысль — воспользоваться узкой тропинкой, чтобы отделаться от товарища, — сразу пришла им обоим в голову. Розэну было необходимо завладеть платьем своего спутника, тот же в свою очередь точил зубы на его золото.

— Но почему же ты не хочешь? — вскричал 883.

— Потому, что не хочу!.. — ответил тот, сверкнув глазами.

Розэн все понял. Он не боялся нападения, уверенный в своей ловкости и надеясь остаться победителем. Конечно, было бы гораздо удобнее, если бы ссыльный пошел впереди по тропинке. Напав на него сзади, 883 легко задушил бы его своими руками, так что он не успел бы даже и вскрикнуть. Теперь, правда, опасность усиливалась, но Розэн еще верил в свою звезду.

После короткого зловещего молчания он подошел к своему товарищу и тоном, не терпящим возражений, приказал:

— Ты пойдешь вперед!..

Но на этот раз его авторитет не помог.

— Ну, нет, брат, шалишь!.. — проворчал другой.

— Я так хочу!..

— Мало ли кто чего хочет!.. Мне вот хочется добраться до твоих денег...

Розэн побледнел и отшатнулся. В руках его сообщника при блеске луны сверкнуло лезвие длинного ножа.

— Деньги, — прорычал он, подходя к 883, замахнувшись страшным оружием, — или я всажу этот нож в твою проклятую глотку!..

По мере того, как он приближался, Розэн все отступал. Он мог бы бежать, но ему было необходимо платье вооруженного бандита и он бесился, что тот в эту минуту сильнее его, нож давал ему преимущество. Розэн этого не предвидел.

Озаренные лучами луны, противники смотрели точно звери, готовые кинуться, чтобы растерзать друг друга.

— Деньги!.. Отдай мне твои деньги!.. — рычал бандит.

Розэн, отступая, хотел выиграть время, чтобы сообразить, что ему предпринять.

— Да у меня их нет, — наконец сказал он.

— Нет?.. А зачем же ты хвастался, когда предлагал бежать вместе?

— Я шутил!..

— Шутил шестьюстами франков?.. Ну, так погоди же, ты дорого заплатишь за это!..

— Я сказал нарочно, чтобы придать тебе смелости...

— Ты сейчас увидишь, смел ли я... Покажи карманы!..

Во время этого короткого разговора Розэн, пятясь задом, уперся спиною в утес. Казалось, спасения не было, как вдруг он радостно вскрикнул: под его ногами оказался увесистый камень; он быстро схватил его.

— Иди, смотри!.. — закричал он.

Бандит заторопился, не выпуская ножа из рук, но не успел сделать и десяти шагов, как Розэн со всей силы швырнул в него камень.

Удар пришелся в самую грудь, и несчастный с глухим стоном упал, как сноп. 883 наклонился, чтобы вырвать нож, но противник, только ошеломленный ударом, отчаянно защищался. Каторжники катались по земле, испуская проклятия. Наконец, Розэн, утомленный борьбой, напряг последние силы и, схватив противника правой рукой за горло, левой старался вырвать нож. Полузадушенный каторжник разжал руку и выпустил страшное оружие. Тогда победитель уперся коленом в грудь несчастного и окончательно задушил его.

Убедившись, что жертва уже не дышит, убийца снял с него платье, которое пришлось ему как раз впору, и еще теплый труп нарядил в свою серую арестантскую куртку, с острожным штемпелем около ворота «№ 883», и панталоны. Воспользовавшись тем же самым камнем, он, не говоря ни слова, размозжил мертвецу голову.

— Ну вот, так тебя никто не узнает!.. — сказал он. — Крысы, крабы и муравьи сделают остальное... Мы поменялись ролями... Каторжник Гастон Розэн умер, 883 больше не существует!.. Мир его праху!..

И он громко расхохотался.

Глава 12. Золотоискатели

XII. Золотоискатели

Дальнейший путь Розэн направил по опушке густого девственного леса, питаясь кореньями и дикими ананасами и утоляя жажду свежей водой ручейков, извивавшихся у подножия деревьев.

Нужно было обладать нечеловеческой энергией, чтобы не упасть от усталости, идя по неровной дороге, то спускавшейся, то поднимавшейся, вязнуть в песке, миновать болота или карабкаться по скалам, ежеминутно рискуя сломать себе голову.

Два раза опасность усиливалась встречей со стражниками голландской таможни, но беглец счастливо избежал их внимания. Ему необходимо было быть свободным, чтобы отомстить обществу, подвергнувшему его суровому наказанию, и эта мысль придавала Розэну силу переносить все мучения и лишения. Колючие ветви кустарников царапали лицо и руки, всевозможные лесные паразиты до крови искусывали ноги, лихорадка мешала спать, но он ничего не чувствовал и шел все вперед и вперед. По ночам он слышал голодный вой ягуаров, бродивших вокруг, почуявших запах свежего мяса, но поглощенный мыслью о свободе Розэн не обращал ни на что внимания, решив идти до тех пор, пока ноги не откажут служить.

Время для беглеца тянулось томительно долго. Усталость доводила его до галлюцинаций. Несколько раз он думал, что сходит с ума.

Пред ним восставал грозный и мрачный призрак убитого товарища. Он точно смеялся над ним, и Розэну казалось, что он слышит его жесткие насмешливые речи:

— Ты напрасно старался отделаться от меня... Все равно тебе далеко не уйти!.. Ты издохнешь так же, как и я!.. Прощай богатство и могущество!.. Да, да... И твой труп будет валяться здесь, неподалеку от моего, на радость насекомым и диким зверям!

Розэн дрожал, голова его горела и была готова лопнуть, между тем как холодный пот градом катился по всему телу, а зубы стучали, не переставая. Но его крепкая натура взяла верх над всем остальным. Спустя немного страшный призрак рассеялся, как туман, и преступник, ускорив шаг, шел дальше, надеясь добрести до желанного поселка краснокожих, где, по словам убитого, можно было хоть немного отдохнуть.

Через несколько дней утомительной ходьбы по берегу Марони беглец увидел какие-то хижины. Полуголые женщины и дети, еще издали заметив его, побежали, испуганные, громкими криками переполошив всю деревню.

Сердце Розэна учащенно забилось. Момент был решительный. От приема, который ему окажут здесь, зависит вся его дальнейшая судьба. Но он был счастлив, дойдя, наконец, до жилища, где мог отдохнуть, утолить голод, заснуть хоть немного, иначе он не способен идти дальше.

А что, если туземцы, прельщенные наградой, выдаваемой администрацией за поимку и доставку беглого преступника, свяжут его и представят властям?

Эта мысль смутила его, но он быстро победил свое волнение и совершенно спокойно, на вид, по крайней мере, вошел в деревню.

Полдюжины круглых деревянных хижин, покрытых листьями, ютились вокруг небольшой площадки, посереди которой стояла хижина значительно больше остальных, очевидно, принадлежавшая начальнику племени. Перед дверью Розэн увидел нескольких человек, а между ними женщин и детей, только что убежавших при его появлении, указывающих на него и испускающих пронзительные крики.

Один из краснокожих отделился от толпы и приблизился к беглому. В нем не было ничего угрожающего. Видя перед собой безоружного и едва стоящего на ногах пришельца, что не избегло его внимания, он оставался совершенно спокойным.

— Кто ты?.. — спросил туземец.

Он выражался на ломаном английском языке.

— Скажи прежде, где я?.. — в свою очередь спросил Розэн.

— Ты в племени юда, в Галиби... — ответил индеец.

— Ты здесь начальник?..

— Да... Но кто ты?.. Откуда и куда идешь?..

— Я англичанин, путешественник, иду из Ойампи, по дороге проводники ограбили меня и, чтобы спасти жизнь, я принужден был бежать от них...

— Тебя ограбили индейцы?.. — рассмеялся краснокожий, показав свои крепкие белые зубы.

— Да, — ответил Розэн. — И теперь я прошу твоего гостеприимства...

— А чем же ты мне заплатишь за него?..

Розэн смутился.

— Слушай, — начал он, — ты видишь я безоружен, но я голоден, меня мучает лихорадка... Хочешь получить пятьдесят пиастров?..

— Смотря по тому, что для этого надо сделать...

— Окажи мне гостеприимство до завтра, затем дай проводников до Парамарибо и там получишь обещанную сумму... — Розэн боялся быть обкраденным и выискивал средства внушить к себе доверие вождя племени юда, не говоря о том, что у него есть деньги. — Ты ведь знаешь туда дорогу?

— Да, мы туда ездим продавать птиц, шкуры зверей и хинную корку...

— Ну так вот, если я не сдержу своего слова в Парамарибо, ты сведешь меня к губернатору, моему лучшему другу, и он заплатит за меня...

Индеец задумался. Дело казалось ему подходящим, тем более что именно завтра они предполагали ехать в голландский город продавать свои товары, и предложение Розэна помимо всего давало ему еще 50 пиастров, так сказать, ни за что, ни про что.

— Я согласен, — сказал он после короткого молчания. — Но если ты наврал, бойся моей мести!.. А теперь пойдем, ты мой гость... Тебя напоят, накормят, уложат спать и приготовят лекарство от лихорадки...

На следующее утро Розэн вместе с начальником и тремя другими краснокожими поместился в просторную лодку и по Марони направился в Парамарибо. Он успокоился совершенно только тогда, когда завидел пушки, охраняющие голландское побережье.

Выйдя в Парамарибо, он расстегнул пояс и вытащил кошелек, данный ему Еленой. Глаза начальника племени заблестели при виде золота.

Розэн, улыбаясь, взглянул на него.

— Ты не ожидал, что я так богат?.. — спросил он.

— Не ожидал, — ответил тот со вздохом сожаления.

— А если бы знал, чего доброго, поступил со мною так же, как и мои проводники?..

— О, нет!..

— Воображаю!.. Получай свои пятьдесят пиастров и убирайся ко всеми чертям!.. Прощай!..

Розэн швырнул деньги краснокожему и без дальнейших объяснений расстался с ним.

На первом же углу он увидел вывеску торговца готовым' платьем и зашел, чтобы приличнее одеться. Он сочинил целую историю о своих несчастьях, вроде той, которою обманул индейца, но торговец прервал его:

— Незачем вам распинаться передо мной, — сказал он самым спокойным тоном. — Я сразу вижу, что вы беглый француз...

Розэн побледнел.

— Но не бойтесь, — заключил он, — тут вы в безопасности...

Беглец хорошо знал, что ему нечего беспокоиться, но, видя себя узнанным, не мог удержаться от легкой дрожи, хотя торговец казался неспособным выдать его. Он немедленно же справился у него относительно судов, готовящихся выйти из порта, и узнал, что нынче вечером американская шхуна собирается отплыть в Валенсию.

Чудесный случай! Бывший 883 тотчас же поспешил к капитану; сторговался с ним и спустя несколько дней уже был в Валенсии. Положительно судьба благоволила к нему! Вступив на землю Венесуэлы, он был спасен от всех неприятностей. Но, будучи почти без денег, он беспокоился, раздумывая, как ему лучше поступить, чтобы справиться с первыми трудностями своего существования в ожидании Бастьена, на которого возлагал большие надежды.

Прошло уже три недели со дня его бегства, он свободен, но для дальнейшего необходимы деньги, без них он ничто. Он бродил по городу, тщетно изыскивая способы достать их, и чувствовал, как мало-помалу его энергия ослабевала, а голова отказывалась работать как раз в тот момент, когда требовалась вся сила соображения. Неужели какой-нибудь счастливый случай не выручит его?

Однажды, идя опустив голову, беглец столкнулся с каким-то человеком, выходившим из дверей, на которых крупными буквами стояло:

«Лавардан.

Каучук. — Заказы. — Доставка».

Двойной крик последовал за столкновением этих двух лиц:

— Розэн!..

— Лавардан!..

В восклицании беглеца слышалась радость, тогда как коммерсант не мог скрыть своего ужаса и изумления.

Они не встречались с тех пор, как расстались в Лондоне, где оба изучали коммерцию, и вот теперь случай снова сводил их лицом к лицу. Лавардан, правда, видел Розэна мельком, в прошлом году, когда его доставили в Кайенну, где коммерсант отбывал воинскую повинность в 3-м полку морской пехоты, но ему и в голову не приходило так скоро увидеть преступника на свободе. Он прекрасно знал всю одиссею этого опасного бандита, и когда тот очутился в остроге, Лавардан из жалости к молодому человеку, которого он когда-то знал веселым и богатым и видел теперь в арестантской одежде, насколько мог, хлопотал о смягчении его участи, о чем, впрочем, Розэн, кажется, и не подозревал. Затем Лавардан вышел в отставку, уехал на родину, там женился, занялся коммерцией и, основав в Валенсии собственную контору, ежегодно приезжая сюда для проверки дел и приема новых заказов.

— Лавардан, — повторил Розэн, протягивая ему руку, — какое счастье, что я тебя встретил!..

Но отставной офицер, казалось, не замечал протянутой руки.

— Это ты?.. — шептал он. — Я считал тебя умершим...

Гастон как-то странно улыбнулся.

— Откуда тебе это известно?.. — спросил он.

— Неделю назад, будучи по делам в Кайенне, я узнал о твоем бегстве...

— А!.. Ну, и что же?..

— На голландской территории нашли изуродованный труп, наполовину изъеденный насекомыми и дикими зверями... По остаткам одежды, на которой уцелел штемпель острога острова Ре и номер 883, все убедились в твоей ужасной смерти... — Лавардан заметил, что Розэн волновался. — Будь спокоен, — прибавил он, — я тебя не выдам... По слухам, вместе с тобой бежал и другой ссыльный, которого не нашли. Неужели он...

Гастон снова улыбнулся, прервав собеседника:

— Смерть Розэна подтверждена официально и, значит, его более не существует!.. Тем лучше!.. Я прикроюсь новой шкурой, предпринять то, о чем мечтал, и ты, Лавардан, должен мне помочь!.. Умоляю тебя, забудь прошлое, забудь все мои ошибки, причиной которых было мое дурное воспитание... Несчастье меня исправило... Я хочу начать новую жизнь... Но что же мы стоим на улице, зайдем в кафе, я тебе расскажу все мои проекты...

Он увлек изумленного Лавардана в кафе и, когда они очутились в отдельной комнате, Розэн рассказал ему про свои страдания, а затем с необыкновенным красноречием поведал и о своих надеждах и мечтах богатства и величия.

Коммерсант слушал, пораженный его дерзкими планами, в то же время стараясь как можно скорее распрощаться с человеком, которого считал способным на все, кроме хорошего.

— Так вот, — заключил Розэн, — когда я какими бы то ни было средствами приобрету необходимый капитал и доберусь до Парижа, то сумею сделаться deus ex machina в финансовом мире... Но пока мне необходим небольшой фундамент, чтобы просуществовать в продолжение месяца... Не ссудишь ли ты меня?..

Лавардан, думая этим навсегда избавиться от Гастона, согласился исполнить его просьбу.

— Завтра я уезжаю во Францию, — сказал он. — Зайди утром в мою контору, туда, где мы с тобой встретились, и я прикажу выдать тебе 1000 франков.

— Лавардан, — вскричал беглый каторжник, — если с твоей легкой руки судьба мне улыбнется, я никогда не забуду оказанного тобою одолжения!..

— До завтра, — просто сказал коммерсант и поспешил уйти, довольный, что отделался 1000 франками от опасного компатриота.

Утром Розэн получил обещанную сумму, а Лавардан, сев на пакетбот, поплыл на родину, надеясь больше никогда не встречаться с беглым острожником острова Ре.

Благодаря этим деньгам, Розэн мог терпеливо ожидать Бастьена, ежедневно навещая порт в часы прибытия судов. Наконец, через месяц он увидел своего сподвижника, сходящего с корабля и твердую землю.

— Здорово, старый приятель!.. — закричал он еще издали. — Видишь, я сдержал свое слово!.. Ну, и натерпелся же я страху!.. Трое суток мне пришлось колесить по открытому морю в этой чертовой комендантской шлюпке, пока не добрался до английского берега, где и продал свою проклятую скорлупу!.. Случай выручил!.. Ты видишь, я вел себя умненько!.. Теперь за дело... Прежде всего мы должны чокнуться за успех... Не беспокойся, я угощаю... У меня кое-что уцелело от продажи...

В кафе Макарон более подробно рассказал о своем бегстве.

В течение двух недель он незаметно припрятывал топливо в потайной ящик, о котором никто и не подозревал, чтобы возможность избегнуть погони и нестись в шлюпке на всех парах. Когда он нашел, что все в порядке, то в один прекрасный день, воспользовавшись отсутствием своих надзирателей, развел пары, да и был таков!

— Но вот, наконец, я здесь, а это самое главное!.. — заключил он. — Ну, а теперь говори, как нам быть?.. У тебя, наверно, уже есть какой-нибудь план, так как с нашими жидкими финансами далеко не уедешь...

— Да, у меня уже все решено, — сказал Розэн. — Завтра мы отправляемся в Алемгэр... Это центр, где сходятся золотоискатели...

— Превосходно!..

— Да, — подтвердил Розен, — завладев в достаточном количестве презренным металлом, мы захватим весь свет в свои руки!..

В Алемгэре они действительно встретились с группой золотоискателей, собирающихся в Контестэ, которые ведут с индейцами меновую торговлю. Они увозят с собой туалетные принадлежности, алкоголь, вино, консервы, оружие и прочее и возвращаются нагруженные драгоценным деревом и золотым песком. Большинство из них португальцы, с которыми Розэн, превосходно владея языком, быстро вошел в сношения.

Воспользовавшись случаем, беглые, запасшись ружьями и кое-какой провизией, вместе с остальными отправились к золотоносной земле. Добравшись до места, они поблагодарили своих проводников, но спустя уже несколько дней сообразили, что подобная деятельность вовсе им не по плечу. Им хотелось раздобыться массой золота, отнюдь не трудясь.

— Нет, — говорил Макарон, — тут пропадешь!.. Надо постараться выплыть на другой берег...

— Подожди, имей терпение, — отвечал Розэн. — Я узнал, что на днях наши товарищи все золото отправят в Обидос...

— Что за гнусное название!..

— Это небольшой городок на берегах Амазонки.

— Ну, а чего мы достигнем, очутившись там?..

Розэн улыбнулся.

— Все золотоискатели азартные игроки... Они всем рискуют, выступая на зеленое поле...

— Начинаю соображать...

— Тем лучше... Значит, нам надо только постараться заставить проиграться...

— Гм!.. А знаешь, ведь это палка о двух концах... На этот раз мне кажется, что твоя идея...

— Я поступаю так, как хочу, — прервал Гастон Бастьена, — и если ты думаешь воспользоваться частью барышей, то должен без рассуждений повиноваться мне...

Он говорил это повелительным тоном, смотря в упор на своего товарища.

Тот понял, что спорить глупо.

— Успокойся, дружище, — сказал он, — иди вперед, поступай как знаешь, я от тебя не отстану...

За время их пребывания в числе золотоискателей на долю каждого пришлось всего по одному кило золота. Преследуя свои цели, беглецы сговорились и вместе с остальными отправились в Обидос». Те согласились взять их, рассчитывая, что новички будут хорошей добычей и, наверно, их золото перейдет в карманы меновщиков. Но они плохо знали новичков.

После многих дней утомительной ходьбы золотоискатели в количестве восьми человек, включая Розэна и Бастьена, прибыли в Обидос. В тот же вечер большинство из них были уже мертвецки пьяны, а все добытое ими золото перешло в руки какого-то мальтийца, геркулесовского сложения, который мог пить бесконечно, почти не хмелея.

В продолжение целого дня французы держались в стороне, наблюдая за тем, что происходило.

Пробило полночь. Пьяницы разбрелись, и мальтиец, побродив немного в просторном зале грязного кабачка, ушел в свой угол за перегородку. Только Розэн, Бастьен да хозяин заведения, тоже порядочно пьяный, сидевший за прилавком, оставались там.

— Вот самый удобный момент, — шепнул Гастон. — Кругом ни души... Устрой-ка так, чтобы кабатчик не мог служить нам помехой...

— Сказано — сделано!..

— Я сейчас предложу мальтийцу сыграть со мной... Ты наблюдай и пользуйся подходящим случаем...

— Ладно!.. Затем?..

— Затем, когда я затею с ним ссору, ты уйдешь и будешь ждать меня на улице, там мы соединимся и поделимся...

— А сколько при нем?..

— 10 кило по 3000...

— Итого 30 000... Недурно!..

Приятели прошли за перегородку. Мальтиец, казалось, дремал, упав головой на стол, перед пустой бутылкой, положив рядом с ней свой револьвер.

Розэн, не говоря ни слова, опустил ему руку на плечо. Геркулес очнулся.

— Ну, что, товарищ, — сказал бандит, хитро подмигнув, — твои дела, кажется, идут хорошо?..

— Ничего себе! — проворчал колосс.

— А нам вот с ним, — Розэн указал на Бастьена, — что-то не спится. Не сыграем ли мы с тобой, чтобы убить время?..

— Почему бы и нет?.. Мальчик, карты!.. — приказал мальтиец.

Полусонный мальчишка подал колоду засаленных карт и исчез.

— Ну, а чем же мне вас угощать?.. — спросил колосс.

— Да хоть стаканом вина...

Мальтиец вытащил из-под стола бутылку, откупорил ее и налил три стакана. Игра началась.

Бастьен незаметно отошел от играющих и, согласно желанию Розэна, очутился возле хозяина кабачка.

— А что, почтенный старец, если бы нам с тобой, пока те играют, осушить по стаканчику?.. Угощаю я.

Хозяин, старый матрос, достаточно уже отяжелевший от выпитого за целый день, не мог отказаться от нового любезного предложения.

Отхлебнув глоток, Бастьен поставил стакан.

— А у вас тут, — сказал он, — совсем не умеют пить...

— Ну, вот выдумал!..

— Честное слово!.. Любой парижанин смело перепьет хоть дюжину таких, как ты...

— Любопытство бы посмотреть!..

— Посмотри... Держу пари, что я осушу стакан анисовой водки скорее тебя...

— Ты?.. — удивился бывший матрос.

— Да, я... Кто проиграет — платит... Хочешь?..

— Идет!.. — отвечал хозяин, окинув Бастьена презрительным взглядом, и тотчас же налил два огромных стакана анисовой водки.

— Ну-ка, попробуй, — прибавил он.

— И попробую, — усмехнулся Макарон. — Я сосчитаю три: кто после этого первый поставит стакан, тот и выиграл.

Оба взялись за стаканы и поднесли их к губам.

— Раз... два... три!

И пока хозяин кабачка, закинув голову, вливал в себя алкоголь, Бастьен выплеснул на пол содержащееся в своем стакане и быстро поставил его на прилавок.

— Выиграл!.. — вскричал он.

— Но... ты... ты не... не вы... пил... — еле переводя дыхание, прошептал несчастный.

Горло его было сожжено, глаза налились кровью и голова шумела.

— Да разве я говорил, что надо выпить?.. — спросил насмешливо Макарон. — Я сказал осушить...

Но хозяин кабачка уже не слышал ничего. Он приподнялся, схватившись руками за горло, точно желая вырвать оттуда пламя, которое его сжигало, затем, открыв рот и вытянув руки, он пошатнулся и грохнулся оземь.

Бастьен исполнил желание своего товарища, который, играя с мальтийцем, внимательно наблюдал за всем происходившим. Парижанин незаметно указал ему на лежащего без чувств недогадливого владельца кабачка, за что получил одобрительную улыбку начальника.

Игра продолжалась недолго. Гастон в сильном волнении схватил своего партнера за руку.

— Ты передернул!.. — вскричал он.

Геркулес медленно поднялся.

— Ложь!.. — заревел мальтиец, вырывая руку.

— Я не желаю быть обворованным!.. — продолжал Розэн.

— Обворованным? — хрипел колосс вне себя и, схватив револьвер, прицелился в оскорбителя.

Раздался выстрел, но Розэн ловко отскочил в сторону, и пуля пролетела мимо.

Мальтиец прицелился снова, как вдруг его рука, держащая револьвер, опустилась, и геркулес с глухим стоном упал вперед.

— Готово дело!.. — раздался радостный возглас, и Гастон увидел Бастьена, улыбавшегося и стоявшего в самой комической позе над смертельно раненым колоссом, корчившимся в предсмертной агонии. — Чисто сработано!.. Для милого дружка и сережка из ушка! — смеялся он, размахивая ножом.

Мальтиец был убит, как бык на бойне, и даже тем же способом. Удар пришелся в самую середину затылка.

— Дьявольщина!.. — рычал Розэн. — Только и не хватало убийства!.. Хорошее дельце ты навязываешь нам на руки... Бери скорей золото и в путь, пока еще не поздно...

— Что правда, то правда... — сказал неисправимый сообщник.

Розэн дрожал. Он не боялся, но ему был противен запах крови. Со дня его бегства это уже второй труп, лежащий на его пути.

— Полно, — заговорил Бастьен, — не валяй дурака! Одним больше, одним меньше... экая важность!.. Неизвестно ведь, сколько еще будет этих мешков впереди... На воздух, старина, и марш.

И негодяи, захватив золото мальтийца, быстро вышли из кабачка. Кругом все было спокойно, на улицах ни души.

— Идем, идем, — торопил Розэн. — До восхода солнца мы должны быть далеко...

— Правильно! — откликнулся Бастьен. — Значит, теперь мы богаты... у нас 30 000 франков!..

Розэн пожал плечами.

— Богаты? О, нет еще!..

Глава 13. Девственный лес

XIII. Девственный лес

При первых лучах восходящего солнца приятели, задыхающиеся от быстрой и продолжительной ходьбы, остановились. Где они находились, сколько прошло времени с тех пор, как они покинули Обидос, беглецы ничего не знали. Бандиты шли по берегу Амазонки, величественно катившей свои волны, и Бастьен предлагал продолжать идти по ее течению.

— Куда же мы тогда зайдем?.. — спросил Розэн. В какой-нибудь город, где неминуемо попадемся. Нет, мы поступим иначе... Слушай... Теперь, вероятно, товарищи мальтийца уже нашли его труп, и так как при нем не окажется презренного металла, который мы унесли, они легко сообразят, в чем дело, и кинутся за нами в погоню... Поэтому до поры до времени нам необходимо укрыться... Если они отыщут нас, мы пропали... Нам с ними не справиться...

— Взгляд вполне правильный! — согласился Бастьен.

— Итак, — продолжал Гастон, — вместо того, чтобы идти по течению Амазонки, мы совсем удалимся от нее и скроемся в этом лесу.

— Превосходно!..

Часа через два они выбрались на небольшую лужайку, залитую лучами яркого полуденного солнца.

— Стоп машина!.. — вскричал Макарон. — Здесь можно расположиться...

— Да, но прежде следует осмотреться... — ответил Розэн. — Нет ли тут змей или гигантских крылатых муравьев?.. Соседство их не особенно приятно...

Они тщательно осмотрели лужайку и, убедившись в отсутствии опасных соседей, решили сделать привал.

— Что ни говори, — философствовал Бастьен, усевшись по-турецки, — а Париж мне больше нравится!..

— Будь спокоен, мы вернемся туда, но не раньше, чем запасемся достаточным капиталом... Без него — мы ничто...

— Милорд, вы тысячу раз правы!..

— Ну, однако, довольно разговаривать!.. Ложись и спи, а я посторожу... Через три часа мы поменяемся ролями, нам нужны силы!..

— О, дивный страж, храни покой младенца, который идет бай-бай...

Спустя несколько минут Бастьен, растянувшись на земле, покрытой выжженной солнцем травой и сухими листьями, спал крепким сном.

Розэн, вскинув ружье на плечо, медленно стал обходить поляну. Трудно было ожидать внезапного нападения. Неприятель мог подойти только с той стороны, откуда пришли и беглые каторжники, тогда как другая, покрытая непроходимым кустарником, листья которого, острые, как отточенная сабля, представляли надежную защиту.

Внимательно осматривая окрестности и чутко прислушиваясь, Розэн обдумывал свои дальнейшие предположения.

«30 000, — рассуждал он, — с этим, пожалуй, можно было бы добраться до Парижа, но лучше переждать немного... Завтра я надеюсь...»

Но он не успел докончить свою мысль: Бастьен, бледный от испуга, подбежал к нему.

— Там, там... — твердил он, трясясь, как в лихорадке.

— Что такое там?.. — спросил Розэн хладнокровно.

— Смотри!..

Между высокой травой виднелась морда хищного животного, с горящими глазами и разинутой пастью.

— Ягуар!.. — шепнул Розэн. — Не бойся... Я с ним покончу одним выстрелом.

Не успел он, однако, взвести курок, как в нескольких шагах от него послышалось свирепое рычание и показался второй хищник, значительно больше первого. Его пятнистая шкура блестела на солнце.

— Черт побери!.. Это самец, — сказал Розэн. — Ну, уж с ним расправься ты...

Макарон, немного успокоенный хладнокровием своего товарища, прицелился. Раздались два выстрела. Первый ягуар, пораженный пулей Розэна, свалился в траву, но Бастьен, обладавший меньшей ловкостью, к несчастью, промахнулся. Огромный самец очутился теперь в двух шагах от него и, медленно поводя хвостом и скаля зубы, глядел на неудачного охотника.

Розэн моментально сообразил всю опасность положения. Стрелять нельзя: пуля могла попасть в Бастьена. Он бросил ружье и, вытащив из-за пояса кинжал, бросился между человеком и хищным животным. Ягуар, не ожидавший ничего подобного, попятился. Макарон был ни жив, ни мертв, стуча зубами и дрожа всеми членами.

— Мы погибли, — бормотал он, скорчившись от страха и не смея пошевелиться.

Раздумывать было некогда — животное, присев на задние лапы, прыгнуло, но Гастон, не потеряв присутствия духа, смело вонзил клинок ему в горло по самую рукоятку. Ягуар глухо заревел и грохнулся всей своей тяжестью на несчастного Бастьена.

— Ну, вставай теперь, трус! — сказал Розэн, вытаскивая кинжал из горла животного.

Макарон едва выбрался из-под трупа убитого зверя.

— Без тебя, старина, — заговорил он, придя снова в веселое настроение, — мне бы плохо пришлось.

— Вчера ты спас меня, сегодня я тебя... мы поквитались...

— Откровенно тебе признаюсь, мне больше нравится иметь дело с людьми, чем с этими дьяволами, — сказал он, толкая ногой издохшее животное.

— Ты не охотник, — заключил Розэн, улыбаясь. — К сожалению, этот удар ножа не дал нам 30 000 франков, как тот!..

Ночь прошла спокойно. Макарон больше не боялся и хладнокровно сторожил сон своего спасителя.

На следующее утро, вполне уверенные, что за ними нет погони, товарищи отправились дальше. Они блуждали более недели, надеясь на счастливый случай.

По пути Розэн спокойно болтал с Бастьеном.

— Здесь нам следует опасаться двух вещей, из которых вторая еще, пожалуй, страшнее первой... Это индейцы, так называемые «американские браво», убивающие белых из одной страсти к убийству...

— О, черти краснокожие! — воскликнул Бастьен.

— И поэтому нам следует держать ухо востро...

— Еще бы!.. У меня нет ни малейшего желания попасться им в руки.

— Чтобы нас не застали врасплох, необходимо выбраться на опушку и соорудить шалаш, скрыв его между деревьями, чтобы он не бросался в глаза...

— Понимаю.

— Сегодня мы должны ночевать под его защитой... Итак, за дело!..

Они стали искать длинных, прямых кольев для остова своего будущего жилища и, разрывая сухие листья, наткнулись на истлевший человеческий скелет. Несмотря на то, что бандиты не отличались чувствительностью, эта находка произвела на них неприятное впечатление.

— У меня опускаются руки, — вздрогнул Макарон.

— Полно, — сказал Розэн, продолжая работать, чтобы очистить место для будущего шалаша, который они хотели построить на 2-3 метра выше земли, во избежание ядовитых насекомых, змей и вечерней сырости, — бойся живых, а не мертвых!..

Продолжая работать, вдруг он радостно закричал:

— Золото!..

— Золото? — повторил изумленный Бастьен. — Где?..

— Смотри!..

И Розэн, взяв горсть земли, между которой сверкали песчинки драгоценного металла, показал их восхищенному товарищу.

— О, — воскликнул тот, — мы, чего доброго, сразу разбогатеем!

— Да, и это несколько меняет мои планы...

— Как так?..

— Мне хотелось как можно скорее добраться до Макана, но теперь мы останемся здесь подольше, соберем обильную жатву, а затем проберемся к Амазонке и пристанем к первыми попавшимся золотоискателям...

Случайная находка придала им необычайную энергию. К вечеру шалаш, построенный на четырех столбах, обложенный землей и покрытый свежими зелеными ветвями, был вполне готов.

— Вот так дворец! — воскликнул Макарон, довольный, что наконец будет спать под крышей.

Ночью ничто их не беспокоило. Товарищи хорошо выспались и наутро принялись тщательно осматривать почву. Розэн не ошибся: они напали на необычайно богатые россыпи. Золото виднелось повсюду. Достаточно было самой обыкновенной промывки, чтобы отделить драгоценный металл от земли. Неподалеку от них журчала небольшая речонка, которой они решили воспользоваться, и, забрав пригоршни земли, направились к ней, как вдруг вдали Розэн заметил в густой траве две или три человеческих фигуры, по-видимому, направляющиеся к ним.

Схватив Бастьена за руку, он шепнул:

— Скорей назад!

Они добежали до шалаша и зарядили ружья. Человек десять краснокожих приближались.

— «Индейцы-браво»!.. — шепнул Розэн, улыбаясь. — Посмотрим, чья возьмет!..

Глядя на него, и Бастьен не испытывал особенного страха.

— Надо будет их хорошенько угостить, — сказал он.

После первого выстрела, сделанного Гастоном, между дикими послышался страшный вой.

— Попало!.. — смеялся Макарон.

Но его смех быстро сменился ужасом. Неприятель наступал со всех сторон. Индейцев было уже человек сорок.

— Мы влопались как кур в ощип!.. — дрожал парижанин.

Через 3-4 минуты краснокожие подойдут совсем близко, и бороться с ними не представлялось никакой возможности.

Но бывший 883 не терял присутствия духа.

— Идем! — приказал он.

— Ты с ума сошел!.. Мы прямо попадемся в их лапы...

— Без рассуждений!..

Выбравшись на вольный воздух, захватив оружие и часть золота, Розэн зажег кусок трута и швырнул его в середину шалаша.

— Теперь вперед.

И они побежали, что есть духу. Сухие сучья и листья моментально запылали, и густое облако дыма, раздуваемое ветром, понеслось по направлению краснокожих, испускавших дикие вопли. Лесной пожар начинался со страшной силой.

— Браво, браво!.. — хрипел Бастьен на бегу, оглядываясь и хлопая в ладоши.

— Скорее, скорее!.. — торопил Розэн. — Иначе и мы поджаримся.

Таким образом они добежали до опушки и только тут остановились. Болотистая почва спасала их от огня. Вдали же облака дыма все разрастались и разрастались, огненные языки то тут, то там прорезали их. Вопли и крики индейцев, настигнутых пламенем, не прекращались.

— Чудесная выдумка!.. — восхищался Бастьен.

— Да, — сказал Розэн грустно, — выдумка хороша. Мы спасли жизнь, но зато потеряли все золото!.. Возвращаться туда немыслимо.

— Отчего?.. Краснокожие дьяволы, наверно, все теперь превратились в уголья...

— Но завтра явятся другие, чтобы отомстить за смерть своих близких... Мы разорены!.. У нас осталось всего на 1000 франков золота!..

— Полно, не вешай головы, — сказал неунывающий парижанин, — дело еще может поправиться... С тобой мы не пропадем!.. А пока мне хочется полюбоваться на наш спектакль...

Раздирающие душу крики все реже и реже доносились до них.

— Слышишь музыку?.. — усмехнулся Бастьен и с ловкостью белки проворно вскарабкался на дерево.

— О, мой друг, — кричал он сверху, — если бы ты мог видеть!..

Ни один из индейцев не избежал смерти. Со своей обсерватории Макарон неистово аплодировал выдумке Розэна, когда вдруг заметил позади него огромного американского льва, ползущего по сухим листьям, с очевидной целью попробовать человеческого мяса. Обыкновенно эти животные не нападают первыми на людей, но этот, обезумевший от лесного пожара, выгнавшего его из чащи, озлобился и бросился на ничего не подозревавшего Розэна, которого Макарон не успел предупредить.

Розэн отчаянно защищался и вряд ли вышел бы живым из страшных львиных лап, если бы Бастьен, быстро соскочив с дерева, не поразил животного своим ножом.

Не успел он покончить с одним, как появился второй враг — львица.

— Черт побери, еще!.. — пробормотал парижанин, заряжая ружье.

Он понимал, что без Розэна ему пришлось бы пропасть, и вот теперь, защищая товарища, почувствовал в себе необыкновенную храбрость. Он спустил курок, и львица, пораженная пулей между глаз, грохнулась к его ногам.

— Превосходно!.. — вскричал он. — Теперь позаботимся о товарище...

Раненый в этот момент пришел с себя.

— Ничего, пустяки, — шептал Бастьен, очень взволнованный.

Он сбегал к реке, набрал воды и промыл рану. Она оказалась неопасной, но, увы, тонкое и красивое лицо Розэна было испорчено тремя правильными царапинами острых львиных когтей.

— Я думал уж, что пришел мой конец... — шептал раненый.

— Ну, до конца еще далеко, — утешал Макарон. — Зато эти царапины так изменили твою физиономию, что, ручаюсь головой, тебя родная мать не узнает...

Через два дня сильная натура Розэна превозмогла боль, и они поспешили к Амазонке. Случай, бог безнадежных, еще раз их выручил. Они вскоре встретили барку каких-то торговцев, которым негодяи наврали о своих злоключениях, и те, сжалившись, взяли их и доставили в Макапу, где бандиты продали свое золото за 1000 франков и, сев на пароход, отправились в Буэнос-Айрес. Там Розэн рассчитывал собрать достаточный капитал, с которым они могли бы вернуться в Париж.

Глава 14. В алмазных копях

XIV. В алмазных копях

Сойдя на набережной Буэнос-Айреса, Розэн и Макарон вздохнули полной грудью. Беглецы почувствовали даже легкое головокружение при виде огромных зданий, широких площадей и кокетливых бульваров, окаймленных высокими деревьями. Они не сразу привыкли к шуму оживленных улиц, долгое время лишенные подобного зрелища, и испытывали необычайное удовольствие, смешавшись с толпой прохожих. Куда они шли? Они и сами этого не знали, отдавшись на волю случая, счастливые своей свободой, не заботясь ни о чем.

В течение целого дня авантюристы бродили по городу, восхищаясь его дворцами, казенными учреждениями, церквями и роскошными садами. Наступал вечер. Газовые и электрические фонари вспыхивали то тут, то там, прорезывая яркими огоньками надвигающиеся сумерки.

— Черт побери, как хорошо! — вскричал Бастьен. — Луны нет, а видишь все как на ладони... Наконец-то мы очутились в благоустроенном месте!..

— Я думаю, — рассуждал Розэн, не обращая внимания на восхищения Макарона, — что мы можем здесь расположиться...

Заметив неподалеку ресторан, беглецы поспешили утолить свой голод. Плотно пообедав, они решили провести остальной вечер в театре и уже направились туда, как вдруг Бастьен, схватив своего товарища за руку, радостно вскричали:

— Э, да нам дьявольски везет!..

— В чем дело? — поинтересовался Розэн.

— Видишь ты сего субъекта?..

И Макарон указал на шедшего по другой стороне улицы им навстречу какого-то мужчину, настоящего колосса. При свете электричества можно было ясно разглядеть его темное лицо, черную бороду, курчавые волосы, живые глаза и добродушное выражение всей физиономии.

— Это Дюлак, — сказал Бастьен. — Он нам пригодится...

Розэн хорошо знал это имя, частенько пестрившее столбцы парижских журналов во времена анархистских беспорядков. Теперь он вспомнил о странной истории жизни этого человека, которого любовь выбила из колеи. Дюлак, несмотря на свою мощную фигуру, был, в сущности, очень слабым, обладая чисто женской чувствительной и впечатлительной душой. Бретонец по происхождению, воспитанный своей матерью-вдовой и старым священником-меломаном, гигант, переселясь в Париж, стал работать в одном из многочисленных журналов. Гастон припомнил даже, что однажды он видел Дюлака, когда тот был любовником Жермэн Рэваль, театральной звездочки, ради которой он делал массу безумств и которая в один прекрасный день бросила его. Разоренный и в полном отчаянии от измены, влюбленный обвинил во всем развратное общество, погубившее его обожаемую Жермэн, и примкнул к анархистам, тотчас же сделавшись одним из самых диких адептов новой доктрины.

В этот момент Дюлак задумчиво перешел улицу и почти столкнулся с нашими авантюристами.

— Привет почтенному товарищу!.. — встретил его Бастьен, протягивая руку.

Гигант вздрогнул и в недоумении взглянул на тщедушную фигурку Макарона.

— Да неужто мне придется освежить твою память? — улыбнулся тот.

— Бастьен! — вскричал Дюлак.

— Он самый!..

Они пожали друг другу руки.

— Как приятно встретить уважаемого земляка вдали от родины! — продолжал парижанин. — Позвольте вас познакомить... Гастон Розэн; компаньон Анри Дюлак!.. Братья, вы созданы, чтобы понять друг друга!.. Но нельзя же болтать на тротуаре, следует зайти куда-нибудь...

В двух шагах от них виднелось освещенное окно небольшого кафе, и они вошли туда.

Бастьен посвятил Дюлака в их дела. Он подробно рассказал о бегстве из острога и все их дальнейшие приключения, вплоть до прибытия в Буэнос-Айрес, умышленно умолчав об убийстве мальтийца, уверенный заранее, что это охладит участие, которое Дюлак должен был принять в них.

Пока Макарон занимался этим, Розэн присматривался к бывшему журналисту, желая разгадать его характер, и вывел заключение, что слишком доверчивого гиганта нетрудно будет провести.

Разговор продолжался, став общим, и понемногу приятели разоткровенничались, обменявшись проектами на будущее.

Розэн завладел речью и своим музыкальным голосом дополнил рассказ Бастьена, в сотый раз повторив басню, имевшую и теперь такой же успех, как и у Елены Рюиц, в Кайенне, а затем он перешел к своей мечте порабощения буржуазного общества с помощью тех, конечно, которые пожелали бы присоединиться к нему. Он доказывал, что если начало будет и трудно, зато какой успех в конце концов увенчает их совместные усилия. Благодаря им, общество станет лучше, настанет блаженная жизнь!

Дюлак слушал, развеся уши, увлеченный фантастическими бреднями.

— Ах, — вскричал он, видимо взволнованный, когда Розэн замолчал, — какая досада, что Фалькетти нет здесь!.. Он бы вас расцеловал!.. С таким человеком, как вы, можно весь свет поставить вверх ногами!..

— Фалькетти?.. — повторил Розэн. — Вы знаете, где он теперь?..

— Он уехал два месяца тому назад в Чако, близ Формозы, захватив с собой с полдюжины товарищей, чтобы основать там новую Аркадию...

Розэн как-то странно улыбнулся, чего, впрочем, не заметили его собеседники. Он знал, что итальянский ученый отыскивал средство делать золото химическим способом, что особенно интересовало Розена. Имея подобный секрет в своем распоряжении, победа несомненна! Фалькетти мечтал своим изобретением обесценить настоящее золото, чтобы сделать его доступным всем. Безумная мысль! Ученый шел на всевозможные жертвы, чтобы добиться этого, а Розэн хотел быть первым, чтобы воспользоваться новым изобретением.

— А скажите, пожалуйста, почему вы не последовали за Фалькетти? — спросил он Дюлака.

— Я, к сожалению, был болен, да и теперь еще не совсем поправился.

Розэну это было на руку.

— Отлично, — сказал он. — Завтра же мы отправимся в Чако... Вы останетесь здесь и подождете нас... Но как туда добраться?..

— Очень просто... Если я не ошибаюсь, кажется, именно завтра группа алмазоискателей отправляется в ту сторону... С ними вы спокойно дойдете до Короадоса, а оттуда до Чако рукой подать.

— Тем лучше!.. — согласился Розэн.

И собеседники покинули кафе.

Дюлак любезно предложил беглецам переночевать у себя, на что те не замедлили согласиться, а на следующее утро Гастон и Макарон, по указанию бывшего журналиста, присоединились уже к небольшой группе алмазоискателей. Начальником ее был старый парагваец, с которым Розэн, благодаря знанию языка, быстро сошелся в условиях, разумеется, не преминув и ему рассказать легенду о своих фантастических приключениях.

— Кабалеро, — заключил он, — мы люди энергичные, решительные, готовые на все и, вероятно, окажемся для вас далеко небесполезными!..

Беглые острожники остерегались сказать Дюлаку о своем намерении отправиться на алмазные копи, где надеялись, на всякий случай, кое-чем поживиться, прежде чем повидаться с Фалькетти, в изобретение которого Гастон еще не вполне верил.

Вместе с группой алмазоискателей авантюристы добрались до копей и усердно принялись за работу, благодаря чему сбор каменьев на этот раз оказался значительно лучше предыдущих, и старатели были в восторге от новых товарищей.

Вскоре Розэн близко сошелся с одним из них, с молодым французом, болтуном, который был очень счастлив найти хоть кого-нибудь, кто бы заинтересовался его любопытной историей. Все старатели знали его под именем Пьера, на самом же деле он назывался Сен-Маглуаром и имел право на баронский титул. Он носил на груди небольшой металлический ящичек, в котором тщательно оберегал свои фамильные документы.

Его дед, разоренный великой революцией, оставил потомкам только одни бумаги, доказывающие их происхождение. Но что толку величаться бароном де Сен-Маглуаром, не имея гроша за душой! Перепробовав понемножку всякого ремесла, отец Пьера покинул Европу и переселился в Венесуэлу, где женился на креолке; но революция, разорившая предка, не пощадила и потомка. Во время одного из частных кризисов, постоянно случающихся в маленьких республиках Южной Америки, он был убит. Вдова утешилась, выйдя замуж за перуанского генерала, который в один прекрасный день исчез, захватив с собой последние средства, оставленные покойным. Генеральша с горя умерла, а двадцатилетний Пьер, покинув негостеприимную землю, спустился в Аргентину и примкнул к группе алмазоискателей.

— Вот видите, — заключил он, — барон Сен-Маглуар, который мог бы блистать в высшем парижском обществе, на самом деле всего-навсего простой рабочий!.. Но судьба как будто снисходит ко мне... Через несколько лет я надеюсь разбогатеть и тогда вернусь в прекрасную Францию, чтобы занять там место, на которое дает мне право мое происхождение... У меня нет никаких родственников, это правда, но мое имя не безызвестно... только прошу вас, мой друг, не говорить пока никому о моем секрете...

— Я никому не скажу, будьте спокойны, — ответил Розэн со странной улыбкой.

Он слушал историю Пьера, по-видимому, вполне равнодушно, однако, молча обдумывал дьявольский план. Пьер был одинок, семья его много лет назад оставила Париж и о ней давно позабыли. Что если бы и последний барон бесследно пропал, а другой воспользовался бы его бумагами? Кто бы мог у него оспаривать право носить имя де Сен-Маглуар? С быстротой соображения, которое было отличительной чертой характера Гастона, он решил воспользоваться благоприятным случаем.

— Вы понимаете, — продолжал Пьер, как бы угадывая мысли Розэна, — я боюсь, чтобы у меня не украли моих бумаг... С вами, с компатриотом, другое дело!.. Существуют симпатии, с которыми трудно бороться... Увидя вас, я сразу почувствовал к вам необыкновенное доверие и дружбу.

Спустя несколько дней, вечерком, Розэн спросил Макарона:

— Тебе нравится жить в копях?..

— Нельзя сказать, чтобы очень!..

— Так вот что, дружище... Нам надо кое-что предпринять, чтобы одним ударом достичь богатства.

— Гм!.. Ты меня заинтересовываешь.

— Все драгоценные каменья хранятся в хижине начальника...

— Понял!.. Мы должны пробраться туда, нагрузить ими собственные карманы, затем вскочить в седла и... мое почтение!.. Мы превратимся в набобов!.. Да здравствуют галеры!..

Будучи циником до мозга костей, Бастьен готовился совершить преступление с такой же легкой душой, как будто бы дело шло каком-нибудь удовольствии. Предвкушая успех, он принялся напевать веселый куплет из «Малабарской вдовы»:

У набоба, друзья...

— Теперь не время шутить, — прервал его Розэн, — надо действовать!.. Через четверть часа жди меня у хижины начальника...

— Повинуюсь!..

Приятели расстались, и в то время как Бастьен входил в свою палатку, чтобы запастись необходимыми инструментами, Розэн направился к Пьеру.

Барон, лежа на постели, устроенной из свежей травы и сухих листьев, мечтал о Париже. Ему уже грезилось, как он, только что женившийся на богатой наследнице, восторженно встречен в обществе.

Увидя входящего Гастона, мечтатель едва пришел в себя.

— Ах, это вы, милый друг?.. Вы прервали мои грезы, но это не беда!.. Побеседуемте за стаканом вина...

Он встал, чтобы взять бутылку и стаканы, помещающиеся на маленьком столике в углу палатки.

— Должен, однако, вас предупредить, — продолжал он, повернувшись к Розэну спиной, — что это вино...

Но Пьер не успел докончить фразу: удар ножа между лопатками положил его на месте. Несчастный даже не вскрикнул.

Гастон, не теряя ни минуты, открыл металлический ящичек и завладел бумагами убитого. В его глазах промелькнула нескрываемая радость, а губы искривились дьявольской улыбкой.

— Теперь, — прошептал он, — каторжник Розэн вполне умер!.. Вот мои документы... Да здравствует барон де Сен-Маглуар!.. — Он взглянул на труп. — Бедняга!.. — сказал он и, быстро выйдя из палатки, поспешил соединиться с Бастьеном, который терпеливо ожидал его, притаившись возле хижины начальника.

— Идем!.. — приказал Розэн.

Острожники волчьим шагом прокрались к заветным дверям, и Бастьен, сдерживая дыхание, попытался открыть их.

— Гром и молния!.. — выругался он шепотом. — Она заперта на задвижку с внутренней стороны... Э, да их там трое, — сказал он, приложив глаз к замочной скважине.

— Попробуй еще, не поддастся ли она?..

Но дверь была крепка. Шум, произведенный Бастьеном, разбудил спавших старателей, они схватились за ружья, и вскоре вся шахта была на ногах.

Розэн и Макарон едва спаслись от выстрелов. Пользуясь суматохой, бандиты живо оседлали лошадей и понеслись куда глаза глядят. Через несколько часов бешеной скачки, почувствовав себя в безопасности, они остановились. В отчаянии от постигшей их неудачи приятели все время молчали, не желая обмениваться тяжелыми впечатлениями.

— Черт побери, — ворчал Бастьен, слезая со взмыленной лошади, — опять мы на бобах!..

Розэн не отвечал. Он лег на землю, закинув руки за голову. Его мало беспокоила неудавшаяся кража алмазов, у него было кое-что более драгоценное — бумаги Пьера.

— О чем ты думаешь?.. — спросил Макарон после продолжительного молчания. — О потерянных миллионах?..

— Вовсе нет!..

Розэн пока не желал посвящать приятеля в свою тайну.

— Так о чем же?.. — приставал тот.

— О том, что нам необходимо поскорее добраться до Чако...

— Найти Фалькетти?..

— Да, а затем постараться вернуться в Европу...

— Вот умные речи приятно и слушать!.. — обрадовался Бастьен.

— Ну, не будем терять времени, — сказал Розэн, вставая, — поболтаем по дороге. Лошади, наверно, отдохнули.

Но, увы, они забыли привязать животных, которые исчезли.

— Куда же они девались?.. Сквозь землю провалились, что ли? — изумился Макарон.

— Вернулись в копи, — объяснил Розэн.

— Значит, нам теперь придется путешествовать по образу пешего хождения, на своих на двоих... Ну, с этим поездом малой скорости далеко не уедешь!..

— Черт тебя возьми, если ты находишь это смешным!.. — вспылил Розэн.

Однако обстоятельства так сложились, что беглецам волей-неволей необходимо было вернуться в Буэнос-Айрес, чтобы, предварительно повидавшись с Дюлаком, у которого они надеялись перехватить малую толику презренного металла, снова отправиться на розыски Фалькетти.

В течение нескольких дней авантюристы бродили, идя ночью сами не зная куда и прячась днем, чтобы не попасться в руки старателей, которые могли пуститься за ними в погоню. Измученные и голодные, они, наконец, кое-как добрались до Буэнос-Айреса и немедленно же отправились к Дюлаку, посвятив его во все свои мытарства, исключая происшествия в алмазной шахте. Дюлак, вполне сочувствовавший их делам и теперь совершенно оправившийся от болезни, сообщил им, что Фалькетти вернулся, и дал его подробный адрес, сговорившись встретиться завтра с беглецами у него.

Они простились с обязательным товарищем, наняли номер в гостинице, и Бастьен, вполне счастливый, что будет ночевать эту ночь в порядочном месте, как он выразился, крепко заснул, не заботясь о завтрашнем дне. Но Гастон, несмотря на свою усталость, совсем не спал. Он предчувствовал, что от его знакомства с Фалькетти зависело все будущее.

Глава 15. Союз

XV. Союз

В час, назначенный Дюлаком, авантюристы позвонили у решетки элегантной виллы, занимаемой итальянским ученым. Слуга-негр тотчас же проводил их в маленькую изящную гостиную, где Дюлак уже ожидал приятелей.

— Здравствуйте, товарищи!.. — вскричал он, увидя Розэна и Макарона. — Наш друг просит извинения, он занят с одним коммерсантом, нарочно приехавшим к нему по делу из Монтевидео... через четверть часа он выйдет, а пока садитесь и поболтаем...

— Значит, Фалькетти богат?.. — спросил Бастьен, пораженный роскошной обстановкой.

— Он мог бы быть таковым, — отвечал Дюлак, — так как много зарабатывает, но друг наш большую часть денег раздает бедным рабочим или тратит на осуществление своих идей, вроде неудавшейся попытки основать на Формозе счастливую Аркадию... Все это вместе взятое съедает почти все его доходы...

— Ты нам, кажется, говорил, — прервал Розэн, — что три года назад Фалькетти, переселившись в Америку, не имел никаких средств? Каким же чудом в такое короткое время он мог настолько разбогатеть?..

— Очень просто, — ответил Дюлак. — Спустя два или три месяца после прибытия его в Буэнос-Айрес ему удалось пристроиться на заводе «Механических построек Аргентинской компании», в качестве техника... Не прошло и нескольких дней, как этот странный человек подал управляющему модели электрического регулятора и переносного аккумулятора, изобретенного им, которые немедленно были приняты и пущены в дело... Изобретения Фалькетти, купленные заводом за 50 000 пиастров, произвели сенсацию, и масса капиталистов Буэнос-Айреса предложила итальянскому ученому средства для эксплуатации его дальнейших изобретений и открытий... Он воспользовался этим и одно за другим дал промышленному миру многое множество превосходных технических пособий... Я встретился с Фалькетти в кабинете главного инженера завода, где служил чертежником... Вскоре мы сделались закадычными друзьями... Когда Фалькетти открыл свою фабрику электрических аппаратов, он, несмотря на мое сравнительное невежество в делах подобного рода, взял меня к себе секретарем, а уехав недавно в Чако, чтобы осуществить свою мечту общего равенства, оставил вашего покорного слугу здесь своим представителем... Удивительный химик, техник и механик, перед которым заискивают люди высшего общества Буэнос-Айреса, наш друг мог бы взять монополию на изготовление телеграфов, телефонов, освещения, электрических трамваев и быть колоссально богатым, но он хлопочет и старается исключительно ради пропаганды революционных идей...

Дюлак должен был прекратить биографию этого странного ученого, так как мужчина высокого роста, с орлиным носом, в золотых очках, сквозь стекла которых смотрели светлые и добродушные глаза, и с рыжей бородой, показался на пороге гостиной. Это был Фалькетти.

Трое собеседников встали и почтительно поклонились вошедшему.

— Я вас заставил ждать, товарищи, — обратился итальянец к Розэну и Макарону, с чувством пожимая их руки, — но что поделаешь, дело прежде всего... Дюлак сообщил уже мне все ваши удивительные приключения... Я знаю, что вы подвергались всевозможным опасностям и ценою бедствий — что доказывает у тех, которые их перенесли, твердый характер — наконец добились желанной свободы... Сожалею, что не имел возможности познакомиться с вами раньше, но я был на Формозе, где мечтал создать новое общество... — Ученый глубоко вздохнул. — Но довольно об этом!.. Вы здоровы, свободны и здесь в полной безопасности... Если все несчастные пользуются моей симпатией и помощью, то мои собратья тем более... С этой минуты мой дом, мой кошелек, мое влияние — целиком в вашем распоряжении...

— Мы знаем, — ответил Розэн, — что ваше великодушие может равняться только вашему гению...

Хотя обыкновенно компаньоны говорили друг другу «ты», но Розэн, чтобы показать свое уважение к итальянцу, остерегался этого. У него была своя идея. Он надеялся подчинением вполне привлечь на свою сторону эту простую натуру.

— Не надоедай гражданину Фалькетти глупыми комплиментами, — сказал Бастьен, — я уверен, они ему противны!.. Мы несчастны, без гроша за душой, товарищ дает нам приют и открывает свой кошелек, чего тебе еще надо?.. Он хорошо знает наши общие правила...

— Товарищ Бастьен прав, — ответил ученый. — Ведь мы знаем друг друга не с сегодняшнего дня!.. Он вполне правильно понял меня... Я ненавижу лесть и фальшь...

— А что, если бы нам позавтракать?.. — предложил Дюлак.

— Это верно, — согласился Фалькетти. — Сначала позавтракаем, а потом потолкуем...

Он пригласил гостей в столовую, и новые друзья уселись за стол.

— Я никогда не ем мяса и не пью вина, — заметил итальянец, но не считайте себя обязанными из вежливости подражать мне. Для каждого темперамента нужна и особая пища... Кушайте, что вам нравится, не стесняйтесь... Вы здесь у себя...

— Вот это в моем духе!.. — вскричал Макарон, жадно схватившись за аппетитный кусок румяной баранины. — Пусть товарищ Фалькетти уничтожает картошку, запивая ее гусиным шампанским, мы же воздадим должное всему, что перед нашими глазами... Не надо никого обижать!..

И с этими словами он налил себе полный стакан коньяку. Фалькетти улыбался, глядя на парижанина, уничтожавшего блюда со скоростью голодного волка. За десертом, в виде исключительного случая, ученый налил себе четверть стакана вина и, чокнувшись с гостями, сказал дрожащим голосом:

— За ваше здоровье, товарищи!..

Но так как итальянец сделал жест отрицания, он прибавил:

— Но теперь, клянусь тебе, Фалькетти, благодаря твоим советам, я вполне исцелился от своей несчастной страсти!..

— Ну, и тем лучше!.. — рассмеялся ученый.

Вино, выпитое в изрядном количестве, развязало языки, и Розэн мало-помалу разговорился, сумев увлечь своими утопиями и радушного хозяина. Преследуя свою цель, он быстро перешел к вечному двигателю вселенной — золоту.

— Деньги, всегда деньги!.. Чтобы обладать ими, надо иметь их!.. Горе бедным!.. Можно ли заняться делом, когда нет гроша?.. Нужны огромные средства... Ну, что такое 100 000, 200 000, даже 500 000 франков для грандиозного проекта, который я мечтаю осуществить?.. Капля в море!.. По вашим глазам, Фалькетти, я вижу, что вы согласны со мной!..

Бледный от волнения ученый встал и, взяв Розэна за руки, воскликнул:

— Ты будешь иметь миллионы, чтобы начать действовать!.. Еще только несколько месяцев терпения!.. Будущее принадлежит нам... Я ничего не смыслю в финансах, но вполне верю в тебя!..

— Вы хотите одолжить мне миллион?.. — спросил Розэн, притворяясь удивленным.

— Фалькетти рехнулся, — шептал Дюлак на ухо Бастьену.

— Я боюсь сумасшедших, — ответил тот.

— Вы думаете, что я потерял рассудок? — вскричал ученый. — Успокойтесь, мои милые друзья... Правда, в настоящую минуту у меня нет тех миллионов, которые я бы хотел отдать Розэну, но я надеюсь... Впрочем, что я говорю, я уверен, что буду иметь их в своих руках спустя несколько месяцев...

— Фалькетти, очевидно, надеется на наследство австралийского дядюшки, — рассмеялся Макарон.

— Дело не в наследстве, — ответил ученый. — Я открыл секрет, тщетно отыскиваемый алхимиками... и могу делать золото!..

— В большом количестве?.. — поинтересовался Розэн.

— Сколько мне покажется нужным...

— Не заблуждаетесь ли вы? — сказал бывший 883.

— Повторяю, я нашел средство делать золото!.. — настаивал Фалькетти.

— Питая самое большое доверие в ваши познания и гениальность, — начал Гастон, — я все-таки никак не могу поверить в открытие, которое сделает вас царем вселенной... Не увлекаетесь ли вы?..

— Нимало... Я делаю золото из серебра... Ты перестанешь в этом сомневаться, когда получишь то, что называешь мировым двигателем... Подожди, сейчас я тебе покажу результаты моих опытов... — прибавил Фалькетти, быстро выходя из столовой.

— Напрасно вы сомневаетесь, — сказал Дюлак по уходе ученого, — наш друг — лучший химик настоящего времени, это во-первых, а во-вторых, Фалькетти никогда не лжет и раз он говорит, что делает золото, значит, он его делает!..

— Я не поверю до тех пор, — ответил Розэн, — пока не увижу собственными глазами...

Сомнение, выраженное Гастоном, имело целью заставить итальянца открыть ему все, касающееся интересного предмета. И он не ошибся в расчете. Ученый появился, держа в руках платиновый тигель, в котором помещалось с дюжину металлических кусочков превосходного желтого цвета, и молча подал его Розэну.

— Если судить по виду, цвету и весу, — начал будущий миллионер, рассматривая металл, произведенный Фалькетти, — это золото!..

— Да, золото искусственное, но обладающее решительно всеми качествами настоящего, — сказал изобретатель. — До сего дня мне не удавалось добыть его иначе, как в тонких мелких пластинках, которые ты видишь...

Розэн должен был согласиться, что миллионы, необходимые для него, не за горами.

— Но, — продолжал ученый, — для того, чтобы выделывать золото плотными массами и в огромном количестве, мне необходим элемент, который я могу достать только в Европе.

— Раз мои проекты тебе улыбаются, — сказал, переходя на дружеское «ты», Розэн, — почему бы для пользы дела нам не перебраться туда?..

— Да, да!.. С сегодняшнего же дня, — воскликнул Фалькетти, — я начну распродавать свое имущество, соберу необходимую сумму, и через месяц мы уже будем в Лондоне... Там проживает профессор Девар, с которым я должен войти в сношения относительно кое-каких технических подробностей... Что вы на это скажете, товарищи?..

— Делай, как знаешь, я всюду последую за тобой... — сказало Дюлак.

— Я тоже, — прибавил Бастьен. — С Фалькетти я полезу хоть к самому черту на рога!..

— Значат, союз заключен?.. — спросил итальянец.

— Ну, разумеется!.. — ответил Розэн, пожимая его руку.

— Путешественники в Лондон, занимайте свои места. Поезд трогается!.. — закричал Макарон и, снова налив стаканы, провозгласил тост за здоровье несравненного изобретателя.

Глава 16. Лаборатория в Челси

XVI. Лаборатория в Челси

— Да, мой друг, на этот раз дело сделано!.. Мы имеем собственные золотые россыпи, более богатые и более драгоценные, чем трансваальские и клондайкские, потому что я полный их хозяин и могу ими распоряжаться по собственному усмотрению!..

Такой речью, произнесенной взволнованным голосом, Фалькетти встретил Розэна в один из вечеров в уединенном домике лондонского предместья Челси. На улице стоял жестокий холод с вьюгой, крутившей снежные хлопья, заставляя пешеходов дрожать и дышать пронизывающей сыростью, смешанной с грязью и копотью фабричных труб. Густой желтоватый свет газовых рожков тяготел над огромным городом, а мутные воды Темзы скрывались в тумане.

— Но ты замерз, мой бедный друг, — сказал ученый, — согревайся скорее, у нас хватит времени для разговоров... Снимай пальто садись вот сюда, к камину, и выпей стакан коньяку...

— От этого не откажусь, — сказал Розэн, следуя советам итальянца, — в особенности если коньяк из далекого Буэнос-Айреса...

— Я никогда не пью другого... Вот он, — сказал Фалькетти, показывая бутылку. — «Old Chap», 1815 года... Год Ватерлооского сражения... Ты прекрасно знаешь, что я вообще непьющий, но этот старый fine-champagne составляет мою единственную слабость...

— Значит, ты аристократ? — сказал Розэн, развеселившись около огня и поднося к своим губам стакан, налитый хозяином.

— Пусть так!.. Если ты называешь аристократом того, кто во всем предпочитает лучшее, ты прав!..

— За твое здоровье!..

Розэн чокнулся с Фалькетти и, отпив немного, поставил стакан.

— Я получил твою депешу час назад, — начал он. — По-видимому, у тебя есть какая-то хорошая новость, чтобы сообщить мне... Откровенно сознаюсь, в продолжение трех месяцев, как мы перебрались в эту чертову страну, где никогда не видишь солнца, я тщетно жду того счастливого момента, когда ты снабдишь меня средствами, чтобы я мог начать действовать...

— Мой друг, радуйся, час настал!.. Я потому-то и просил тебя придти одному, что хочу сообщить много такого, в чем, к сожалению, наши товарищи, Бастьен и Дюлак, ровно ничего не смыслят... Достаточно будет сказать им о результатах, они поверят нам на слово... Но ты другое дело!.. Слушай!.. До сих пор мои опыты, в которых я уже был уверен еще там, в Америке, являлись не более как лабораторными изысканиями... Теоретически я решил проблему, ты это прекрасно знаешь, но на практике мне не удавалось достигнуть серьезных результатов...

— Вот потому-то, — прервал Гастон, — я и относился скептически к вашему открытию.

— И ты был отчасти прав, — сказал ученый, — но только отчасти... Повторяю, теоретически я разрешил проблему, но мне был необходим один элемент, который я не мог добыть в моей бедной маленькой лаборатории Буэнос-Айреса... Однако, прежде чем перейти к дальнейшим объяснениям, я попрошу тебя сказать мне, имеешь ли ты понятие о том, что такое материя?..

— Материя?.. — повторил Розэн. — Гм!.. Вы меня немножко смущаете... Я знаю, но вряд ли сумею объяснить ясно, чтобы определить ее верный и полный образ...

Он задумался, а Фалькетти, заложив руки за спину, стоял перед ним в выжидательной позе.

— Материя, — начал после короткого молчания Гастон, — это собрание всевозможных простых тел, твердых, жидких, газообразных, составляющих сущность всех предметов... Нравится вам мое объяснение?..

— Вполне!.. — ответил восхищенный ученый. — Пойдем дальше... Золото и серебро, в сущности, одно и то же, их же кажущаяся разница происходит от большого или меньшего действия атмосферных сил... и значит, чтобы превратить одно в другое, надо только уметь взяться за дело... В этом-то вся и штука!.. И я нашел ключ к разгадке!.. Я беру серебро, растираю его в тончайший порошок, гораздо мельче, чем самая мелкая мука, чем вызываю в нем полнейшую диссоциацию, иначе говоря, заставляю металл потерять все свои характерные качества, всю индивидуальность... Серебро уже перестает быть серебром... Это я не знаю, что... Что-то, не имеющее имени ни на каком языке, что-то анонимное, неопределенное, именно прототипная материя, из которой любой химик, понимающий дело может добыть серу, уголь, йод или цинк, я же добываю золото!.. Я уверен, что в продолжение бесконечных метаморфоз материи золото начало с того, что было серебром, и, значит, старея его постепенно, как стареют искусственным образом вино и сигары, легко превратить его в то, что мы называем золотом...

Розэн встал и, взволнованный, зашагал по кабинету, пораженный уверенностью Фалькетти и могущественной логикой его аргументации. Нервно бросив окурок сигары, он подошел к ученому и положил ему руку на плечо.

— И вы знаете, как состарить серебро?.. — спросил он.

— Да!.. — твердо ответил ученый. — Сильный электрический ток, несколько капель противодействующей кислоты, рецепт которой я тебе дам, и спустя несколько часов зеленоватый оттенок серебряной пудры превратится в золотой...

— Так что же вас удерживает?.. — начал Розэн.

— Скажи: удерживало, так как теперь я поборол препятствия... Мне не удавалось превратить серебро в порошок, несмотря на всевозможные усилия... Это меня бесило и раздражало!.. Изыскивая всевозможные способы достижения этого, я пришел к заключению, что металл, подвергнутый температуре в двести градусов ниже нуля, станет более податливым... Но как достичь такой низкой температуры?.. Единственное средство...

— Жидкий воздух!.. — вскричал Гастон.

— Угадал!.. Именно жидкий воздух, друг мой, которого при всем желании я не мог добыть в Буэнос-Айресе... И вот, перебравшись сюда, я отправился к профессору Девару, специально изучающему этот любопытный предмет... Я отрекомендовался ему, как представитель фирмы «Американские автомобили Джон Спенсэр, сыновья и К°», и он любезно показал мне все свои аппараты...

— По крайней мере, вы не сказали ему, для какой цели вам необходимы...

— Ты, мой друг, кажется, принимаешь меня за ребенка!.. — прервал ученый. — Профессор Девар вполне уверен, что я хотел узнать, нельзя ли утилизировать жидкий воздух, как проводник силы, чтобы применить обретенную энергию к делу... Будь спокоен, я все предусмотрел... Через час беседы с профессором я уже знал столько же, а может быть, и больше, чем он. По его указаниям я купил машину для производства жидкого воздуха, самой новейшей конструкции, и прибавил к ней несколько собственных деталей с помощью механика, который работал, нимало не подозревая, для какой цели необходимы эти добавления... И машина вышла на славу... Пойдем, я покажу тебе ее...

Фалькетти вытащил из кармана ключ и открыл маленькую дверь, скрытую в углу толстой портьерой, а затем, нажав какую-то кнопку, осветил лабораторию ярким электрическим светом. Там было видно, как днем.

Лаборатория представляла довольно большое помещение, глухое со всех сторон и содержащееся в необыкновенной чистоте. Посредине ее возвышался странный аппарат, что-то вроде бронзового барабана, стоящего на высоком цилиндре в виде колонны, соединяющейся с воздушным насосом, приводящимся в движение при помощи динамо-машины. Повсюду виднелись ключи, рычаги, колеса и прочее.

Итальянец быстро подошел к динамо-машине, нажал какой-то механизм и пустил ее в ход. Послышался глухой шум, и насос заработал.

— Главное, — начал ученый, — тут все просто... Накачиваемый воздух вследствие низкой температуры сам собою превращается в жидкость... Входя в эту помпу, он спирально проходит в цилиндр, спускается до самого низа и сейчас же снова поднимается наверх, охлаждая внутреннее помещение... Вот смотри.

Открыв одну из створок, ученый бросил внутрь кусочек серебра. Розэн, не спускавший глаз, следя за всеми движениями Фалькетти, видел, как там текла какая-то синеватая жидкость...

— Двести градусов ниже нуля, мой милый! — сказал ученый.

Переждав немного, он снова открыл помещение и, завернув руку в кусок сукна, вытащил брошенный металл.

— Гляди... оно без усилия растирается между пальцами... Серебро, — продолжал он, — потеряло свою индивидуальность и способно теперь на всевозможные превращения...

Ученый снова открыл другое помещение, вложил туда то, что держал в руках, и уже спустя минуту передал Розэну кусочек, весящий несколько граммов и имеющий вид вполне натурального золота.

— О, ты можешь сколько угодно таращить глаза, — рассмеялся он, — это золото!..

Розэн был вне себя от удивления, вертя в руках данный ему удивительный предмет.

— Никакого сомнения!.. — наконец, сказал он. — Но возможно ли произвести его столько, сколько необходимо?..

— С одним или с двумя компаньонами я могу ежедневно делать от 8 до 10 кило... Кстати, если бы я заболел, умер или со мной что-нибудь случилось, объяснение всего дела, все формулы, опыты, чертежи, все, до малейшего поворота самого маленького винтика, хранится в этом ящике, и ты смело можешь тогда продолжать начатое мною...

Розэн задумался. Адская мысль пришла ему в голову. Он побледнел, одни глаза горели неестественным блеском.

«Раз я хозяин этого секрета, — думал он, — зачем мне делиться с другим?.. Зачем связывать себя с этим мистиком, с этим старым сумасшедшим, который раздражает меня и компрометирует своими фантазиями?.. Мы здесь одни... Дом окружен пустырями, куда никогда не заглядывает ни один полисмен... Розэн, мой мальчик, вот момент показать, что ты умный человек... Счастье скоропроходяще, не дай ему убежать!..»

Шило, ужасное оружие в сильной руке, лежало на столике. Бывший каторжник быстро схватил его и спрятал в рукаве; но бандит был слишком умен и после секундного размышления уже отказался от мысли убить курицу, несущую золотые яйца. Он понял, что Фалькетти еще может ему пригодиться.

Шило невольно выпало из его руки.

Ученый, весь отдавшийся своему делу, ничего не видел, а если и видел, то ровно ничего не понял и ни о чем не догадался.

Глава 17. Неприятный сюрприз

XVII. Неприятный сюрприз

— Ну, что, учитель, — сказал Розэн, входя утром в кабинет Фалькетти, — довольны ли вы опытами сегодняшней ночи?.. Подвигается ли наше великое дело?..

Со времени прибытия в Лондон Гастон заметно изменил свою наружность. Он не походил уже ни на парижского фланёра, ни на кайенского каторжника. Его прекрасная черная борода посветлела и была расчесана на две стороны в виде бакенбард. Царапина на щеке придавала совершенно другое выражение лицу, а шевелюра, слегка изменившая цвет благодаря краске, разделялась чудесным пробором, шедшим ото лба вплоть до затылка, на котором светилась небольшая лысина, достигнутая при помощи рентгеновских Х-лучей. Но этих превращений авантюристу было мало. Под предлогом излечения нервного подергивания лица, которое он восхитительно воспроизводил, когда ему было необходимо, Гастон обратился к известному шведскому массажисту-терапевту и в продолжение долгих недель ежедневно отдавался в руки специалиста, употреблявшего все усилия уничтожить спазматические конвульсии пациента, растирая ему лоб и щеки, чем совершенно изменил его физиономию. Под волшебными пальцами массажиста Розэн настолько преобразился, что стал почти неузнаваем. Этого-то он и добивался, играя комедию.

— Черт побери, — восхищался Макарон, — вот здорово сработано!..

Фалькетти, всегда очень внимательный к чудесам науки, не торговался и уплатил шведу огромную сумму за превращение своего любимца.

Розэн, ежедневно смотревшийся в зеркало, следя за успешным течением, не мог не сознаться, что оно выполнено блестяще и превзошло все его ожидания.

— Я бы не раскланялся сам с собой на улице, — сказал он.

Даже голос его изменился: он имел все тот же чарующий тембр, но стал еще нежнее, чем прежде. Бывший 883, одетый элегантно, выглядел вполне джентльменом, занятым исключительно растрачиванием своих доходов.

Таким он теперь явился к Фалькетти. Ученый же, наоборот, имел вид простого рабочего, с всклокоченными волосами, со спутанной бородой, одетый в толстую черную с красными крапинками блузу, засученные рукава которой показывали волосатые, мускулистые руки. Он сидел за рабочим столом, заваленным бумагами, записями с формулами, капсюлями, пузырьками и склянками, наполненными разноцветной жидкостью. При первых звуках голоса Розэна он поднял голову и улыбнулся необычайно добродушно.

— Как ты красив, мой милый Гастон!.. — сказал он. — Ты куда-нибудь идешь?..

— Да, на завтрак к сэру Раулендрэку...

— Значит, вечно кутишь?..

— Вечно!.. — отвечал, смеясь, Розэн.

— Помни только, что удовольствия не должны заставлять тебя пренебрегать обязанностями... — наставительно сказал Фалькетти.

— Удовольствия?.. — вскричал Гастон, пожимая плечами. — Неужели же вы на самом деле думаете, что посещение этих глупых бездушных и бессердечных фатов, с которыми я сблизился, доставляет мне хоть какое-нибудь удовольствие?.. Нет, нет, разуверьтесь!.. Я только преследую свою цель...

— И ты надеешься достичь ее?..

— Ну, разумеется!..

— Хорошо, хорошо, я тебе верю!.. — сказал побежденный ученый. — Иди и преследуй свою цель, как тебе угодно... Может быть, тебе нужны деньги?..

— Я не смел у вас просить... — ответил Гастон, притворяясь смущенным. — Деньги необходимы мне, чтобы держаться близ всех этих привилегированных дураков...

Фалькетти открыл ящик стола и, вынув оттуда два свертка с золотом, передал их Розэну.

— Бери, — сказал он просто.

— Спасибо, товарищ!.. — вскричал лукавый бандит, пряча золото в карманы.

— Ну, а теперь не мешай мне продолжать работу, — прибавил итальянец, протягивая ему руку. — Мне надо еще многое сделать сегодня...

Независимо от себя Розэну стало жалко этого наивного ученого, слепое доверие которого он так бессовестно эксплуатировал.

С тех пор, как они находились в Англии, Розэн вел веселую жизнь, соря деньгами, которыми полными пригоршнями снабжал его Фалькетти. Довольный своим сегодняшним успехом, бандит уже собирался проститься с ученым, когда послышались три удара в дверь.

— Посмотри, что там такое?.. — сказал ученый, хмуря брови.

Розэн отпер дверь.

— Это я, патрон!.. — раздался голос, и Макарон появился в дверях.

— Ты?.. Что тебе надо?.. — спросил Розэн, видимо раздраженный. — Ты прекрасно знаешь, что учитель не любит, когда приходят ему мешать.

— Опять учитель!.. — запротестовал Фалькетти. — Когда вы, наконец, избавите меня от подобных оскорблений?.. Мы все равны между собой...

— Милый друг, — начал Розэн, — не сердитесь... Если мы и называем вас так, то вовсе не из желания льстить или признать вас вашим главою — это не больше, как дань уважения к вашему гению, познанию, опытности...

— Ну, ты ведь всегда прав!.. — улыбнулся Фалькетти, любовно глядя на Гастона.

— Однако, — обернулся тот к Бастьену, — скажешь ли ты, наконец, зачем ты пришел?..

— Я принес огромную новость, — отвечал Макарон, все еще стоя в дверях.

— Новость?.. Какую?.. — спросил ученый.

— Гражданка Елена Рюиц здесь!..

— Елена?.. — вскричал Розэн, побледнев. — Ты с ума сошел!..

— Ну, уж не думаю!.. — рассмеялся Бастьен.

— Это та молодая женщина, о которой ты мне говорил, Гастон? — спросил Фалькетти. — Которая помогла тебе бежать?..

— Именно, наш добрый ангел, если только я могу так выразиться, — сказал Макарон.

Розэн едва подавил свою злобу и почти спокойно спросил:

— Где же ты ее встретил?..

— На улице... Я сидел в кабачке, поджидая кое-кого из товарищей... Но они почему-то не удостоили навестить меня... Прождав напрасно часа два, я обозлился и, расплатившись, вышел на улицу, крайне раздраженный... Не успев, однако, сделать и десяти шагов, я вдруг, сталкиваюсь с нищенкой, державшей на своих руках ребенка...

— Ребенка?.. — вскричал Фалькетти, внимательно слушавший рассказ Макарона.

— Да, автор которого недалеко отсюда...

— Как?.. И отец?.. — сказал Розэн с волнением, которого он далеко не испытывал. — Говори, Бастьен, говори... Она сама тебе это сказала?..

— Кто же другой?.. Сразу-то она меня не узнала... Подумайте только, она умирала с голоду, и ее ребенок тоже, так как, не ев несколько дней, у нее не было молока, чтобы накормить малыша...

— Это ужасно!.. — шептал ученый, серьезно расчувствовавшись.

— Ужасно!.. — повторил Розэн, поднося платок к глазам, чтобы отереть отсутствующие слезы.

— Но я, — продолжал Макарон, — сейчас же узнал бедняжку, несмотря на то, что она страшно исхудала и изменилась... Я ей назвал себя, и она радостно закричала: «Спасены, спасены!..» Я немедленно же свел ее в кабачок, откуда только что вышел, и накормил... Ах, если бы вы могли видеть, как она ела!.. Она плакала от радости, что и меня заставило плакать... Я и до сих пор еще плачу...

И Макарон громко высморкался, отирая глаза.

— Молодец Бастьен!.. — сказал Фалькетти, пожимая его руки. — Ты поступил хорошо!..

— Да, да, прекрасно!.. — вскричал и Розэн. — Но что ты сделай с ней? Где она?..

— Где?.. Здесь, наверху...

Гастон сдержал проклятие, готовое сорваться с его языка, и, в свою очередь, пожал руку Бастьена.

— Значит, она здесь?..

— Спит сном праведницы в моей комнате... Она до того утомилась, бедняжка, что едва легла, как глаза ее закрылись сами собой... Я ей уступил свою кровать...

— В таком случае, я уже не поеду на завтрак... Я хочу видеть Елену... Не правда ли, друг?.. — обратился Розэн к ученому.

— Конечно, — отвечал Фалькетти. — А когда она придет в себя, пришли сказать мне, я хочу выразить мое глубокое уважение твоей героической подруге...

— Разумеется, разумеется... Я спешу обнять Елену!.. Идем, Макарон!..

И приятели быстро ушли из кабинета ученого.

Розэн шел за Макароном, страшно озлобленный. Расставшись с Еленой в Кайенне, он надеялся никогда больше не встречаться с ней, и вдруг она появляется и находит его в Лондоне, где он сделал себе новую шкуру. Она вставала перед ним живым укором его гнусного поведения с ней, его неблагодарности, подлости.

О, — скрипел он зубами, — жаль, что не я встретил их!.. Я бы заставил издохнуть и ее, и ее ребенка... Тогда как это чувствительное животное приводит ее ко мне, а старый идиот Фалькетти еще поддерживает и хвалит его!.. И мне приходится, вопреки здравому смыслу, улыбаться и строить нежные мины. Нет, это не может так продолжаться. Елена погубит меня... Необходимо отыскать средство избавиться от нее...

Рассуждая таким образом, он вошел в комнату Макарона, где отдыхала Елена. Несчастная крепко спала. Бастьен сказал правду: страдания отражались на ее исхудалом и побледневшем личике, которое все-таки еще было прекрасно. Розэн не мог удержаться от крика восхищения, видя ее и лежащего рядом с ней очаровательного ребенка.

«Без сомнения, она любит меня, — подумал бандит. — Может быть, мне еще удастся добиться того, чего я хочу!..»

Он тихонько тронул молодую женщину за плечо. Она открыла глаза и осмотрелась беспокойным взглядом. Физиономия Розэна поразила ее; она не узнала своего любовника. Но немного спустя бархатистые глаза негодяя выдали его, и Елена бросилась в его объятия, воскликнув:

— Гастон!.. Это ты... ты!..

— Ну, конечно, я, моя дорогая... — сказал Розэн с притворной нежностью, — я, который тебя искал, так же, как и ты меня, и который благословляет день, соединивший нас наконец!..

Елена не в силах была отвечать. Ее сердце учащенно билось от счастья. Она нервно обнимала своего любовника и, прижав его голову к своей трепещущей груди, осыпала ее поцелуями. Она не в силах была долее сдерживаться и разразилась рыданиями. Слезы облегчили ее душу.

— О, да, благословенный день!.. — повторила она. — Я уже не надеялась когда-нибудь увидеть тебя, Гастон, моя любовь, мой супруг!..

— Да, да, твой супруг, дорогая, так как это маленькое существо, — сказал Розэн, указывая на ребенка, — еще более тесно сближает нас!..

Фраза была сказана до того натурально, что даже смутила Бастьена, стоящего в глубине.

Гастон схватил ребенка и поцеловал его пухлые розовые щечки. От удивления ли, от боязни ли человека, которого он не знал, или по инстинкту этих маленьких существ, более наивных и более близких к природе, ребенок громко заплакал. Елена взяла его на руки и стала успокаивать. Под ее ласками дитя перестало плакать и смотрело с улыбкой на мать.

— Но расскажи же мне, что с тобой случилось и как ты покинула Кайенну?.. — сказал Розэн, садясь на край постели.

— После побега за тобой была послана погоня, которая отыскала твое платье возле трупа, изглоданного хищными животными... Общее мнение было таково, что ты блуждал по лесам и умер от голода, как и большинство бежавших каторжников, почему твоя страшная смерть никого не удивила...

— Да, — шептал Гастон, — моя идея была настолько же проста, насколько и хороша!..

— Составили акт о твоей смерти, и дело было кончено!.. Одна только я тайно утешала себя, что при твоей энергии, храбрости и силе ты, наверно, живой и здоровый добрался до какой-нибудь гостеприимной земли... Я не знала ничего, но все, в чем другие видели доказательства твоей смерти, для меня являлось надеждой на твое спасение... и я ждала с нетерпением обещанных известий, считая дни и часы, чтобы соединиться с тобой... Увы, недели проходили за неделями, от тебя ни одной строчки... Неужели придется разочаровываться и верить в катастрофу?.. Вот тут-то и случилось неожиданное событие... Я заметила, что готовлюсь стать матерью... Конечно, для меня было огромным счастьем иметь этого ребенка, твою плоть и кровь, залог нашей любви, но появление его мешало всем моим проектам: как рискнуть пройти путь, чтобы соединиться с тобой и побороть все трудности путешествия?..

— Бедная, дорогая!.. — вздохнул Розэн, придавая своим глазам выражение бесконечной нежности.

— Но несчастье было еще больше, чем я могла предполагать, — продолжала Елена. — Несмотря на все мои старания, окружающие вскоре заметили, что я беременна... Мои хозяева позвали меня, стали допрашивать, но я наотрез отказалась отвечать, — ты сам понимаешь, почему, — и меня выгнали из дома коменданта...

— Несчастная!.. — вскричал Розэн.

— О, мерзавцы!.. — ругался Макарон, сжимая кулаки. — Счастливы они, что меня не было там!..

— Не браните их, — сказала мягко Елена, — они по-своему правы... Отправляя меня, комендант великодушно дал мне средства на переезд в Европу на парусном судне, шедшем из Парамарибо... Без его помощи я не была бы в состоянии заплатить даже за проезд... О, это ужасное путешествие!.. Что я вынесла там, плохо питаясь, без воздуха, лежа в трюме на голых досках, ежеминутно думая, что ребенок, которого я ношу под сердцем, должен родиться для того, чтобы сейчас же умереть... Наконец, мои мучения кончились... Капитан, только и думавший, как бы избавиться от неприятной пассажирки, высадил меня на английском берегу, пожелав счастливого пути... Я буквально не имела никаких средств и принуждена была лечь в больницу, где и родился мой маленький Гастон... С тех пор я нищенствовала, чтобы иметь кусок хлеба, и, не встреться сегодня со мной Макарон, я бы, вероятно, покончила самоубийством.

«И прекрасно бы сделала», — подумал Розэн, успевший сочинить целую историю в свое оправдание.

— Ах, дорогая моя, — начал он, — а я-то посылал тебе за письмом, удивляясь твоему упорному молчанию, а случайно узнал о твоем отъезде из Кайенны, но не зная его причин, терялся в догадках...

— О, я была уверена, что ты не забыл меня!..

— Зато теперь мы заживем вполне счастливо... У меня есть деньги, положение...

— Но как тебе удалось достичь этого?..

— Расскажу после, а теперь постарайся забыть прошлые страдания и думай о будущем счастье нашего милого крошки... Прежде всего, тебе надо запастись платьями и бельем... Макарон позаботится об этом... я же спущусь объявить о твоем приезде нашим друзьям.

Он нежно поцеловал ее и ушел.

«Ничего, — думал он, — дело идет лучше, чем я предполагал... она безусловно в моем распоряжении и будет по-прежнему моей рабой...»

Через час вернулся Макарон, доставив Елене костюм, если и не особенно модный и элегантный, зато вполне приличный. Она примерила его и кое-где перешила по своей фигуре, так как Бастьен не мог дать в магазине верной мерки.

Затем она объявила, что готова нанести визит Фалькетти.

Ученый встретил ее с распростертыми объятиями. Помимо участия к ее мытарствам и восхищения героизмом, красота молодой женщины произвела на него сильное впечатление. А когда она рассказала ему о том, что выстрадала до приезда в Лондон, слезы градом полились из глаз Фалькетти.

Розэн тотчас же сообразил, что вместе с Еленой ему удастся вполне забрать в свои руки итальянца. Бывший каторжник уже начинал тосковать о Париже. Необходимо было убедить Фалькетти покинуть Лондон и перебраться туда, что представлялось делом далеко не легким, так как ученый не хотел расставаться со своей лабораторией, но теперь Розэн был уверен, что с помощью хорошенькой кубинки добьется своего.

Часть вторая. Всемирные пираты. Глава 1. Исполнение желаний

Часть вторая

Всемирные пираты

I. Исполнение желаний

На следующее же утро Розэн поспешил привести в исполнение свой план переселения в Париж и стал убеждать Фалькетти, не говоря, однако, о собственных интересах, а выставляя на вид интересы анархистской пропаганды.

— Действительно, — соглашался он, — в Лондоне можно пользоваться относительной свободой, но зато здесь мы окружены шпионами... С политическими эмигрантами, настоящими или ложными, скрывающимися в Англии и которые нам необходимы, очень трудно поддерживать сношения... Да и разве возможно что-нибудь организовать или заставить действовать тяжелое на подъем британское общество?.. Посмотрите на бедняков Уайтчепела... Они издыхают с голода и... не ропщут!.. Они с горя пьют, шумят и вполне счастливы, если им удастся за день выклянчить с протянутой рукой столько, сколько необходимо, чтобы вечером снова напиться... Нужны года, десятки лет, пожалуй, века, чтобы возродить этих глупцов... Еще пример, пожалуй, способен искусить их, а где же можно смело показать его, как не в Париже!.. Оттуда уже нетрудно будет начать посылать эмиссаров во все столицы мира... Один только Париж, в котором престиж революции не ослабел в течение целого века, способен послужить великому делу!.. Но для осуществления наших проектов необходимо создать себе известное положение, чтобы уже не задумываться ни перед чем!..

— В теории это так, — задумчиво ответил Фалькетти, — но на практике...

— И на практике точно так же... С ресурсами, которые нам дают наука и ваше искусство, я берусь основать в Париже колоссальнейший банкирский дом... Тогда-то, взявшись за дело, я вызову весь мир на борьбу и надеюсь остаться победителем, так как золото, которым мы обладаем, вам ничего не стоит... Кто рискнет воспротивиться его могуществу?.. Потребуется очень немного времени, клянусь вам, чтобы забрать все в свои руки!..

— Ну, а если бы тебе не удалось?..

— Я скомпрометирую только одного себя, ничуть не повредя партии!.. — вскричал Розэн.

— Смелое дитя!.. — сказал ученый в восторге. — Я согласен, действуй!.. Я даю тебе полную carte-blanche поступать, как ты найдешь лучше!..

Розэн достиг своей цели. Он мог теперь свободно покинуть Лондон, в котором чувствовал себя связанным по рукам и ногам, и перебраться в Париж, где, сделав новую шкуру, надеялся взойти на вершину могущества.

Единственно, что шло вразрез с его планами, это желание Фалькетти непременно остаться в Лондоне.

— Я тебе ни на что не пригожусь, — говорил он, — и предпочитаю остаться здесь, в своей лаборатории, со своими склянками и бумагами... Поезжай один, а когда тебе понадобится мое присутствие, пришли Макарона...

Но Гастон не мог этого допустить. Издали Фалькетти мог ясно увидеть все его действия, поэтому было необходимо держать ученого неослабно под своим влиянием, не терять ни минуты из вида и постоянно ошеломлять несбыточными надеждами.

И вот Елена по приказанию своего любовника взялась переговорить с итальянцем.

С первого момента знакомства ученый почувствовал к ней отеческую нежность, мало-помалу превратившуюся в настоящее обожание. Энергическая красавица-кубинка напоминала ему ту, которую он когда-то страстно любил и которая заплатила ужасными мучениями, окончившимися смертью, за свою преданность революционной идее. Ребенок Елены так же занимал не последнее место в добром сердце Фалькетти. Он предполагал со временем создать из него апостола анархии.

То, чего не мог достигнуть Розэн, несмотря на все красноречие и влияние, легко сделали обыкновенная просьба Елены и поцелуй маленького Гастона: Фалькетти согласился на переезд во Францию.

Чтобы не терять даром времени, бывший каторжник в тот же вечер помчался в Дувр и уже на следующий день был в Париже, где немедленно занялся приготовлением к приезду остальных. Розэн ничем не стеснялся. Прежде всего он нанял роскошное помещение в одном из самых великолепных отелей Вандомской площади, в котором должен был основаться банкирский дом «Сен-Маглуар и К°».

Сен-Маглуар — было имя, которое теперь он мог безбоязненно носить.

Кроме того, он купил прелестный отель в Елисейских полях, где устроил свою частную квартиру, отделив половину для Елены, решив выдавать ее за свою законную жену, надеясь с ее помощью достичь многого. Женатый банкир, да к тому же отец семейства, это внушает больше доверия. Притом, будучи обязанным принимать, давать обеды и вечера, чтобы лучше поставить себя в парижском обществе, он не сомневался, что Елена с ее воспитанием, образованием, красотой и грацией сумеет очаровать приглашенных.

Для Фалькетти он отыскал в Отёйе, посреди лугов и полей, небольшую виллу, куда ученый перевез все свои материалы из Лондона. В этом уютном домике, где никакой шум не мешал работе, тот мог вполне спокойно отдаться своим занятиям.

Спустя полгода со времени приезда во Францию все шло прекрасно, к полнейшему удовольствию Розэна.

Немного потребовалось труда, чтобы поставить репутацию банкирского дома на твердую почву. Сен-Маглуар, закрыв глаза, очертя голову бросался в самые рискованные спекуляции и девять раз из десяти выходил победителем. Розэн умел пользоваться случаем, как никто! Играл ли он на повышение или понижение, ему всегда улыбалось счастье. Там, где другой непременно разорился бы, барон Сен-Маглуар оставался в выигрыше. Вскоре в финансовом мире банкирский дом «Сен-Маглуар и К°» стал чем-то вроде биржевого барометра: ничего не предпринималось, не сверившись с ним. Подобное положение дел позволяло ловкому спекулянту вертеть денежным рынком по собственному усмотрению. Благодаря изобретению Фалькетти он мог действовать в широких размерах, ничем не стесняясь. Золото, произведенное итальянским ученым, продавалось за границу, превращаясь в настоящую звонкую монету. Это было для банкирского дома огромным источником дохода.

Устроившись в своем великолепном отеле на Елисейских полях, меблированном по-княжески, Сен-Маглуар стал давать праздник за праздником, на которые сбегался весь Париж, сначала из любопытства, а затем, видя радушный прием и любезность хозяина и очаровательной хозяйки, все выдающиеся люди всячески старались попасть в число приглашенных, отчасти и ради того, что в журнальных отчетах, воспевавших на другой день блеск баронских обедов, прочесть и свою фамилию между известными финансистами, писателями, артистами, литераторами и пр.

Сен-Маглуар вполне достиг своей цели! Он уже завладел Парижем, а вскоре завладеет и целым светом, но не для становления всеобщего равенства, как наивно предполагал Фалькетти, а исключительно для удовлетворения своего честолюбия и порочных страстей.

Елена тоже была счастлива, хотя эта роскошная жизнь, проходящая в вечных праздниках, немного утомляла ее, но она была соединена с отцом своего ребенка, слыла его женой, пренебрегая законами и общественными приличиями. Ее ребенок и блестящее будущее, чего она могла еще требовать?

Дюлак, вернувшись во Францию, в свою очередь преследовал осуществление своего самого заветного желания: создать лирический театр и, сойдясь с театральным критиком одной влиятельной газеты, поручил ему восхвалять певичку Жермэн, которую он, несмотря на уверения, сделанные Фалькетти, все еще любил, честолюбие которой хорошо знал и ради которой готов был на всевозможные жертвы, надеясь в конце концов победить ее, пригласив примадонной в свой театр. В настоящее время Жермэн служила в «Опере», и хотя занимала там далеко не первое место, считала свое положение достаточно хорошим, не настолько, однако, чтобы не мечтать втайне о лучшем. Как бы то ни было, ей казалось очень эффектным печатать на своих визитных карточках: «Мадмуазель Жермэн Рэваль, из «Оперы». Банкир, отбивший ее у Дюлака, пользуясь свом влиянием, поместил ее в национальную музыкальную академию, и она мечтала, благодаря золотому мосту, вскоре увидеть свое имя и портреты, напечатанные на огромных «ведеттах»[1], расклеиваемых по всему Парижу. Зная все это, Дюлак со сверхъестественным терпением ожидал создания своего театра, в котором рано или поздно Жермэн во что бы то ни стало должна была сделаться звездой и забыть о прежних мечтах.

Бастьен, по прозванию Макарон, по причинам, которые позднее станут понятны, превратился в англичанина Джона Робертсона и занялся счетоводством при беговом и скаковом тотализаторе. Чтобы быть справедливыми, мы должны сознаться, что Макарон-Робертсон вышел из общего тона своих бывших товарищей по несчастью. Мало заботясь об аристократических знакомствах, он проводил все свое время в обществе весьма смешанном: днем на бегах или скачках, а вечером в мелких кафе, где пил, как говорится, без просыпа, лепеча на англо-французском жаргоне, и возвращался домой только тогда, когда уже не мог стоять на ногах. Макарон являлся предметом постоянных ужасов для барона Сен-Маглуара, который справедливо опасался, что благодаря своей невоздержанности он когда-нибудь в пьяном виде скомпрометирует его. Но бывший каторжник умел держать язык за зубами. Хотя он и был в тягость, но приходилось его переносить, и Сен-Маглуар утешался, пользуясь Макароном, как ищейкой, имевшей постоянные сношения с грумами, лакеями, кучерами и конюхами, от которых он почерпал массу драгоценных сведений, очень помогавших барону в его делах.

[1] Ведетта — огромная, исполненная в красках афиша с портретом известного артиста и его именем, которая рисуется по особому заказу лучшим художником-специалистом, — мечта всех мелких артистов.

Глава 2. Герой дня

II. Герой дня

— Ну, что, мой сын, какие новости?.. — спросил однажды Фалькетти Розэна, сидевшего в его рабочем кабинете.

Несмотря на свое блестящее положение в свете, Сен-Маглуар не пренебрегал скромным ученым. Он частенько нуждался его советах и уме, который, несмотря на свое огромное тщеславие, должен был признать выше своего.

Фалькетти ничуть не изменился. Это был все тот же простой и любезный человек, небрежно одетый, но более благородный под своей блузой химика, чем масса людей, одетых в самые элегантные костюмы.

— Так чем же ты меня порадуешь? — продолжал он, отодвинув в сторону лист бумаги, исписанный сотнями формул. — Когда же мы, наконец, начнем нашу великую борьбу?..

— Скоро, друг, скоро! — отвечал с уверенностью Розэн.

— Да уж что-то очень долго мне приходится ждать!.. — вздохнул ученый.

— Значит, вы перестали доверять мне!.. — вскричал банкир.

— О, нет... Но меня мучит нетерпение... Этот Старый Свет так возмутителен своей холодностью к...

— Мы истребим его, не оставив камня на камне!.. Выслушайте меня. Благодаря вам, я достиг могущества, это правда, но необходимо довести его до высшего пункта, чтобы иметь в своем распоряжении не только буржуа и финансистов, но и всех прочих: депутатов, сенаторов, министров, посланников, принцев вплоть до королей... Надо добиться того, чтобы все подчинить своей воле...

— Ты слишком много хочешь... — сказал наивный ученый. — Хватит ли у тебя сил на своих плечах вынести эту ношу?..

— Гм!.. — усмехнулся Сен-Маглуар. — Конечно, хватит!.. Разве я не ваш ученик, не ваша креатура?.. А если бы я и упал под тяжестью этой ноши, что вряд ли случится, и не успел довести до конца наше великое дело, вы поставите на мое место другого ученика, который будет следовать моим начертаниям и окончит его...

Фалькетти задумался, опустив голову.

— Где я найду, — сказал он, — организатора с твоими способностями... Где я найду другого, который так же хорошо поймет меня, как ты?.. Будь осторожен!..

— Не беспокойтесь!.. Я подам сигнал только тогда, когда все мои батареи будут твердо поставлены... Я не хочу ничего подвергать риску и поэтому повторяю, имейте ко мне доверие, будьте терпеливы оставьте меня действовать, и я ручаюсь в успехе!..

Усыпив еще раз подозрения гениального изобретателя, Розэн вернулся снова к делам и удовольствиям. Он не солгал, говоря о своих все увеличивающихся могуществе и влиянии, и раз его банк фактически существовал — ему уже все удалось, о чем он мечтал. «Успех родит успех», говорит английская пословица. Воспользовавшись своим положением, Розэн мало-помалу пробрался во все слои общества и пустил там глубокие корни. Он был уверен в себе и не сомневался ни в чем, постаравшись с первых шагов вооружиться против всех тех, которых он почему-либо мог опасаться.

Бастьен по прозванию Макарон оказался для него неоценимым сотрудником.

В высшем свете мало найдется людей, умеющих скрывать домашние секреты от горничной или камердинера, почему они быстро переносятся из передней в кухню и конюшню. Благодаря своим отношениям с прислугой, которую он иногда угощал по кабачкам, Джон Робертсон превосходно знал все интимные дела их господ.

Ему откровенно рассказывали, например, что графиня X. утром выдержала суровую сцену от своего мужа из-за ухаживаний молодого князя Z., в свою очередь упрекнув супруга тем, что он живет с девицей Л. из «Оперы», от которой у него есть восьмилетний сын, воспитывающийся в коллегии «Святых Отцов»; что госпожа де С. заложила в ломбарде свои бриллианты, чтобы заплатить карточный долг виконта де М.; что г-н П., депутат, живет на содержании своей любовницы, шансонетной певички, и пр. Все эти новости моментально сообщались барону, который изо всего умел извлекать пользу. Он выкупал драгоценности госпожи де С. и возвращал их ей; поздравлял графа X., восхищаясь красотой и талантами его незаконного сына; приглашал на ужины любовницу депутата, платя крупные суммы за удовольствие провести с ней два часа наедине в кабинете ресторана, и, таким образом, то благодарностью, то боязнью держал их всех в своих руках. Посещение клубов и игорных домов также приносило ему немало выгод. Он ссужал несчастных игроков необходимыми фондами, никогда не требуя уплаты, чем привлекал их на свою сторону. Такой игрок делается быстро рабом, так как надеется на случай неудачи снова воспользоваться любезностью своего покровителя, для которого готов на что угодно.

То же самое можно сказать и о женщинах.

Всегда очаровательный, даже более, чем прежде, барон Сен-Маглуар ради деловых интересов, а также и ради собственного удовольствия имел массу связей как в полусвете, так и в высшем свете. Обладая геркулесовским сложением, он мог позволять себе подобную роскошь, которая ничуть не отражалась на его здоровые. Если Макарон знал внешние секреты, Розэн заручался более интимными.

Наконец, благодаря свободному входу в кабинеты префекта полиции, сделавшегося его другом, министров и высших должностных лиц, барон Сен-Маглуар был посвящен во многие государственные тайны, которые он немедленно же сообщал послу одной могущественной иностранной державы, не особенно дружившей с Францией. В обмен он не испрашивал ничего. Да и что можно было предложить человеку, игравшему миллионами? Сам же он желал только иметь честь продолжать оказывать эти маленькие услуги, якобы в интересах интернационального мира, почему посланник считал вправе посвящать его в дела, давать некоторые сообщения, а иногда даже показывал ему документы первейшей важности. Барон не оставался в долгу и, в свою очередь, сообщал французскому правительству массу драгоценных сведений. Продолжая вести себя таким образом, Гастон, будучи в превосходных отношениях с дипломатами, изменяя одному ради другого и наоборот, следя за политикой и финансами, сумел, однако, в этой трудной игре обставить все так ловко, что оставался совершенно вне подозрений. Если он знал средства, чтобы скомпрометировать других, то всегда умел выгородить себя.

Как он и сказал Фалькетти, прежний кайенский каторжник стал королем Парижа, и королем вполне независимым.

Глава 3. Утро в банкирском доме «Сен-Маглуар»

III. Утро в банкирском доме «Сен-Маглуар»

Несмотря на то, что едва было девять с половиной часов утра, посетители уже толпились в просторной приемной знаменитого банкира Вандомской площади, охраняемой двумя лакеями в ливреях.

Как летом, так и зимой, проводил ли барон ночь за работой или в удовольствиях, прием начинался всегда аккуратно в десять часов утра и оканчивался в полдень. Ровно в десять часов дверь кабинета распахивалась, и появлялся секретарь со списком фамилий просителей, который бывал настолько длинен, что по крайней мере треть желающих переговорить с господином бароном принуждена была отложить свой визит на завтра. Рядом с этой официальной приемной находились еще две или три небольших гостиных, где ожидали просители, не желавшие быть узнанными остальными. Прием шел быстро. Без четверти двенадцать секретарь ставил крест против имени последнего, вошедшего в кабинет, и громко объявлял, что господин барон сегодня больше не принимает. Просители грустно расходились и на завтра спешили явиться пораньше, чтобы попасть на прием.

Сегодня утром Сен-Маглуар вошел в свой кабинет, по обыкновению, в три четверти десятого и, просмотрев приготовленные бумаги и биржевую хронику, позвонил.

— Что, Флоран, — обратился он к вошедшему секретарю, — много просителей?..

— Пятнадцать человек, господин барон.

— Кто такие?..

Секретарь подал список.

— Вот этих, — сказал барон, пробежав его, — впустите первыми...

И он поставил красным карандашом значки против некоторых фамилий.

— Пошлите за господином Беркером, — прибавил он, — мне необходимо его видеть...

Этот Беркер был парижским агентом известного Анри Альбера, знаменитого лондонского так называемого «воровского» банкира, и занимался макиллировкой, то есть подделкой номеров на всевозможных денежных бумагах, ловко превращая 0 в 6 или в 9, и наоборот, уничтожая хвостики, уменьшал 6 и 9 до 0. Подобное занятие, в котором он не имел соперников, для талантливого человека было детской игрушкой.

— Госпожу Бланшардьер, — продолжал банкир, глядя на список, — и госпожу Пампру вы проводите к старшему бухгалтеру, мне с ними делать нечего... Вольнье, — читал дальше Сен-Маглуар, — кто это такой?

— Это тот старый, совершенно седой господин, весьма почтенной наружности, которого господин барон принимал уже на прошлой неделе.

— А, помню... У него какие-то минеральные источники... Впустите его сейчас же, я хочу от него поскорее избавиться...

И секретарь поклонился и вышел.

Сен-Маглуар присел к своему бюро, привезенному из Америки, необыкновенно искусной работы, где все устроено для удобства того, кто им пользуется, где бумаги, депеши, документы имеют каждая свое особое место и где ящики и секретные отделения так бесчисленны, что судебный пристав, наверно, потерял бы напрасно целый день, отыскивая их. Бюро стояло возле широкого окна и умышленно было повернуто таким образом, что барон, сидящий за ним, скрывался в тени, тогда как визитер был освещен, что помогало изучению его физиономии.

Барон открыл один из ящиков и достал револьвер-буль­дог. Внимательно осмотрев оружие, он сунул его под ворох бумаг, чтобы во всякую минуту иметь возможность воспользоваться им. Затем, приняв непринужденную позу, он нажал кнопку электрического звонка. В этот момент часы громко пробили десять.

— Господин Вольнье! — доложил секретарь.

Вошедший посетитель имел вид провинциального помещика, лет шестидесяти, немного полный, тщательно выбритый, с густой седой шевелюрой.

— Очень рад, господин барон, — начал он, улыбаясь, — что мне удалось заинтересовать вас моими минеральными источниками, которые...

— К делу, к делу!.. — резко прервал Сен-Маглуар. — Нас никто не слышит...

— В таком случае, — заговорил Вольнье, уже вполне серьезно, — я иду прямо к цели... Отправившись по вашему приказанию на поиски негодяев, ловко обокравших фургон французского банка...

— И что же вы узнали?..

— Все проделано именно так, как и предполагала полиция... Какой-то блузник, везший ручную тележку, прицепился к фургону, как бы желая воспользоваться помощью лошади, что не возбудило ничьего подозрения... Тележка была накрыта парусинным чехлом, под которым лежал другой мошенник... Во время езды первый, взломав замок, незаметно передавал своему сообщнику мешки с золотом, которые тот прятал под парусиной...

— Да, да... Совершенно то же самое сказал и полицейский агент, — заметил барон вполне равнодушно, играя разрезательным ножом.

Сделав свое дело, тележка отцепилась от фургона, и тогда оба мошенника потащили ее, один спереди, другой — подталкивая сзади, направляясь к Северному вокзалу...

— Вы так полагаете?..

— Уверен, господин барон... Я навел подробные справки и даже могу дать вам портреты негодяев...

— Ах, они мне они нисколько неинтересны!.. — быстро прервал банкир. — Я знаю, что вы ловкий сыщик, господин Вольнье... Но куда девались украденные деньги?.. Вам хорошо известно, что в фургоне помещалась часть моих, и я пострадал на значительно бóльшую сумму, чем остальные... Задержание воров — дело полиции, но мне бы хотелось знать, нельзя ли вернуть кое-что?..

— Навряд ли!.. В настоящее время ваши деньги в Англии, в надежном месте...

— В таком случае не стоить больше и говорить об этом!.. — сказал со вздохом Сен-Маглуар. — Благодарю вас, господин Вольнье... Вот вам за труды...

И он подал ему билет в 500 франков.

— Прикажете прекратить поиски?.. — спросил тот, спрятав деньги.

— Конечно!..

— Если я могу быть полезным господину барону в чем-либо другом...

— У меня есть ваш адрес... До свидания, господин Вольнье...

Вольнье ушел, а барон, улыбнувшись, снова нажал кнопку электрического звонка.

— Попросите господина Беркера, — сказал он секретарю.

Спустя минуту появился высокий, худой, белокурый и с флегматическим видом англичанин.

— Все удалось блестяще!.. — встретил его Сен-Маглуар. — Под предлогом того, что я пострадал больше других, я поднял на ноги сыскную полицию... Деньги преспокойно добрались до своего назначения... остальное касается вас...

Беркер, не сказав ни слова, поклонился и вышел.

Барон позвонил.

— Князь Кориолан Боккони! — доложил секретарь.

Тонкий, сухой молодой человек, в элегантном костюме, быстро влетел в кабинет. Его имя, большие глаза и шевелюра выдавай итальянца. Он низко поклонился, барон ответил легким кивком головы.

— Господин барон... — начал Боккони.

— Садитесь, князь, — прервал Сен-Маглуар, — и скажите, чему я обязан видеть вас у себя?..

— Господин барон, — снова начал молодой человек, сев в кресло, стоящее как раз против окна, — я нахожу совершенно лишним распространяться о себе... Вам известно, что я князь Кориолан Боккони из Палермо...

— Да, я имел удовольствие встречаться с вами в клубе...

— Семья моя очень богата, — продолжал князь, — да и сам я владею обширными землями в Сицилии, но... арендаторы туго платят, запаздывают, короче...

— Короче, — прервал Сен-Маглуар, — вам нужны деньги?..

— Увы, да, господин барон!..

— Значит, госпожа Морвильяр больше не хочет поддерживать вас?

Князь вскочил, точно получивший пощечину. Глаза его загорелись такой злобой, что Сен-Маглуар счел нужным засунуть руку под бумаги и взяться за револьвер; но это продолжалось всего один момент.

— Я вас не понимаю, господин барон... — сказал князь, стиснув зубы, и уже более спокойным тоном.

— Полноте, — улыбнулся банкир, — что за тайны!.. Все, а я в особенности, прекрасно знают, что фамилия ваша, восходящая к крестовым походам, когда-то действительно обладала огромными богатствами, но они давным-давно отошли к преданиям... У вас осталось несколько клочков земли, разбросанных в горах и приносящих очень скудные доходы... Наконец, лично вы потеряли кредит... Подпись ваша не стоит ни одного су!..

— Господин барон!.. — вскричал князь, позеленев.

— Я говорю это вовсе не затем, чтобы оскорбить вас... Мы, люди коммерческие, знаем только credit и debet... И я повторяю, что если бы вам не помогала молодая женщина, которая находит вас очень красивым юношей...

— Это уж слишком!.. — снова вскричал Боккони. — Вы заставите меня забыть, что я нахожусь у вас.

— Сядьте, милый князь, и успокойтесь, — продолжал барон все еще в насмешливом тоне... — Не вы единственный... многие из наших и даже самых блестящих товарищей обязаны роскошью только своей красоте...

— Но я... — прошептал молодой человек, опустив глаза, — я поссорился с госпожой Морвильяр, поэтому-то мне и необходимы деньги, чтобы вернуть то, что я ей должен, так как если я и пользовался ее средствами, то не иначе, как беря в долг... Поверьте мне...

— Я верю всему, что вы говорите, но простите, болтая, мы забываем, что время идет... Сколько бы вам было угодно получить от меня?..

— О, пустяки... 15-20 тысяч франков...

— Вы называете это пустяками?.. Ну, предположимте даже, что я соглашусь ссудить вас ими... Какую же гарантию вы можете мне предложить?.. Надеюсь, конечно, не ваши земли?..

— Но... — прошептал князь в смущении.

— В таком случае позвольте мне предложить вам кое-что. Ведь вы, кажется, бываете запросто у заведующего делами де X.?

— Да, но какое отношение?..

— Ну, так вот дело в чем, милый князь... Может случиться, что при вашем приходе на письменном столе вы заметите какую-нибудь бумагу, письмо или депешу... Бросьте на нее взгляд и отдайте себе отчет в том, что вы узнаете...

— Я вас не понимаю... — пробормотал, все более и более смущаясь, князь.

— Сейчас поймете... Я биржевик, малейшая политическая новость, которая будет мне известна раньше других на 24 часа, может мне помочь устроить очень выгодную аферу.

— Это верно...

— И в этой операции вы будете иметь свою долю...

— Да, но...

— Затем дальше... Не пренебрегайте корзинками для бумаги... там иногда находятся сокровища!.. Заметки, проекты, планы, пусть даже разорванные... их можно составить...

— Но ведь это ремесло шпиона? — сказал молодой человек.

— Фи, какое скверное слово, не повторяйте его, милый князь; оно подходит сюда так же, как если бы вас за вашу связь с госпожой Морвильяр назвали...

— Ну, а если я соглашусь... — быстро прервал князь, — что я за это получу?..

— Я вам уже сказал: часть барышей, которые я наживу благодаря вам... Быть может, пятьдесят, а может быть, и сто тысяч франков в год... Это будет зависеть вполне от вашего счастья и усердия...

— Согласен!.. — сказал, вздохнув, Боккони, протягивая руку барону.

Последний вынул из бумажника два билета по 1000 франков, положил их в протянутую руку просителя и встал, чтобы показать, что аудиенция окончена.

Глава 4. Другие посетители

IV. Другие посетители

— Господин Дюбуа-Рейнский!.. — доложил секретарь.

Господин Дюбуа-Рейнский, в сущности, назывался просто Дюбуа, но, будучи депутатом рейнского департамента, он, как и другие депутаты, его коллеги, прибавил к своему имени Рейн, чтобы отличиться от массы прочих Дюбуа.

Это был маленький, толстенький человечек, с красным лицом и рыжими волосами, с далеко не изящными манерами, но державшийся необыкновенно важно, напоминая индейского петуха.

При входе его барон привстал и пожал ему руку.

— Здравствуйте, милейший депутат!.. Какому счастливому случаю я обязан честью видеть вас у себя?..

— Гм... гм!.. — отвечал депутат, не обладавший ни малейшим красноречием, вся роль которого в палате заключалась в вотировании за министерство. — Мне нужно... то есть я бы хотел попросить у вас небольшого одолжения...

— В чем дело?.. Говорите скорее, я в восторге оказаться вам полезным...

— Благодарю... Вы знаете, что для того, чтобы мне сделаться депутатом... я должен был победить своего противника... чтобы утвердить свою кандидатуру... По этому случаю мне пришлось сделать большие расходы... Тогда вы были так любезны, что захотели помочь мне...

— Я считал своим священным долгом поддержать друга-министра...

— Да, да... Тогда я заложил у вас мои билеты...

— Которым теперь вышел срок? — прервал барон. — Понимаю... И вам угодно их выкупить...

— Н-нет, не то... — замялся депутат, покраснев и теряя уверенность. — Эти билеты...

— Что же такое?..

— В настоящее время я немного стеснен... У меня было столько расходов при переезде в Париж...

— Вероятно, вы хотите отсрочить уплату процентов?.. — сказал Сен-Маглуар. — Да?..

— И вы это мне разрешите?.. — вскричал обрадованный Дюбуа-Рейнский.

— Разве я могу в чем-нибудь вам отказать?.. — поклонился банкир с грациозной улыбкой. — Пройдите в контору, там вам все устроят, я сейчас же распоряжусь... Однако я надеюсь, что и вы, в свою очередь, не откажетесь оказать мне маленькую услугу...

— С величайшим удовольствием!.. — сказал депутат.

— Вы по-прежнему в хороших отношениях с министром внутренних дел?..

— Как нельзя больше!..

— В таком случае порекомендуйте ему одного славного малого, которым очень интересуется одна из моих подруг... Ему хотелось бы получить место полицейского комиссара в вашем департаменте...

— Ничего нет легче!.. — отвечал депутат. — Можете считать, что дело уже сделано... Как зовут вашего протеже?..

— Альфред Птипьер...

— Птипьер!.. — вскричал Дюбуа, вскочив. — Да подумали ли вы, о ком просите?

— Ну, разумеется!..

— Да ведь это продувная каналья!..

— Гм!.. За несколько пустяков, совершенных им, это слово слишком жестоко...

— Зато вполне справедливо, господин барон... Я отлично знаю этого Птипьера... Он был коммерсантом и обанкротился, причем большинство считает его банкротство злостным... Я положительно удивляюсь, как он не попал на скамью подсудимых?.. Разве возможно сделать из него должностное лицо?..

— А я-то предполагал, что, благодаря вашему влиянию...

— Я ни за что на свете не возьмусь хлопотать за подобного кандидата!..

— Обидно, очень обидно!.. — сказал сухо барон. — В таком случае, принимая участие в этом молодом человеке, я буду принужден дать ему кое-что, чтобы помочь подняться на ноги, и пожертвую доброму делу сумму, вырученную от продажи ваших просроченных балетов...

— Моих билетов?.. — прошептал пораженный депутат. — Но ведь я же их выкуплю... я прошу только отсрочки, на которую вы уже согласились...

— Да, согласился, но ввиду того, что вы нелюбезны со мной, я беру свое согласие назад... Что делать!.. Денежка счет любит!.. Выкупайте их сейчас же или...

— Но это невозможно!.. — вздрогнул Дюбуа, совершенно растерявшись.

— Как посмотрю, мой милейший депутат, сегодня для вас все невозможно!.. Тем хуже... Вот вам мой ультиматум: или устройте Птипьера, или проститесь с вашими билетами... Вы слишком преувеличиваете невыгодные стороны этого славного малого... Префект полиции заявил мне, что дело Птипьера безусловно чистое... К тому же, черт побери, вы ежедневно пожинаете руки людям, запачканных гораздо больше, чем он...

— Ну, пусть будет по-вашему!.. Сдаюсь!.. Пойду к министру и постараюсь... — сказал грустно депутат.

— Вот и прекрасно! Я был уверен, что вы сделаетесь благоразумным... До свидания, мой милый друг... Принесите поскорее хорошую новость для моего протеже... Уверяю вас, его судят слишком несправедливо!.. Ваши билеты я прикажу отсрочить...

Депутат вышел с опущенной головой.

Барон позвонил.

— Что, господин Птипьер здесь?.. — спросил он пришедшего секретаря.

— Он ждет в соседней комнате...

— Позовите его...

Высокий, худой, желтолицый, с неровной походкой появился протеже барона. На его длинном носу сидели золотые очки, которые он носил не для того, чтобы лучше видеть, а чтобы замаскировать свой очень неприятный взгляд. Он был одет в старый, потертый редингот и держал под мышкой объемистый портфель, наполненный бумагами, придававший ему вид обыкновенного ходатая по делам, которыми кишмя кишат залы суда.

Птипьер поклонился, сложившись пополам, точно желая коснуться пола своим узким лбом.

— Господин барон приказал мне явиться... — начал он, почтительно глядя на Сен-Маглуара, стоявшего у бюро.

— Как идут наши дела?..

— Очень успешно, и я имею основание предполагать, что господин барон останется мною доволен...

— Посмотрим!..

Птипьер сел, поставил шляпу на пол возле стула и, положив портфель к себе на колени, вытащил оттуда бумаги, которые подал банкиру.

Сен-Маглуар стал их рассматривать. Это были два письма, вернее одно, превращенное в два совершенно одинаковых экземпляра, в которых копию невозможно было отличить от оригинала.

— Действительно, недурно, — сказал барон после тщательного осмотра. — У вас есть талант, Птипьер.

— Господин барон слишком любезен... — прошептал тот, приняв сконфуженный вид.

— Но тут вы скопировали слово в слово, а могли ли бы вы подделать почерк настолько, чтобы заменить одни фразы другими?..

— Не угодно ли будет господину барону просмотреть вот это... — сказал Птипьер, вынимая две другие бумаги из портфеля.

— О!.. — вскричал Сен-Маглуар в восторге, взглянув. — Вот это превосходно!..

Бумаги, которые он держал, были два документа, носившие один и тот же заголовок, написанные на одинаковой бумаге и одинаковым почерком, но совершенно различные по редакции.

— Я думаю, — заметил Птипьер с необычайной скромностью, опустив глаза, — что эта особа не откажется признать обе бумаги и не рискнет отрицать свой почерк.

— Действительно!.. — сказал барон, осматривая в луну великолепную подделку. — Все исполнено замечательно!..

— И всегда будет так!.. Но господин барон, конечно, поймет, сколько нужно потратить времени и труда на подобную работу... Чтобы не тратить даром ни сил, ни времени, следовало бы...

— Господин Птипьер, — резко прервал барон, — вы, кажется, совершенно забываете, что я вас спас от каторги!..

— О, господин барон!.. — пробормотал тот.

— У меня здесь, — продолжал Сен-Маглуар, указывая на бюро, — хранится больше, чем следует, чтобы снова отправить вас туда, когда мне это заблагорассудится... Значит, я имею основание рассчитывать на вашу преданность...

— О, господин барон, я принадлежу вам телом и душой! — заныл смешной малый, складывая руки, как для молитвы.

— Я воспользуюсь вашим замечательным талантом, но не желаю, чтобы вы возвышали голос... Я требую, чтобы впредь вы даже не старались узнавать больше того, что я сам найду нужным вам сказать...

— Нем, как могила!..

— Мне необходимо уладить одно дельце, и вы поможете... Вы будете изготовлять необходимые документы, но не должны сохранять для себя ни клочка бумажки, которая могла бы вам послужить оружием против меня... Притом, это будет и напрасным трудом, так как я принял все меры предосторожности... Вы сломаете шею прежде, чем доберетесь до меня...

— Слушаю-с, господин барон...

— Теперь же, чтобы быть более спокойным и работать без помехи, вы должны уехать из Парижа... Я выхлопочу для вас место, которое поставит вас вне всякого подозрения и откроет свободный доступ во все бюро полицейского управления, где вы постараетесь завести себе друзей... Вас назначат полицейским комиссаром...

— Меня?.. — вскричал пораженный и удивленный Птипьер.

— Да, и даже на вашей родине... Мне необходимо иметь там преданного человека, который будет смотреть сквозь пальцы на въезды и выезды, совершаемые на границе, и даже постарается покрывать их... Вы меня поняли?..

— Всегда к услугам господина барона!..

— Отлично!.. Можете идти... Я вас предупрежу, когда понадобится, а теперь продолжайте работать над вашими имитациями...

Но Птипьер стоял со шляпой в руках и не двигался. Сен-Маглуар бросил на него недовольный взгляд.

— Чего же вы ждете?..

— Мне бы хотелось сказать вам одно словечко... — И не дождавшись позволения говорить, Птипьер начал слезливым голосом: — Я был принужден бросить дело, которое меня кормило, а если теперь еще придется уехать, надо будет сделать кое-какие приготовления...

Сен-Маглуар достал в одном из ящиков 15 луидоров и положил их на край бюро.

Птипьер протянул руку, и деньги исчезли в его кармане. Затем он сделал поклон, такой же выразительный, как и при входе, и, пятясь задом, исчез в дверях.

— Действительно, продувная каналья!.. — прошептал барон ему вслед. — К тому же еще и глуп настолько, что не хочется даже защищать его... Ну, да, я крепко держу негодяя в своих руках.

Секретарь снова появился.

— Кто там еще?.. — спросил барон.

— Господин Бриансон, тот старичок, которого господин барон вчера принял...

— Пусть придет завтра или лучше пусть подождет... я его позову... Ну, а затем?..

— Госпожа де Сен-Лэ, — сказал секретарь, смотря в список.

— Просите ее сейчас же...

Секретарь вышел и через минуту вернулся, введя посетительницу.

Госпожа Жозефина Лэ, де Сен-Лэ официально и просто Фифина в интимной жизни, была истинным детищем монмартрских кабачков. Среднего роста, еще довольно стройная, она обладала той болезненной бледностью детей, выросших в порочной атмосфере, которой большинство парижанок желало бы отличаться. Черты ее лица, далекие от того, чтобы считаться правильными, имели свою пикантность: вздернутый носик и рот слишком большой, скрывавший два ряда прелестных жемчужных зубов, рыжая куафюра, взбитая умелой рукой, и пара плутовских глазок, в общем производили шаловливое впечатление, которое не было лишено известной доли очарования. Жозефине было 38 лет, но лицо ее не пострадало от жизни, полной приключений, которую она вела.

Будучи помещена совершенно юной в обученье к портнихе, она скоро сошлась там с хозяйским сынком; но ее порочные наклонности не переносили однообразия. Вскоре она бросила молодого человека и отдалась приказчику одного из больших магазинов, который прожил с нею три месяца. Затем ее любовником стал профессиональный велосипедист-гонщик, обучивший ее музыке, чтобы увеличить доход их скромного хозяйства. Она распевала песенки по кабачкам. Быстро уставши от этого любовника, она разошлась с ним и перешла Сену. В Латинском квартале Жозефина прожила три года со студентом-юристом. Обладая здравым смыслом и желанием учиться, она понемногу превратилась в образованную женщину. Но студент, окончив курс наук, покинул этот квартал, а вместе с ним и свою любовницу, уехав в провинцию на должность следователя. Фифина впала в нищету и кончила тем, что попала в «дом свиданий», где имела кое-какой успех, от 2 до 7 часов дня. Там ей улыбнулось счастье в лице старого и богатого буржуа, нашедшего ее по своему вкусу; он обмеблировал ей хорошенькую квартирку, и Фифина в течение нескольких лет считалась одною из модных парижских кокоток. Она вела шумную жизнь, совершая со знаменитыми иностранцами путешествия, и оказалась настолько сообразительной, что припрятала кое-что на черный день. Благодаря этому, когда она была принуждена отказаться блистать, нищета уже не пугала ее. Она разыскала свою прежнюю хозяйку «дома свиданий», вошла с ней в долю, а когда та умерла, продолжала ее дело, поставив «дом» на более широкую ногу, ставший самым известным в Париже. Любезная, веселая, она с необычайной ловкостью подружилась с администрацией, оказывая ей иногда очень важные одолжения.

Сен-Маглуар, ведя свое дело, основанное на шантаже, не пренебрегал ничем и быстро свел знакомство с этой замечательной особой. Он не принадлежал к числу многочисленных клиентов госпожи де Сен-Лэ, но расположил в свою пользу Фифину, которая открывала ему самые интимные секреты лиц, имеющих с ней сношения. Барон платил хорошо, поэтому Фифина самое важное сообщала ему, оставляя ничтожные пустяки для администрации, чтобы сразу не порвать с ней добрых отношений.

Вот какова была особа, которую секретарь ввел в кабинет банкира.

Фифина сияла — она принесла очень интересную новость, полученную от одной из своих клиенток, горничной маркизы X., жены известного государственного деятеля. Злые языки уверяли, что она водила его за нос, а некоторые прибавляли даже, что и за рога.

— Какая ты хорошенькая, моя маленькая Фифина! — сказал барон, подходя к ней и беря ее фамильярно за подбородок. — Неужели ты вечно будешь молода?..

— Льстец!.. Ведь вы говорите это так, от нечего делать!..

— Напрасно ты так думаешь, моя милашка!..

— Ах, барон!.. В самом деле вы удивительный человек!.. Как жаль, что вы не принадлежите к числу моих клиентов!..

— Очень, очень жаль!.. — улыбнулся барон. — Но я думаю, ты не ради этого пришла сюда... Посмотрим, чем ты меня порадуешь... Что ты мне принесла?..

— Гостинец!.. — сказала Фифина, вынимая из-за корсажа какое-то письмо. — Смотрите!..

— Действительно! — сказал барон, взяв его. — Это от маркиза... Постой, да ведь оно не распечатано...

— Нет... А разве вас это стесняет?.. Только будьте осторожны... Последний раз на письме остались кое-какие следы...

— Будь покойна!.. — ответил Сен-Маглуар, смеясь.

Письмо было запечатано большой сургучной печатью с гербом. Барон положил его на небольшую дощечку, затем достал свинцовую бляху, которой тщательно накрыл печать.

— Ах, я дрожу!.. — вскричала Фифина.

— До чего ты глупа!.. — ответил барон, пожимая плечами.

Он вынул из шкафа молоток и ударил им по свинцовой бляхе.

— Ну, вот смотри, — сказал он.

Печать рассыпалась пылью, но на бляхе она вполне ясно отпечаталась.

— Поразительно!.. — восхищалась госпожа де Сен-Лэ.

— Остальное — игрушка!.. — сказал барон.

Он поставил на спиртовую лампочку маленький сосудик с водой и, подержав письмо над паром, легко вскрыл конверт, нимало не повредив его.

— Очень смешно, очень смешно!.. — говорил он, читая. — Он ревнует... он шлет тысячи упреков своей любовнице...

— Ревнует?.. К кому же?.. — удивилась Фифина.

— К мужу...

— Вот глупая история!.. — И Фифина весело рассмеялась.

— Теперь, — сказал Сен-Маглуар, окончив чтение, — так как надо будет вернуть письмо, необходимо сделать с него снимок... Сфотографируем его...

Он убрал молоток в шкаф, достав оттуда миниатюрный фотографический аппарат. День был серенький, но аппарат, снабженный сильной электрической лампочкой — изобретения Фалькетти, — не боялся этого. Письмо было сфотографировано в один момент.

— Кончено!.. — сказал барон, пряча аппарат. — Теперь займемся остальным...

Он вложил письмо в конверт, намазал клеем края и снова запечатал красным сургучом, придавив свинцовой бляхой.

— Смотри!.. — сказал он, возвращая его Фифине.

— Нечего и говорить!.. Восхитительно!.. — ответила та, пряча письмо.

— Ну, а теперь убирайся!.. Меня еще ждут просители...

— Однако, какая у вас слабая память... — начала Фифина, не вставая с места.

— В самом деле, ты права! — ответил барон, улыбаясь. Он вытащил из бумажника два билета по 100 франков. — Получай!..

— Спасибо, господин барон, — сказала Фифина, делая комический реверанс. — До скорого свидания...

И госпожа де Сен-Лэ грациозно упорхнула.

— Кто там еще? — спросил Сен-Маглуар вошедшего секретаря. — Надо торопиться, скоро двенадцать...

— Какой-то господин настойчиво желает быть принятым господином бароном. На днях он куда-то уезжает, и потому...

— Его имя?..

— Шарль Лавардан!..

Глава 5. Старый товарищ

V. Старый товарищ

Сен-Маглуар не мог скрыть свое удивление. Лавардан — это имя тотчас заставило его вспомнить компатриота, с которым он познакомился в Лондоне, затем счастливо встретился в Кайенне и, наконец, в Венесуэле; о Лавардане он не слыхал в продолжение нескольких лет.

Зачем он пришел к барону Сен-Маглуару?

«Узнает ли он меня?.. — подумал Розэн. — Нет, это немыслимо», — прибавил он, взглянув в зеркало, стоящее против бюро и отразившее фигуру банкира, ничего не имевшую общего с бывшим кайеннским каторжником.

Барон самодовольно улыбнулся.

«Почему бы мне и не принять его?.. — снова подумал Сен-Маглуар. — Разве я боюсь встречи с ним?..»

Он гордо пожал плечами. Человек, прошедший огонь и воду, на самом деле не был трусом. Мог ли чего-нибудь бояться дерзкий авантюрист, который, ускользнув от следствия, в тот же вечер отправился покутить с одной театральной звездочкой, прежде чем добраться до границы, который подготовил возмущение анархистов в остроге острова Ре, чтобы предать своих товарищей по несчастью коменданту, который рискнул бежать из Кайенны, пренебрегая примерами других, вместо желанной свободы нашедших ужасную смерть? Конечно, нет. Сен-Маглуар или, правильнее, Розэн принадлежал к смельчакам, бравирущим опасностью.

— Попросите господина Лавардана... — сказал он.

Единственная предосторожность, которую предпринял банкир, было дымчатое пенсне, чтобы скрыть свой взгляд, оставшийся прежним, несмотря на все остальные превращения.

Шарль Лавардан вошел и вежливо поклонился, что вполне успокоило Сен-Маглуара.

«Значит, он ничего не подозревает... — решил барон. — Но зачем он пришел?»

— Милостивый государь, — начал Лавардан, — я много слышал о вас, как о человеке, сочувствующем смелым предприятиям.

Банкир молча поклонился.

— Почему я и рискнул обратиться прямо к вам... Меня зовут Шарль Лавардан, я отставной офицер морской пехоты, служивший в течение нескольких лет представителем фирмы каучуковой фабрики «Гюбо и К°»... К сожалению, товарищество, войдя в неудачные спекуляции, принуждено было ликвидировать свои дела, и я лишился места...

«А, — подумал Сен-Маглуар, — он явился ко мне просить нового... Вот чудак!..»

— Тогда, — продолжал Лавардан, — я задумал осуществить одно предприятие, которое нахожу прекрасным и очень выгодным... Имеете ли вы понятие о Кайенне, сударь?..

— Гм!.. — ответил банкир, вторично не будучи в состоянии удержать свое удивление.

— Если бы вы знали — не по учебникам, конечно, — все богатства этой страны, которыми почему-то до сих пор пренебрегают, вы бы, очевидно, вполне согласились со мной... Обязанный своей прежней службой посещать эту местность, ради закупок каучука, я прошел Гвиану, как говорится, вдоль и поперек... Огромные леса, полные драгоценного красного дерева, стоят там без всякого употребления, и, право, не стоило бы особенного труда, чтобы заняться эксплуатированием их... Я давно мечтаю об этой выгодной афере и пришел просить у вас небольшого капитала для осуществления богатейшего коммерческого предприятия... Капитал через два-три года обязательно удвоится, значит, вы рискнете очень немногим...

Сен-Маглуар рассеянно слушал, думая совершенно о другом.

Лавардан потерял место, оставшись без средств, но это был человек интеллигентный и безусловно честный. Сен-Маглуар прекрасно знал, что там, где он служил, ему доверяли и никогда не сожалели об этом. Он знал также, что отставной офицер, несмотря на свою предприимчивость, обладал очень слабым характером, легко подающимся более сильному. Дело, которое он предлагал, было, очевидно, выгодно и вполне возможно. Розэн ни минуты не сомневался в этом, Так как изучил Гвиану, пожалуй, даже лучше бывшего коммерсанта, но это предприятие требовало частых поездок, массы хлопот и потерянного времени. Почему бы банкиру не воспользоваться способностями Лавардана в деле менее хлопотливом и, однако, не менее выгодном? Отчего бы не предложить ему быть помощником, а пожалуй, и главным распорядителем по сбыту произведений Фалькетти? Металл, выходящий из лаборатории ученого и продаваемый повсюду, не представляет никакой опасности или трудности по той причине, что это золото было все-таки настоящее, не отличающееся от золота Трансвааля или Аляски. Самый опытный химик вряд ли бы открыл бы в нем хоть малейшую фальшь. Но приходилось опасаться, чтобы обилие драгоценного товара, сосредоточенного в одном месте, не возбудило в конце концов подозрений. Чего доброго, стали бы доискиваться, каким образом могло выйти столько золота из касс банкирского дома «Сен-Маглуар». Без сомнения, банк был достаточно богат, но все-таки необходимо было бы объяснить местонахождение этих неиссякаемых золотоносных копей, чтобы спокойно пользоваться ими. Недоверчивые финансисты, завидовавшие благосостоянию барона, могли поднять переполох, добраться до секрета, а может быть, почем знать, и до самого Фалькетти, и тогда все труды Розэна безвозвратно погибнут. Черт побери, разве он мог это допустить?

Конечно, всякий имеет право продавать искусственное золото, раз оно имеет все физические, химические и торговые качества настоящего. Оно действительно стоит гения и усилий, потраченных на его изготовление. Не то же ли самое происходит с искусственными рубинами?

Но тогда исчезнет очарование. Начнутся нескромные разговоры, сплетни, скандалы, почему следовало тщательно сохранять тайну от глаз невежественной толпы и не объяснять ей о существовании мифического Пактола[1].

Сен-Маглуар давно уже мечтал отыскать человека, которого бы можно было, не боясь последствий, посвятить в этот секрет и который бы, переезжая с места на место, продавал золото небольшими партиями, не возбуждая ничьего подозрения, ни даже удивления. Беда была только в том, где найти такого человека?

И вдруг банкиру пришло в голову, что Лавардан прекрасно бы мог выполнить его проект. Но как подойти к подобному щекотливому вопросу? При его невежестве относительно некоторых чудес искусства и науки, не вообразил ли бы он, что дело касается изготовления фальшивой монеты и что его хотят запутать в преступление? А если он откажется?..

Тогда Сен-Маглуару пришла смелая идея — попробовать узнать, что думал Лавардан лично о нем.

— Вы, мне кажется, сказали, сударь, — начал он холодно, — часто бывали в Гвиане?.. Не слышали ли вы там чего-нибудь человеке, несколько лет назад заставившем много говорить о себе?

— Позвольте узнать, как его звали?..

— Гастон Розэн...

— Розэн!.. — вскричал Лавардан. — Я не только слышал, сударь, но даже знал его...

— Да что вы!..

— Я познакомился с ним в Англии, еще до его ссылки, когда казался весьма порядочным молодым человеком, а затем встречался и в Кайенне... Но почему вы меня спросили о нем?..

— Потому что я тоже когда-то знал итого бедного юношу, несчастья которого меня очень трогают...

Фраза была сказана таким искренним тоном, что тронула и Лавардана.

— Несчастный юноша!.. — сказал тот, вздохнув. — Я сожалею его от всей души... Обладая необыкновенными достоинствами, будучи превосходно образован, он мог бы сделать себе прекрасную карьеру, если бы не уклонился с прямого пути...

— Говорят, он умер ужасной смертью?.. — прервал Сен-Маглуар.

Лавардан не сразу ответил. Звук голоса его собеседника и некоторые приемы пробудили в нем какое-то отдаленное воспоминание. Инстинктивно он поднял голову и пристально взглянул банкиру прямо в лицо.

— Это странно!.. — прошептал он.

Несмотря на всю самоуверенность, барон вздрогнул.

— О чем вы задумались, сударь?.. — спросил он, немного взволнованный.

Не будучи в состоянии скрыть свое смущение, Сен-Маглуар нечаянно уронил пенсне. Он быстро надел его, но Лавардан все-таки успел заметить и узнать взгляд, о котором сохранил неизгладимое впечатление.

— Ах, это в самом деле очень странно!.. — произнес он. — Мне начинает казаться...

— Что такое вам кажется?.. — спросил Сен-Маглуар, все более и более волнуясь.

В этот момент банкир уже сожалел, что возымел желание узнать мнение Лавардана о Розэне. Он понял, что если тот его узнал, следовало каким бы то ни было способом вывернуться из неприятного положения.

— Объясните, пожалуйста, сударь, чему я должен приписать ваше удивление?..

— Простите меня, — вскричал Лавардан, — мне пришла безумная мысль... Я...

— Но что же такое?.. — прервал Сен-Маглуар.

— Еще раз прошу прощения, мне, вероятно, померещилось... Вот сейчас звук вашего голоса, несколько измененный, а в особенности взгляд, который я уловил, когда вы уронили пенсне, заставили меня подумать, что я нахожусь в присутствии Гастона Розэна...

— Я вас не понимаю, — возразил Сен-Маглуар. — Вы же знаете так же хорошо, как и я, что Розэн больше не существует... Его смерть подтверждена официально... Вы видели сон, любезный господин Лавардан...

— Да, действительно, я вижу сон, — согласился отставной офицер. — Однако в течение всего времени, что я говорю с вами, я слышу в вашем голосе звук голоса Гастона... В продолжение нескольких секунд, что я видел ваши глаза, не скрытые дымчатыми стеклами, я узнал «его» взгляд, может быть, единственный в целом мире, одновременно очаровывающий и ужасающий. Наконец, — прибавил он, увлеченный, — можете выгнать меня, как собаку, все-таки утверждаю, что вы — Гастон Розэн!..

— Вы с ума сошли!.. — вскричал барон, сжимая кулаки. — Розэн... умер!..

— А я утверждаю противное!.. Я виделся с ним в Венесуэле после его бегства из кайенского острога... Он сам рассказал мне обо всех своих похождениях, говорил о мечте будущего, просил у меня денежной помощи, и я ему помог... О, я знаю, что при его ловкости, граничащей с гениальностью, ему ничего не стоило совершить чудо... Барон Сен-Маглуар, я повторяю, вы — Розен!..

Барон снова овладел своим хладнокровием. Если даже Лавардан и узнал его, чем он рискует? Он знал отставного офицера за существо доброе, неспособное на подлость и которому он, конечно, отплатит благодарностью.

— Ну, да, — сказал он, поворачиваясь лицом к опасности, которую сам неосторожно вызвал, — это я!.. А теперь, когда я в вашем распоряжении, вы можете уже требовать, а не просить...

— Нет, нет!.. — вскричал Лавардан. — Избави Бог, чтобы я воспользовался своим случайным открытием и стал требовать от вас чего бы то ни было... Вы сделали много пре... серьезных ошибок, избегли наказания и превратились, благодаря своим способностям, хорошо примененным на этот раз, в почтенного делового человека. Какое мне дело до прошлого?.. Розэн действительно умер, я говорю с бароном Сен-Маглуар и остаюсь таким же просителем, каким был и войдя сюда...

— Благодарю!.. — сказал банкир, протягивая ему руку. — Вы превосходный малый, Лавардан... Общественные предрассудки не затемнили вашего великодушия, и барон Сен-Маглуар просит вас только принять доказательства его благодарности... Вы сейчас говорили о деле, которое я нахожу прекрасным по идее, но требующим затраты массы времени и труда. Со своей стороны мне бы хотелось вам предложить другое, которое даст результаты более быстрые.

Со свойственным ему одному красноречием и картинностью Розен открыл Лавардану свой проект о продаже поддельного золота, но физиономия собеседника вместо того, чтобы осветиться энтузиазмом и радостью, потемнела.

— Очень сожалею, — сказал в смущении Лавардан, когда Розэн замолчал, — что не могу принять ваше предложение...

— Но ведь наше золото настоящее!.. — вскричал банкир, огорченный неудачей. — Его никто не отличит от найденного в рудниках... Да вот смотрите, — прибавил он, бросив небольшую золотую пластинку на бюро. — Находите вы какую-нибудь разницу?

— Я знаю, что золото поддельное, и этого с меня совершенно достаточно... — ответил спокойно Лавардан.

Ему с первых слов Розэна показалось, что он попал в шайку фальшивомонетчиков. Значит, барон доставал свое богатство все-таки преступным путем. Лавардан почти сожалел о своем великодушии.

Все красноречие Розэна, вся его сила разбивались об упрямство этого честного человека, однако, он решил вывернуться.

— Значит, вы все тот же мой старый Лавардан?.. Горой за добродетель?.. Откровенно сознаюсь, я в этом сомневался и хотел вас испытать... Простите меня, я так близко видел людскую подлость, столько страдал от нее, что превратился, помимо своего желания, в мизантропа, пессимиста и скептика... Девять из десяти, которые в обществе кричат о честности, с восторгом бы приняли мое предложение; вы же отказались... Если бы вы знали, как я счастлив отыскать хоть одного человека, не поддающегося никаким искушениям, в особенности такого, который первый протянул мне руку помощи, когда я был в несчастье... Поверьте, Лавардан, — прибавил Розэн, улыбаясь, — если бы на самом деле можно было производить искусственное золото, в чем я вас только что уверял, оно нисколько бы не было фальшивым... Ну, ну, ну, не спорьте... Оно бы отличалось от настоящего только тем, что вышло не из земли, вот и все, но ценилось бы так же дорого... К сожалению, изготовление золота — химера алхимиков!.. Эта пластинка, которую я вам показал, не поддельная...

Лавардан понемногу успокаивался. Доверчивость отдавала его в полное распоряжение Розэна. Он был счастлив мыслью, что ошибся в нем. Нет, Розэн не был преступным, и это позволяло ему снова заговорить о деле, которое привело его на Вандомскую площадь.

Сен-Маглуар, в свою очередь, не переставал наблюдать за собеседником и, пока ласковые слова лились живым потоком из его рта, он думал о способе удержать Лавардана в своем распоряжении, чтобы помешать ему воспользоваться опасным секретом.

Лавардан, если бы захотел, одним словом мог погубить его. Но Розэн быстро сообразил, как должно поступить в данном случае.

— Я вам сказал, Лавардан, — начал он, — что вы имеете дело не с неблагодарным... Вам необходимы средства для вашего кайенского предприятия, и я вам их дам... Когда вы хотите туда ехать?..

— Чем скорее, тем лучше... Пакетбот отходит через девять дней, и мне бы хотелось им воспользоваться...

— Отлично!.. Приходите через неделю... Какая сумма вам необходима?..

— 60 000 франков мне было бы достаточно...

— Вы получите 100 000...

— О, — закричал Лавардан в восторге, — вы меня воскрешаете!..

— Разве это не естественно, — улыбнулся банкир. — Я не забываю своих долгов...

И он снова протянул ему руку.

Лавардан, опьяненный успехом, шатался, как пьяный. Ему казалось, что он поступает очень дурно, беря деньги от этого увлекательного и опасного человека, но мог ли он отказаться, когда они помогали ему выбраться из нищеты и давали возможность снабдить жену, которую он обожал, всем необходимым и даже роскошью?

Его смущение быстро рассеялось, когда он уверил себя, что эти деньги, вложенные в его предприятие, дадут хорошие проценты, и он рассчитается со своим неожиданным благодетелем...

— Значит, вы зайдете через неделю?.. — сказал Розэн. — Не забудьте же...

В тот момент, когда Лавардан уходил, банкир вернул его.

— Прежде всего, мой милый друг, позвольте барону Сен-Маглуару заплатить долг Розэна... — И он подал ему билет в 1000 франков, вынутый из бумажника.

— Но... — запротестовал Лавардан.

— Надеюсь, вы не захотите меня обидеть?.. Это те 1000 франков, которые вы мне так любезно предложили в Венесуэле... Прощу извинения, но я не рискую предложить процентов за это дружеское одолжение... До свидания, мой милый... Ах, да... чуть было не забыл... Когда вы приедете ко мне через неделю, не говорите своего имени... Я вовсе не желаю посвящать своих служащих в дело, которое их не касается... Вы просто прикажете передать мне вашу карточку в запечатанном конверте... Вы понимаете, я не хочу излишнего любопытства и настаиваю, чтобы дело велось исключительно между нами...

Барон проводил Лавардана до дверей приемной, пожав его руку.

Лишь только дверь затворилась, Розэн быстро вернулся к своему бюро и нервно нажал кнопку электрического звонка.

— Послать немедленно отыскать Джона Робертсона, — приказал он вошедшему секретарю, — и сейчас же привести его ко мне!..

[1] Пактол — река древней Лидии. По преданиям, в этой реке находили множество золота с тех пор, как в ней выкупался царь Мидас, обращавший в золото все, к чему бы он ни прикоснулся.

Глава 6. Джон Робертсон

VI. Джон Робертсон

Отыскать Джона Робертсона в огромном Париже представлялось делом далеко не легким, если бы Жозеф, маленький грум барона Сен-Маглуара, которому секретарь Флоран передал приказание банкира, не имел специальных указаний. Ему уже не один раз приходилось исполнять подобные поручения, и он прекрасно знал, смотря по часам, в какое время и где находится отыскиваемый субъект.

До 10 часов утра Джона Робертсона можно было застать дома, с 10 до 12 — на Ганноверской улице, в помещении, куда сходятся служащие беговых и скаковых ипподромов, с 12 до 2 — в одном из кабачков, после этого в дни бегов и скачек до 7 часов вечера на ипподроме, а затем, если он был не особенно пьян, то возвращался в кабачок, в противном же случае проводил вечер в помещении на Ганноверской улице, уничтожая стакан за стаканом, и, что случалось почти постоянно, засыпал, свалившись под стол, откуда добрые товарищи извлекали его и доставляли домой.

Как видно, Робертсон или Бастьен, по прозванию Макарон, вел вполне правильный образ жизни, проводя бóльшую часть своего времени на Ганноверской улице, поглощая всевозможные крепкие напитки в неограниченном количестве и уничтожая сотни папирос. Считаем долгом повторить, что, несмотря на свою страсть к болтовне, даже будучи сильно под парами, он никогда не заикался о своем прошлом.

— Еще не изобрели такого пробочника, который бы мог откупорить мои секреты!.. — выражался он на своем образном языке.

Не умея достаточно правильно говорить по-английски, чтобы слыть за истинного сына туманного Альбиона, он придумал целую историю о своем происхождении. Перебравшись очень юным вместе со своими родителями, чистокровными англичанами, во Францию, фантазировал Макарон, он прожил в ней вплоть до их смерти и только тогда вернулся на родину. Вот почему он говорил по-французски с английским акцентом, а по-английски — с французским. Ему верили, и никто не имел подозрений о его настоящем происхождении, тем более что и парижская полиция ничуть не занималась им.

Бастьен, по прозванию Макарон, превращенный в Джона Робертсона, проводил счастливые дни, наслаждаясь, как солдаты комической оперы Адольфа Адама «Chalet», «вином, любовью и табаком», с той только разницей, что вино уступало место массе различных ликеров, между которыми абсент занимал первенствующее. Что же касается любви, то лучше не входить в детали.

Так как еще не было 12 часов, маленький грум надеялся найти Джона Робертсона на Ганноверской улице, вспомнив, что это был день скачек и поутру там обыкновенно сходились служащие на совещание.

Сегодня как раз шли горячие споры. Одни держали за «Камеристку» против «Авора» и «Мисс Катерины», другие за «Обепина II» против «Сальватора» и «Мадам Анго». Джон Робертсон ратовал за «Обепина II».

В момент самых оживленных прений Жозеф протискался в толпу и, подойдя к Макарону, передал шепотом баронский приказ.

— Ао!.. — вскричал Бастьен и прибавил, обращаясь к своим друзьям: — Я прошу извинения... Маленький мальчик приходит за мной... Важное дело...

Они вышли.

— Чего надо патрон от мой?.. — спросил он Жозефа, шагая по улице.

Со служащими банка Сен-Маглуар Макарон сохранял и даже усиливал свой англо-французский акцент.

— Не знаю, — отвечал грум. — Господин Флоран приказал мне только как можно скорее отыскать вас, так как вы необходимы барону...

— Ао!.. Мой понимай... Сегодня скачки, и он хочил спрашивать...

— Может быть, — согласился мальчик. — А на кого сегодня следует ставить? — прибавил он.

— На «Камерист»!..

— На «Камеристку»?.. Отлично!..

— А ты маленький спортсмен?..

— Нет, я шучу...

Через несколько минут они дошли до отеля, и Макарон зашагал через четыре ступеньки по лестнице наверх, где его ожидал Флоран.

— Идите скорей, — сказал он. — Господин барон хочет с вами поговорить...

Барон в это время ходил взад и вперед по кабинету, немного взволнованный. Послав за Бастьеном, он почти уже сожалел об этом. Однако было необходимо что-нибудь предпринять, Лавардан казался опасным.

— Может быть, — утешал себя банкир, — Макарон найдет какой-нибудь способ отпарировать угрожающий удар...

— Что случилось, патрон? — спросил Макарон, запирая дверь.

С бывшим товарищем по несчастью он находил лишним сохранять свой акцент.

— А то, — отвечал раздраженно Сен-Маглуар, — что я только что сделал глупость!..

— Полноте!..

— Уверяю тебя...

— Однако это не в ваших правилах, — сказал Макарон, без церемоний садясь в кресло. — Как, черт возьми, вы могли так опростоволоситься?..

— Я допустил раскрытие своего инкогнито...

— Инкогнито?..

— Да, открыл свое настоящее имя... Он знает, что я Гастон Розэн...

— Ай!..

— Мало этого, знает прекрасно все мое прошлое!..

— Кто же этот он, друг или враг?..

— Друг... По крайней мере, я имею основание так предполагать...

— Ну, тогда пока нечего праздновать труса...

— Но я зол, что сам же навел его на то, чтобы узнать меня... Ты ведь знаешь, я люблю играть с огнем, опасность только сильнее увлекает меня, но тут я зашел слишком далеко!..

— Подобная неосторожность с вашей стороны, патрон, меня удивляет... А можно мне узнать?..

— Что?..

— Имя этого субъекта и постепенный ход событий?..

— От тебя у меня нет секретов... Помнишь ты Лавардана?..

Макарон почесал затылок.

— Нет, — сказал он. — Лавардан?.. Гм... Лавардан... Нет, не помню...

— Это приятель, которого я знал еще в лондонские времена и затем встретил в Венесуэле...

— Припоминаю... Вы говорили мне о нем... Тот отставной офицер, который вам одолжил 1000 франков!.. Ну, он вам не навредит!..

— Как знать!.. Удовольствуйся я только разоблачением своего инкогнито, я бы не беспокоился, но я сделал глупость попробовать завербовать его в нашу партию...

— В анархисты? — спросил Бастьен.

— Да! — ответил Сен-Маглуар, кусая губы.

— И что же?.. Не клюнуло?..

— Нет!..

— Вот так штука!..

— Конечно, я не настаивал и, чтобы заткнуть ему рот, обещал дать денег...

— Дело плохо!.. — заметил Макарон. — Когда деньги будут истрачены, он приплетется снова...

— Нет, это вполне честный человек, не способный на шантаж...

— Честный человек исчезает, когда дело касается презренного металла... По-моему, патрон, лучше всего было бы...

Барон прекрасно понимал, к чему клонил Макарон, но играл в наивность.

— Так как же нам быть?.. — спросил он.

— Где теперь ваш честный человек? — в свою очередь спросил Макарон, не отвечая на вопрос барона.

— Он, вероятно, только что уехал к себе, в Гавр...

— И вы не удержали его?..

— Будь спокоен, он вернется... Он еще не получил обещанной суммы...

— Ну, тогда еще нет особенной опасности... А когда он должен к вам вернуться?..

— Через неделю...

— Превосходно!.. В тот день вы предупредите меня, спрячете где-нибудь здесь, я осмотрю вашего честного человека и скажу свое мнение... Я физиономист, хотя и не выгляжу таким...

— Хорошо!.. — сказал барон. — А пока прощай, я иду завтракать...

— И меня не приглашаете?..

— Я буду не один...

— В таком случае взгляните, не завалились ли у вас где-нибудь несколько желтеньких кружочков, я бы отлично покатил их...

— Тебе нужны деньги?..

— О, они всегда необходимы!.. — произнес Макарон, вздохнув.

Сен-Маглуар бросил три луидора, которые тот поймал на лету.

— Никогда не следует зарывать в землю свои таланты, — засмеялся Бастьен, ловко жонглирую монетами. — До свидания, патрон... значит, через неделю?..

— И постарайся в тот день быть не очень пьяным...

— Не беспокойтесь, я стану пить только чистую воду!..

И Макарон поспешил галопом на Ганноверскую улицу.

Там в его отсутствие продолжались обсуждаться достоинства «Обепина II» и «Камеристки». Страсти разгорелись вследствие выпитого вина.

— Могу еще пари ставить?.. — спросил, входя, Макарон.

— Да, да!.. Ставь, Робертсон!.. — раздались голоса.

— Вот два луидора на «Обепин» и один на «Камерист»...

И он эффектно швырнул на конторку три двадцатифранковые монеты, полученные от Сен-Маглуара.

Это решило успех «Обепина II». Для всех присутствующих Джон Робертсон был безошибочным предсказателем.

Прошла неделя, наступил час, назначенный Сен-Маглуа­ром Лавардану.

Банкир не знал, что ему делать... Положим, ему нечего было бояться человека, который всегда относился к нему в высшей степени великодушно, но... Не лучше ли дать ему обещанную сумму и позволить спокойно уехать в Гвиану? Предприятие его, на самом деле, обещало хорошие барыши, да даже если бы оно и не удалось, 100 000 франков не представляли особенной потери для такого богатейшего банкирского дома, как «Сен-Маглуар и К°».

Но Лавардан знал настоящее имя банкира и, наверно, подозревал его в изготовлении фальшивых монет... Правда, он должен был бы, после уверения барона, считать изготовление сказкой или шуткой, но вдруг ему придет фантазия поговорить об этом с кем-нибудь, и тогда...

Сен-Маглуар приказал принять господина, который подаст визитную карточку в запечатанном конверте, не в общей приемной, а в маленькой гостиной. В небольшой уборной, находящейся рядом с кабинетом, за дверью с тяжелыми портьерами, скрывался Бастьен, по прозванию Макарон, и мог, осторожно раздвинув портьеры наблюдать за всем происходящим, не будучи сам замечен.

Пробило 10 часов.

Сен-Маглуар, просмотрев по обыкновению корреспонденцию, позвал чиновника, заменявшего сегодня секретаря Флорана, предусмотрительно отпущенного, чтобы тот не очень присмотрелся к Лавардану.

— Начните прием... Кто там?.. — спросил он.

— Во-первых, какой-то господин, не пожелавший сказать своего имени. Он только просил передать вот этот конверт господину барону... По вашему приказанию я проводил его в маленькую гостиную...

Для виду Сен-Маглуар вскрыл конверт и бросил взгляд на карточку.

— Попросите этого господина... — сказал он.

Лавардан, полный самых радужных надежд, вошел с сияющим лицом.

— Здравствуйте, милейший!.. — встретил его банкир. — Когда уходит пакетбот?..

— Завтра...

— В котором часу?..

— После двенадцати...

— Каким путем вы думаете добраться до Гвианы?..

— Прежде всего я отправлюсь в Нью-Йорк... У меня там есть друзья, которые окажутся очень полезными в моем предприятии. Жена моя осталась в Гавре, и мне бы очень хотелось, чтобы не томить ее, сейчас же начать наши сборы...

— Ваша жена, должно быть, очень счастлива, имея такого образцового мужа? — прервал Сен-Маглуар, желая узнать, не проговорился ли Лавардан ей о своем открытии.

— О, это очаровательная женщина!.. Она благословляет вас, не зная.

— Значит, вы ей все-таки сказали, что...

— Я не назвал вас... — быстро перебил Лавардан, — я умею скрывать секреты даже от жены... Я сказал только, что встретил товарища детства, находящегося теперь в блестящем положении и что он великодушно протянул мне руку...

— Отлично, отлично!.. Я в вас уверен, мой милый... Ну, а теперь поговорим о делах... Сегодня вечером я вам вручу обещанную сумму.

— Только вечером?.. Гм... А мне предстоит такая масса покупок...

— Кто же вам мешает их сделать?..

— Деньги... — отвечал смущенно Лавардан. — У нас нет даже необходимого для такого далекого путешествия, и я рассчитывал нынче днем все это устроить... Те 1000 франков, которые вы мне вернули, ушли все на уплату некоторых долгов...

— Это досадно!.. — сказал Сен-Маглуар, как бы недовольный собой. — Если бы я это предвидел... Всю неделю у меня было столько разнородных хлопот, что я упустил вас из виду... Но не отчаивайтесь... Я вам повторяю, дело сделано и сегодня вечером я вам вручу чек, который вы разменяете в Гавре... Приходите в шесть или, лучше, в половине седьмого... Я вас буду ждать... А пока побывайте в магазинах, выберите, поторгуйтесь и прикажите все прислать к семи часам в ту гостиницу, где вы остановились...

— Приехав на несколько часов, как я раньше предполагал, и придерживаясь самой строгой экономии, я не брал номера... Сейчас я отправлюсь в какой-нибудь ресторан позавтракать, так же поступлю и с обедом, а время между завтраком и обедом...

— В таком случае ступайте завтракать, а затем отправляйтесь за покупками... Довольно вам будет для этого 1000 франков?..

— О, значительно меньше... Я хочу купить только самое необходимое для дороги, остальное приобрету в Нью-Йорке...

— Так сколько же вам нужно?..

— Мне бы вполне хватило 500 франков.

— Вот они!.. — сказал банкир просто, подавая ему деньги.

— О, — вскричал Лавардан, глаза которого блестели от радости, — чем я заплачу за вашу любезность?..

— Ну, вот пустяки!.. Скорее я вам обязан...

Пожав руку барону, Лавардан уже собирался уйти, когда Сен-Маглуар остановил его.

— Еще одно словечко... Не хотите ли вы мне доставить огромное удовольствие?..

— Всей душой!..

— Сделав свои покупки, отправьте их прямо на вокзал, а сами приходите без церемоний к шести часам к Пайару пообедать со мной по-приятельски... До вашего отъезда мы вволю поболтаем о прошлом и будущем... Там же я отдам вам и чек...

— С большим удовольствием!..

— Ну, а теперь простите, что я вас не задерживаю, меня ждут... До вечера... Пройдите здесь...

Барон проводил Лавардана до маленькой двери, выходящей прямо на лестницу.

— До вечера... — сказал Лавардан, пожимая в восторге руку барона.

Лишь только дверь закрылась за посетителем, Сен-Маглуар вошел в уборную, где сидел Бастьен.

— Ну что?.. — спросил банкир. — Каково твое мнение?..

— Таково же, как и у вас, патрон, — ответил Макарон со странной улыбкой.

— Быть может, это очень ловкая манера обходить вопрос, но она мало его освещает!.. — сказал хладнокровно банкир.

— Вы больше знакомы с Лаварданом, чем я, и должны знать, можно ли ему доверять...

— Я в нем уверен... Он честен, откровенен, не способен ко лжи!..

— Идеал!..

— Не шути!.. Нынче действительно трудно встретить вполне честного человека...

— Эге!.. Никак ветер задул в другую сторону?.. Значит, даете ему 100 000 франков?..

— Мне бы этого хотелось...

— Конечно, мне все равно, деньги выйдут не из моего кармана, но позвольте сделать маленькое замечание...

— Говори... За тем-то я и позвал тебя...

— Быть может, ваш голубок и откровенен, и честен, него есть один огромный недостаток — чересчур длинный язык...

— Не настолько, однако, как ты думаешь... Он даже жене ничего не сказал...

— Не сказал теперь, скажет после... Она добьется своего, и тогда пиши пропало!.. Если вы знаете хоть одну женщину, умеющую держать язык за зубами, смело заказывайте ее бюст из бронзы и поставьте на площади в назидание потомству!..

— Но почему ты предполагаешь, что он проболтается?.. — спросил барон, слегка вздрогнув.

— Ах, патрон, я вас не узнаю!.. Не пройдет и четверти часа после его приезда в Гавр, как она будет знать ваше имя...

— Полно, пожалуйста!.. Он ей не скажет...

— Позвольте... Вы собираетесь дать ему чек, не правда ли?..

— И что же?..

— Этот чек она пожелает посмотреть, поцеловать и, очевидно, прочтет подпись, так как женщины очень ловки, когда хотят узнать то, что от них скрывают... И вот она узнает, что ее супруг был знаком с вами в Лондоне и Венесуэле, и тогда, конечно, ей не представит особенного труда догадаться, что благополучно здравствующий барон Сен-Маглуар и покойный Гастон Розэн одно и то же лицо.

— Может быть, ты и прав! — прошептал задумчиво барон. — Но тогда...

— Что тогда?.. Говорите, патрон, в свою очередь я слушаю вас...

— Ну, а если бы я ему выдал сумму банковыми билетами?..

— Это было бы лучше, хотя все-таки не успокоило бы меня...

— Значит, ты думаешь, что...

— Слушая ваши ловкие распоряжения относительно его сегодняшнего пребывания в Париже, я, откровенно говоря, думал, что у вас уж все решено... У Пайара, куда вы пригласили его обедать, в день проходят сотни лиц, которых никто не знает... Здесь его видели только один раз, неделю назад, да и то Флоран в отсутствии, значит, бояться нечего... Вы проводите его на Западный вокзал, я уже буду там... Лицо его я хорошо запомнил и, черт возьми, отправив его к праотцам, мы избавимся и от опасности!..

— А мой чек?..

— Я вам его возвращу, вы его разорвете, и все будет шито крыто!..

— Останется талон...

— Как будто так трудно уничтожить его?..

— Мне начинает казаться, что ты прав... Ну, а вдруг не удастся?..

— Навряд ли!.. У меня легкая рука... А если бы я и попался, можете быть покойны, я буду нем, как рыба...

— Пусть будет так!.. — сказал банкир со вздохом.

— Незачем ему стоять на нашем пути! — философски заметил Макарон. — Теперь нужно уладить еще одну вещицу... С каким поездом мы его отправим в Гавр?..

— Это будет зависеть от него...

— Нет, это должно зависеть от вас... Держите его подольше...

Макарон достал путеводитель.

— Вот поезд... в 9 часов... Это слишком рано... Не годится... Другой... в 11 часов 10 минут... Позднее нет... На вашем месте я посоветовал бы ему уехать именно с этим поездом...

— Положительно ты мною распоряжаешься, — заметил Сен-Маглуар.

— Так надо, патрон, раз вы киснете... Я положительно не узнаю вас... Значит, решено, мы его отправим в 11 часов 10 минут...

— Хорошо!..

— Ну, а я явлюсь на вокзал раньше... До свидания, патрон, и надейтесь на меня, как на каменную стену!.. Черт побери, я чувствую необычайный подъем духа, снова начав действовать!..

Сен-Маглуар не отвечал. Его мучили упреки совести. Ему не хотелось загораживать трупом свое триумфальное шествие к всемирному могуществу; но это продолжалось всего один момент. Едва Макарон исчез, барон позвонил.

— Продолжайте прием!.. — приказал он чиновнику, заменявшему Флорана.

Глава 7. Невзгоды начальника сыскной полиции

VII. Невзгоды начальника сыскной полиции

Облокотясь на бюро, уронив голову на руки, с потухшей папиросой в зубах, начальник сыскной полиции сидел в своем комфортабельном кабинете в самом отвратительном расположении духа.

При вступлении на службу господин Кардэк выказал необычайную сметливость, проворство и ловкость, которым все отдавали должное; во всех делах он действительно имел редкий успех, в течение нескольких месяцев переловив всю страшную шайку мошенников, так что позволительно было заподозрить, что ему помогала в этом нечистая сила. Затем он быстро разыскал виновников целой серии краж, совершенных в отелях в отсутствии хозяев, и его разъяснения были до того верны и точны, что казалось, что преступники сами рассказывали о своих похождениях, поэтому суммы, обещанные в награду за открытие преступников, оставались нетронутыми.

Но вдруг дела приняли дурной оборот.

В ясный солнечный день на людной улице какие-то негодяи смело ограбили фургон Французского банка. Префект полиции, страшно взбешенный, приказал во что бы то ни стало разыскать воров. Но можно было об этом говорить сколько угодно: мошенники не оставили в фургоне своей визитной карточки! Правда, задержали с полдюжины негодяев, весьма способных на подобную штуку, но они все доказали свою полнейшую невинность. Знали, что украденные ценности были отправлены в Англию, но кем?..

К этому, как венец всех невзгод, на шею начальника сыскной полиции свалилось новое таинственное преступление. Из Сены вытащили изуродованный труп женщины, заколотой кинжалом; в одной из больших парижских церквей пономарь, обезумевший от страха, нашел в ризнице две ноги, которые оказались принадлежащими той же жертве, а голова ее отыскалась под конторкой одного из блестящих кафе.

И ничто не давало нити, чтобы установить личность несчастной и ее убийцы.

Агенты суетились, начальник день и ночь ломал себе голову, и все не вело ни к чему.

Префект ежедневно интересовался, нет ли новостей, и, получая постоянно отрицательные ответы, возмущался все больше и больше бездеятельностью растерявшегося начальника сыскной полиции.

Журналы, прежде воспевавшие ловкого полицейского, теперь стали вышучивать его неудачи. Один уверял, что бригада агентов составлена из легендарных карабинеров Оффенбаха, являющихся всюду слишком поздно, другой — что префектура занималась специально изготовлением «p’tits fours», а третий вспоминал о необычайных похождениях Якеля, героя знаменитых «Могикан Парижа» Александра Дюма.

Все эти насмешки ложились тяжелым гнетом на бедного Кардэка, который, не имея причин ни в чем упрекнуть себя, чувствовал, однако, свою репутацию запятнанной, а положение очень шатким.

Сегодня именно он с особенным старанием придумывал средства для выхода из подобных затруднительных обстоятельств и восстановления своего престижа.

В дверь осторожно постучали.

Господин Кардэк нахмурился.

— Войдите!.. — крикнул он.

Появился агент.

— Что случилось?.. Я просил не беспокоить меня!.. — сказал начальник сыскной полиции недовольным тоном.

— Какая-то дама желает переговорить с вами...

— Какая еще дама?..

— Вот ее карточка, — сказал агент, подавая изящную визитную карточку с широкой черной каймой.

— «Олива-Оссана Лавардан, вдова», — прочел господин Кардэк. — Не знаю, кто такая... — прибавил он. — Как она выглядит?..

— Очень хорошенькая, брюнетка, в глубоком трауре...

— Наверно, эта вдова явилась просить моей протекции... Хороший она выбрала момент!.. — шептал начальник. — Проводите ее к моему помощнику или, еще лучше, к секретарю, у меня нет времени принимать ее...

Агент вышел.

— Черт знает, что такое!.. — выругался господин Кардэк. — Весь свет воображает, что у меня только и есть заботы принимать всяких вдов!..

Агент появился снова.

— Что еще?.. — спросил с нетерпением расстроенный начальник.

— Эта дама настаивает быть принятой вами. Ей необходимо передать лично вам нечто особенно важное...

— Ну, пусть войдет!.. Может быть, она мне действительно сообщит что-нибудь интересное...

Агент исчез и спустя несколько минут пропустил в кабинет молодую женщину, одетую во все черное.

Начальник сыскной полиции быстрым взглядом окинул посетительницу.

Олива Лавардан в своем траурном наряде казалась еще прелестнее, чем мы видели ее в начале этого романа.

Господин Кардэк, тронутый неподдельной грустью и красотой ее лица, инстинктивно почувствовал к госпоже Лавардан симпатию и глубокое уважение.

— Присядьте, сударыня, — предложил он ей, указывая на кресло, — и скажите, что привело вас ко мне...

Госпожа Лавардан села и подняла на начальника сыскной полиции свои большие черные глаза.

— Простите, сударь, если я настаивала лично переговорить с вами, но, как я и объяснила вашему агенту, у меня дело слишком серьезное, чтобы я могла говорить о нем с кем-нибудь, кроме вас...

— Говорите, сударыня...

— Я пришла сообщить вам о важном преступнике...

Господин Кардэк даже привскочил.

«Важный преступник?.. Может быть, случайно, тут дело шло об убийце женщины, заколотой кинжалом...» — подумал он.

— Да, — продолжала Олива, — и даже прибавлю, об одном из самых дерзких бандитов, когда-либо существовавших...

— И вы мне можете назвать его?.. — спросил заинтересованный Кардэк.

— Его зовут Гастон Розэн!..

— Простите, сударыня, — извинился начальник, глядя прямо в лицо своей собеседнице, — я, должно быть, плохо расслышал... Вы сказали?..

— Гастон Розэн!.. — твердо повторила молодая женщина. — О, я заранее знаю, что вы станете уверять меня в его смерти, случившейся при побеге его из острога в Гвиане, и что даже труп его был найден на берегу Марони... Я все это слышала, но, уверенная в необычайной ловкости Розэна, позволяю себе предполагать, что и на этот раз он одурачил полицию... Воспользовавшись тем, что его смерть не внушает сомнений, он преспокойно продолжает совершать все новые и новые преступления...

— Мне бы очень хотелось поверить вам, сударыня... Будьте любезны сообщить мне только, на чем вы основываете свои предположения?..

— На очень грустном для меня событии, — сказала госпожа Лавардан, поднося платок к глазам. — Мой муж стал жертвой преступления, и убийца его — Розэн!..

— Еще!.. — вскричал начальник. — Новое убийство в Париже!..

— Нет, оно совершено в провинции, на железнодорожной линии, между Руаном и Гавром.

— Я, кажется, что-то читал об этом... припоминаю даже, что мне говорили о несчастном случае...

— Да, так предполагали следственные власти, но я убеждена, что здесь не несчастный случай, а гнусное преступление!..

— Однако если следствие...

— Оно велось с предвзятым решением... Правда, один из следователей хотел искать истину, но другой и врач, последний в особенности, ему помешали в этом...

Во время рассказа молодой женщины господин Кардэк сначала чувствовал какую-то смутную надежду. Ведь если госпожа Лавардан говорит правду, если она даст кое-какие доказательства в подтверждение своих слов, если знаменитый бандит Розэн действительно обманул ловким маневром правосудие, тогда можно безбоязненно приписать ему все преступления, виновников которых невозможно было открыть.

Однако ее речь шла о самом обыкновенном несчастном случае, происшедшем где-то около Гавра, которым и журналы-то ничуть не интересовались. Имело ли оно какое-нибудь отношение к бандиту, воскрешенному воспоминаниями вдовы?..

— Я позволю себе заметить, — начал господин Кардэк после короткого молчания уже несколько более сухим тоном, — что дело, о котором вы рассказываете, в сущности, меня не касается... Я обязан заниматься только тем, что происходит в самом Париже...

— Ну да, сударь, потому-то я к вам и обратилась... Гастон Розэн живет в Париже... Он здесь задумал и подготовил убийство моего бедного Шарля... Не откажите выслушать меня, и я надеюсь убедить вас в справедливости моих подозрений...

— Говорите, сударыня, — вздохнул начальник, — я вас слушаю.

Тогда молодая вдова слово в слово повторила то, что рассказывала прокурору республики во время следствия на станции Бёзвиль-Бреотэ.

Несчастная женщина, желая отомстить за смерть своего мужа, находила самые убедительные выражения и доказательства, которыми надеялась повлиять на начальника сыскной полиции, чтобы уверить и его в действительном существовании Гастона Розэна и его виновности.

Слушая ее, господин Кардэк по временам делал какие-то иероглифы на лежащем перед ним листе бумаги, понятные только ему одному.

Когда вдова замолчала, он, подумав минутку, быстро черкнул несколько строк на клочке бумаги и позвонил.

— Передайте это моему помощнику... — приказал он вошедшему агенту. — Прошу извинения, сударыня, — обратился он затем к госпоже Лавардан, — мне необходимо просмотреть кое-какие донесения... через несколько минут мы возобновим наш разговор...

— Я думаю, сударь, что мне больше нечего надоедать вам... Я все сказала... Теперь за вами дело... Позвольте мне уйти...

— Нет, сударыня, я попрошу вас остаться... Быть может, вы не откажетесь сообщить мне некоторые подробности...

— О, благодарю вас!.. Наконец-то мне удалось найти человека, которого тронуло мое несчастье, тогда как другие даже не хотели меня слушать, и который не отказывается помочь отыскать убийцу моего мужа!..

Начальник сыскной полиции ничего не отвечал. Он делал вид, что просматривает бумаги, ожидая ответа на свою записку.

Госпожа Лавардан сидела у бюро, задумчиво смотря перед собою.

Через четверть часа агент вернулся с ответом.

Господин Кардэк вскрыл пакет и быстро прочел про себя следующее:

«Я только что телефонировал, согласно вашему приказу, в главное управление. Вот официальное донесение гаврского комиссара: «Смерть Шарля Лавардана — несчастный случай. Он выпал из вагона вследствие плохо притворенной двери. Медицинский осмотр и следствие не оставляют никаких сомнений по этому поводу. Что же касается вдовы — несчастье помутило ее рассудок. С бедной безумной следует обращаться как можно осторожнее. Преступник Розэн, бежавший с каторжных работ, не существует. Его смерть удостоверена официально».

Начальник сыскной полиции спрятал бумагу в бюро и повернулся к госпоже Лавардан, с нетерпением ожидающей его вопросов.

— Бесконечно сожалею, сударыня, — сказал он, — но я нахожу лишим тратить время на отыскание лица, о котором вы мне говорили...

— Но почему же?.. — удивилась вдова, встав с кресла.

— Это, как я вам объяснил и раньше, дело гаврской полиции, и я не нахожу возможным идти против нее...

— Но если она отказывается, если не верит в существование преступника?..

— Успокойтесь, сударыня, — сказал начальник, вставая в свою очередь. — Да не ошибаетесь ли вы?.. Не изменяет ли вам память?.. Супруг ваш, конечно, мог говорить о Розэне, но он ведь не сказал вам, что тот жив?..

— Скажите лучше, сударь, что Розэн в настоящее время, благодаря украденным богатствам, настолько могуществен, что даже зажимает рот правосудию!..

— Но, сударыня...

— Я ухожу, но буду добиваться своего... А скажите мне, в тот день, когда я докажу, что Розэн существует, может быть, даже укажу вам его, несмотря на измененную наружность, вы так же откажетесь помочь мне?..

— Тогда, клянусь вам, я исполню свой долг, каково бы нм было общественное положение преступника...

— Благодарю вас... Прощайте, сударь, или, вернее, до скорого свидания...

И Олива Лавардан вышла, не поворачивая головы.

— Несчастная женщина!.. — шептал начальник сыскной полиции, глядя ей вслед. — Так молода, так прекрасна и лишена рассудка!.. Что она предпримет?.. Что с нею будет?..

И он начал перечитывать рапорт своего помощника.

Глава 8. «Добрый доктор»

VIII. «Добрый доктор»

В этот момент снова постучались, и вошел агент, держа в руках визитную карточку.

— Что там еще?.. — спросил недовольный начальник сыскной полиции. — Оставьте меня хоть немного в покое!..

— Этот господин ждет уже давно и просил доложить о себе, как о лучшем друге...

— Доктор Лемуэн!.. — сказал Кардэк, взглянув на карточку. — Просите, просите его...

— Черт побери, дружище, — вскричал с улыбкой доктор, входя в кабинет, — к тебе невозможно добраться пожать руку!.. Тебя охраняют лучше, чем президента республики!..

Лемуэн был, что называется, «молодец-мужчина», высокий, сильный, имеющий, несмотря на свои сорок лет, еще вполне цветущий вид. Серьезный ученый, хорошо известный академии, увенчавшей пальмами два из его очень важных медицинских открытий, чем, впрочем, он и не думал гордиться, доктор оставался по-прежнему самым скромным, самым доступным, самым любезным человеком, какого только можно встретить.

Обладая кругленьким состояньицем, Лемуэн мог бы поселиться в одном из элегантнейших кварталов Парижа, но предпочел Монмартр, где на высоте «священного холма» построил себе уютный и хорошенький домик. Он пользовался там, как сам частенько любил повторять, чудным воздухом и прелестными видами окрестностей — двумя вещами, необходимыми для его благополучия. Домик стоял в красивом саду, что большая редкость в Париже, с сочной зеленью и тенью больших деревьев. Там, запершись в лаборатории, в полнейшем спокойствии и уединении, лишенный всякого нескромного соседства, доктор мог прилежно заниматься над изысканиями, полезными человечеству.

Между богачами и аристократами Лемуэн имел очень ограниченное количество пациентов. Он не любил лечить фантастические болезни мнительных содержанок или аристократок. Он был специально врачом бедняков, и народная благодарность прозвала его «добрым доктором».

Таков был друг начальника сыскной полиции, вошедший в его кабинет.

— Извини меня, — сказал господин Кардэк, пожимая руку Лемуэну, — я был очень занят...

— Я прекрасно это видел, дружище, и ничуть не в претензии, что ты заставил меня так долго ждать... Я обратил внимание на твою посетительницу... Хорошенькая женщина... даже, прибавлю, очень хорошенькая!.. Отлично понимаю, что время, проведенное с ней, тебе не показалось особенно скучным...

— Ну, относительно этого ты немного ошибаешься, — ответил начальник сыскной полиции. — Ее посещение далеко от того, чтобы радовать меня...

— Полно врать-то!..

— Это вдова Лавардан, которой трагическая кончина мужа помутила рассудок...

— Ах, несчастная!.. В ее годы и с такой наружностью... Но разве ты не нашел средств помочь ей?..

— В данном случае ей полезнее обратиться к тебе, мой «добрый доктор»... — сказал Кардэк, улыбаясь.

— Ничего не имею против... Лечение такой пациентки мне достаточно улыбается... Где живет больная?..

— Ах, дьявольщина, я и не спросил ее адреса... Но она вернется...

— Ты думаешь?..

— Убежден... У нее idée fixe, а такие люди никогда сразу не оставляют своих фантазий...

— Ты прав... На чем она помешалась?..

— На том, что ее мужа убили, и требовала, чтобы я отыскал убийцу...

Тут Кардэк подробно рассказал своему другу о катастрофе, следствии и подозрениях госпожи Лавардан.

— Если так, — сказал Лемуэн, внимательно слушавший рассказ, — то она, наверно, вернется. Тогда не забудь спросить ее адрес и сообщи мне...

— С большим удовольствием!..

— Однако я до сих пор не справился о твоем здоровье, вещь непростительная со стороны доктора... Ну, как ты себя чувствуешь?..

— Прескверно!..

— Но у тебя отличный вид... Правда, глаза немного усталые, но это, вероятно, последствия усиленных занятий...

— Да, отчасти от занятий, а главное от неудач...

— Да что ты!.. Что же с тобой стряслось?..

— Разве ты не читаешь журналов?..

— У меня нет времени... Я получаю несколько газет, наскоро просматриваю их за завтраком, чтобы знать, что творится на белом свете, и уж больше не возвращаюсь к ним...

— Ну, так вот, мой друг, если бы ты прочитывал их начала до конца, то узнал бы, что в целом мире нет второго такого идиота, лентяя, бесталанного служаки, как твой покорный слуга!..

— Гм!.. И тебя огорчает эта журнальная чепуха?..

— А как же иначе?.. Статьи, вышучивающие меня, читаются в высших сферах, а правительство недолюбливает лиц, привлекающих внимание критики на администрацию...

— Ну, это другое дело!.. Но почему газеты вдруг ополчились на тебя после того, как еще недавно восхваляли чуть не до небес?..

— Причиной два или три громких преступления, которых я не в состоянии раскрыть... Точно сам дьявол мне подставляет ножку...

— Очень может быть... Посмотрим... Расскажи-ка мне твои неудачи...

— К чему?..

— Мой друг, чтобы быть хорошим врачом тела, необходимо быть также и врачом души...

— Если тебе интересно, слушай...

— Весь внимание, — сказал доктор, усаживаясь в кресле.

Начальник сыскной полиции поведал ему о дерзком ограблении фургона французского банка, о странной находке изуродованного трупа женщины, вытащенного из Сены, и о своих затруднениях найти преступников, вследствие чего префект был им очень недоволен.

— Ты поймешь, — заключил он, — что мне не с чего веселиться и заниматься бреднями несчастной сумасшедшей.

— И, может быть, совершенно напрасно, — шептал задумчиво доктор.

— Так ты полагаешь... — начал господин Кардэк.

— Мой милый друг, — прервал Лемуэн, — жители Востока, которые, смею тебя уверить, ничуть не глупее других, умеют устраивать свою жизнь так, что легко избегают невзгод и неудач, раздражающих нас... жители Востока, повторяю я, полагают, что устами безумных глаголет Сам Господь, избравший только их Своими посредниками...

— Действительно, это единственное средство, оставшееся мне, чтобы вылезти из неприятного положения!.. — горько рассмеялся начальник сыскной полиции.

— Погоди, дай мне докончить... Я допускаю, что твоя хорошенькая просительница сумасшедшая, хотя по быстрому взгляду, брошенному на нее, я бы не счел ее таковою... Конечно, трудно быть вполне уверенным в этом, но... Ты говоришь, что она сошла с ума из-за катастрофы, случившейся с ее мужем?

— Я основываюсь исключительно на рапорте моего помощника, получившего сведения из главного управления, составленные по донесению гаврского комиссара...

— Отлично!.. Вот первый пункт, который послужит мне основой. Что бы ты сказал, если бы я, как врач, приглашенный на следствие, стал утверждать, что люди, жалующиеся на ограбление своих отелей, сами поставили в нем все вверх дном, вообразив, что сделались жертвою грабителей?.. Что бы ты сказал, если бы я заявил, что твоя изрезанная на куски женщина самая обыкновенная самоубийца?..

— Что ты такое городишь?.. — спросил Кардэк, удивленный.

— Не останавливаясь на неправдоподобности моих предположений, сознайся откровенно, что ты был бы наверху блаженства, если бы твою неудачу открытия несуществующих преступников удалось объяснить сумасшествием потерпевших...

— Это правда.

— Чудесно!.. В таком случае, почему не допустить, что во избежание трудности поимки таинственного убийцы, о котором говорила эта молодая женщина, гаврские следственные власти нашли более для себя удобным объявить ее сумасшедшей?..

— Ну, нет!.. — вскричал начальник сыскной полиции с жаром. — Могут быть неспособные чиновники, небрежные, но ни один из них не пренебрежет своим долгом, чтобы действовать таким образом...

— Не горячись, пожалуйста, у меня не было и мысли оскорбить власти... Это гипотеза, только гипотеза!..

— Тем лучше...

— Госпожа Лавардан — ты, кажется, мне сказал, что ее так зовут? — сумасшедшая... Смерть мужа лишила ее рассудка; но безумные подобного рода обыкновенно имеют какой-нибудь особенный пункт помешательства...

— Совершенно верно!..

— Не перебивай... Пункт, касающийся катастрофы, их поразившей...

— И что же?..

— Я знал молодую девушку, жениха которой убили на дуэли, и с тех пор она всюду постоянно видела шпагу, обращенную к ее груди... Другой, ребенок которой сгорел во время пожара, обыкновенно казалось, что она горит, и она звала на помощь... Госпожа Лавардан говорит, что ее муж убит... Значит, существует какое-то обстоятельство, мономания убийства, засевшее в ее больном мозгу...

— То, что ты говоришь, может быть, и правильно с психологической точки зрения, но полиция не может идти по этим неуловимым следам?..

— Почему бы и нет?.. Я вполне согласен, что судья приговаривает только на основании фактических данных, но начальник сыскной полиции не должен смущаться психологическими тонкостями, всегда имея возможность остановиться, если они завлекут его чересчур далеко... Да постой, я вспоминаю случай, который мне рассказывал о знаменитом преступлении мой коллега Кути Делапомре... Когда следственные власти, вместе с твоим предшественником, господином Клодом, вошли в кабинет убитого, то нашли все его книги и бумаги в таком образцовом порядке, что совершенно растерялись, а между тем, убийство было совершено с целью грабежа... Но знаешь ли, что сказал остроумный полицейский?..

— Нет!..

— «Отсутствие ясных улик, — вскричал он, — вполне доказывает действительную преступность подозреваемого!..»

— Быть может, это предположение не лишено смысла... — заметил Кардэк.

— Ты видишь, значит, что не всегда следует обращать внимание исключительно на фактические данные...

— Допустим; но вернемся, однако, к госпоже Лавардан...

— Я убежден, что когда-нибудь она, наверно, слышала об этом Розэне, как о человеке, от которого можно всего ожидать...

— Да ведь он умер!..

— Он мог, как она и подозревает, или ловко ускользнуть от всеведущего ока полиции, или воскреснуть...

— Ну, это мне кажется фантазией!..

— Ничуть... Он воскрес в другом... Знаменитые бандиты, как и короли, имеют свою династию... Тебе, наверно, приходилось в шайках мошенников или ночных бродяг встречаться с лицами, носившими имена Картуша, Мандрэна, Маршандона, Кампи или Прадо?..

— Действительно, случалось...

— Вот видишь... Какой-нибудь молодчик, позавидовавший славе Розэна, мог преспокойно воспользоваться его именем...

— Положим... Ну, и к чему же мы пришли?..

— А к тому, что нужно принимать с благодарностью все средства, которые Сам Господь или случай нам посылают для помощи в наших поисках... Словом, вместо того, чтобы запереть дверь перед той, которую я, чтобы сделать тебе удовольствие, назову, пожалуй, «сумасшедшей», надо постараться увидеться с ней еще раз, внимательнее отнесись к ее idée fixe и раздобыть от нее, может быть, даже очень важные сведения...

— Но это дело провинциальной полиции и совсем не то, которым меня дразнят журналы... Лучше ли они ко мне отнесутся, когда я разыщу этого убийцу?..

— Во всяком случае этим ты докажешь, что уж не настолько неспособен, как они утверждают.

— Дело-то уж очень запутанное, — вздохнул начальник сыскной полиции, понурив голову. — Где искать преступника?

— Мой друг, Евангелие поучает: ищите и обрящете!.. Выслушай меня... Если бухгалтер, составляя отчет и неуверенный в итоге, начнет двадцать раз проверять цифры, он неминуемо запутается и ни за что не отыщет ошибки, которую первый попавшийся школьник найдет сразу. Ты опытный полицейский, но идешь по совершенно ложному пути. Позволь мне стать этим школьником, чтобы вывести тебя на настоящий путь.

— Буду очень рад...

— В таком случае, — вскричал доктор, — не станем терять золотого времени! В твоем рассказе о катастрофе с Лаварданом меня поразили два пункта...

— Какие?..

— Депеша, посланная им жене, и сумма в 100 000 франков, которая должна была находиться при нем и которой, однако, налицо не оказалось. Это не кажется тебе подозрительным?..

— Лавардан сказал жене, что должен получить эти деньги, но получил ли он их на самом деле — вопрос открытый!..

— На депеше, сохраненной ею, без сомнения, указан номер телеграфного бюро, откуда она отправлена... Узнав, в каком квартале оно помещается, мы бы уже сделали большой шаг вперед... Мы бы знали, где находился Лавардан в момент отправления депеши, и, может быть, хорошенько проследив, узнали бы, с кем он провел вечер.

— Гм... дело возможное... но перейдем ко второму пункту...

— Деньги играют тут тоже немаловажную роль... То, что на трупе оказались в целости бумажник, кошелек и часы с цепочкой, убедило следователей, что об ограблении не может быть и речи, а мне кажется, что убийца умышленно не тронул упомянутых вещей, желая лучше отклонить подозрение. Я уверен, что в бумажнике Лавардана находились эти 100 000 франков. Депеша гласит: «дело решено», значит, Лавардан от Розэна или от кого-нибудь другого, но все-таки получил их... Подобная сумма не выдается из кассы банка без того, чтобы не быть занесенной в книги.

— Предположение вполне правильное, — согласился начальник сыскной полиции. — Но к чему ты клонишь?..

— А к тому, что, справившись в банках, легко можно узнать тот, который в день преступления выдал 100 000 франков Лавардану...

— К сожалению, это невозможно, — сказал господин Кардэк.

— Невозможно?.. Почему?.. — удивился врач.

— Потому что я не в состоянии просмотреть книги всех парижских банков.

— Кто тебе может помешать?..

— Прежде всего их многочисленность... Разверни справочную книгу, и ты увидишь, что только одни названия банков занимают целых тринадцать страниц... Придется потерять по крайней мере месяц, чтобы...

— Ну, а разве ради такого интересного дела не стоит пожертвовать каким-нибудь месяцем?..

— Может быть, у тебя найдется столько свободного времени, я же, к сожалению, имею массу других хлопот, которые не терпят отлагательств. Вот если бы я получил приказание от прокурора, тогда другое дело, но в данном случае мне не простили бы вмешательства в процесс, где, по мнению высшей администрации, следствие велось вполне правильно.

— Тебе незачем гласно предпринимать эти поиски.

— Уж не воображаешь ли ты, что начальник сыскной полиции имеет право поступать, как ему вздумается?

— Ну, разумеется!..

— Разуверься, милый друг!.. Такой всесильный полицейский существует только в романах!.. В действительности же он обязан отдавать отчет во всем, что делает, и производимые им расходы подвергаются серьезному контролю, не допускающему излишних трат.

— Тем хуже!.. Раз человеку поручают охранение общественного спокойствия и безопасности, ему должны предоставить полнейшую свободу действий. Впрочем, я охотно возьму расходы на себя.

— Что?!.

— Да, я с удовольствием пожертвую несколько тысячефранковых билетов на такое интересное дело... Теперь самое главное... Можешь ли ты дать мне в помощь двух или трех агентов?..

— Может быть...

— Но опытных, а не таких новичков, как я...

— Хорошо, я это устрою...

— Спасибо... Значит, до завтра... не буду тебе дольше надоедать. Когда тебе удобнее всего принять меня?..

— От 2 до 4 часов, в том случае, конечно, если меня не вызовут по какому-нибудь экстренному делу.

— Отлично... Итак, до завтра...

— До завтра...

Друзья пожали друг другу руки, и доктор, улыбаясь, вышел из кабинета, шепча: «Вот я и сыщик!.. Гамлет был вполне прав, утверждая, что есть многое на свете, что и не снилось мудрецам!»

Глава 9. Увлечение барона Сен-Маглуар

IX. Увлечение барона Сен-Маглуар

Спустя неделю после беседы начальника сыскной полиции с «добрым доктором» в «Опере» состоялся интересный спектакль. В ответственной роли выступала певица, обыкновенно исполняющая второстепенные. Жермэн Рэваль дебютировала Маргаритой в «Фаусте» Гуно.

Ее покровитель, банкир, как говорится, всеми правдами и неправдами добился-таки того, что его любовнице разрешили подобный дебют. Лишнее говорить, что он позаботился о рекламе, напечатав хвалебные статьи о таланте восходящей звезды, восхищаясь повсюду ее необыкновенными сценическими способностями, и сумел заинтересовать публику.

Еще задолго до начала театр наполнился самым элегантным обществом, обыкновенно приезжающим после увертюры, на этот раз, однако, изменившим своему обыкновению.

Тут был «весь Париж» первых представлений.

Дюлак, конечно, поспешил, чтобы поаплодировать своему кумиру; он сидел в боковой ложе, осматривая публику с чувством и радостным, и грустным в одно и то же время. Он слишком обожал Жермэн, чтобы не радоваться ее успеху, но сознавал, что этот успех еще сильнее привяжет певицу к «Опере» и еще более затруднит проект приглашения молодой женщины в его собственный театр. Дюлак волновался, желая полнейшего триумфа Жермэн, но опасался результатов, которые этот триумф мог иметь для него.

Кардэк и Лемуэн уселись в кресла в центре оркестра, с которых очень удобно можно осматривать весь зал.

— Я тебе покажусь, наверно, глубоким провинциалом, — сказал доктор своему другу. — Увлеченный работами, я, кажется, тысячу лет не посещал театров и никого не знаю... Тебе придется стать моим чичероне...

Охотно, — отвечал, смеясь, полицейский. — Чем могу тебе служить?..

— Многим!.. Превратись в проводника музея восковых фигур и называй мне интересных особ одну за другой... Для начала скажи, кто это маленькая вертлявая женщина, сидящая в ложе, в розовом муаровом платье, употребляющая всевозможные усилия, чтобы обратить на себя общее внимание?.. Наверно, какая-нибудь кокотка или актриса?..

— Молчи, несчастный, это маркиза де X., жена посланника...

— Благодарю, не ожидал!.. Ну, а вон там, подальше, господин с усами стрелкой и розеткой Почетного Легиона в петлице, должно быть военный?.. Генерал или, по крайней мере, заслуженный офицер?..

— Ничуть ни бывало, милый друг... Это Виктор Ж., знаменитый композитор, автор двух популярнейших опер...

— Гм!.. А тот, в двух шагах от композитора и тоже с орденской ленточкой, такой робкий и скромный на вид?.. Без сомнения ученый, академик?..

— И тут не угадал... Это храбрый полковник Т., герой Тонкинской экспедиции...

— Надо сознаться, что я преплохой физиономист и больше не рискую ни о ком выражать своих мнений!.. Ну, а вот это что за персона, с таким гордым видом, на которую обратились все взгляды?..

— О, это персона поважнее остальных... это сам король Парижа!

— Король Парижа?..

— Да, знаменитый барон де Сен-Маглуар, богатейший банкир с Вандомской площади!..

Сен-Маглуар действительно входил в ложу с видом триумфатора. Как и заметил доктор, едва барон появился, все головы повернулись, все бинокли остановились на нем, и шепот восхищения пробежал по всему залу. Из кресел, лож, отовсюду посыпались в его сторону почтительные и дружеские поклоны. Сен-Маглуар же с чувством собственного достоинства легким кивком головы сразу ответил на общие приветствия.

— Так вот он, знаменитый Сен-Маглуар, — сказал Лемуэн, внимательно разглядывая его в бинокль. — Откровенно тебе скажу, он мне не нравится... Красивый мужчина, слов нет, но в его физиономии есть что-то отталкивающее, что и не антипатично...

Начальник сыскной полиции улыбнулся, будучи вполне согласен с «добрым доктором», несмотря на то, что ни в чем не мог упрекнуть банкира.

— Полно, мой милый, — сказал Кардэк, — барон наилюбезнейший человек в мире... Он угощает обедами, на которых самые знаменитые имена Франции считают честью присутствовать... Он задает праздники, на которые оспариваются приглашения... Он дружески хлопает по плечам министров, на «ты» с посланниками... Чего тебе надо?..

— Мне кажется он человеком сухим, не великодушным, не трогающимся людским несчастьем...

— Прочти списки пожертвований, его имя всегда стоит во главе...

— О, я не об этом говорю... Подобная показная благотворительность входит в программу всякого видного деятеля; но держу пари, что, подписывая свое имя под 1000 франков в пользу пострадавших от наводнения в Венгрии или от землетрясения в Каракасе, он не бросит десяти су бедняку, умирающему от голоду, встретясь с ним вечером на какой-нибудь площади один на один...

— Ты положительно к нему несправедлив...

— Очень может быть... Ну, а скажи, не поражает ли тебя его светло-белокурая шевелюра и борода при черных восточных глазах?.. Чем ты объясняешь эту странность?..

— Об этом следует спросить его родителей...

— Мне гораздо больше нравится его молоденькая соседка...

— Еще бы!.. Недаром по баронессе Сен-Маглуар сходит с ума весь Париж...

— Так это его жена?.. Вот вполне симпатичное лицо, тип чистой красоты и...

Лемуэн вдруг прервал свое восхищение на полуслове. Он, видимо, волновался, не на шутку удивленный.

— Это странно, — шептал он. — Положительно у меня галлюцинация... Что может быть общего между баронессой и... той, другой... Я брежу, однако, сходство поразительно!..

— Что с тобой? — спросил Кардэк. — Ты, кажется, заговариваешься?

— Мне пришла в голову одна мысль, которая меня беспокоит... Я глубоко жалею эту очаровательную молодую женщину, по-видимому, живущую не особенно счастливо с подобным мужем

— Вот придумал!.. Он окружил ее роскошью, о которой женщины постоянно мечтают...

Первые аккорды оркестра заглушили слова доктора Лемуэна. Он повернулся к сцене и приготовился слушать.

Если «добрый доктор» показался сначала плохим физиономистом, то относительно Сен-Маглуара и сопровождавшей его Елены он мало в чем ошибся. Елена Рюиц действительно не была вполне счастливой, несмотря на окружавшую ее роскошь. Она страдала, пораженная в самую глубину своего сердца. Сен-Маглуар, этот стальной, бессовестный и бездушный человек обожал женщин и, пользуясь своим положением короля Парижа, как о нем отозвался Кардэк, выбирал из них лучших, будь то светские дамы, кокотки или актрисы, ему никто не противился. Что же касается той, которую он поместил возле себя, представляя всем, как свою законную жену, положение ее было весьма двусмысленно. Он соблюдал с ней светские приличия, но в интимной жизни она не представляла уже для него ни малейшего интереса. Елена жестоко страдала от подобных отношений, любя его по-прежнему и сохраняя глубокую благодарность за спасение с Лондоне ее ребенка от голодной смерти, хотя в душе и сознавала, что почин этого принадлежал не ее любовнику, а Бастьену по прозванию Макарон, бандиту, вору, при случае даже убийце, но сохранившему в сердце в тысячу раз более человеколюбия к несчастным, чем его товарищ по острогу.

Все увлечения Сен-Маглуара не имели серьезной подкладки, были легкомысленны и недолговечны. Он считал женщин только игрушкой для удовольствия и менял их, как перчатки. Елена знала это, но увлекалась радужными фантазиями обладать серьезным чувством своего любовника, потому и прощала его частые измены.

В этот вечер, гордая тем, что шла под руку с тем, кого любила, счастливая его близостью, она снова расцвела и сидела в ложе во всем блеске своей чарующей красоты, так часто омрачаемой горестями и слезами.

Если Сен-Маглуар назывался королем, Елену смело можно было назвать королевой Парижа, самой прекрасной между массой красивейших женщин, украшавших зал «Оперы».

Однако занавес поднялся, и публика, за минуту такая шумная, слушала в благоговейном молчании арию Фауста.

Появление Маргариты возбудило шепот удивления. При всей своей красоте Жермэн Рэваль мало подходила к трогательной героине Гете и Гуно. Ее белокурый парик шел вразрез с лицом, полным опьяняющей страсти; это была не Гретхен, не мечта немецких поэтов, а Маргарита, модная парижская кокотка. Но Жермэн долго и горячо работала над партией и настолько освоилась с нею, что при первых звуках ее голоса невыгодное впечатление дебютантки, произведенное наружностью, исчезло перед обаянием певицы.

Двое зрителей сразу были охвачены ее чарами: Дюлак, безумно влюбленный в Жермэн и вследствие этого не находивший в артистке ни малейшего недостатка, и Сен-Маглу­ар, которому кровь бросилась в голову при виде ее наружности. Он пожирал ее глазами и казался совершенно равнодушным ко всему остальному, рассеянно отвечая на вопросы Елены.

Первый акт кончился, и в то время, когда клакеры неистовствовали, вместе с частью увлеченных зрителей вызывая дебютантку, Сен-Маглуар поспешил за кулисы.

Дерзкая и самоуверенная, какова была на самом деле Жермэн, она все-таки испытывала глубокое волнение от дебюта и, желая сохранить свой голос для второго акта, закрыла дверь уборной, откладывая на конец спектакля все комплименты поклонников, и даже не принимала букетов, которые они с отчаянием клали на стул, стоявший возле закрытых дверей; но перед именем Сен-Маглуара она не могла противиться и приняла его, к величайшему огорчению других.

— Простите меня, сударыня, — сказал банкир с низким поклоном, — но я не мог утерпеть, чтобы не придти выразить свой восторг вашему несравненному таланту...

Жермэн была очень польщена. Для нее деньги составляли и заменяли все: любовь, честь, порядочность, поэтому посещение архимиллионера, короля Парижа, рисовало уже в ее воображении восхитительные картины. Она видела себя всецело владеющей этим человеком, бросающей золото целыми пригоршнями, имеющей возможность удовлетворить все свои фантазии и поражающей соперниц баснословной роскошью. Ни одну минуту честолюбивая женщина не подумала о благодарности, которой она была обязана своему любовнику, человеку, создавшему ей громкое артистическое имя. Она пожертвовала любовью Дюлака ради средств банкира, теперь она без смущения променяет их на миллионы Сен-Маглуара. Недаром в том же «Фаусте» поется, что людской кумир, правящий всей вселенной, — золотой телец.

Соглашение между этими двумя порочными натурами быстро состоялось. В тот момент, когда помощник режиссера предупреждал певицу о начале второго акта, Сен-Маглуар выходил из ее уборной, получив обещание Жермэн петь на его следующем вечере.

Во время антракта начальник сыскной полиции и его приятель оставались на своих местах и продолжали болтать.

— Как неделикатно, — сказал доктор, — что барон оставил свою жену одну в ложе...

— Друг мой, после нескольких лет супружества не думают о деликатности...

— Ну, не говори... Имей я подобную жену, ручаюсь, что обожал бы ее с утра до вечера...

— И с вечера до утра!.. — прибавил Кардэк, смеясь. — Ты что-то уж слишком увлекаешься хорошенькой баронессой...

— Будь она не замужем, я был бы ради нее способен натворить массу глупостей!..

— Ты непостоянен!.. Неделю назад ты восхищался госпожой Лавардан, а теперь...

— О, это не одно и то же... Правда, они обе прелестны и между ними, если хочешь, есть какое-то сходство... Очевидно, обе южанки, но госпожа Лавардан не внушает мне ничего, кроме самой глубокой симпатии, тогда как баронесса...

— Остановись, несчастный!.. — рассмеялся собеседник.

— Позволь, ведь любуюсь же я в картинной галерее Рубенсом, без малейшей надежды обладать им, то же самое и здесь...

— Значить, ты уже влюблен?..

— Да, платонически...

— Ну, тем лучше...

Продолжая беседу, доктор снова направил бинокль на Елену и снова, забыв своего приятеля, заговорил сам с собой:

— Положительно чудеса!.. Чем я больше смотрю, тем больше убеждаюсь, что это она... Положим, все креолки немного похожи одна на другую, но на этот раз сходство слишком велико...

— Послушай, довольно тебе рассматривать баронессу, — сказал Кардэк, — ее муж входит в ложу. Сейчас начнут второй акт, и ты увидишь третью красавицу...

— Ну, эта мне вовсе не нравится... ее красота имеет в себе что-то дьявольское, а желтоватые глаза — всмотрись хорошенько, они действительно таковы, — полны фальши... Я бы охотно уступил ее барону взамен его жены...

Дирижер взмахнул палочкой, и приятели прекратили разговор.

Через несколько дней после представления «Фауста» Жермэн Рэваль сдержала обещание и приехала петь на вечер барона Сен-Маглуара. С внешней стороны появление ее не казалось ничем особенным. На баронских вечерах очень часто участвовали самые известные парижские артисты, в салонах банкира иногда даже исполнялись произведения, еще не появлявшиеся на сцене.

Присутствие Жермэн никого не поразило, за исключением одного, для которого оно явилось огромнейшим сюрпризом: это был Дюлак. Не зная нового увлечения Сен-Маглуара, он, увидя молодую женщину, чувствовал сильное волнение.

Со своей стороны певица, встретясь со своим бывшим любовником, была не меньше поражена, предполагая, что он далеко отсюда.

Действительно, Дюлак скрывал свое пребывание в Париже, не желая напоминать о себе, и даже хлопотал об открытии собственного театра через подставное лицо.

Жермэн, никак не ожидавшая подобной неприятной для нее встречи, должна была употребить все усилия, чтобы не выдать волнения. Но она быстро овладела собой и, окруженная массой поклонников, бросила из-за них на Дюлака нежный взгляд, сопровождавшийся очаровательной улыбкой.

Молодой человек, недоумевавший сначала, как ему держать себя с ней, теперь не колебался и направился к артистке, но в этот момент Сен-Маглуар предложил ей руку и подвел к роялю.

По просьбе банкира Жермэн пропела сперва песенку «за прялкой», имевшую огромный успех на ее дебюте в «Опере», затем арию «с драгоценностями» и в заключение дуэт «обольщение», в котором Сен-Маглуар своим звучным и красивым тенором исполнил партию Фауста.

Зал разразился громкими аплодисментами, не зная, кому отдать предпочтение: барону или певице? Когда овации понемногу стихли, и банкир, окруженный гостями, с скромной улыбкой выслушивал комплименты своему таланту, Жермэн, взяв под руку опьяненного голосом и близостью обожаемой женщины Дюлака, увлекла его в укромный уголок.

— Ты все еще дуешься на меня?.. — спросила она с грациозной улыбкой, сразу перейдя на «ты».

— Я?.. За что же?.. — бормотал он, стараясь сохранить хладнокровие. — Вы разлюбили меня и, значит, имели полное право бросить...

— Зачем так говорить!.. Неужели любовь не может замениться дружбой?..

Дюлак пристально взглянул на нее. Выражение лица восходящей звездочки было до такой степени искренно, что он смутился.

— Бедный друг, — продолжала искусительница, — неужели ты думаешь, что я забыла счастливые часы, проведенные вместе с тобой?.. Неужели ты воображаешь, что человек, которому я пожертвовала твоей любовью, мог заменить тебя?.. Нет, нет!.. Бог свидетель, как часто мое сердце и мысли рвались к тебе... Если бы ты знал, сколько слез я пролила, утопая в роскоши, при воспоминании о былом...

Дюлак слушал эти фальшивые речи, звучавшие в его ушах точно упоительная музыка, гораздо нежнее и мелодичнее только что слышанных им арий Гуно.

— В таком случае, почему же вы меня избегали?.. — спросил он, стараясь не поддаваться обольщению. — Отчего вы не отвечали ни на одно из моих писем?.. Зачем заставили влачить жизнь, которая была для меня хуже смерти?..

— Кто старое вспомянет... — начала певица, наклоняясь к Дюлаку так близко, что он чувствовал ее ароматное дыхание, опьяняющее его.

— Перестань!.. — шептал он, теряя голову. — Ты хочешь опутать меня своими сетями, чтобы снова обмануть!..

— Нет, я хочу только, чтобы ты забыл все прежние страдания!.. Ты видел сам, что, несмотря на поклонение всех этих людей, гордящихся состояниями, титулами или положением, я первая подошла тебе... Я не могу тебя видеть несчастным!..

— Наша встреча — случайность... — попробовал еще запротестовал Дюлак.

— Неправда!.. Я знала, что ты будет здесь, и согласилась приехать, чтобы видеть тебя, чтобы заживить рану, нанесенную мной... Кто знает, к чему это приведет?..

Громкие крики приглашенных, желавших еще раз послушать пение Жермэн, и их дружеские упреки Дюлаку за то, что он увлек от них царицу бала, прервали нежное воркованье молодых людей.

— До скорого свиданья! — сказала Жермэн, выразительно пожав руку Дюлака.

Влюбленные верят всему, и Дюлак поверил в искренность своего кумира. Пока он убаюкивал себя золотыми грезами, обманщица разыгрывала тонкую комедию обольщения с Сен-Маглуаром. Дело не представляло особенного труда, потому что барон не придавал ни малейшего значения сердечным порывам, вполне довольствуясь обладанием роскошного тела, уверенный, что любовница, оплачиваемая им по-царски, не станет его обманывать.

Таким образом, Жермэн Рэваль, продолжая свою двойную игру, надеялась иметь настоящим любовником Сен-Маглуара, который засыплет ее золотом, в то же время уверенная в скромности Дюлака, которого она не выпустит из рук и будет водить за нос сладкими обещаниями.

Глава 10. Немой

X. Немой

Банкирский дом «Сен-Маглуар» только что закрылся, присутствие кончилось.

Дав последние словесные инструкции старшему бухгалтеру, барон сел в карету, приказав ехать прямо домой. Взволнованный и чем-то озабоченный, он быстро вошел в переднюю, сбросив пальто на руки слуги-китайца, его личного камердинера и домоправителя.

— Меня нет дома ни для кого!.. — объявил на ходу авантюрист, торопясь в свой рабочий кабинет, где каждый вечер, по окончании занятий, запершись на тройной замок, он обдумывал в тиши уединения завтрашние биржевые операции, ловко пользуясь политическими обстоятельствами для своих финансовых предприятий, превративших в течение нескольких лет беглого каторжника в счастливого соперника Гирша, Блейхредера и Вандербильта.

Желтолицый слуга почтительно поклонился и отправился в свою комнату со стеклянной дверью, выходившей в приемную, и соединенную с кабинетом барона особой системой электрических приспособлений, известных под названием «телескриптора», нечто вроде телефона-телеграфа, моментально передающего даже на расстоянии, в виде особых печатных знаков, все ответы на приказания знаменитого банкира.

Причиной установки подобного аппарата служило то, что Ю — так звали китайца — не мог отвечать в обыкновенный телефон, — несчастный малый был нем и совершенно лишен языка.

История Ю, вот уже несколько лет следовавшего молчаливой тенью за бароном и служившего ему с фанатической преданностью, являлась настоящей трагедией.

В Китае Ю был мандарином первого класса, с синим шариком, и занимал в обширной провинции Небесной империи доходное и завидное положение губернатора, но, проникнутый революционными идеями, он примкнул к одному из бесчисленных тайных обществ, после возмущения тайпинов, беспрерывно старающихся о низвержении монгольской династии и потрясающих весь строй правления Китая. Там все более или менее мечтают о том же, а приняв во внимание, что и сама полиция частенько примыкает к заговорщикам, вечные смуты, тревожащие Срединную империю, станут совершенно понятны.

Однако увлекающийся мандарин зашел слишком далеко. Вооруженные банды, тайно поддерживаемые Ю, в один прекрасный день открыто появились в управляемой им провинции, сумев увлечь за собой всех недовольных, и предались неистовствам, убивая императорских чиновников, разграбляя магазины, захватывая богачей, от родственников которых могли ожидать богатого выкупа, и объявили общее равенство.

Ю рассчитывал, что волнение охватит всю страну и дойдет до Пекина, разгораясь, как пук соломы. Будучи в одно и то же время фанатиком и практическим человеком, он мечтал в потоках крови, на груде развалин благодаря смуте достигнуть славы и золота.

Но, к его несчастью, возмущение без труда было подавлено императорскими войсками. Тысячи бунтовщиков поплатились головами, насаженными в назидание других на пики, носимые по городу, остальных подвергли жестокой пытке, без всякого суда.

Ю, как первоклассный мандарин и глава возмутителей, имел право на большие церемонии. Его берегли напоследок. После обвинения в государственном преступлении его приговорили к тюремному заключению с обещанием самой страшной пытки, если он не сознается в своем участии в бунте и не выдаст сообщников. Боясь не выдержать пытки и сознаться во всем, он, чтобы избегнуть этого, откусил себе язык и выплюнул его, как окровавленную тряпку, в лицо судей.

Правительственные чиновники, охваченные злобой, заперли его в железную клетку, в которой человек мог только лежать или сидеть согнувшись. Несчастный калека пробыл в ней несколько месяцев, пока родственники, подкупив сторожей, не освободили его. Он долго скрывался в уединенном деревенском домике. Там здоровая природа и сильный характер поставили его на ноги. Поправившись, Ю окольными путями добрался до Шанхая, чтобы эмигрировать в Америку, так как оставаться в Китае было не безопасно, но, к сожалению, бедняга не имел средств для уплаты за проезд.

Не видя другого исхода, Ю поступил помощником повара на какое-то немецкое судно, идущее в Монтевидео, откуда он после массы приключений, счастливо для него окончившихся, добрался до Буэнос-Айреса, где и добыл себе место — более почетное, чем выгодное — ходячей рекламы, иногда работая и в порту при выгрузке кораблей и пароходов.

Тут-то Ю случайно и познакомился с Розэном и Макароном, возвращавшимися из Чако. Приятели заблудились в окрестностях незнакомого им города и, чтобы справиться о настоящей дороге, вошли не то в кабачок, не то на постоялый двор, стоявший посреди огромной пустынной равнины. Наступала ночь, и кругом, кроме грязного домишки, не виднелось ничего.

Оказалось, что здесь собирались бродяги всевозможных национальностей, которые играли, пели и пили отвратительную водку.

Получив от хозяина кабачка необходимые справки, Розэн и Макарон, увлеченные любопытным зрелищем, подсели к столу, за которым китаец играл в карты с испанцем. Этот последний, здоровый малый с мускулистыми руками, откликался, когда кто-нибудь называл его Рамон-Кажаль.

Испанец до нитки обчистил китайца, которого, по-видимому, преследовала неудача.

Розэн, заинтересованный игрою, вскоре заметил, что испанец мошенничал, ловко подтасовывая карты, чего бедный Ю даже и не подозревал. Бандит, не обладавший чувствительной душой, на этот раз почему-то возмутился подлостью Кажаля и, видя искреннее отчаяние нагло обобранного китайца, вступился за него.

— Вы сплутовали!.. — вскричал он, схватив испанца за руку, держащую колоду засаленных карт.

— Что?.. — заревел тот, бледнея от злости. — Я сплутовал?.. Попробуй повторить это, и я заставлю тебя подавиться твоими же собственными словами!..

Моментально все затихло, песни, распеваемые пьяницами, прервались. Окружающие, заинтересованные исходом ссоры, повскакали со своих мест и столпились возле испанца, считавшегося непобедимым.

— Ну, вот, — прошептал Макарон, — опять мы влопались!.. Снова придется возиться, вместо того чтобы жить спокойно!..

Но у него была не рыбья кровь, как он сам уверял. Бастьен никогда не отказывался от удовольствия переломать кому-нибудь ребра. Он подошел к Розэну, готовый во всякую минуту помочь ему.

Однако бывший 883 не нуждался ни в чьей помощи. Стоя в вызывающей позе, со сложенными на груди руками, он пристально смотрел на испанца своими блестящими, как у кошки, глазами.

— Если я говорю, что ты сплутовал, значит это так и есть!.. — сказал Розэн.

— Тысяча дьяволов!.. — завыл Кажаль, вытаскивая из-за правого голенища огромный нож. — Погоди, я доберусь до твоей шкуры!..

Он замахнулся, но не успел ударить, так как Розэн предупредил нападение. С быстротою молнии он наклонился и нанес ловкий удар своей головой прямо в живот испанца. Кажаль, не ожидавший подобного удара, упал навзничь, выпустив оружие.

— Вставай! — сказал Розэн совершенно спокойно, наступая ногой на нож. — Француз никогда не бьет лежачего!..

Подняв нож, он переломил лезвие и выбросил обломки в открытую дверь.

Взбешенный неудачей, Кажаль встал, шатаясь, и с пеной на губах направился к своему противнику, но и на этот раз принужден был уступить. Послышался громкий треск, точно разбивали орех, струя черной крови хлынула изо рта испанца, который, потеряв сознание, грохнулся оземь.

— Браво!.. — вскричал Макарон, делая антраша. — Чисто сработано!..

Прочие свидетели боя присоединились к Бастьену, поздравляя Розэна, восхищаясь его ловкостью и силой, всегда производящими глубокое впечатление на подобные грубые натуры. К тому же они были очень довольны уроком, данным испанцу, который до сих пор держал всех их под страхом своих кулаков.

Пока Кажаль мучился в предсмертной агонии, Розэн и Бастьен оставили поле битвы и поспешили в город. Не успели они, однако, дойти до первых домов предместья, ярко освещенного электричеством, как Розэн услышал за собой торопливые шаги и кто-то тихонько стал дергать его за рукав. Это был китаец, ради которого он только что рисковал жизнью, но о котором и думать уж позабыл.

Бедный Ю, с лицом, озаренным добродушной улыбкой, сунул в руки каторжника клочок бумаги, на котором плохим испанским наречием было написано:

«Немой, вследствие несчастья, о котором, если пожелаете, расскажу подробно, я не могу поблагодарить словами за ваш великодушный поступок, но будьте уверены в моей вечной преданности.

Ваш слуга Ю».

Пораженный умным выражением, сквозившим в глазах китайца, Розэн попросил его рассказать всю историю, что экс-мандарин и исполнил, исписав для этого несколько листов бумаги.

Такой человек, как Ю, мог оказаться Розэну весьма полезным, почему он не преминул немедленно же завербовать его в число своих приверженцев, рассказав ему в свою очередь всю свою жизнь, вернее те фантастические эпизоды, которые могли произвести наиболее сильное впечатление на китайского революционера. Он знал, как взяться за дело!

Обольстив Ю сладкими утопиями, он быстро поработил его, превратив в преданную собаку, приобретя в нем драгоценного союзника, не боясь с его стороны лишней болтовни. Китайцу незачем было стараться держать язык за зубами — у него совсем его не было. Спустя несколько недель экс-мандарин принадлежал Розэну буквально телом и душой. Он верил в своего покровителя, которому поклонялся, как божеству. Если бы он мог говорить, он бы всюду громко прославлял Розэна!

Трое анархистов отправились в Лондон, где Ю оказал немало услуг бывшему каторжнику, а водворившись в Париже, Розэн сделал немого домоправителем, в какой должности мы и находим его теперь в роскошном отеле Елисейских полей. Ю и денно, и нощно, без малейшего колебания, слабости или упреков совести исполнял приказания Сен-Маглуара, каковы бы они ни были, видя в нем второго Мессию, предназначенного для восстановления на развалинах старого мира царства всеобщего благополучия, почему все, что предпринимал Розэн, его герой, пророк, божество, — было свято!

Звонок телефона из кабинета барона пробудил Ю от радужных грез будущего благоденствия его родины. Одной рукой подставив рупор к своему уху, другой он быстро забарабанил по клавишам «телескриптора», — это служило условным знаком, что он слушает.

— Скажи баронессе, — раздался голос Сен-Маглуара, — что сегодня я, к сожалению, не могу обедать с ней. Меня ждут в военном министерстве, и я вернусь, вероятно, очень поздно...

Ю ответил, что понял, и тотчас же отправился своей кошачьей походкой на половину баронессы.

В это время банкир, сидя за бюро в своем кабинете, нервно перелистывал страницы какого-то объемистого дела, но никак не мог сосредоточить на нем своих мыслей, витавших совершенно в другом месте. Он зевал, протирал глаза и, наконец, откинулся на спинку кресла.

— Опять это проклятое головокружение! — прошептал он — Вот почти целый месяц, как я ни к черту не гожусь!.. Ни одной удачной мысли!.. Положительно я не в состоянии работать!.. Я старею... Гм!.. Неужели мне придется бросить дела и переехать в деревню, чтобы по-мещански прозябать там на скромные доходы?.. — Бандит засмеялся и, шумно отодвинув кресло, зашагал по кабинету. — Вздор!.. — продолжал он. — Я по-прежнему силен, по-прежнему жажду богатства и могущества... Мое презрение к людям и законам ничуть не изменилось!.. Сегодня я владею Парижем, завтра стану властителем мира!.. Вся беда, что я схожу с ума по Жермэн Рэваль, вот и все!.. Это существо возбудило во мне чувства, о которых я никогда и не думал!.. Я ревную глупо, как мальчишка, эту куртизанку, известную всему Парижу, еще так недавно принадлежащую отвратительному Гуспэну!.. Но я обожаю ее и хочу, чтобы она принадлежала только одному мне. Жермэн уже разошлась с банкиром... Если она и не любит меня, то здравый смысл подскажет ей удалить и всех остальных поклонников... Однако третьего дня, когда она пела у меня, мое блаженство было отравлено ее близостью с Дюлаком!.. И я, дурак, снова свел их!.. А что, если она действительно сойдется с ним?.. Если это случится — горе Дюлаку!.. Черт возьми, до чего я расчувствовался!.. Я декламирую монологи, точно любовник в мелодраме, забыв, что время идет и дорогая Жермэн ждет меня...

Звонок телефона прервал его разглагольствования.

— Кто говорит?.. — сказал он, подойдя к телефону. — Я слушаю...

«Ну, только этого теперь и не доставало!» — подумал он, услыхав голос Елены.

— Вы обедаете дома?.. — спрашивала молодая женщина.

— К сожалению, нет, моя дорогая... Я приглашен в министерство, отказаться невозможно... Я и то уж опоздал...

— Зайдите ко мне хоть на минутку... Гастон захворал...

— У меня нет ни одной свободной секунды... До свидания, поцелуй Гастона.

— Он хочет видеть вас... Придите, я умоляю... Ребенок очень болен...

— Наверно вы преувеличиваете... Утром Гастон выглядел прекрасно... Впрочем, чтобы доставить ему удовольствие, я приду...

— Благодарю вас.

«Без сцены дело не обойдется!.. — думал барон, поднимаясь по лестнице. — Я уверен, что какая-нибудь добрая душа шепнула Елене о Жермэн... Болезнь ребенка только предлог, чтобы заманить меня и устроить скандал... Ну, да это ведь не в первый раз... Старая песня!.. Елена обожает меня и в конце концов, конечно, простит!..»

Глава 11. Любовница и мать

XI. Любовница и мать

Совершенно спокойный, с улыбкой на губах и нежностью во взоре, Сен-Маглуар вошел в детскую.

Елена его не обманула. Мальчуган был действительно болен. После завтрака у него начались жар и лихорадка, так что ребенка пришлось уложить в постель. Домашний доктор барона, Фальдэн, за которым тотчас же послали, констатировал гастралгию в легкой форме, не представляющую опасности. Однако вскоре после ухода врача маленький Гастон, потеряв сознание, начал бредить, что серьезно испугало Елену.

— Это правда, что мой Тотон захворал?.. — спросил ласково отец, наклоняясь к ребенку.

— Вы прекрасно знаете, что я никогда не лгу!.. — вздохнула расстроенная Елена, утирая слезы. — Гастон болен, и очень серьезно... — прибавила она дрожащим шепотом.

Розэн, склонившись над ребенком, поцеловал его с такой нежностью (разумеется, притворной), что тронул несчастную мать.

— Это правда, что мне сказала мама?.. — продолжал банкир своим вкрадчивым голосом. — Ты в самом деле болен?..

— Да, папочка... — отвечал ребенок с грустной улыбкой.

— А мне кажется, что плутишка Тотон притворяется, чтобы за ним ухаживали...

— Ах, если бы ты знал, папочка, как мне больно... — жаловался Гастон, дотрагиваясь до своей головы.

— Постарайся заснуть, мой дорогой, головка и перестанет болеть... Завтра ты должен быть молодцом... Хочешь, мы поедем кататься в Булонский лес?..

— Хочу... в шарабане... завтра... — шептал ребенок, едва шевеля пересохшими губами.

— Теперь я уйду ненадолго, — продолжал барон, — меня вызывают по важному делу... Спи хорошенько, будь умницей... Я вернусь через час...

— Прощай, папочка...

Розэн повернулся к Елене.

— Я вернусь, может быть, и раньше... Вы совершенно напрасно тревожитесь... Болезнь Гастона не опасна... До свидания дорогая... — прибавил Сен-Маглуар, направляясь к двери.

— Вы так спешите отделаться от меня... — сказала Елена, не глядя на него.

— И не воображаю!.. — сухо ответил Розэн. — Я приглашен на обед в военное министерство...

— Не уходите от Тотона, прошу вас...

— Я не могу... мне необходимо сегодня же переговорить с министром относительно поставки...

— Министр всегда к вашим услугам, — прервала Елена, — вы это прекрасно знаете... Он ничего не решит, не посоветовавшись вами...

— Правда, он у меня в руках, — улыбнулся Розэн, — но мало что может придти ему в голову и...

— Уделите мне несколько минут... Мне необходимо с вами поговорить...

— Я к вашим услугам...

Елена, оставив маленького больного на попечение гувернантки, вышла со своим любовником в соседнюю комнату.

— Пожалуйста, только не задержите меня, — сказал банкир, глядя на часы, — я очень тороплюсь... Меня ждет...

Молодая женщина пристально взглянула на него.

— Жермэн Рэваль?.. — докончила она.

— Жермэн Рэваль?.. — повторил Розэн, прикидываясь удивленным. — Уж не воображаете ли вы, что эта особа...

— Ваша любовница?.. — снова перебила Елена. — Да я именно это и хотела сказать... Не старайтесь оправдываться... Инстинкт влюбленной женщины — так как я вас люблю всем своим сердцем — подсказал мне, что под притворной лаской, которой вы стараетесь замаскировать отвращение, внушаемое мной, скрывается нечто другое... Вот уже несколько месяцев весь Париж только и говорит о вашей связи с этой... артисткой, и с моей стороны было бы непростительной глупостью не замечать скандала, вызванного вашими безумствами ради погибшего создания!..

— Дорогая моя, — начал Сен-Маглуар, делая несколько шагов к двери, — вы очаровательная женщина, изумительная мать, но позвольте вам сказать, что все, что вы говорите, не имеет ни малейшего смысла... Если угодно, мы завтра на свободе поговорим об этом чудовищном обмане вашего преданного слуги и друга... Повторяю, меня ждет в министерстве выгодное дело, которое мне бы не хотелось выпустить из своих рук... До свидания...

— Вы не выйдете отсюда, не выслушав меня!.. — вскричала схватывая его за руки.

— Так говори же, чего ты от меня хочешь!.. — отвечал Розэн, раздосадованный, что не сумел отделаться от неприятного разговора, умышленно перейдя на «ты», чтобы подкупить доверие возлюбленной.

Ей уже казалось, что она добилась своего, и с блестящими глазами, с лицом, просветлевшим под воспоминаниями прошлого, Елена начала:

— Я с тобой встретилась десять лет назад в Кайенне... Тронутая твоими несчастьями, о которых ты мне так много рассказывал, увлеченная твоей красотой и ухаживаниями, охваченная гением твоего ума, я отдалась тебе и телом, и душой... помогла твоему бегству, надеясь вскоре соединиться с тобой... Спустя немного распространились слухи о твоей смерти... Видит Бог, сколько я страдала, не надеясь больше ни на что!.. И вдруг через год нашла тебя в Лондоне богатым, принятым в лучшем английском обществе... Ты бы мог, конечно, притвориться, что не узнал меня, и грубо оттолкнуть на улице... но ты был великодушен и добр... Сделавшись затем королем Парижа, ты окружил меня роскошью, представляя всем, как свою жену... Твоя нежность к нашему Гастону еще более усилила мое обожание и преданность к тебе... Ты знаешь, мне никогда и в голову не приходило вникать в тайны твоих действий, никогда не требуя, чтобы ты посвятил меня в них, несмотря на то, что иногда они казались мне странными и... подозрительными... Ведь я твоя вещь, игрушка, рабыня!.. Ты — необыкновенный человек, поступай в делах, как находишь более для себя удобным, но... но я тебя люблю... люблю и... и ревную!.. Я не могу допустить, чтобы другая воровала тебя у меня!.. — Разволновавшись, Елена не могла удержаться от слез, которые, точно крупные жемчужины, градом катились из ее прелестных глаз. — Скажи мне, — умоляла она, — что ты не любишь Жермэн!.. Поклянись, что люди солгали, называя ее твоей любовницей... что ты принадлежишь только одной мне!..

Искусный комедиант подошел к ней, обнял и усадил рядом с собой на диван.

— Беспокойство, причиненное болезнью ребенка, — начал он, — помутило твой рассудок, обыкновенно такой чистый и ясный. Иначе ты бы не решилась бросить мне в лицо подобное оскорбление... Ну, есть ли хоть какой-нибудь смысл, — нежно шептал обманщик, — предполагать, что я променяю тебя на какую-то продажную женщину, достояние целого Парижа!.. С того самого дня, когда твоя любовь и великодушие спасли меня от ужасной острожной куртки, я навеки привязался к тебе, и ничто не в силах прервать или уменьшить эту привязанность!.. Ты — моя жизнь, мое счастье!.. Верь мне, мой ангел, я не лгу... Ты совершенно напрасно тревожишься... Твоя ревность не имеет ни малейшего основания... Моя любовь по-прежнему всецело принадлежит одной тебе... Не спорю, обстоятельства, к сожалению, сложились против меня... Я прекрасно вижу, что в глазах света моя предполагаемая связь с Жермэн считается решенным фактом, но если я не стараюсь опровергать его, значит, имею достаточно веские причины для этого... Эта женщина необходима для пользы моих дел... Любовница... Какого только вздора не придумают досужие умы!.. Если бы случилось что-либо подобное, мне пришлось бы лишиться всего моего могущества... Тогда она управляла бы мной, между тем, как теперь Жермэн игрушка в моих руках... Мне нужно, чтобы никто не догадался о настоящей цели моих отношений с певицей и, кажется, это удалось... Правда, я трачусь на нее... Ты прекрасно понимаешь, что для поддержания своего престижа мне иногда волей-неволей приходится смотреть сквозь пальцы на некоторые вещи, отвратительные сами по себе, но необходимые!.. В свете говорят, что банкир Сен-Маглуар имеет любовницей кокотку высшего полета и это в глазах глупцов увеличивает мое обаяние... Но если барон афиширует свою связь с актрисой, сердце Розэна принадлежит тебе!..

— Постой!.. — прервала Елена, — ревность которой, убаюкиваемая сладкими речами любовника, мало-помалу успокаивалась. — Объясни мне в таком случае, что может заставлять тебя так открыто ухаживать за этой женщиной?..

— Здравый смысл, дорогая!.. — ответил Розэн серьезно легкой дрожью в голосе. — Тебе известно, что на бирже я глава... Ничто не делается без моего приказа... Я смело могу сказать, что, скрываясь за кулисами, верчу по своему желанию всей европейской политикой... Причиной этому не единственно страсть к богатству и наслаждениям — за бароном Сен-Маглуаром скрываются анархисты... Розэн, один Розэн, когда настанет время, подаст сигнал к всеобщей революции, отдав этому делу все свое громадное состояние, свое влияние и отношения с целым светом!.. Этот час, так страстно нами желаемый, скоро пробьет!.. Знание некоторых очень важных дипломатических тайн даст мне возможность разорвать цепи и пересоздать Европу!.. Но существует одна, которую я, несмотря на всю свою ловкость и на усердие моих соумышленников, не могу добыть... Она находится всецело в руках одного дипломата... Я не могу еще пока назвать тебе его... По счастливой случайности, этот важные сановник безумно влюблен в Жермэн Рэваль, которая по моему приказанию до сих пор ловко водит его за нос, разжигая страсть старого дурака... Он, также как и все, воображает меня любовником женщины, по которой сходит с ума... Чтобы обладать ею, он способен натворить массу глупостей... Об этом-то я и мечтаю... Благодаря моему влиянию на Жермэн, я сам решу момент, в который она должна будет уступить его исканиям, тогда-то она и раздобудет от него то, что позволит мне ускорить разрушение старых порядков и увидеть рассвет социальной революции!.. Ты видишь, что любовь Сен-Маглуара с певицей — чистая комедия... Успокойся, ревнивица, пойди в мои объятия... Я прощаю твою ревность, так как она служит мне еще более сильным доказательством твоей любви...

Побежденная увлекательным красноречием обольстителя, наивная Елена со слезами на глазах бросилась в его объятия.

— Прости, мой друг, прости! — шептала она, целуя его. — Я обожаю тебя!.. Ты прав, пожертвовав моим самолюбием ради великого дела, которому вы с Фалькетти отдаете всю свою жизнь... Но я боюсь, мой дорогой, боюсь...

— Дитя!.. — сказал Розэн с улыбкой. — Что бы мне чтобы успокоить тебя? — продолжал он, прижимая ее к своей груди, стараясь ласками прервать поток речи, льющийся из уст кроткой и великодушной любовницы.

— Я обожаю тебя!.. Поступай, как найдешь лучше, делай все что угодно, я не хочу больше ничего знать... Я никогда не слыхала ни о какой Жермэн Рэваль!..

Она замолчала, упав головой на его плечо.

— Помни только, — уверял он, — что никто никогда не будет в состоянии заменить мне Елену!..

Крепко обняв и поцеловав молодую женщину, Розэн встал.

— Прежде чем уйти, — сказала она с ласковой улыбкой, совершенно успокоенная, — взгляни еще раз на Гастона...

— С удовольствием... Пойдем к нашему милому мальчугану...

— Как себя чувствует больной?.. — обратилась Елена шепотом к гувернантке.

— С полчаса, как он спит... У него только легкий жар...

В присутствии гувернантки барон снова перешел с Еленой на «вы».

— Вы, очевидно, преувеличили опасность... Я ухожу... до свидания, мой друг... Постарайтесь хорошенько отдохнуть...

Но она снова удержала его.

— Останьтесь, останьтесь, умоляю вас... Не знаю почему, но я предчувствую, что Гастон не доживет до вашего возвращения...

— Будьте же благоразумны, — сказал тихо барон. — Гастон поправится... Если бы я действительно заметил хоть малейшую опасность, неужели вы думаете, что я был бы способен заниматься делами?..

— Пожалуйста, как только вы вернетесь, зайдите справиться о его здоровье...

— Ну, разумеется!.. — сказал барон, поцеловав ручку Елены.

Он вышел, быстро вскочил в карету и помчался в своей Жермэн.

— Я сама посижу возле ребенка, — обратилась молодая женщина к гувернантке. — Пойдите отдохнуть... Если бы ночью мне что-нибудь понадобилось, я позвоню...

Гувернантка поклонилась и вышла.

Прошло два часа.

Успокоенная ровным дыханием ребенка, Елена приготовила себе постель на кушетке, но, прежде чем лечь, еще раз хотела поцеловать сына.

Наклонясь к нему, она испугалась бледности его лица и широко открытыми, помутившимися глазами. В этот момент больной сильно закашлялся, и на его пересохших губах появилась пена.

— Гастон, Гастон, мой дорогой, взгляни на свою мамочку... Это я, я... — твердила она, схватывая его на руки.

Но глаза ребенка были бессмысленно уставлены в одну точку. Тогда несчастная мать поняла всю опасность. Осторожно положив Гастона в постельку, она, обезумев от ужаса, закричала:

— Гастон умирает!.. Скорей за доктором!..

Нервно нажав несколько раз кнопку электрического звонка, Елена вернулась к больному.

Гастон лежал без сознания, корчась в судорогах.

— Бегите скорее к доктору Фальдэну!.. — приказала она вошедшей гувернантке. — Мой сын умирает... Скорее, скорее!.. Дорога каждая минута!..

Оставшись одна, задыхаясь от отчаяния, она не спускала глаз с ребенка.

— О, — шептала она, — если бы я могла хоть чем-ни­будь ему помочь до прихода доктора!.. Зачем я отпустила Гастона!.. Он знал бы, что предпринять, тогда как я бессильна!..

В этот момент дыхание больного стало ровнее, глаза закрылись, и казалось, что он спал, если бы громкие стоны не нарушали тишины, царившей в детской.

Несчастная мать все еще не теряла надежды. Несмотря на то, что, живя в обществе Розена и Фалькетти, она утратила веру, теперь, в отчаянии, Елена почувствовала потребность молиться. Недаром в ее жилах текла испанская кровь.

Она упала на колени возле постели больного и, подняв к небу глаза и сложив руки, шептала, рыдая:

— Господи... спаси его!.. Сжалься над ним... сжалься надо мною!..

Глава 12. Свет во тьме

XII. Свет во тьме

— Ну, уж хороший обед подал я ему, — ворчала служанка доктора Лемуэна, с грустью глядя на старинные часы, стоящие в столовой. — Половина десятого, а он сказал, что вернется к восьми... Что его могло задержать?.. Какая-то дама дожидается его в гостиной больше часу, а он еще никогда никого не заставлял ждать... Уж не случилось ли с ним чего-нибудь?.. Париж кишмя кишит всякими мошенниками...

Это философствование не помешало старой Терезе еще раз сбегать на кухню, взглянуть на свою стряпню. Убедясь, что фрикасе из цыпленка — любимое блюдо доктора — не перепрело, она вошла в гостиную.

Тереза была славная женщина, хотя и ворчунья, не раз журившая своего барина, которого сама же и вынянчила, за некоторые вещи, по ее мнению, заслуживающие порицания. «Добрый доктор» терпеливо выслушивал нотации старухи, искренно привязанный к ней, точно так же, впрочем, как и она к нему.

— Господин доктор вернулся?.. — спросила незнакомка, сидевшая гостиной.

— То-то вот, что нет... — отвечала Тереза. — Но он, наверно, сейчас позвонит... Наверно, его задержали у какого-нибудь больного, а то обыкновенно он обедает всегда ровно в 8 часов... Да не беспокойтесь, сударыня, уж если он сам вас пригласил, он всегда держит слово... В случае чего, он предупредил бы меня...

Громкий звонок прервал Терезу.

— Вот и барин!.. — сказала она, бросившись отворять дверь.

— Здравствуй, Тереза... Я немножко опоздал, ты, наверно, будешь браниться...

— А вы воображаете, что очень приятно каждый вечер умирать от беспокойства за вас...

Лемуэн улыбнулся.

— Ну, довольно, довольно, ворчунья!.. Я жду одну особу...

— Да она давным-давно здесь... Я ей даже говорила, что с доктором...

— Хорошо, хорошо, ты потом прочтешь мне нотацию... Подавай скорее обедать обед...

— Славный будет обед, если вы еще целый час станете разговаривать с этой дамой...

— Мы поболтаем с ней в столовой, пока я буду обедать... Торопись, я голоден...

Доктор вошел в гостиную.

— Госпожа Олива Лавардан? — спросил он незнакомку, поклонившись.

— Да, господин доктор... Сегодня утром ваш ассистент, господин Мартэн передал мне, что вам угодно меня видеть по поводу дела, которое меня интересует...

— Точно так же, как и меня, сударыня... Узнав его, я решил, несмотря на трудности, помочь в ваших розысках...

Олива сразу поняла, в чем дело.

— О, сударь, — воскликнула она, — наконец-то я нашла человека, согласившегося помочь мне отыскать убийцу моего бедного Шарля...

— Вы угадали, сударыня... Я желал поговорить с вами о преступлении в Бёзвиль-Бреотэ...

— Благодарю, благодарю вас... — твердила госпожа Лавардан, от волнения и радости не будучи в состоянии удержать слез.

— Не будете ли вы так добры, сударыня, пройти со мной в столовую... Я еще не обедал... Мы там и поговорим...

— Я в вашем распоряжении... — отвечала Олива, идя за ним. Читатели, конечно, помнят, что доктор Лемуэн видел мельком госпожу Лавардан выходящей из кабинета его приятеля, начальника сыскной полиции, рекомендовавшего ему молодую женщину, как потерявшую рассудок. Заинтересованный таинственным преступлением, в котором полиция отказалась что-нибудь предпринять, уверенная в несчастном случае, Лемуэн пожелал попытать счастья, пригласив Оливу, чтобы узнать ее подозрения.

Однако вдова, боясь ловушки после посещения господина Мартэна, тотчас же отправилась в тот квартал, где жил доктор, чтобы навести о нем справки.

— Господин Лемуэн — превосходный врач, серьезный ученый и вполне честный человек! — отвечали ей повсюду.

Успокоенная и заинтересованная приглашением, она, уже не колеблясь, позвонила в назначенный час в домик доктора.

Извинившись еще раз, Лемуэн предложил стул Оливе и принялся за обед, не обращая внимания на Терезу, огорченную, что ее сегодняшние хлопоты и старания не производят на барина ни малейшего впечатления.

Молодая вдова молча сидела, опустив голову, собираясь с мыслями.

Утоляя свой голод, доктор внимательно рассматривал ее.

«Она в полном рассудке... — думал он. — Только одним чиновникам юстиции, желавшим избегнуть лишних хлопот, могло придти в голову объявить ее сумасшедшей на основании ее вполне законных требований розыска и наказания убийцы ее мужа... Я не вижу одного признака ее безумия...»

Олива первая прервала молчание.

— Я была глубоко удивлена, — начала она, — не зная вас даже по имени, получить ваше приглашение. Могла ли я думать, что совершенно посторонний человек примет во мне участие?..

— И самое горячее, сударыня, смею вас уверить... — ответил Лемуэн. — Я попрошу вас только быть со мной совершенно откровенной... Следствие установило несчастный случай, но вы убеждены в противном... Не знаю почему, но я склоняюсь в вашу сторону... Я стану вас расспрашивать, а вы постарайтесь сообщить мне как можно подробнее все детали этого темного дела, которое бы мне очень хотелось осветить... Не беспокойтесь, я действую по собственной инициативе, как частный человек...

— Не все ли равно, официально или нет помогают мне, лишь бы достичь цели!..

— Но считаю долгом предупредить вас, что о моем желаю вполне известно начальнику сыскной полиции, обещавшему дать в мое распоряжение двух самых опытных агентов...

— Я буду вечно благодарна вам за ваше участие... — шептала Олива дрожащим от волнения голосом.

— Ваш супруг был отставной морской офицер, — начал доктор, просматривая лежащие рядом с ним бумаги, — занимающийся коммерцией?..

— Совершенно верно...

— Где жили вы в то время, когда случилась катастрофа?

— В Гавре, в отеле «Фраскати»...

— Я читал протокол медицинского осмотра... Врач настаивает на несчастном случае...

— И ошибается!.. — прервала твердо вдова. — Он настаивал потому, что на трупе не оказалось ран, нанесенных холодным или огнестрельным оружием...

— Да, это послужило главной причиной...

— Но я утверждаю, что Шарль был убит в вагоне и уже мертвый очутился на железнодорожном полотне... Убийца сделал это нарочно... Неужели, чтобы убить кого-нибудь, необходим кинжал или револьвер?..

— Об этом после, пока же мне хочется выяснить другой вопрос. На каком основании вы предполагаете, что убийца вашего мужа Розэн кайенский каторжник?.. По официальным донесениям он погиб ужасной смертью...

— Он жив, и только ему могло быть интересным отделаться от моего Шарля...

— Объяснитесь, сударыня...

Олива подробно рассказала доктору все, что слышала от мужа о Розэне до его ссылки и после бегства из острога, когда тот встретился с Лаварданом в Венесуэле, словом, повторила рассказ, хорошо уже известный читателям.

— Трагическая смерть моего Шарля, — заключила госпожа Лавардан, — убийство, совершенное или самим Розеном, или его сообщником. Я уверена в этом... Кому другому, как не Розэну, живущему в роскошном отеле в Париже, достигшему, благодаря какому-нибудь ловкому мошенничеству, блестящего положения, могло придти в голову, из боязни быть выданным моим мужем, — как будто бы мой Шарль был способен на это! — сперва расположить его в свою пользу, чтобы потом навсегда отделаться от честного человека, хорошо знавшего его преступное прошлое...

— Все это предположения, правда, вполне возможные, но вы не даете ни малейших фактов... — прервал Лемуэн.

— Я и стараюсь найти их... Неужели же и вы, доктор, сомневаетесь? — прибавила вдова, приходя в отчаяние. — Подумайте сами, кто бы, кроме Розэна, на самом деле так быстро согласился выдать Шарлю 100 000 франков, не вникнув в задуманное им предприятие?!. Затем... тот, кто вручил ему такую крупную сумму, узнав о преступлении, наверно, поинтересовался бы узнать, что сталось с его деньгами... Со стороны какого бы то ни было капиталиста подобное равнодушие к потерянному капиталу показалось бы очень странным, тогда как со стороны Розэна, наоборот, оно вполне понятно... Испуганный появлением Шарля, он, чтобы купить его молчание, решил пожертвовать сотней тысяч франков, но затем, когда пришел в себя, побоялся и, зная, что только мертвые не выдадут тайны, покончил с ним, кстати, похитив и сумму, выданную под первым впечатлением страха... Для такого человека, как Розэн, лишнее преступление ничего не значит, в особенности когда дело идет о личной безопасности...

— Все это весьма логично... — прошептал задумчиво Лемуэн. — Но все-таки необходимы фактические доказательства... У нас нет ни одного!.. Все покрыто глубочайшим мраком!.. Ваши предположения безусловно основательны, однако мы не можем довольствоваться только ими... И, как нарочно, ни одной серьезной улики... На трупе не имелось ни малейших следов борьбы или насилия...

— Повторяю вам, доктор, разве нет средств убить кого-нибудь иначе?

— Единственно яд... Существуют такие, которые не оставляют последствий... Хоть бы что-нибудь найти, что бы нам выдало Розэна... — задумался Лемуэн. — Розэн достаточно образован, — рассуждал он как бы сам с собой, — он, конечно, мог найти способ составления какого-нибудь яда... Хорошо... Но попробуем поискать еще... Вы сейчас сказали, сударыня, что у Розэна, может быть, был сообщник... Я думаю, однако, что нам следует оставить эту гипотезу, как совершенно неправдоподобную... Розэн не мог поручит подобное дело постороннему и, насколько я представляю себе этого бандита, он должен был проделать все собственными руками... Хорошо было бы, если бы нам удалось напасть на след, где именно происходили переговоры вашего мужа с Розэном. И прежде всего добраться до имени воскресшего каторжника... Соберитесь с мыслями и постарайтесь припомнить, не дал ли вам покойный супруг хоть самых ничтожных указаний, которые бы послужили нам путеводной нитью?..

— К сожалению, сударь, почти никаких!.. — грустно ответила молодая вдова. — Муж мой всегда называл его или Розеном, или Гастоном.

— Ну, в таком случае не припомните ли вы что-нибудь о его наружности или отличительных чертах характера?..

— Я слышала от Шарля, что он видный и красивый мужчина. Даже очень красивый... высокого роста, с бархатистыми, блестящими глазами... Мой муж уверял, что не встречал больше ни у кого такого взгляда... Розэну теперь, вероятно, 37-38 лет... он свободно говорит на всех европейских языках и, между прочим, превосходный артист, чудесно играющий на рояле, и прекрасный певец...

— Да, все это достаточно туманно... Но все-таки эти мелочи легко могут пригодиться впоследствии... С завтрашнего дня я примусь за серьезные поиски... Не смею больше задерживать вас, сударыня... — сказал Лемуэн, вставая из-за стола. — Теперь поздно и я провожу вас до фиакра...

— Не беспокойтесь пожалуйста, — ответила Олива, улыбаясь, — я не робкого десятка...

— Нет, нет, я ни за что не отпущу вас одну...

Доктор накинул пальто и вместе с госпожой Лавардан вышел на улицу.

— Дело, интересующее нас, требует особенной осторожности, — сказал Лемуэн, прощаясь с Оливой. — Не тревожьте больше сыскную полицию и постарайтесь уверить всех ваших знакомых, что вы отказались от попыток найти убийцу своего мужа... Когда же мне понадобится с вами поговорить, я через посредство моего ассистента, господина Мартэна, дам вам знать...

— О, будьте спокойны!.. — ответила вдова. — Все ваши советы я свято исполню... До свидания, — прибавила она, садясь в фиакр, — еще раз благодарю вас за все!..

Опустив голову, доктор не спеша возвращался домой.

«Пожалуй, она права, — рассуждал сам с собою Лемуэн. — Убийство Шарля Лавардана могло оказаться полезным только одному Розэну... Точно так же несомненно, что негодяй занимает хорошее положение в финансовом мире, и если с ним не произошло до сих пор никакой катастрофы, которой обыкновенно оканчиваются предприятия подобных пройдох, я во что бы то ни стало разыщу его!.. А раз найду, ручаюсь, что сумею вывести на чистую воду, заманив в ловушку...»

Рассуждая таким образом, «добрый доктор» подходил к своему дому, когда заметил собственный экипаж, только что остановившийся у подъезда. Выездной лакей спрыгнул с козел и, убедясь, что он не ошибся номером, резко позвонил.

— Что вам угодно?.. — спросил заинтересованный поздним визитом Лемуэн выездного.

— Доктора Лемуэна, сударь... — вежливо ответил лакей.

— Это я...

— Ну, значит, все к лучшему... Я был у доктора Фальдэна, но он очень занят и послал меня к вам... Поедемте скорее, наш маленький барин умирает...

— Далеко ли ехать?.. — спросил Лемуэн.

— На Елисейские поля, господин доктор... на наших лошадях мы будем там через 10 минут... Пожалуйте, — прибавил лакей, отворяя дверцу кареты.

— А кто такие ваши господа?..

— Барон и баронесса де Сен-Маглуар...

— Едемте, — сказал доктор, садясь в карету.

Выездной вскочил на козлы, и лошади крупной рысью помчались, к удивлению старой Терезы, стоящей у открытой входной двери квартиры доктора.

— Вот странное совпадение!.. — шептал Лемуэн по дороге. — Барон Сен-Маглуар... я уже имел удовольствие несколько раз видеть этого подозрительного господина, который держит в руках всю биржу и имеет огромное влияние на министров и парламент...

И совершенно невольно доктор сопоставил некоторые подробности наружности барона Сен-Маглуара с приметами Розэна, сообщенными ему Оливой Лавардан.

«Гм!.. — думал он. — Барон видный и красивый мужчина, с элегантными манерами, вкрадчивым голосом, с черными, необыкновенно блестящими и выразительными глазами, прекрасный музыкант и полиглот... Странно, очень странно!..»

Лемуэну и раньше всегда казалось, что знаменитый банкир несомненно мошенник, хотя и высшего полета, но признать в нем беглого каторжника, знакомого с Лаварданом, к несчастью последнего, он никак не мог. Бывший острожник, знаменитый мошенник, разыскиваемый полицией всего мира, не мог по щучьему велению превратиться в банкира и политика.

«Этого не может быть, — заключил доктор. — Глупо даже делать подобные сравнения... Разумеется, Розэн мог сделать себе новую шкуру, под которой он теперь и скрывается, но это, очевидно, не барон Сен-Маглуар, потомок почтенной и уважаемой фамилии, известной всей Франции... Какой бы ловкостью он ни обладал, трудно допустить, чтобы он мог добиться такого высокого положения... Король острога никогда не будет королем Парижа!..»

Глава 13. Материнское проклятие

XIII. Материнское проклятие

— Доктор, спасите моего ребенка!.. — вскричала Елена, подбегая к Лемуэну, едва переступившему порог детской.

Но она вдруг остановилась, смотря на вошедшего широко открытыми удивленными глазами. Она ожидала Фальдэна и вдруг увидела другого. Врач со своей стороны тоже был охвачен странным волнением; голос Елены заставил его вздрогнуть.

Любовница Сен-Маглуара, стоящая здесь перед ним в ночном туалете, еще больше напомнила ту женщину, которую он любил когда-то, с которой судьба разлучила его, но которой он никогда не забывал.

Старые знакомые, не веря своим глазам, стояли друг перед другом смущенные, с сильно бьющимися сердцами, боясь заговорить, чтобы не прервать чудной грезы прошедшего.

— Ведь мы, кажется, знакомы?.. — наконец, нерешительно произнесла Елена. — Несколько лет назад в Нью-Йорке я знала француза, которого звали Лемуэн...

Доктор от сильного волнения мог произнести только одно слово:

— Елена!..

Да, да, он теперь знает, что это она, его обожаемая Елена Рюиц.

— Лемуэн!.. Это вы?..

Она чувствовала и радость, и горе — радость снова встретиться со своим старым другом и горе, что она уже не свободна и принадлежит другому.

Болезненные стоны ребенка вернули ее к ужасной действительности.

— Слава Богу!.. — сказала Елена. — Это Он послал вас... Вы спасете дитя, как спасли когда-то мать!..

Эти слова возвратили Лемуэну все его хладнокровие и ясность мыслей. Он вспомнил, для чего его пригласили сюда. Влюбленный уступил место врачу. Забыв все, даже любовь, вновь ожившую в сердце, он весь отдался своей профессии.

— Посмотрим... — сказал он, осторожно подходя к постели маленького больного.

Лемуэн с первого взгляда понял опасность, но постарался скрыть ее, чтобы не огорчить несчастной матери.

— Посветите мне... — продолжал он, сбрасывая свое пальто на кресло.

Как только гувернантка подошла с лампой, ребенок закричал и, скрежеща зубами, забился в конвульсиях.

«Воспаление мозга, — подумал Лемуэн, — сомнений нет!.. Бедный малютка должен умереть... Много, если он проживет два часа... Слишком поздно что-нибудь предпринимать... А впрочем...»

— Вы спасете его?.. Не правда ли, доктор?.. — шептала Елена дрожащим голосом.

Лемуэн не отвечал.

— Пошлите за пиявками и за льдом!.. — приказал он. — Но только поскорей!.. Дорога каждая секунда!..

— Он умрет?.. — спросила баронесса. — Господи, Господи, сжалься над нами!..

Доктор не хотел поразить материнское сердце суровой истиной, но в то же время не находил нужным скрывать угрожающую опасность. Он молчал, опустив голову.

По этому колебанию Елена поняла все, и отчаяние ее не имело границ.

— Доктор, умоляю вас, не обманывайте меня, — рыдала она. — Я хочу знать правду!..

— Но Елена... баронесса, — поправился Лемуэн, — я и сам не хочу скрывать от вас опасности... Не волнуйтесь, с Божьей помощью нам, быть может, еще удастся его спасти...

— Я не теряю надежды... Вы здесь и вы спасете его!

— Скажите пожалуйста, — прервал доктор, — когда появились первые признаки болезни?..

— Около трех часов дня... Все утро он чувствовал себя хорошо, играл и резвился, как обыкновенно... Завтракал с аппетитом, потом учился и вот именно после урока стал жаловаться на головную боль... Сначала я думала, что это просто мигрень, случающаяся у детей, когда они растут, но увы, ошиблась... Начался жар, лихорадка, рвота... Тогда я немедленно же послала за нашим постоянным доктором... господином Фальдэном...

— Гм!.. В котором часу он пришел?..

— В шесть...

— Что же он сказал?..

— Он выслушал ребенка и нашел легкую гастралгию, не представляющую особой опасности... прописал порошки и микстуру...

— Удивительно!.. — сказал Лемуэн. — В шесть часов уже не было ни малейших сомнений в воспалении мозга... Честное слово, я начинаю думать, что знаменитые модные врачи часто не думают о том, что делают... Они наскоро ставят диагноз, второпях прописывают лекарства, спеша к другим больным... Вы говорите, что ребенка тошнило?..

— Да, доктор... Это-то главным образом и испугало меня... Он так кричал... Тогда я полчаса назад вторично послала за Фальдэном...

— Он занят и направил вашего слугу ко мне...

— Которому я обязана свободой и жизнью и кого не надеялась никогда больше увидеть, но милосердный Бог не хочет, чтобы мое дитя погибло, и послал вас спасти его!..

В этот момент маленький страдалец, лежавший спокойно, вдруг громко застонал.

Елена, обезумевшая от отчаяния, бросилась к постели и, припав к своему малютке, стала порывисто целовать его посиневшее и искаженное судорогами личико.

— Будьте осторожнее, — предупредил Лемуэн, — постарайтесь не поддаваться отчаянию...

Он нежно взял Елену за руку и отвел от больного.

— Может быть, мне понадобится ваша помощь... Мужайтесь!..

В комнату на цыпочках вошел запыхавшийся лакей со льдом и банкой с пиявками. Он только что начал рассказывать, как едва добудился аптекаря, но доктор резко заставил его замолчать.

С необыкновенной ловкостью Лемуэн приставил по четыре пиявки за каждое ухо ребенка, положил на голову мешок со льдом, и больной почти сейчас же перестал стонать, заснув крепким сном.

— Моя помощь кончена!.. Все, что можно было сделать, сделано. Теперь вы совершенно спокойно можете дождаться вашего доктора, который, вероятно, не замедлит приехать... Я ухожу, возблагодарив Бога, допустившего меня увидеть вас... Может быть, эта встреча заставит нас обоих страдать, но... Разрешите мне хоть изредка заходить справляться о здоровье вашего ребенка...

— Умоляю вас, доктор, не уходите... Мне страшно... Когда-то еще Фальдэн приедет... мало ли что может случиться. Я надеюсь только на вас...

Беспокойство врача мало-помалу утихало, надеясь на благоприятный исход болезни, и Лемуэн снова почувствовал смущение от присутствия женщины, о которой он постоянно мечтал и которую нашел в отчаянии.

Не будучи в состоянии говорить, он молча кивнул головой, что остается, и сел в кресло, стоящее возле постели больного.

Горячо поблагодарив старого друга, Елена села с другой стороны, закрыв лицо руками.

В полутемной комнате, пропитанной запахом лекарств, царила тишина, никакой посторонний шум, кроме тиканья часов да редких стонов больного, не нарушал ее.

Доктор Лемуэн понемногу приходил в себя и теперь уже более спокойно рассматривал баронессу Сен-Маглуар.

Несчастная женщина, припав к спинке кресла, казалась бы статуей, если бы все ее тело не вздрагивало от сдерживаемых рыданий.

«Вот настоящий жизненный роман, — думал доктор. — Елена Рюиц, горячая патриотка, дочь казненного революционера, героиня Кубы, — жена финансиста, которого все называют королем Парижа!.. Как могло это случиться?.. Под влиянием каких событий?.. Что заставило ее превратиться в светскую даму?»

И Лемуэн вспоминал, что если бы болезнь матери не вызвала его внезапно из Нью-Йорка, Елена, наверно, была бы теперь его женою... При этой мысли он задрожал.

«Боже мой, — мечтал он, весь отдавшись прошлому, — как я ее любил!.. Мне казалось, что и она разделяла мои чувства, и вдруг всему конец!.. Она принадлежит другому, этому проклятому Сен-Маглуару! Она была так хороша... с чудными глазами, нежным голосом и пурпурными губками, просящими поцелуя... Сегодня она еще более прекрасна в полном расцвете своего материнства!.. Смею ли я ее еще любить?.. — спрашивал себя Лемуэн. — Не должен ли я заглушить в себе это чувство, вновь возгорающееся в моем сердце? Не обязан ли я уйти от нее навсегда?.. Да, да, следует покориться и не искушать судьбы!.. Быть может, Елена любит и уважает своего мужа?..»

И Лемуэну ясно припомнились подозрения относительно этого человека, которые тот возбудил в нем в «Опере», на дебюте Жермэн Рэваль.

«Ах, — заключил он, — у сердца есть свои инстинкты, которые не обманывают!..»

Елена, в свою очередь, тоже отдалась воспоминаниям. Странное волнение примешивалось к ее материнским страданиям. Ее мысли были охвачены страшным кошмаром ужасной драмы, разыгравшейся на Кубе. Она с поразительной ясностью видела палатку испанского главнокомандующего, которого она умоляла о помиловании отца... свой позор, казнь, убийство, смертный приговор и ожидание страшного часа... затем появление Лемуэна, спасение, бегство в Нью-Йорк...

«Мы любили друг друга, — думала она. — Я могла бы... я должна была стать его женой... Это случилось еще до моего переезда в Гвиану, перевернувшего всю мою жизнь... Что он подумал, увидев меня здесь, окруженную роскошью?.. Без сомнения, он презирает меня... Но если бы он знал всю правду!..»

И вдруг ей сделалось страшно. А что, если доктор пожелает узнать истину? При его страсти к разрешению всевозможных проблем это будет игрушкой... Он разгадывал загадки и более головоломные. Тогда она погибнет в глазах человека, уважение которого ей так дорого...

В этот момент стоны начинающейся агонии напомнили ей материнские обязанности, а Лемуэну — обязанности врача, более суровые, чем только что увлекавшие их воспоминания.

— Милый!.. Дорогой мой!.. Сокровище мое!.. — зарыдала баронесса, увидя ребенка, бившегося головой о подушки, покрытые кровью.

Лемуэн также склонился к больному.

— Ни лед, ни пиявки не помогли!.. — шептал он. — Слишком поздно!..

Елена не слыхала его слов, но когда доктор поднялся, его нахмуренные брови и мрачное выражение лица дали ей понять, что все было кончено.

— Он умирает? — спросила она, вся трепещущая.

Доктор молча сделал утвердительный знак.

Несчастная женщина сразу перестала плакать. С воспаленными глазами, мертвенно бледная, она позвонила дрожащей рукой.

— Скорей позовите господина барона, — быстро приказала она вошедшему лакею.

— Господин барон еще не вернулся... — отвечал тот.

— Я была в этом уверена!.. — произнесла Елена упавшим голосом. — Он бесстыдно солгал!.. Он и не думал обедать в министерстве, он торопился к своей любовнице... Впрочем, точно мне не все равно, где он пропадает!.. Но уйти, бросить ребенка, находящегося при смерти, и жену в отчаянии!.. Ужасно!.. О, бесчувственный человек!.. Он обманывает меня, как и всех остальных... В эту минуту я глубоко ненавижу его!.. У меня в жизни ничего больше не осталось... Сын умер, а вместе с ним умерла и любовь!.. Последняя искра веры угасла навсегда!..

— Мужайтесь, Елена!.. — сказал доктор, поддерживая бедную мать, едва стоящую на ногах.

— О, мой друг, — горько жаловалась она, — если бы вы знали... если бы вы только знали!..

И, упав на колени возле постели, она стала покрывать страстными поцелуями похолодевшие руки своего мертвого ребенка.

Лемуэн отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слезы...

Спустя несколько секунд дверь с шумом распахнулась, и Сен-Маглуар в изящном вечернем туалете и с бутоньеркой в петлице вошел в детскую. Его лицо довольно искусно выражало беспокойство. Он подошел к Елене, все еще стоявшей на коленях и не слышавшей его шагов.

— Правда ли, — обратился авантюрист к ней, — что положение ребенка ухудшилось?..

Очнувшаяся при звуках знакомого голоса, баронесса быстро выпрямилась. Глядя в упор на негодяя и указывая трагическим жестом на маленького покойника, она твердо произнесла:

— Ваш сын умер!..

Барон немедленно же со своей обычной находчивостью принял подобающую случаю позу. Плотно стиснув зубы, с помутившимися глазами, он, шатаясь, подошел к постели и, наклонившись, нежно поцеловал умершего в лоб.

Елена, скрестив руки, следила за всеми его движениями, казавшимся такими искренними, мрачным взглядом, полным презрения и ненависти.

Опытный наблюдатель Лемуэн подметил в этом взгляде даже что-то более страшное. До его слуха ясно донеслось слово «комедиант», произнесенное Еленой сквозь зубы.

Сен-Маглуар поднялся, вытирая платком слезы, которых не было, и как будто бы только теперь заметил постороннего.

— Вы, вероятно, доктор?.. — обратился он к Лемуэну.

— Да, — ответил тот, поклонившись. — Мне случайно пришлось заменить вашего постоянного врача, который занят и просил меня навестить больного... К сожалению, моя помощь опоздала... Перед некоторыми ударами судьбы наука бессильна!.. Доктору не всегда удается оправдать возлагаемые на него надежды... Я сделал, что мог, но, увы!..

— От всей души благодарю вас за все, господин... господин?..

— Лемуэн...

— Поверьте, господин Лемуэн, я никогда не забуду вашей готовности помочь нашему горю...

Доктор молча поклонился и взял свое пальто. Елена крепко пожала руку Лемуэну, который в сопровождении барона, рассыпавшегося перед ним в любезностях, вышел.

Проводив доктора до передней, Сен-Маглуар вернулся в детскую.

— Бедная!.. — сказать он дрожащим голосом, взяв Елену за руку.

Но несчастная женщина, точно ужаленная змеей, быстро отшатнулась, прошептав с отвращением:

— Негодяй!..

Авантюрист растерялся. Он никак не ожидал услышать что-либо подобное.

— Послушай, дорогая, — начал он ласково, — ты ко мне несправедлива... Горе, поразившее нас, заставляет меня страдать не меньше тебя... Но разве я тому причиной?.. Согласись, ведь не я убил его...

— Ваше равнодушие и легкомыслие убили моего сына! — вскричала Елена. — Разве я не умоляла вас остаться со мной, возле него?.. Вы знали, что его часы сочтены, и все-таки ушли под благовидным предлогом...

— Моя бедная Елена!.. Мог ли я предполагать, что малютка, вчера еще чувствовавший себя так хорошо, умрет сегодня?.. Да и разве мое присутствие спасло бы его?..

— Вы должны были остаться дома... Вы видели, как он страдал...

— Позволь, — протестовал Сен-Маглуар все еще так же любезно, — ты прекрасно знаешь, что меня вызывал военный министр... Отказаться было невозможно... Я знаю, что место отца возле больного ребенка, но, занимая такое положение, как мое, иногда волей-неволей приходится жертвовать многим, вопреки собственным убеждениям...

— Вы лжете, лжете!.. — твердила Елена. — Вас и не думали приглашать в министерство, вы были у своей любовницы, и я, конечно, должна радоваться, что вы пришли так рано... Заря еще не занималась.

Барона передернуло. Он хотел что-то сказать.

— Какую ложь вы еще придумаете, чтобы объяснить свое раннее возвращение?..

— Замолчи, несчастная!.. — наконец, не выдержал Сен-Маглуар, вне себя от злости.

Но Елена ничего не слышала.

— О, я хорошо узнала вас!.. — продолжала она. — Теперь я больше не сомневаюсь в своих ужасных предчувствиях, которые давно меня преследовали... Я вполне разгадала и поняла вас... Вы чудовище, без души, без сердца... сухой эгоист, никогда никого не любивший, кроме себя... Вы не любили даже собственного ребенка, что же касается матери, с ней вы разыгрывали гнусную комедию... Я была нужна вам только затем, чтобы помогать в ваших позорных делах... Не трудитесь отрицать, не прибавляйте еще новой лжи... Но помните, женщине отдавшей вам всю жизнь, спасшей вас от куртки острожника, стоит сказать только одно слово, чтобы снова отправить вас в Кайенну...

Недобрый огонек сверкнул в глазах Сен-Маглуара. Угроза была достаточно ясна. Они были одни. Сжав кулаки, бандит подскочил к своей любовнице.

— Ты способна выдать меня?!. — хрипел он.

— О, не бойтесь, Гастон Розэн, — продолжала Елена глухим голосом, — не бойтесь!.. Я вас любила когда-то, к моему глубокому несчастью, и верила вам... Успокойтесь... Дочь казненного изгнанника никогда не выдаст беглого каторжника!.. Но знайте, что с этого момента я превращусь в вашего самого злейшего врага. Я ненавижу вас теперь всеми силами моей души и перед трупом этого маленького невинного существа проклинаю!.. Проклинаю день и час, в который впервые увидела вас...

Сен-Маглуар хотел прекратить эту тяжелую сцену, казавшуюся ему несколько мелодраматичной.

— Полноте, Елена, — говорил он с легкой иронией, — перестаньте...

— Да, я вас проклинаю!.. Пусть все несчастья обрушатся на вашу голову!..

Уверенный, что Елена не выдаст его, барон теперь совершенно овладел собою.

— Я вас прощаю, — произнес он. — Горе помутило ваш рассудок... Пойдемте отсюда...

— Оставьте меня!.. — вскричала несчастная мать. — Мое место здесь... Но вы ошибаетесь... — прибавила она. — Я в полном рассудке и снова повторяю, что ненавижу и, кроме презрения, ничего больше не чувствую к вам... Проклятие матери не даст вам покоя!..

— Бедная женщина!.. — прошептал бандит. — Я искренно сожалею вас...

Он вышел совершенно спокойно, с иронической улыбкой на губах, тогда как Елена, потрясенная всем происшедшим, потеряв сознание, упала без чувств возле постели бедного Гастона.

— Это тебе даром не пройдет!.. — ворчал Розэн, идя по коридору. — Таких сцен не следует повторять, моя милая!.. И мы подумаем, как нам поступить!..

Глава 14. Сюрпризы

XIV. Сюрпризы

Счастье капризно, любой игрок это прекрасно знает. Бывают дни, когда везет, и тогда все удается, даже оплошности и ошибки обращаются в пользу, но зато при неудачах самые мудрые расчеты не ведут ни к чему!

Сен-Маглуару настолько везло, что он не знал границ для удовлетворения своих честолюбивых желаний. Но вдруг все изменилось. Положение барона было далеко не из блестящих.

Запершись в кабинете, приказав никого не принимать, он вел деловой разговор с Беркером, агентом и правой рукой лондонского так называемого «воровского» банкира Анри Альбера.

Сен-Маглуар, в отвратительном настроении, сидел за своим письменным столом; флегматичный англичанин стоял против него. Его бледное лицо, казавшееся выточенным из куска дерева, ровно ничего не выражало.

— У меня только что был Вольнье... — начал барон.

— Как же, знаю... Мы столкнулись с ним в передней...

— Вам известно, что он сообщил мне?

— Нет, господин барон...

— Бумаги, похищенные из фургона и счастливо добравшиеся в Англию, при своем возвращении арестованы французской полицией!..

— Ао!.. — сказал англичанин, нимало не смущаясь. — Как могло это случиться?..

— Слушайте... Вольнье — бывший агент сыскной полиции, в настоящее время работающий исключительно ради собственного удовольствия. Добросовестно относясь к своим обязанностям, он не подозревает той роли, которую я заставил его играть... Когда ограбили фургон французского банка, я под предлогом больших убытков понесенных мною вследствие грабежа, поручил ему начать розыски... Старая ищейка хорошо взялся за дело и вполне подробно описал мне, каким образом совершилось преступление...

— Однако он не нашел тех, кто устроил эту ловкую штуку... — заметил холодно англичанин.

— Только потому, что грабители и сами не знали, по чьему поручению они действовали... Они могли указать только на какого-то иностранца...

— Который в тот же вечер укатил в Лондон...

— До этих пор все шло хорошо, но наш лондонский корреспондент сделал огромную ошибку, выслав сразу слишком много бумаг, похищенных из фургона...

— Он всегда высылал по столько...

— Но, может быть, на этот раз они были недостаточно тщательно подделаны?..

— Извините, — сказал Беркер, слегка задетый, — я лично работал за ними... Маккилировка вполне удалась, ручаюсь в том.

— Каким же образом открыли подделку?.. — вскричал с нетерпением Сен-Маглуар.

— Быть может, французская полиция нашла новый способ...

— Как бы то ни было, но дело повернулось в дурную для нас сторону... Уже несколько человек арестовали по подозрению...

Беркер философски пожал плечами.

— А если они заговорят?.. — продолжал барон. — Если они укажут других?.. Тогда не представит особенной трудности добраться и до нас...

— Вам нечего опасаться... — сказал невозмутимо Бернер. — Между ними и вами существует барьер, через который трудно перескочить, — это я...

— Что вы хотите сказать?.. Какая выгода, если арестуют вас?..

— О, я совсем об этом не думаю... Моя свобода мне также дорога, как и вам ваша... Но у меня приготовлен на всякий случай громоотвод... Вам же беспокоиться нечего... Никто не заподозрит вас... Вы — жертва и несете огромный убыток из-за собственной доверчивости, купив эти бумаги, не зная, что они подделаны...

— Положим, вы нравы... А как велик мой убыток?..

— Два с половиной миллиона...

— Хорошо, если бы можно было отделаться только этим...

— К сожалению, нет... У нас на руках остались еще те бумаги, продажу которых мы остановили при первой же тревоге...

— А на сколько там?..

— От семи до восьми миллионов...

— Восемь миллионов?!. — вскричал барон, в раздражении переломив пополам нож для бумаг. — Но ведь это полнейшее банкротство...

— Это только коммерческий риск, господин барон...

— О, — возмутился Сен-Маглуар, — и вы можете быть так спокойны?.. Уходите, не раздражайте меня...

Беркер поклонился и вышел медленной походкой, как будто бы шел на прогулку, в то время как Сен-Маглуар бесился.

— Восемь миллионов!.. Животное!.. Скотина!.. — рычал он. — И каналья так хладнокровно говорит мне об этом... Восемь миллионов!.. Не знаю, наберется ли у меня подобная сумма... Потерять восемь миллионов, когда я рассчитывал получить вдвое, чтобы иметь возможность оправдать векселя, выданные мною при покупке отеля, который я обещал подарить Жермэн!..

На лбу барона выступили крупные капли пота.

— Мне необходимо во что бы то ни стало уплатить по векселям, иначе я поссорюсь с Жермэн... А тогда дело плохо... Эта девчонка не постесняется разнести повсюду, что барон Сен-Маглуар не держит своего слова, мой кредит подорвется, и, раз пойдут слухи... Я не могу просить отсрочки уплаты... Те не согласятся, а она ждет... О, — вскричал Сен-Маглуар, ломая руки, — и я не в состоянии обойтись без этой женщины, которая меня разоряет!.. До сих пор для меня женщины были только игрушкой, любовь — пустой забавой, и вдруг я превратился в скромного трубадура, дрожащего при мысли, что она может меня бросить... Это меня больше мучит, чем потеря всего состояния... Я знаю, что она не любит меня, ей нужны только мои деньги, она издевается надо мной... Да, да, она все еще любит этого проклятого Дюлака!.. Необходимо отделаться от него... Ну, Розэн, — сказал он, вставая и быстро зашагав по кабинету, — на этот раз ты попался и, наверно, погибнешь, если не найдешь средства выпутаться... Придется снова обратиться к Фалькетти... Надо пустить в ход все золото, которое у него есть...

Раздался осторожный стук в дверь, прервавший беседу барона самим собою. Он вздрогнул, но тотчас же, постаравшись придать своему лицу спокойное выражение, громко сказал:

— Кто там?.. Войдите.

Появился Флоран доложить патрону, что просители ждут.

— Сегодня не будет приема... — отвечал барон. — Я занят... Отказывайте всем...

— Слушаю, господин барон, но там ждет один господин, который настаивает немедленно быть принятым вами...

С этими словами Флоран передал банкиру запечатанный конверт.

Вскрыв его, барон вынул карточку, на которой значилось. «Бургиньон, главный инспектор сыскной полиции». Несмотря на все самообладание, Сен-Маглуар побледнел и задрожал.

— Этот господин желает переговорить со мной...

— Лично с вами...

«Что это значит?» — подумал барон.

Моментально он стал соображать о причинах визита инспектора сыскной полиции. Не открыли ли его? Может быть, Дюлак из ревности выдал, кто скрывается под именем барона де Сен-Маглуара? Или тайна ограбления фургона французского банка перестала уже быть тайной? Нет, наверно, дело не в этом! Он бросил свои предположения и, превратившись снова в бандита, готового отразить всякое нападение сказал:

— Попросите этого господина...

Вошел человек лет сорока, высокий и стройный, по-видимому, отставной военный, и вежливо поклонился барону.

— Вам угодно было поговорить со мной?.. — спросил Сен-Маглуар, все еще немного взволнованный.

— Точно так, господин барон, — отвечал Бургиньон. — И прежде всего спешу извиниться, что побеспокоил вас...

«Начало успокоительное», — подумал бывший каторжник.

— Но я являюсь к вам по поручению господина Кардэка, начальника сыскной полиции, по делу, не терпящему отлагательств...

— Я слушаю вас... — сказал банкир, снова начиная беспокоиться.

Бургиньон вынул из кармана маленькую записную книжечку и, заглянув в нее, заговорил:

— Не знакомо ли вам имя некоего Робертсона?..

«А!.. — подумал Сен-Маглуар, — дело в Макароне...»

— Робертсон?.. — начал он громко, как бы припоминая, — Робертсон?.. Гм... Это имя мне как будто знакомо... Я где-то его слышал... Кто этот Робертсон?..

— Англичанин, служащий при скаковом ипподроме...

— Правда, я бываю на скачках, но, кроме некоторых спортсменов, положительно, никого там не знаю...

— А он, как раз наоборот, утверждает, что вы отлично его знаете и можете поручиться...

— Я?..

— Да, господин барон...

— С чего он выдумал?..

— Право, не сумею вам сказать... Дело в том, что этот Робертсон один из постоянных посетителей кабачков низшего разряда, где обыкновенно собираются жокеи, конюхи, кучеры...

— Славное общество!.. — прервал Сен-Маглуар с отлично разыгранным отвращением.

— Немножко смешанное!.. — улыбнулся Бургиньон. — Так вот этот Робертсон, записной пьяница, иногда в пьяном виде...

— Что?.. — быстро спросил барон.

— Буйствует... Его неоднократно забирали в полицию, где, проспавшись, он всегда указывал место своего жительства, и его отпускали... Но вчера...

— Вчера?..

— Да... Вчера он оскорбил полицейского.

— И решил, что я поручусь за него?

— Мало этого... Он все время кричал: «Вы не знаете, с кем имеете дело!.. Я закадычный приятель барона Сен-Маг­луара, который обедает запросто у префекта и министров!.. Я вам покажу, кто я такой...»

— Пьяница болтал вздор!.. — сказал барон, скрывая волнение, причиненное этим известием. — Есть люди, которые, когда выпьют, называют первое попавшееся имя, пришедшее им в голову, чтобы избавиться от наказания... Позвольте, кажется, я припоминаю... У меня в Лондоне служил англичанин-конюх, которого звали Робертсон... и у него был сын... Вероятно, это он... Где он теперь находится?..

— В префектуре, господин барон...

— Разве его не выпустили?..

— Нет... Оскорбление полицейского...

— Да, да, вы мне говорили... Впрочем, если нужно мое поручительство, я охотно дам его, чтобы выручить беднягу, в память службы его отца... Это возможно?..

— О, разумеется, — сказал Бургиньон, довольный, что может угодить такому важному лицу. — Достаточно будет одного вашего слова...

— Хорошо... Я сегодня же повидаюсь с господином префектом...

— В таком случае мне остается, извинившись еще раз, удалиться... Имею честь...

— До свидания...

Инспектор сыскной полиции вышел.

— Этого только и недоставало!.. — вскричал Сен-Маг­луар. — Господин Макарон пьянствует и болтает вздор... И я же должен выручать эту каналью!.. Чего доброго, в один прекрасный день он расскажет о нашем побеге из острога!.. Но погоди, я с тобой разделаюсь!..

Сен-Маглуар быстро вышел в переднюю. Швейцар, подававший ему пальто, крикнул в двери:

— Карету господина барона!..

— Не надо... Я хочу немного пройтись...

Выйдя на улицу, барон рассуждал:

«Последнее время я слишком пренебрегал Фалькетти, а между тем в настоящую минуту только он один может выручить меня... Необходимо поехать к нему».

Наняв на одном из бульваров карету, Сен-Маглуар поспешил к своему учителю.

Когда он поднимался по лестнице, старый ученый по обыкновению занимался в своем рабочем кабинете.

Услыхав шаги Сен-Маглуара, он поднял голову, но вместо дружеского приветствия, которого так ожидал банкир, итальянец встретил его сухой фразой;

— А, наконец-то вы пожаловали, сударь!.. Вы, наверно, явились сообщить, что настала пора действовать?..

Ирония была слишком ясна. Барон остолбенел.

Глава 15

XV. Требования

Фалькетти вскоре овладел собой.

— Увы, еще нет, мой друг... — ответил Сен-Маглуар, придав своему голосу чарующую нежность, которой всегда подкупал ученого, — но она наступит скоро... Еще несколько дней терпения...

— Опять терпение?.. — вскричал с горечью Фалькетти. — Да, имея дело с вами, следует хорошенько запастись им!.. Вот уже несколько месяцев, как вы мне твердите, что удобный момент скоро наступит, но он постоянно ускользает, точно вода под губами Тантала...

— Уверяю вас, мой друг... — начал банкир.

— Чего вы ждете?.. — прервал старый революционер, не обращая внимания на уверения барона. — Я не понимаю подобной медлительности!.. В Англии вы уверяли меня, что боитесь рисковать, не надеясь на поддержку тамошнего общества, потребовали, чтобы я поехал во Францию, где, по вашим же собственным словам, патриотизм горячих голов поможет вам скорее достигнуть цели... Несмотря на мое отвращение к переезду, я согласился и последовал за вами в Париж...

— И здесь вам в тысячу раз удобнее... — попробовал вставить Сен-Маглуар.

— Однако, — продолжал итальянец, не слушая его, — попав в Париж, вы как будто забыли о деле... Вы пожелали богатства и могущества и добились их... Вам все удавалось... Со своей стороны, не пренебрегая научными работами, я заставил действовать компаньонов... Я организовал несколько новых групп анархистов не только во Франции, но и во всей Европе... Я соткал огромную паутину и, находясь в центре, держу в своих руках все нити... Как видите, я не терял даром времени; когда же прошу вас начать действовать, так как у нас все готово, вы твердите вечно: «Терпение, терпение!..»

— Не осуждайте меня, не выслушав, — сказал Сен-Маглуар. — Позвольте мне рассказать подробно все дело...

— Гм... это любопытно... Говорите...

— Вы правы, сначала мне действительно все улыбалось... Благодаря вашему гениальному изобретению, я стал баловнем судьбы, заручившись доверием правительств всей Европы... Мне стоило кстати пустить в ход какое-нибудь фантастическое дипломатическое известие, чтобы поссорить все нации и поднять европейскую войну, которая бы помогла взорваться социальной революции...

— Почему же вы не поступили так?.. — прервал Фалькетти, уже несколько смягченный.

— Потому что мне хотелось нанести решительный удар только в том случае, когда бы я был заранее вполне уверен в успехе, так как неудача, наверно, повлекла бы за собой полнейшее уничтожение всех наших планов... Тогда пришлось бы навсегда отказаться от надежды видеть обновленным этот гнусный мир...

— Пустяки!.. — запротестовал ученый. — Анархия — та же стоголовая гидра... Отрубят одну, на ее месте тотчас же вырастет другая... Но, продолжай...

Ученый, точно загипнотизированный красноречием и приятным голосом авантюриста, перешел с ним на «ты», хотя все еще подозрительно поглядывал на изящного банкира из-под своих очков.

Розэн понимал, что необходимо употребить все усилия, чтобы снова вполне овладеть наивным анархистом.

— Я видел, что удобный момент приближается, и уже спешил вас обрадовать приятой новостью, как вдруг все изменилось и несчастья посыпались на мою голову!..

— Несчастья?.. Какие?.. — заинтересовался итальянец.

— Вы прекрасно знаете, Фалькетти, что для успеха нашего дела, я сильно рассчитывал на ваше золото... Право, не понимаю, какое малодушие охватило вас, но это факт, что вы выработали очень ничтожное количество драгоценного металла...

Ученый нахмурился. Сен-Маглуар понял, что упрек был сделан некстати и поспешил прибавить:

— Я говорю это только за тем, учитель, чтобы объяснить вам, насколько мне было необходимо иметь как можно больше золота... Я потерял огромные суммы на бирже и на других предприятиях... Сегодня утром мне сообщили, что одно дело, на которое я очень рассчитывал, лопнуло!.. А между тем, на этих днях мне предстоят солидные платежи...

— И что же?..

— И теперь я хлопочу только о том, чтобы каким-нибудь образом покрыть эти убытки...

— Зачем?.. — вскричал старик, быстро вскакивая с кресла. — Обстоятельства никогда нам не благоприятствовали так, как теперь!..

— Извините, я вас не понимаю... — сказал Сен-Маглуар, на этот раз действительно удивленный.

— Объяви себя несостоятельным!..

— Несостоятельным!.. — вскричал банкир, в свою очередь вскакивая. — Ну, нет, слава Богу, пока мне в этом еще нет надобности...

— Тем лучше, но устрой так, чтобы объявить себя банкротом... Чем меньше дефицит, тем нам приятнее...

— Однако вы отлично умеете шутить, когда захотите...

— Да я вовсе не шучу, черт побери!.. Подумай только, какой громовой удар поразить всех финансистов, когда разнесется весть, что банк «Сен-Маглуар» обанкротился!.. — прибавил Фалькетти с восторгом. — Этот крах будет иметь превосходные для нас последствия... Тысячи французских семейств, вложивших свое состояние в твои дела, разорятся... Сотни банкиров и коммерсантов вслед за тобой вылетят в трубу... А так как вся эта толпа недовольных и отчаявшихся не станет сидеть сложа руки, мы воспользуемся ею и заставим примкнуть к нам... Ты видишь, что момент настал и не следует колебаться ни одной минуты!..

Но Сен-Маглуар, как читатели, наверно, уж догадались, далеко не разделял энтузиазма итальянского ученого. Его анархистские и революционные убеждения были только ловко разыгрываемой комедией для более удобного устройства своих собственных дел. В Кайенне он возмутил острожников только за тем, чтобы воспользоваться бунтом в свою пользу, и ломался перед Фалькетти, уверенный, что тот, не проникнув в его гнусные планы, поможет ему достигнуть богатства и могущества. И вдруг именно теперь, когда он утопал в роскоши и удовольствиях, бросить все, отречься от благополучия и, главное, отказаться от ласк Жермэн, сводившей банкира с ума...

«Нет, нет, — думал он, — скорей я уничтожу самого Фалькетти!»

Что стоило ему прибавить еще одно преступление к остальным? Но необходимо было отыскать подходящий способ, а чтобы его найти, нужно иметь несколько дней, несколько недель отсрочки.

— Вы правы, Фалькетти, — начал он, прикидываясь вполне согласным с ученым, — это нанесет чувствительный удар обществу... Банк, считающийся самым богатым, самым солидным, и вдруг...

— Тогда чего же ждать?..

— Я хочу, чтобы этот удар произвел эффект, насколько возможно сильнейший, как удар молота... чтобы он, раздавив других, послужил в пользу наших интересов... Теперь же немножко рано приниматься за него...

— Но почему же?..

— Как я вам уже и говорил, я потерял огромную сумму и, объявив себя несостоятельным теперь, я подвергну подлейшему банкротству и всех нас... Мы останемся без гроша!..

— Без гроша?.. — вскричал Фалькетти. — Но куда же девались все деньги, которые я отдал тебе?..

— Мне было необходимо для поддержания собственного престижа сделать огромные расходы... Повторяю, золото, изобретенное вами и продаваемое повсюду, вышло из вашей лаборатории далеко не в том количестве, как я надеялся...

— Я раньше предупреждал, что изготовление его требует времени. При том вы сами уверяли, что выпускать сразу на заграничные рынки огромное количество опасно... Однако, мне помнится, что я дал, кажется, достаточно для того, чтобы составить крупный капитал... Куда же вы его дели?.. Вы зря растратили его, для собственных удовольствий!.. Разве так служат благородной идее?..

— Фалькетти... мой друг... — запротестовал Сен-Маглу­ар с превосходно разыгранным волнением.

— В Италии я был графом, сударь, настоящим графом, где придворная жизнь не дешевле обходилась мне, чем ваша здесь... но, бросая деньги на кутежи с приятелями, я никогда не трогал капитала, который был далеко не так велик, как ваш!..

— Времена переменились!.. Теперь жизнь стоит дороже, чем в дни вашей молодости... Вам мудрено знать, что...

— Нет, я знаю... — сказал граф Фалькетти, ударяя на последнее слово, — я знаю, что все, что я со всех сторон слышал о вас и что прежде считал клеветой, теперь превратилось в истину... Вместо того чтобы серьезно заниматься нашим делом, которому я пожертвовал жизнью, у вас только одна забота — наслаждение!.. Ваше легкомыслие дает повод к всевозможным сплетням... Весь Париж твердит о вашей связи с певичкой, бессердечной и безмозглой комедианткой... Это более ни для кого не тайна!..

— Да я и не имею претензии казаться пуританином, — улыбнулся Сен-Маглуар.

— Точно так же, как я моралистом... Мне нет дела до вашей частной жизни, несмотря на то, что я чувствую глубокую дружбу, самую почтительную, к нашей сестре Елене, которой вы пренебрегаете и которая от этого жестоко страдает!..

— А!.. Елена поверяет вам свои горести?.. Я так и знал... — сказал банкир с плохо скрытой иронией.

— Нет, нет!.. — поспешил прибавить ученый. — Елена обладает слишком чутким сердцем и высокой душой, чтобы сказать хоть слово против вас... Повторяю, все вокруг только и занимаются интимными подробностями вашей жизни... Я бы и не заикнулся об этом, если бы не был уверен, что вы забыли обо всем, кроме личных удовольствий!..

— Вы ошибаетесь... Клянусь вам, что вы ошибаетесь!.. — вскричал барон.

— Докажите мне это, начав пропаганду... Пора...

— Прошу вас, дайте мне несколько дней, чтобы...

— Хорошо!.. Но вы обещаете тогда начать серьезно действовать?..

— Да!..

— Даю две недели, а затем вы явитесь ко мне, и тогда я увижу, можно ли верить вам или нет?..

И, усевшись за свой рабочий стол, ученый углубился в бумаги, как бы давая этим понять, что все разговоры кончены. Однако банкиру хотелось сделать последнее усилие.

— Еще одна просьба, мой друг... — начал Сен-Маглуар.

— Я слушаю... — отвечал Фалькетти, не поднимая головы.

— Мне необходимо несколько слитков вашего золота...

— Я вам уже сказал, что вы их больше не получите, а чтобы вы видели, как я держу свое слово, я разбил свой аппарат, уничтожив великолепную машину, плоды многолетних трудов!.. Всему конец!.. Вы просили, чтобы я работал для создания вам основного капитала; я исполнил ваше желание; но теперь действуйте как угодно, я не желаю помогать в ваших подозрительных комбинациях. Если через две недели вы не осуществите моих проектов, я начну действовать сам!.. Это мое последнее слово!..

— Учитель, гнев дает вам дурные советы... Вы не хотите вспомнить услуг, оказанных мною раньше...

— Нисколько... Прежде я видел в вас превосходного помощника, обращался, как с сыном, но вы предпочли жизнь кутил, это уж ваше дело, а не мое, и теперь вы потеряли мое доверие... Я вам даю две недели, чтобы вернуть его... Идите, действуйте, а там увидим!..

Фалькетти величественно подал два пальца барону, и тот, точно ошпаренная собачонка, вышел из кабинета, чувствуя себя очень неловко.

— Черт побери, — ворчал он, — неудачи преследуют меня по пятам... Я пришел к нему, надеясь, что он выручит меня из затруднения, а вместо того принужден был выслушать от него, как мальчишка, нотацию и предложение банкротства... Нечего сказать, хорошая штука пришла ему в голову!.. Да я скорее собственными руками перестреляю всех анархистов, и его первого, чем... Впрочем, у меня впереди две недели!.. Неужели я не найду выхода, чтобы поправить свои делишки?..

Барон крикнул кучера, вскочил в карету и помчался прямо на Вандомскую площадь.

Бастьен, по прозванию Макарон, ожидал там его. Инспектор сыскной полиции, господин Бургиньон, сообщил уже комиссару о желании барона де Сен-Маглуара поручиться за пьяницу, и комиссар, чтобы сделать приятное всесильному банкиру, велел освободить Робертсона из-под ареста, приказав ему после того, как он извинился перед оскорбленным им полицейским агентом, пойти поблагодарить великодушного человека, которого он чуть-чуть не скомпрометировал.

Протрезвившийся Макарон караулил возвращение барона, съежившись, сконфуженный, угадывая заранее, что его ожидает.

Не говоря ни слова, Сен-Маглуар, проходя мимо него, сделал знак идти за собой и поднялся по внутренней лестнице в свой кабинет.

Бастьен, понурив голову, шел за ним.

Сен-Маглуар открыл двери, втолкнул в кабинет Макарона и снова запер их.

«Черт побери, — подумал Макарон, испуганный спокойствием барона, — придется выкручиваться...»

— Господин Бастьен, — начал Сен-Маглуар, остановись против виноватого, — по-видимому, вы чувствуете себя не особенно ловко в шкуре того лица, чье имя вы себе присвоили... Имя Робертсона вам, вероятно, не нравится и вам угодно отделаться от него?..

— Извините, патрон, я не совсем понимаю, что вы говорите...

— А по-моему все очень ясно... Я спас вас от каторги, а вы все усилия употребляете к тому, чтобы я снова отправил вас туда...

— Честное слово, нет!.. — вскричал Бастьен.

— Если бы это могло повредить только одному тебе, скотина, я бы не беспокоился, но твой арест компрометирует меня, Фалькетти и наше общее дело... А я этого не желаю!..

— И ты вполне, брат, прав!..

— Без шуток!.. В настоящее время наше положение гораздо опаснее, чем ты думаешь...

— Да что ты!.. — простонал Макарон. — И всему причиной глоточек ликеру, которым я себя угостил?..

— Кто не умеет пить, должен сосать лапу!.. Ты не помнишь, каналья, что, напившись, ты подрался с полицейским агентом и врал всякий вздор на чистом французском языке, в то же время выдавая себя за англичанина!..

— Ах, черт возьми!.. Это прескверный анекдот!..

— Да если бы еще только это... Но ты спьяна городил чепуху обо мне, о наших отношениях...

— Не может быть!.. Должно быть, я был здорово пьян...

— Немудрено, что агентам, а в особенности комиссару, показалось очень странным, что король Парижа дружит с каким-то пропойцей!..

— Действительно! — пробурчал Макарон, энергически почесывая затылок. — Чего доброго, им могла придти фантазия добраться до истины, а полицейский, если начнет любопытствовать, так не скоро отвяжется...

— Ты хорошо видишь, животное, — вскричал Сен-Маглуар, покрасневший от злости, — что ты натворил немало ерунды, и потому на некоторое время тебе необходимо исчезнуть!..

— Мне исчезнуть?..

— Или тебе угодно, чтобы относительно этого распорядилась полиция?.. Однажды мне удалось вытащить тебя из ее лап, но мало ли что может случиться, когда ты попадешься вторично...

— О, — вскричал Макарон вполне искренно, — клянусь больше никогда не пить!..

— Клятва пьяницы!.. — махнул барон рукой.

— Нет, нет... клянусь совершенно серьезно... Вы знаете, что я умею держать слово... Разве я был пьян тогда... на гаврском поезде?.. — вскричал Бастьен.

— Тише, несчастный!.. Не ори так громко!..

— Вот вам порука...

— Ну, допустим даже, что я поверю тебе, и что ты сдержишь слово, но неужели ты думаешь, что дела наши...

— А что же такое случилось?.. — прервал заинтересованный Макарон.

— Скажи мне, ты до сих пор убежденный анархист?.. — спросил барон, не отвечая на его вопрос.

— Ну да...

— И готов пожертвовать собой, если понадобится, делу анархии?..

— Конечно, готов...

— Ты был бы способен без сожаления расстаться со своей спокойной жизнью, привычками и удовольствиями, чтобы вступить в борьбу с обществом?..

— Слушайте, патрон, поговорим откровенно... Анархия увлекает, пока человек молод...

— Ага!..

— Но когда доживешь до моих лет, когда изведаешь горе и нищету, когда пройдешь, как мы с вами, через все мытарства и, наконец, найдешь все, чтобы жить спокойно, тогда...

— Продолжай...

— Говоря по совести, анархия прескучная и претяжелая штука!.. Конечно, — продолжал Макарон, не понимая намерений Сен-Маглуара, — я не откажусь от работы и, если необходимо опять вернуться к прежнему, я готов, но сознаюсь, это будет тяжеленько!.. Я предпочел бы что-нибудь другое...

— Очень рад, — сказал барон тоном более спокойным, — что мы сходимся во мнениях... Я тоже нахожу бессмысленным жертвовать прекрасной действительностью ради туманных фантазий, которые могут для нас скверно кончиться... Помнишь, что нам пришлось вынести?..

— Еще бы!.. Но тогда мы счастливо выплыли... — подтвердил Макарон.

— Теперь мы наносим обществу ловкими операциями ущерб более чувствительный, чем динамитные взрывы...

— Что правильно, то правильно!.. — вскричал Макарон.

— Превосходно!.. Но вот старый Фалькетти находит, что мы живем слишком беззаботно, и желает, чтобы мы принялись за дело...

— Черт бы его побрал!.. Ему легко желать...

— Он ничего не хочет слушать, и нам волей-неволей надо будет начать действовать...

Бастьен, по прозванию Макарон, ничего не отвечал, но лицо его выражало глубокое удивление.

— Впрочем, есть средство избавиться от этого... — сказал Сен-Маглуар после минутного молчания...

— Какое?..

— Или отсрочить...

— Говорите, говорите, патрон, что надо делать?..

— Ты должен отправиться к Фалькетти...

— Отправляюсь...

— Ты объяснишь ему, что я решил начать действовать...

— Как?.. Серьезно?..

— Конечно, нет... А затем ловко ввернешь, что, имея сношения с компаньонами Парижа и Франции, ты уверен, что они еще не готовы...

— С удовольствием скажу... Но поверит ли он мне?..

— Должен будет поверить... Он в переписке с корреспондентами главной международной группы, но не знает компаньонов... Уверь его поубедительнее, чтобы он сам просил нас не торопиться... А затем мы что-нибудь сообразим...

— Бегу!.. — вскричал Макарон. — Можете рассчитывать на красноречие... На этот раз я не ударю в грязь лицом...

— На подобном условии я прощаю тебе твою недавнюю неосторожность, но смотри!..

— Не беспокойтесь!.. Прощайте, патрон!..

Барон открыл дверь, и Макарон проскользнул на лестницу.

Под воротами он встретил Жозефа, маленького грума.

— А!.. Господин Робертсон, вы были у патрона?..

— Молчи, мальчик... Я был у господин барон, благодарил за один большой одолжение, который он меня оказывал... и я советывай вам спрятать свой язык за зубы...

— А скажите, пожалуйста, не дадите ли вы мне совета относительно завтрашних скачек?..

— Скачки? Мой больше нет там служить...

— Вот это досадно, — вздохнул грум. — Что же вы делаете теперь?..

— Ничего!.. — гордо отвечал Макарон, удаляясь.

«Удастся ему или нет?.. — думал в это время Сен-Маглуар. — Во всяком случае, благодаря уверениям Макарона, Фалькетти подумает, что я начал действовать, и снова вернет мне свое доверие... Теперь это самое главное!.. Мне нужно недельку-другую, и я спасен!.. Энергии еще хватит!.. Я выходил победителем и из более неприятных положений!..»

Это была правда, но Сен-Маглуар забыл, что тогда он был моложе, сильнее, менее хлопотал о роскоши и удовольствиях и, главное, не был влюблен. Не ведая приливов страсти, его голова всегда была на месте. Это был человек сильный, бессердечный, готовый, если было необходимо, ради собственных интересов, пожертвовать любым мужчиной или женщиной, другом или любовницей. Он уничтожал всех, которые любили его и были преданы ему. Чувства жалости и сострадания ему не были известны!..

В Кайенне, чтобы заслужить расположение администрации, он без малейших упреков совести подставил своих товарищей-анархистов, доверившихся ему, под ружейные выстрелы. В Лондоне без помощи Фалькетти и Макарона Елена с ребенком, наверно, умерли бы на мостовой. Какое ему дело было до двух несчастных существ? Он только что видел своего ребенка мертвым и не проронил ни одной слезинки, не почувствовав ни малейшего раскаяния. Он забыл все и всех ради одной Жермэн.

Однако теперь положение дел было куда опаснее, чем раньше.

Фалькетти успокоится на некоторое время, это правда, но существовал Макарон, который, несмотря на свои клятвы, в один прекрасный день мог снова напиться и снова проболтаться, и, может быть, хуже, чем в этот раз. И, как бельмо в глазу, торчал Дюлак, сумасшедший, ревнивый любовник. А Сен-Маглуар прекрасно знал, как опасно иметь дело с подобным субъектом. От Дюлака можно было ожидать всего. Он мог в припадке ревности и любовного отчаяния выдать всех с головой.

Даже добрая и кроткая Елена, брошенная и обманутая любовница, казалось ему опасной. Правда, пока ее преданность брала верх над остальным, но кто поручится, что в конце концов она не захочет сбросить цепи?..

Необходимо быть все время настороже и наблюдать, не спуская глаз.

— Ну, еще не все потеряно!.. — вскричал Сен-Маглу­ар. — Не следует терять времени... За дело и сейчас же!..

Он позвонил. Вошел слуга.

— Присутствие окончено?.. — спросил барон.

— Никак нет... Теперь всего три четверти пятого, а занятия обыкновенно оканчиваются в пять...

— Передай, чтобы без меня не расходились... Я сейчас приду... А пока попроси ко мне господина Беркера.

— Слушаю, господин барон...

Глава 16. Новые аферы

XVI. Новые аферы

Спустя пять минут англичанин входил в кабинет банкира Несмотря на то, что Беркеру показалось странным, что Сен-Маглуар желал его видеть перед закрытием банка, чего еще никогда не случалось, лицо англичанина по-прежнему оставалось бесстрастным. Этот человек никогда и ничему не удивлялся.

— Вы сделали все, что я вам говорил утром?.. — спросил барон.

— Почти...

— Подозрительные бумаги изъяты из продажи?..

— Да, бóльшая часть... остальные мы получим завтра, кроме тех, разумеется, которые арестованы...

— Нужно во что бы то ни стало добыть их... Завтра я увижусь с прокурором республики... На какую сумму там?..

— С теми, которые мы еще не пустили в продажу...

— Я спрашиваю общую цифру... Вы, надеюсь, подсчитали?..

— Семь миллионов пятьсот восемьдесят восемь тысяч франков...

— Гм... Пускать их в продажу опасно... Однако они могут покрыть наши убытки...

— Навряд ли!.. — усомнился Беркер.

— Наверно!.. — утверждал барон. — Слушайте... Раз банк Сен-Маглуар оплачивает полностью без замедления подозрительные бумаги, которые он получил, уверенный в их правильности, почему он не может точно так же и продавать их?.. Репутация банка от этого не поколеблется, да и бумаги, вышедшие отсюда, не станут уж так внимательно рассматривать...

— Это возможно... тем более что подделку очень трудно заметить...

— Значить, решено!.. Попросите ко мне главного кассира и главного бухгалтера...

Англичанин не спеша исполнил приказание своего принципала. Кассир и бухгалтер, очень удивленные, стояли перед бароном.

— Сколько у нас наличных в кассе?.. — обратился Сен-Маглуар к кассиру.

— Свободных сумм, господин барон?.. — спросил тот.

— Да...

— Пятнадцать тысяч франков...

— Немного!..

— Мы только что выплатили...

— Да, два с половиной миллиона... Я знаю... Но не беда... Будем оперировать с тем, что у нас есть... Завтра представят и вексель, выданный мною на имя архитектора Реньяра... Вы уплатите...

— Но позволю напомнить господину барону, что необходимо свести счеты с Амстердамским банком...

— Ну и что же?..

— Кроме того, с Лиссабонским...

— В чем же дело?..

— Я боюсь, что буду не в состоянии погасить эти долги... У нас нет в виду никаких получений...

— Не беспокойтесь, я сам позабочусь об этом...

Кассир молча поклонился, как человек, привыкший безропотно повиноваться. Служащие Сен-Маглуара имели безграничное доверие к своему патрону.

— Посмотрим теперь завтрашний биржевой бюллетень... — продолжал барон, подзывая знаком бухгалтера.

— Как штирийские копи?.. — спросил он.

— 309,25, господин барон.

— А вчера?..

— 320...

— Упали, значит?.. Гм...

— К несчастью, господин барон, у нас их огромное количество... и разница очень ощутительна... Несомненный убыток...

— Но легкопоправимый, — отвечал спокойно Сен-Маглуар. — Завтра утром вы зайдете к двум или трем менялам и поручите им как можно больше скупить этих акций...

— Покупать?.. — вскричал пораженный бухгалтер. — Но ведь я только что сообщил господину барону...

— Что они падают?.. Да, я это слышал... И потому-то я хочу их поднять...

— Извините, я никак не могу понять... — прошептал смущенный бухгалтер...

— Да я вас и не прошу понимать, — резко прервал банкир. — Только исполняйте в точности мои приказания...

— А, я понял!.. — вскричал кассир, очень довольный доказать свою догадливость перед патроном. — Видя, что все бросились покупать их, успокоенные владельцы не захотят расстаться с ними, и это моментально поднимет упавшие акции...

— Вы умный человек!.. — сказал Сен-Маглуар, улыбаясь. — Я не забуду вашей сегодняшней прозорливости.

— Но, — запротестовал обиженный бухгалтер, — чем же покрыть подобный непредвиденный расход?..

— Относительно этого вы поговорите с господином Беркером, получившим от меня необходимые инструкции... Теперь можете идти...

Служащие удалились, восхищаясь хладнокровием банкира, никогда не теряющего головы.

— Итак, с этой стороны я спокоен... — сказал Сен-Маглуар, оставшись один. — Я не потерял даром времени... Теперь к Жермэн!..

Расчеты барона вполне оправдались. Менялы, довольные действовать по поручению знаменитого банкира Вандомской площади, охотно принимали фальшивые бумаги. Гарантии!.. Да разве могла о них зайти речь, когда в деле участвовал Сен-Маглуар!.. Всем было известно, что он всегда платит.

На бирже тоже все шло как по маслу: штирийские акции полезли в гору, их разбирали настолько усердно, что к полудню почти невозможно было получить их. К вечеру они дошли до 321, на другой день до 355! Успех превзошел даже ожидания Сен-Маглуара, владевшего теперь тремя четвертями их.

Когда спрос на них поднялся до максимума, банк понемногу начал выпускать их, и акции, которые могли разорить его, теперь принесли огромные барыши!

Все верили в счастливую звезду ловкого банкира.

С этого дня Сен-Маглуар почувствовал, что останавливаться нельзя, и начал действовать, но, увы, не с прежним расчетом, а с азартом, пускаясь в самые рискованные спекуляции. Ничто не страшило его!..

Он, не задумываясь, основал новое анонимное общество добывания золота из морской воды, названное им «Обществом сокровищ Амфитриты». Идея показалась настолько интересной, что подписка покрылась в семь раз.

Для основания этого общества Сен-Маглуару понадобилось продать все имевшиеся у него штирийские акции, которые моментально упали. Это был ужасный крах! Возмущенные пайщики, фактически убедясь, что первый дивиденд «Сокровищ Амфитриты» был фиктивный и что банкир Вандомской площади бессовестно надул их, подняли процесс. Было даже назначено следствие, но влиятельные друзья Сен-Маг­луара, так как он имел связи во всех слоях общества, вскоре постарались затушить его. Имея в своем распоряжении несколько журналов, барон сумел выставить все в совершенно ином свете и, несмотря ни на что, вышел оправданным из Дворца Правосудия.

Лемуэн после этой истории смутно почувствовал, что Сен-Маглуар и Розэн одно и то же лицо... В ту трагическую ночь, когда он застал Елену у постели умирающего ребенка, странное предчувствие смутило его при виде этого проходимца барона, мужа прелестной женщины, которую доктор когда-то любил.

Но тогда он постарался успокоить свои подозрения. Важный финансист, достигший могущества, не мог быть фантастическим Розэном, убийцей Лавардана, которого тщетно разыскивала Олива.

Однако доктор принадлежал к числу лиц, не поддающихся первому впечатлению, чтобы не находиться постоянно в зависимости от собственного мнения. Он боролся с ним, тем более что и наружность барона совершенно не сходилась с портретом Розэна, созданным воображением Лемуэна. Это, конечно, два разных лица. Даже получив сведения, очень сходные с приметами барона, от тех, которые когда-то знали Розэна, доктор все еще не верил. Если бы можно и было обвинять людей по таким незначительным приметам, то многие бы пострадали.

Но когда влиятельные особы вмешались в процесс «Сокровищ Амфитриты», защищая ловкого банкира, и когда Лемуэн, по просьбе Кардэка, присутствовал в суде, он снова подумал, что предчувствия не обманули его. Что-то внутри его говорило, что каким-нибудь способом ему удастся узнать прошлое этого таинственного барона, и он начал усиленно наблюдать за ним.

Разумеется, если бы Сен-Маглуар, заметил, что за ним следят, он немедленно бы принял меры к прекращению подобного любопытства, но он, довольный, что нажил несколько миллионов, ни на что не обращал внимания.

Лемуэн же не успокаивался. Ах, если бы Елена заговорила! Однако доктор был настолько тактичен, что не решался заговорить с ней на эту тему. Да и с чего начать подобный разговор?..

Он довольно часто виделся с молодой женщиной, приходя в отель, где Сен-Маглуар показывался все реже и реже. Лемуэн остался для Елены искренним другом, и его порядочность не позволяла ему продолжать романа, так несчастно прерванного. Он считал ее действительно замужней и находил нечестным искушать.

Теперь же с каждым днем все яснее и яснее ему казалось, что Сен-Маглуар был несомненно авантюристом и очень опасным. Но с какой стороны подступиться к нему?.. Казалось, что все вокруг него слепы. Попробовать поговорить на эту тему с кем-нибудь Лемуэн опасался и решил терпеливо ждать удобного момента.

Доктор следил за Сен-Маглуаром, как за опасно больным, не посвящая, однако, в свои наблюдения госпожи Лавардан, с которой виделся ежедневно.

Она была точно так же уверена, что Розэн попадется в ее руки, но как, где и когда, она не могла отдать себе отчета. Она знала, что это будет нелегко, но тайный голос шептал ей, что в конце концов ей удастся отомстить за смерть мужа.

Лемуэн, изучивший ее нервный и впечатлительный характер, обходился с ней осторожно и скрывал свои подозрения. Узнай только она, что он подозревает Сен-Маглуара, никакие силы, ничье влияние не остановили бы молодой женщины потребовать правосудия. Тогда все было бы потеряно! Ее не стали бы слушать и вновь признали бы сумасшедшею, а Сен-Маглуар, извещенный об этом, постарался бы ускользнуть. Он, наверно, бежал бы, если бы почувствовал опасность, и остался бы, если бы заранее был уверен в победе.

Такого же мнения держался и Кардэк, вполне согласившийся с взглядами Лемуэна, и оба они составляли планы более удобной поимки преступника.

Что касается госпожи Лавардан, Лемуэн поддерживал в ней надежды, отсрочивая начало действий под всевозможными предлогами, как то же самое проделывал Сен-Маглуар с Фалькетти...

— Подождите!.. — говорил доктор вдове при каждом ее визите. — Ручаюсь в успехе, если только мы не станем торопиться...

К несчастью, он замечал, что если нравственно она и была еще сильна, то истощалась физически, живя слишком скромно и отказываясь от самого необходимого, чтобы избегнуть долгов.

Госпожа Лавардан была натурой слишком гордой, чтобы просить помощи у кого бы то ни было, и Лемуэн, желая облегчить ее существование, достал ей у одной своей знакомой, женщины очень богатой, место учительницы музыки, которая ей щедро платила. Олива и не подозревала, кому она обязана этим.

Однажды, будучи у Елены, видя ее одинокой, доктору пришла мысль поместить Оливу в ней, находя, что вдова окажется там очень полезной.

После смерти сына Елена страдала, правда, больше нравственно, чем физически, так как барон и не думал скрывать свое пренебрежение к жене, поглощенный всевозможными аферами и страстью в Жермэн Рэваль, чем только ухудшал положение несчастной матери. Елене был необходим человек, который бы позаботился о ней, друг способный посочувствовать, и Лемуэн нашел, что госпожа Лавардан как нельзя более подходит для этой цели.

Характеры и положения обеих женщин были достаточно сходны: обе живые, энергичные, добрые, великодушные, способные на самую глубокую преданность, обе перенесли глубокое горе: Олива оплакивала убитого мужа, Елена — умершего сына и исчезнувшую любовь, и доктор сознавал, что на несчастье обеих существовал один палач, заставивший их страдать, — Розэн. И доктор решил их соединить.

С Еленой поладить было нетрудно, она соглашалась со всеми желаниями своего старого друга и на этот раз тотчас же согласилась, едва доктор заикнулся, но как убедить Оливу?

— Теперь более чем когда-либо, — говорил он ей однажды, — я думаю, что мы не далеки от цели!..

— Вы мне много раз это говорили!.. — грустным голосом сказала госпожа Лавардан.

— Это потому, что я давным-давно иду по одним и тем же следам и чем больше вникаю в подробности, тем сильнее убеждаюсь.

— А кого вы подозреваете?.. Отчего вы скрываете это от меня?

— Оттого, что малейшая неосторожность все испортит... Я могу сказать только, что человек, которого я подозреваю, богат, могуществен, смел и ловок, и, чтобы бороться с ним, нужно запастись терпением... Подождите же немножко...

— Ах, доктор, я уж так давно жду!..

— Мне хочется предложить вам одну вещь, на которую вы должны согласиться в интересах нашего дела...

— Говорите, говорите, — вскричала заинтересованная вдова, — что такое?..

— Одна моя очень богатая знакомая, страдающая не меньше вас, нуждается в особе, которая поселилась бы у нее и дала бы ей нравственную поддержку, а так как это не входит в обязанности компаньонки...

— Продолжайте...

Лемуэн, не называя Елены, рассказал о положении брошенной жены и убитой горем матери вследствие смерти ее единственного ребенка.

— Если вы будете около нее, — заключил он, — вам не придется заботиться о своем существовании, и тогда вы можете спокойнее отдаться своей мести, и я даже уверен, что Розэн, вращающийся в высшем обществе, бывает там; значит, вы увидите его, и это значительно облегчит наши проекты...

— Я готова!.. — вскричала Олива. — И клянусь быть постоянно настороже!..

Доктор достиг своей цели. Его дорогая Елена перестанет быть одинокой, и все действия Сен-Маглуара будут строго контролироваться.

«Это важный вопрос!.. — думал он. — Раз Олива поместится в отеле на Елисейских полях, я, наверно, узнаю много интересного. Благодаря домашнему шпиону, не подозревающему своей роли, я, наверно, останусь победителем в этой трудной борьбе!»

Глава 17. Влюбленный

XVII. Влюбленный

Когда банкирский дом Сен-Маглуара встал на прочную ногу, барон открыл Дюлаку кредит на миллион франков, чтобы помочь бывшему журналисту осуществить свою мечту — основать лирический театр. Конечно, подобная сумма могла оказаться недостаточной при созидании такого большого предприятия, почему Сен-Маглуар, не задумываясь, понемногу увеличивал ее. У него имелся свой расчет, он был уверен, что не напрасно швыряет деньгами. Дав возможность Дюлаку превратиться в директора театра, он тем самым избавлялся от его контроля, начинавшего раздражать влиятельного банкира Вандомской площади.

Дюлак же, увлеченный своей фантазией, ничего не замечал. Он мечтал создать независимый театр, вроде парижского «Свободного», предполагая знакомить публику с новыми операми непризнанных гениев, так сказать, анархистов искусства, отрицающих Вагнера, Гуно, Мейербера, надеясь на эту удочку поймать падких до всяких новинок парижан. Он говорил об искусстве громкими фразами и, казалось, всей душой отдавался своей идее, тогда как на самом деле думал только об одной Жермэн Рэваль, чтобы предложить ей самый соблазнительный ангажемент, рассчитывая снова купить ее благосклонность массой золота, и ради этого тратил деньги, даваемые ему Сен-Маглуаром, а лирический театр по-прежнему оставался в проекте.

Когда будущий директор театра узнал о связи барона с Жермэн, он впал в неистовство и ревновал до сумасшествия. В порыве отчаяния ему несколько раз приходило в голову отделаться от барона. Хотя Сен-Маглуар и остерегался посвящать Дюлака в свои тайны, но Макарон в пьяном виде проболтался об изготовлении золота, и ревнивому любовнику стоило сказать только одно слово, чтобы погубить счастливого соперника.

Однако Сен-Маглуар не дремал и быстро понял положение дел. Во что бы то ни стало было необходимо укротить расходившегося и опасного влюбленного. И вот в один прекрасный день барон пригласил к себе ничего не подозревающего Дюлака и в самых дружеских выражениях объявил ему, что, желая ускорить осуществление заветной мечты Дюлака, он уже снял театр Сары Бернар, уехавшей на гастроли в Австралию, почему новый директор может немедленно же вступить в отправление своих обязанностей. Сен-Маглуар очень ловко дал понять Дюлаку, что его ухаживания за Жермэн, преувеличенные молвой, клонятся исключительно к тому, чтобы заставить ее согласиться поступить примадонной в новый театр.

Дюлак был тронут до слез подобным откровенным признанием, он забыл всю злобу, которую питал к барону, и бросился в его объятия. Сен-Маглуар тоже казался искренно взволнованным, гордясь в душе превосходной выдумкой. Препятствия, стоявшего поперек его дороги, более не существовало и ради этого стоило пожертвовать каким-нибудь лишним миллионом, вложенным в операцию банкирского дома наивными клиентами.

Спустя несколько дней директор театра послал приглашение Жермэн Рэваль явиться для подписания контракта, заранее соглашаясь на все ее условии.

Поступив в «Оперу», молодая женщина очень редко появлялась на сцене, где не имела особенного успеха, несмотря на свою необыкновенную красоту и талант. Ей не удалось достигнуть той славы, о которой она мечтала. Слишком надменное отношение с товарищами испортило ее артистическую карьеру, и она с удовольствием перейдет к Дюлаку, предвидя, что в новом театре ее положение будет значительно прочнее.

— Очень мило с твоей стороны, — сказала певица, улыбаясь, входя в кабинет директора и протягивая ему руку, — что ты не забыл своей маленькой Жермэн. Ты, значить, больше не сердишься на меня? — прибавила она, ласкаясь к нему, как кошка.

— Да разве я могу сердиться?.. — вскричал Дюлак. — Ты знаешь, как я люблю тебя!.. Ты заставила меня жестоко страдать, но я тебе прощаю и все забуду, если ты согласишься служить в моем театре... Тогда, я надеюсь, ты станешь ко мне немножко благосклоннее...

— Ты умный человек и у тебя доброе сердце!.. — ответила актриса. — Я готова петь любую партию, какую ты сам мне назначишь... Что же касается моей благосклонности, я заранее обещаю любить тебя... но как друга, товарища...

Дюлак побледнел, его лицо исказилось от отчаяния и губы задрожали.

— Значит, возврата к прежнему быть не может?.. — спросил он изменившимся голосом.

— Мой друг, мертвые не воскресают!.. Но постой, скажи мне, неужели ты вызвал меня только за тем, чтобы говорить о таких пустяках?.. Поговорим серьезно... ты директор театра, ты хочешь поставить искусство на должную высоту и приглашаешь меня... Это как раз то, о чем я постоянно мечтала...

Лицо Дюлака засияло.

— Да, — сказал он, — и я, наконец, могу осуществить свою идею!.. Мой театр, ручаюсь, вскоре станет единственным в Европе!.. Я хочу открыть его как можно помпезнее!.. Сезон начнется оперой-феерией, самой оригинальной, удивительной!.. Вот ты увидишь... Либретто составлено Сен-Форьяном, превосходным поэтом, по «Буре» Шекспира, а музыка, написанная Жозефом Бюккуа...

— Я знаю его... — прервала Жермэн. — Он талантлив, но, Боже, какая рожа!.. Ты знаешь, еще нигде никогда не исполняли ни одного из его сочинений...

— Потому-то я и ухватился за него... Можешь быть спокойна, когда он выступит у меня, весь Париж заговорит о нем... Мне необходимо, чтобы ты пела Титанию...

— Очень рада, мой милый директор!.. Но скажи мне, откуда ты добыл столько денег?..

— Ты хочешь знать?.. Изволь... От барона, которого ты боготворишь!..

Дюлак пристально смотрел в глаза Жермэн. Актриса, нимало не смутившись, расхохоталась.

— И ты меня ревнуешь к нему?.. Мой бедный друг, до чего ты глуп!.. Барона нельзя любить, он слишком красив и пользуется слишком большим успехом у женщин, чтобы принадлежать одной... Но я солгала бы и ты перестал бы меня уважать, если бы я не созналась, что очень благодарна ему за некоторые неоцененные услуги, которые он так любезно оказал мне... Больше ничего!.. Ничего!.. Ни-че-го!.. — протянула она, лукаво щелкнув своим розовым ноготком по жемчужным зубкам. — Он за мной ухаживает, как и за прочими... — прибавила она. — Мы немножко флиртуем, когда я пою на его вечерах... Он мне платит по-царски...

— Я заплачу втрое!.. — вскричал Дюлак странным голосом, в котором слышались и угроза, и ласка в одно и то же время. — Я дам тебе такое жалованье, какого никогда не получала ни одна самая знаменитая певица в мире!.. Лирический театр не остановится перед расходами, а его директор ничего не пожалеет для Жермэн Рэваль!..

— Тебе надо только полечиться немножко от любви!.. — засмеялась певица. — Я позову доктора...

— Ледышка!.. — простонал Дюлак, снова впадая в отчаяние.

— Ну, ну, полно, глупый!.. — прошептала Жермэн, придвигаясь к нему и взяв его за руки. — Не делай меня злее, чем я есть на самом деле... Я не сомневаюсь, что ты любишь меня, я это чувствую, вижу... Ты надеешься, что я снова полюблю тебя... Я не буду лишать тебя этой надежды... Поживем — увидим!.. Дай мне обдумать все хорошенько... придти в себя... Ну, а теперь, служа у тебя, мы будем видеться ежедневно... Попробуй хорошенько поухаживать за мной... Это пока, а дальше... Кто знает, что может случиться?..

Это объяснение заставило Дюлака покраснеть от удовольствия. Глаза анархиста и директора заблестели. Он вскочил и хотел обнять Жермэн, но она быстро увернулась.

— Ты права!.. — вскричал он. — Я должен завоевать тебя!.. Вот партия «Бури»... Постарайся ее поскорее разучить... Когда будешь твердо ее знать, я назначу репетицию с оркестром... Бюккуа покажет тебе нюансы и оттенки, и ты убедишься, что он настоящий артист... Затем мы подумаем о твоих костюмах, которые должны быть ослепительно эффектны... Я ничего не пожалею для этого!..

— Мой друг, ты невольно подкупаешь меня... Право, не пойму, что со мной делается... Жалею ли я тебя или боюсь?.. Я слишком взволнована... До свидания... — Она протянула ему ручки, которые наивный малый покрыл бесчисленными поцелуями, и быстро вышла, соблазнительно шурша своими юбками. В дверях она остановилась: — Она не покорилась мне, и я ее убила!.. — вскричала актриса, встав в трагическую позу. — Прощай!.. — крикнула она просто, захлопнув дверь перед самым носом Дюлака. В коридоре раздался ее звонкий смех.

Немножко взволнованный директор вернулся к своему бюро, с наслаждением вдыхая аромат духов, оставленных Жермэн.

— Еще не все потеряно!.. — шептал он. — Она более взволнована, чем хотела показать это... Она смеется, чтобы скрыть смущение... Я так ее люблю, что в конце концов и она полюбит меня!..

Глава 18. Новое преступление

XVIII. Новое преступление

«Буря», роскошно поставленная, при хорошем составе исполнителей во главе с Жермэн Рэваль, имела шумный успех, о котором гремели все газеты. Бюккуа стал известностью, и лирический театр вошел в моду, делая ежедневно полные сборы.

Страсть барона к певичке усиливалась все больше и больше. По окончании спектакля его изящный экипаж постоянно ожидал артистку, увозя любовников в какой-нибудь модный ресторан.

Вскоре Дюлак стал ясно замечать, что Жермэн над ним издевалась. Но чего ни простит безумно влюбленный!.. Чтобы снова обладать ею, он готов был на все! У него было предчувствие, что когда-нибудь Жермэн наградит его за долготерпение, и как будто бы не ошибся в расчете. С возрастанием успеха актриса делалась любезнее с Дюлаком. Рано или поздно она, конечно, упадет в его объятия, но теперь он злился, ревновал и ненавидел Сен-Маглуара, этого вора его любви, как он называл банкира.

Он мечтал построить адскую машину по плану Фалькетти, чтобы взорвать отель на Елисейских полях или маленький домик в Отёйе, когда любовники будут там ночью наслаждаться. Он даже пробовал несколько раз привести свой план в исполнение, но у него не хватало силы воли. Достаточно было слова, взгляда или пожатия руки Жермэн, чтобы он моментально успокаивался и находил смешными все проекты своего мщения.

«Конечно, — думал он, — Жермэн не может искренно любить Сен-Маглуара!.. Да и барон вряд ли питает серьезные чувства к ней... Наверно, — утешал себя влюбленный, — они ведут себя так только внешне... О чем мне беспокоиться?.. Жермэн будет принадлежать мне... Может быть, она обходится с ним так умышленно, чтобы сохранить мне кредит, которым я у него пользуюсь?.. Но все-таки пора кончить эту комедию!»

Барон же со своей стороны точно нарочно раздражал ревность Дюлака. Он держал себя с ним, как с совершенно посторонним, и старался встречаться только в театре, где они обменивались самыми банальными фразами.

— Послушай, — вскричал однажды Дюлак, раздраженный более, чем обыкновенно, — мне необходимо серьезно с тобою поговорить.

— Отлично!.. — сказал спокойно Сен-Маглуар. — В чем дело?..

— В Жермэн!..

Барон все понял.

— Мой друг, — засмеялся он, — позволь тебе сказать, что это не входит в твои обязанности директора... Я дал тебе театр и не вмешиваюсь в твои дела... И тебе нет никакой надобности совать свой нос в мои...

— Но я хочу объясниться, — настаивал Дюлак.

— До свидания, милый директор!.. — ответил барон, направляясь к уборной Жермэн.

Прелестная женщина в это время выходила, закутанная в кружево, и, точно не замечая Дюлака, взяла Сен-Маглуара под руку. Несчастный любовник видел, как они сели в карету, и слышал приказание барона: «К Максиму!» Дюлаку почудилось даже, что Жермэн смеялась, садясь в карету.

— А!.. — прорычал он. — Она смеется надо мной!.. Погоди же!..

На этот раз его чаша переполнилась. Дюлак вскочил в проезжавший фиакр и помчался вслед за парочкой в улицу Рояль. Сначала он предполагал ворваться в их кабинет и убить на месте обоих. Вытащив из кармана револьвер, он убедился, что все шесть стволов заряжены.

Если бы ресторан «Максим» помещался ближе к театру, барон и Жермэн, вероятно, покончили бы свое существование, но продолжительная езда мало-помалу привела Дюлака в себя и он нашел массу причин отложить свою первоначальную мысль. Не выдать ли ему Сен-Маглуара?.. Нет, нет!.. Он рассчитается с ним иначе!..

Подъехав к «Максиму», он расплатился с фиакром и стал бродить по противоположной стороне, наблюдая за окнами отдельных кабинетов со спущенными шторами, на которых ясно отражались силуэты посетителей. В одном из них он тотчас же различил силуэты Жермэн и барона, обнимающего ее.

— О, Жермэн, Жермэн!.. — шептал он, сжимая кулаки.

Кучера и лакеи, ожидавшие своих господ, с удивлением рассматривали мрачного господина, разговаривавшего с самим собой и шагавшего взад и вперед мимо окон, точно голодный перед съестной лавкой. Один уверял, что это пьяница, забывший дорогу домой, другой утверждал, что это рогатый муж. Насмешки сыпались со всех сторон, но Дюлак ничего не замечал, ничего не сознавал. Отчаяние овладело им и, чтобы не упасть, он прислонился к фонарному столбу, глядя пристально на окно, в котором мелькали знакомые ему тени. Сколько времени простоял несчастный, он и сам не знал.

Но вот мало-помалу окна потемнели: начался разъезд.

Купе в одну лошадь подкатило к подъезду. Никто бы и не обратил на него внимания, если бы на козлах не сидел китаец. Это купе принадлежало Сен-Маглуару, а в роли кучера фигурировал наш знакомец Ю.

Появился барон, поддерживая за талию Жермэн. Он помог ей войти в купе и вскочил вслед за нею.

Видя любимую женщину в объятиях другого, Дюлак, сам не сознавая, что делает, побежал за быстро катившимся купе. Он не чувствовал ни одышки, ни усталости. Через несколько минут он догнал экипаж и вскочил на заднюю ось.

Казалось, никто не заметил этого. Лошадь мчалась крупной рысью не почувствовав лишней тяжести.

«Они едут в Отёй... — подумал Дюлак. — Значит, и Фалькетти известно об их связи!»

Тем хуже! Он доедет до домика, спрячется в саду и, когда бессовестные создания будут в постели, войдет, и тогда увидим!.. Сгорая желанием мести, ему казалось, что у него хватит достаточно силы и смелости бороться с целым миром. Но его решение быстро охладилось, когда он вспомнил, что таинственный дом в Отёйе, по уверениям Бастьена, походил на укрепленный замок, снабженный необыкновенными приспособлениями, не дающими возможности постороннему пробраться туда. Каждый, кто рискнул бы на это, попался бы в капкан. Дюлак сознавал свое бессилие и скрежетал зубами, проклиная неверную и ее счастливого обладателя.

Доехав до Отёй, купе, вместо того, чтобы остановиться у подъезда, объехало домик и подкатило под ворота. Сен-Маглуар почти на руках вынул Жермэн и дотронулся до электрической кнопки. Дверь открылась сама собою и, пропустив приезжих, так же бесшумно захлопнулась. Дюлак не успел еще придти в себя, как купе въехало во двор возле хорошенького садика, а ворота автоматически закрылись.

«Я в крепости!.. — подумал Дюлак. — Отступать поздно! Но не беда!.. Вредно быть слишком мудрым!.. Имей этот проклятый Розэн привратника, он бы теперь знал уже, что я здесь, а пока у меня есть время собраться с мыслями... Во всяком случае он меня увидит... и я буду отомщен...»

Дюлак был храбр, но ревнив до безумия. Он находился под влиянием страсти, которая самого скромного человека доводит до преступления.

Он соскочил с экипажа и, незамеченный китайцем, проскользнул в садовые кусты, ощупывая в темноте револьвер. Хладнокровие мало-помалу возвращалось к нему. Ночь была темная, и ветер выл между ветвями деревьев.

«Настоящая трагическая декорация...» — подумал Дюлак.

В этот момент окно в первом этаже осветилось. Это была спальня, где находился Сен-Маглуар с Жермэн. Страдания, мучившие его, когда он прогуливался около «Максима», еще сильнее охватили несчастного. Он не мог дольше сдерживаться. Дюлак бросился к окну; но вдруг почувствовал, что запутался ногами в тонкой проволоке, и, не имея сил освободиться, упал на колени. Кое-как распутав сетку, он вскочил и собирался убежать...

Поздно! Послышались электрические звонки, и место, где находился Дюлак, вдруг осветилось. Дверь быстро открылась, и две тени появились на пороге: банкир и преданный ему Ю.

Сделав знак китайцу, барон быстро подошел к Дюлаку, пораженному, как громом, всем происшедшим.

— Очень жалею, — сказал Сен-Маглуар, задыхаясь от злости, — что я заставил тебя так долго ждать... Но я был принужден позаботиться о прелестной особе, которую ты хорошо знаешь. Если бы она заснула раньше, я бы давно уже был к твоим услугам...

— Разве ты подозревал, что я здесь?.. — шептал растерявшийся влюбленный.

— Ха, ха, ха!.. — расхохотался бандит. — Неужели ты воображаешь меня настолько наивным, что я не заметил твоего преследования... Я видел, как ты подкарауливал нас у «Максима», но... я не люблю скандалов... Я приказал Ю не мешать тебе проникнуть сюда, чтобы здесь рассчитаться с тобой... Это и умнее, и вернее!.. Я бы мог жестоко наказать тебя за нескромность... Согласись, что подло так шпионить... Однако, памятуя нашу старую дружбу, я прощаю тебя... Мне жаль тебя, мой милый... Что с тобой?.. Ты сходишь с ума...

— Жермэн!.. — рыдал Дюлак. — Я хочу Жермэн... Отдай мне ее, она моя!..

— Вздор!.. Помни, мой милый, что Жермэн свободна располагать своим сердцем и имеет полнейшее право выбирать... Она выбрала меня... Я люблю ее...

— Неправда, ты ее не любишь!..

— Ошибаешься!.. Мы любим друг друга!.. — нарочно с особым ударением сказал Сен-Маглуар. — Она всецело принадлежит мне... И ты лучше сделаешь, если навсегда откажешься от нее, мой бедный Дюлак!.. Ступай отсюда, я выпущу тебя... Ты видишь, до чего я великодушен...

— О, — вскричал Дюлак, — я бы давно мог отделаться от тебя, открыв, кто ты... барон Сен-Маглуар — беглый каторжник!.. Ха, ха, ха!.. Розэн — мошенник, вор, убийца, фальшивомонетчик, анархист и шпион!.. Какой скандал был бы повсюду... Но я щадил тебя...

— Ты слишком любезен!.. — прервал барон. — Но только говоришь и делаешь одни глупости!.. Ты умный, красивый мужчина, вскоре разбогатеешь, жизнь улыбается тебе, и вдруг ты ссоришься со старым товарищем из-за продажной девки, так как ты знаешь лучше других, кто она такая... И она тебя не любит!.. Твой час прошел!..

— Я хочу ее и буду иметь!.. — рычал Дюлак.

— Однако довольно на этот раз... Теперь поздно или, вернее, рано, у меня женщина, и я нахожу лишним спорить с сумасшедшим, когда меня ждут ее объятья... Ты смешон, как обманутый муж!..

— Подлец!.. — вскричал Дюлак, хватаясь за револьвер.

Сен-Маглуар не пошевелился.

— Полно, мой милый... Право, мы точно разыгрываем с тобой мелодраму из «Амбигю»... И неужели же у тебя хватит силы воли отправить к праотцам твоего друга, твоего товарища, бедного Гастона, который создал тебе положение, богатство, только потому, что он пользуется ласками женщины, когда-то принадлежавшей тебе и которая, в сущности, достояние всего Парижа... Так не делается между товарищами!..

— Я убью тебя!.. — закричал Дюлак вне себя от ярости.

— Чего ты этим достигнешь?.. К тому же, убив меня, ты не выйдешь отсюда... Достаточно одного моего движения, и китаец расправится с тобой... Никто никогда не узнает, куда ты девался!.. Запомни одно: что бы ты ни придумал, Жермэн не будет принадлежать тебе!..

— На этот раз я не промахнусь!.. — рычал Дюлак, бешеный от злобы, прицеливаясь.

— Глупец, — сказал Сен-Маглуар, — ты сам этого захотел...

Ловким ударом он вышиб револьвер, повалил Дюлака, уперся коленями в его грудь и схватил за горло. Несчастный боролся и хрипел, не будучи в состоянии закричать. Сен-Маглуар сделал знак. Ю быстро подошел и моментально накинул на лицо Дюлака платок, пропитанный какой-то очень пахучей жидкостью. Понемногу директор лирического театра становился все слабее и слабее, пока окончательно не потерял сознания и лежал точно мертвый. По приказанию барона Ю взвалил безжизненное тело Дюлака на плечи и последовал за своим хозяином в дом.

— Ты сам этого захотел!.. — повторял Сен-Маглуар.

Положив тело на диване в одной из комнат первого этажа, барон с помощью какого-то инструмента разжал плотно стиснутые зубы Дюлака, затем ввел длинную трубочку в его горло и, достав из жилетного кармана маленький флакон с ядом, влил в нее содержимое.

— Надо всегда иметь подобное средство под руками, — сказал он, улыбаясь, — мало ли в жизни что может случиться?..

Это был яд, не оставлявший ни малейших следов, к огорчению самых испытанных экспертов.

— Он должен выпить чашу до дна, — острил барон, — иначе в полости рта останутся признаки отравления... Поможем природе...

С этими словами он стал растирать грудь и горло несчастного, чтобы вызвать искусственное дыхание. Дюлак глубоко вздохнул несколько раз, и этого было совершенно достаточно, чтобы яд проник в желудок.

— Теперь все кончено!.. — шептал барон. — Если он еще и не умер, то слишком поздно вернуть его к жизни... Уф!.. — вздохнул Сен-Маглуар, отирая лоб. — Необходимо поспешить отделаться от него... К счастью, мы у себя и никто не подозревает о наших проделках!

Спустя пять минут барон в длинном пальто и мягкой фетровой шляпе, надвинутой на глаза, вышел из дому в сопровождении верного Ю, несшего тело Дюлака. Уложив его в глубине автомобиля, они помчались в Нельи.

Когда авантюристы подъезжали к отелю Жермэн Рэваль, Сен-Маглуар заметил двух полицейских агентов, поэтому, не останавливаясь, прокатил дальше и, объехав по разным закоулкам, снова вернулся к отелю. На этот раз на улице не было ни души. Оставшись перед воротами изящного дома, подаренного бароном певице, автомобилисты вытащили еще не остывший труп Дюлака. Быстро накинув мертвую петлю ему на шею, они повесили труп на решетку, и барон на каменном фундаменте собственными ногами ставил следы подошв, которые производили впечатление, как будто бы Дюлак сам влез.

— Вот превосходное самоубийство!.. — сказал Сен-Маглуар. — И тот врач, который попробует доказать противное, еще не скоро прославится!..

Вскочив на автомобиль, бандиты исчезли в предрассветном тумане. Двумя минутами позднее никто бы и не подумал, что тут только что совершено преступление...

Глава 19. Предположения

XIX. Предположения

Встав на рассвете, доктор Лемуэн за письменным столом заканчивал важную работу, за которой провел двое суток, не выходя из дома. По-видимому, он остался вполне ею доволен, потому что, перечитывая написанное, улыбка удовольствия играла на его лице.

Немного спустя дверь отворилась, и Тереза, не постучавшись, с обычной фамильярностью вошла в кабинет.

— Вот ваш завтрак, сударь... — сказала она, ставя прямо на бумаги большой поднос, на котором аппетитно дымилась чашка шоколада рядом с тарелкой, полной тартинками, и пакетом писем и журналов. — Это невозможно!.. — возмутилась она, взглянув на утомленное лицо Лемуэна. — Вы опять не спали всю ночь?..

— Ошибаешься, Тереза, — ответил доктор, улыбаясь. — В три часа я уже лежал в постели.

— А в пять, поди-ка, снова вскочили!.. Я вас отлично знаю!..

— Нечего меня журить... Два или три часа крепкого сна мне совершенно достаточно... Я никогда себя так хорошо не чувствовал, как сегодня... Разве я плохо выгляжу?..

— Что говорить, очень хорошо!.. — насмешливо заявила Тереза. — У вас такие глаза, точно вы прокутили целую ночь!..

И старуха вышла, продолжая ворчать.

Доктор не сердился на Терезу, зная, что она его любит, и подобные сцены, повторявшиеся четыре или пять раз в неделю, очень забавляли его. Выпив шоколад и просмотрев корреспонденцию, Лемуэн раскрыл первый попавшийся под руку журнал. Вдруг он вскрикнул, не будучи в состоянии удержаться, и прочел вслух, точно не веря своим глазам, следующее:

Парижская драма

Вчера утром, на рассвете, двое полицейских агентов, проходя в Нельи мимо отеля, принадлежащего госпоже Жермэн Рэваль, заметили на воротах решетки висевший труп какого-то мужчины в изящном вечернем туалете. Они поспешили перерезать веревку, но тело не подавало ни малейших признаков жизни, несмотря на все принятые меры. В полицейском бюро, куда доставили труп самоубийцу, в карманах покойного нашли бумаги, удостоверяющие, что покойный был не кто иной, как господин Дюлак, директор нового лирического театра, хорошо известный всему Парижу. Полицейский врач удостоверил, что смерть произошла от удушения. Тело отправлено в морг. Когда эта новость облетела город, сильное волнение охватило всех. Холостой, богатый, крепкого здоровья, владелец театра, дела которого шли блестяще, Дюлак казался одним из счастливейших людей. Все улыбалось ему. Но наружность иногда бывает обманчива! Предполагают, что он наложил на себя руки благодаря сердечным неудачам. Тот факт, что он избрал местом своей смерти дом прелестнейшей женщины, к которой питал несчастную страсть, дает право подозревать отринутую любовь.

— Бедный Дюлак!.. — прошептал Лемуэн, роняя газету. — Он всегда мне казался таким симпатичным малым... Право, он был достоин лучшей участи... Покончить с собой ради какой-то актрисы глупо!.. Не надо близко знать Жермэн Рэваль, чтобы убедиться в ее бессердечности... Она красива, это правда, но разве нет других таких же красивых?.. И почему содержанка Сен-Маглуара...

При этом имени Лемуэн вздрогнул. Он встал и быстро зашагал по кабинету, что-то обдумывая.

— Сен-Маглуар... — шептал он. — Какая мысль!.. Какое подозрение!.. Как это мне сразу не пришло в голову?.. Бедный малый наложил на себя руки от безнадежной любви... Гм... Однако, с другой стороны, Дюлак давным-давно был знаком с этим проклятым Сен-Маглуаром и не мог не знать о его связи с актрисой... Мне говорили, что они были даже на «ты»... Наверно, Дюлак хорошо знал прошлое барона, которого до сих пор никто не может узнать... Впоследствии он мог сделаться опасным свидетелем, помехой... Кроме того, он был влюблен в Жермэн Рэваль... Двойное преступление в глазах человека, которого я называю Розеном и который никогда не имел ни малейших упреков совести... А что, если Дюлак не сам лишил себя жизни?.. Да, да, конечно, это так... Кто же его убийца?.. Разумеется, Сен-Маглуар... На этот раз я, кажется, иду по верным следам... Но... необходимо проверить мои предположения...

Доктор быстро оделся.

— Тереза, — сказал он своей старой служанке, — может быть, меня целый день не будет дома... я вернусь очень поздно... Если кто-нибудь станет меня спрашивать, скажи, что я уехал за город к больному... и никого ни под каким предлогом не пускай в мой кабинет...

— Можете быть спокойны... — проворчала старуха. — Только не понимаю, с чего вам пришла охота рыскать целыми днями, обедать по ресторанам, вместо того чтобы хорошенько отдохнуть дома...

— Ну, полно, полно, — сказал Лемуэн, — успокойся... Сегодня я не буду утомляться, но у меня есть дело, не терпящее отлагательств... Мне было бы гораздо тяжелее остаться дома и ничего не делать... До свидания...

С этими словами доктор быстро спустился с лестницы, сел в фиакр, приказал везти себя к начальнику сыскной полиции.

Так как доктора там хорошо знали, то пропустили прямо в кабинет господина Кардэка.

— Держу пари, — вскричал тот, увидя входящего Лемуэна, — что твой ранний визит вызван вчерашним происшествием.

— Угадал, — ответил доктор.

— И что ты хочешь доказать мне, что смерть Дюлака дело рук банкира Сен-Маглуара или Розэна, беглого каторжника?..

— Что мои подозрения справедливы, доказывает уже то, что ты сам начал говорить об этом... Ты, очевидно, точно так же разделяешь их...

— О, не преувеличивай!.. Разделяю — слишком громкое слово и достаточно далекое от истины... Ты мне так много наговорил об этом романе, придуманном для твоего собственного удовольствия, что когда я узнал о самоубийстве Дюлака, меня тоже охватило подобное подозрение, но только на одну минуту... Теперь я первый смеюсь над этим, как ты видишь...

— И совершенно напрасно... Положим, я ничего не говорю наверняка, но мне кажется, что тут мы найдем нить, которая приведет нас к дальнейшему... С меня достаточно, что ты хоть одну секунду подумал так же, как я... Одинаковое предположение не может так, ни с того, ни с сего придти в голову сразу двум людям...

Начальник сыскной полиции скептически улыбнулся.

— Не смейся, не выслушав меля, — сказал Лемуэн. — Дюлак находился в самых дружеских отношениях с Сен-Маглуаром, который обращался с ним очень фамильярно, что далеко не в его характере... Он даже снабдил его крупным капиталом для открытия лирического театра и называл покойного товарищем прежних печальных дней... Следовательно, Дюлак, наверно, знал прошлое банкира... А если, как мы предполагаем, Сен-Маглуар бандит, этот приятель мог служить большой ему помехой... Не правда ли?..

— Я не противоречу, если Сен-Маглуару действительно есть что скрывать... Но что касается этого, мы витаем в области предположений, а для правосудия этого слишком недостаточно!.. — пожал плечами Кардэк.

— Достаточно твоего сочувствия этому делу. Оно равносильно доказательствам...

Польщенный полицейский самодовольно улыбнулся.

— Но, — продолжал Лемуэн, — пойдем дальше... Сен-Маглуару ничего не стоит убить человека, чтобы избавиться от опасного свидетеля... Барон живет открыто с Жермэн Рэваль, ради которой швыряет деньгами, и кажется серьезно влюбленным в нее... Дюлак тоже ухаживал за ней и ухаживал очень настойчиво... А когда влюбленного отталкивают, он способен на все, чтобы только избавиться от счастливого соперника... Таким образом, помимо всего остального, Дюлак угрожал драгоценной жизни господина барона... Верь мне, я не ошибаюсь...

Начальник сыскной полиции ничего не отвечал.

— Гм!.. — наконец прошептал он. — Все это имеет свои основания... Легко может быть, что Дюлака раньше убили и уже мертвого повесили на воротах дома той женщины, которую он обожал, чтобы отклонить подозрения... Комбинация очень ловкая!.. На трупе не оказалось ни малейших признаков насилия...

— Это ровно ничего не доказывает!.. Необходимо вскрыть тело...

— Я сам так думаю, — ответил Кардэк. — Мы начнем следствие... Прокурору республики как раз повсюду мерещатся преступления, и он обрадуется лишнему случаю проявить свою деятельность... Я откровенно поговорю с ним... Он не разделяет нашего мнения относительно Сен-Маглу­ара. Авось теперь он отнесется к нему несколько иначе... Он с большим удовольствием ухватится за это дело, а раз назначат следствие — вскрытие необходимо...

— Очень хорошо!.. Однако следовало бы произвести его с возможно большей аккуратностью, иначе оно нас ни к чему не приведет... Ах, если бы я был полицейским врачом!.. Да вот что!.. Мой ассистент Оливье Мартэн только что назначен на эту должность... Не можешь ли ты устроить, чтобы вскрытие поручили ему?..

— Нет ничего проще... Подожди меня минут двадцать, я немедленно похлопочу все устроить... До свидания...

Кардэк ушел.

Прошло полчаса, час, но он не возвращался. Доктор, поглощенный своими мыслями, и не замечал, как летело время. Чем больше он думал, тем больше убеждался, что не ошибается в своих подозрениях.

Наконец через полтора часа вернулся Кардэк с улыбающимся, хотя немного задумчивым лицом.

— Дело улажено!.. — сказал он.

— Значит, прокурор республики согласен?.. — спросил Лемуэн.

— Да... Следствие назначено и вскрытие поручено твоему ассистенту... Однако не легко было мне добиться этого... Не потому, что прокурор республики не согласен с нашим мнением, но он опасается последствий... И мне начинает казаться, что мы увлекаемся... А что, если вскрытие ничего не докажет?.. Кто тогда будет виноват?.. Над кем начнут издеваться газеты?.. Кому предстоит головомойка?.. Все посыплется на сыскную полицию и особенно на ее начальника... Вследствие этого и Сен-Маглуар или Розэн будет иметь законное основание претендовать на нас... Он поймет, что его заподозрили. Не забывай, что он человек самый влиятельный в целом Париже, чтобы не сказать — в целой Франции!..

Глава 20. Несостоятельность науки

XX. Несостоятельность науки

Как и предугадал начальник сыскной полиции, вскрытие не дало желаемых результатов. Несмотря на все старания Мартэна и Лемуэна, волей-неволей приходилось придти к заключению, что тут самоубийство, а не преступление.

Положение, в каком нашли тело, и следы ног на фундаменте решетки только подтверждали самый факт.

Сен-Маглуар со свойственной ему ловкостью сразу понял настоящую цель вскрытия и остался очень доволен результатами. Кругом все твердили, что тут очевидное самоубийство и что незачем было затевать следствие.

Доктора применили все средства, чтобы доказать, что Дюлак был отравлен, но кроме аконитина, от впрыскивания которого, правда, подохли мыши, в желудке покойного ничего не нашли подозрительного. Присутствие же аконитина объяснялось очень просто: Дюлак страдал ревматизмом и тяжелой невралгией, почему лечился аконитом. Отыскали даже аптеку, в которой несколько дней назад самоубийца приобрел это лекарство, и утверждали, что в вечер смерти Дюлак жаловался на головную боль.

Насмешки градом посыпались на экспертов. Кардэк, которого вышучивали все карикатурные журналы, сожалел, что впутался в это дело, а Оливье Мартэн отказался от должности полицейского врача. У всех опустились руки, и только Лемуэн оставался убежденным в своих подозрениях.

Сен-Маглуар снова торжествовал, тем более что его имя ни разу не было произнесено в связи с самоубийством Дюлака.

Несостоятельность подозрений подтвердилась еще рельефнее, когда при обыске квартиры самоубийцы комиссар нашел между бумагами покойного черновое письмо, адресованное Жермэн Рэваль, в котором попалась такая фраза: «чтобы никого не обвиняли в моей смерти...». Кроме того, в уборной актрисы нашли скомканную записку самого отчаянного содержания. Этого оказалось слишком достаточно, чтобы вполне убедиться в самоубийстве.

На следующий день после неудачного вскрытия начальник сыскной полиции вызвал Лемуэна.

— Ну, брат, — встретил он его, — благодаря тебе мы шлепнулись в лужу!.. Я предсказывал, что мы только дадим новый повод к насмешкам...

— А я все-таки утверждаю, — прервал доктор, — даю голову на отсечение, что Сен-Маглуар отравил Дюлака!.. И в душе ты согласен со мной...

— Ах, мой друг, я охотно верю, что тут дело не обошлось без знаменитого барона, но я не ученый, не доктор, я только полицейский, даже начальник полиции и, конечно, имею право многое предполагать, но в то же время я и судейский чиновник, а как таковой, не смею действовать согласно с собственным мнением, не заручившись фактами... Если у меня и есть какие-нибудь подозрения, я обязан хранить их про себя, раз высшее начальство не разделяет их... Я только исполняю приказы, которые мне дают... Будь хоть малейший факт в моем распоряжении, я бы знал, как поступить, но у нас кроме довольно туманных подозрений под руками нет ровно ничего!.. А с этим далеко не уедешь... И вот тебе доказательство, мы сидим как раки на мели!.. Я очень мало понимаю в медицине, но на этот раз вижу несостоятельность науки...

— Вздор!.. — вскричал горячо Лемуэн. — Ах, будь у меня побольше свободного времени, я бы немедленно долетел в Берлин, к одному врачу, специально занимающемуся наукой о ядах, и ручаюсь, что с его помощью сумел бы доказать как дважды два, что Дюлак был отравлен...

— Ты все еще упорствуешь? — спросил Кардэк.

— Да, да, да и тысячу раз да!.. И, чтобы оправдаться, пошлю в Германию Мартэна вместе с пузырьками жидкости, добытой из желудка покойного... Мартэн, к счастью, теперь совершенно свободен...

— Бедный малый!.. Ему не повезло... Вот еще одна жертва Розэна... Список их увеличивается с каждым днем...

— И все-таки мы не знаем его как следует!.. — вскричал Лемуэн. — Но что ты скажешь о журнальной кампании, почему-то так горячо отстаивающей самоубийство Дюлака?

— Скажу, — отвечал Кардэк, — что она ведется под несомненным влиянием Сен-Маглуара, но должен прибавить, что знаю наверняка, барон не затратил на это ни одного су...

— Еще бы!.. Он не так глуп... Это было бы лучшим средством выдать себя головой... Но журналисты ничего не потеряют... Им не заплатили теперь, заплатят после... У Сен-Маглуара такая масса таинственных приемов, чтобы втихомолку повсюду распространять свои приказы, которые все исполняют, даже не подозревая, откуда они исходят...

— О, он действительно очень силен!.. Во всяком случае, на этот раз он выиграл партию, сумев, не вмешиваясь в дело, не компрометируя себя, заставить науку сконфузиться...

— Ну, мы это еще увидим!.. Я лично отправлюсь к прокурору республики и постараюсь...

— Ради Бога, не делай этого!.. — вскричал Кардэк. — Нет никакого смысла тебе идти к нему... Тебя не примут, прежде всего... Прокурор рвет и мечет и всю ответственность взваливает на тебя...

— Тем хуже для правосудия!..

— Что поделаешь!..

— Ну, если бы я нашел новый факт?..

— Полно, пожалуйста!.. Если мы и в самом деле имеем дело с преступлением, то оно проведено настолько ловко, что к нему не прицепишься... Граф де Порт-Риу лично сообщил мне, что в вечер печальной катастрофы с Дюлаком видел его бродящим у ресторана «Максим», где Сен-Маглуар ужинал с Жермэн Рэваль...

— Что же это доказывает?..

— То, что ревнивый влюбленный, видевший предмет своей страсти в объятиях другого, лишил с отчаяния себя жизни...

— Не поддавайся этим фантазиям!.. — наставительно сказал Лемуэн. — Иначе мы окончательно запутаемся... Необходимо узнать, где банкир провел ту ночь...

— Но для этого нужно снова начать следствие, которое прекращено вследствие неудачи вскрытия... Нет, мой друг, уж если мы хотим чего-нибудь добиться, то должны хорошенько наблюдать за проклятым банкиром!.. и если сам черт не подставит нам ножки, эта каналья не минует наших рук!..

Сознавая, что волей-неволей приходится покориться обстоятельствам, Лемуэн вышел понуря голову. Он был побежден, но мечтал о реванше.

Глава 21. Тревожные вести

XXI. Тревожные вести

Получив депешу от доктора Лемуэна, Олива, не теряя ни минуты, поспешила к нему. С тех пор как он так охотно взялся помогать ей отыскивать убийцу ее мужа, госпожа Лавардан всей душой была предана «доброму доктору». Ее сердце учащенно билось, когда она входила в кабинет Лемуэна, ожидавшего ее.

— Вы что-нибудь узнали?.. — вскричала она с горящим взором, протягивая к нему руки.

— Не волнуйтесь так, сударыня, — успокаивал ее врач. — Садитесь и придите в себя... Дело, о котором я хочу с вами говорить, весьма серьезно...

— Умоляю, не томите меня... Не бойтесь, я ко всему приготовлена... Вы, наверно, что-нибудь знаете?..

— Увы, дорогая госпожа Лавардан, я ничего не знаю, но хочу дать вам возможность самой открыть убийцу вашего мужа...

— Говорите, говорите!.. — прервала задыхаясь Олива. — Что надо делать?.. Я готова на все!..

— Я уже имел случай убедиться в вашей храбрости, но теперь не в этом дело... То, что я хочу предложить вам, совсем не опасно... От вас я требую только побольше силы воли и неослабных наблюдений...

— Повторяю, доктор, что ради достижения заветной цели я готова рискнуть даже собственной жизнью!..

— Итак, дело вот в чем... Если сведения, полученные мною, справедливы, — начал Лемуэн после короткого молчания, — преступник довольно часто посещает отель барона Сен-Маглуара...

— О, — вскричала вдова, — только бы мне попасть туда, я живо открою негодяя!..

— Только не спешите и постарайтесь умерить свое нетерпение... Поспешность повредит делу... Я вам недавно говорил об одной моей знакомой, к которой предполагал вас поместить...

— И я тогда же ответила, что вполне согласна на ваше предложение...

— Тем лучше, это значительно сокращает наш разговор... Значит, вы сегодня же поступите к баронессе Сен-Маглуар...

— Хоть сейчас, — отвечала Олива. — И уверяю, что ничто не пройдет мимо моего взгляда...

— Отлично!.. Но помните, — продолжал доктор, взяв нежно госпожу Лавардан за руки, — я только с одним условием представлю вас баронессе...

— Говорите, я заранее согласна...

— Наблюдайте хорошенько за всем, что будет происходить в отеле на Елисейских полях, который посещает Розэн, беглый каторжник... К сожалению, я не знаю его теперешнего имени... Малейшая неосторожность с вашей стороны заставить его остерегаться... Поэтому прежде всего вы поступите туда под именем не Оливы Лавардан, а вдовы моего друга детства Рэнэ Воклэра... Помните, Воклэр...

— Я не забуду...

— Если вы не сумеете сохранить нашу тайну, бандит или удерет из Парижа и вернется снова, переменив шкуру, или уговорит барона под благовидным предлогом удалить вас, и тогда придется все начинать сначала... Простите, что я так подробно останавливаюсь на подобных мелочах, но...

— Нет, нет, — прервала Олива, — я вам очень благодарна... Будьте покойны, если даже я встречусь лицом к лицу с бандитом я сумею оказаться достойной вашего доверия и, прежде чем начать действовать, предупрежу вас...

— Я очень рад, что мы так хорошо понимаем друг друга... Отправляйтесь теперь домой, возьмите все необходимое и возвращайтесь сюда... Я буду ждать вас, и мы вместе отправимся к баронессе...

В тот же вечер Олива Лавардан, под именем Рэнэ Воклэр, поступила к Елене, встретившей ее очень любезно.

— Ну, — сказал Лемуэн, — это большой козырь в моей игре и теперь, господин барон, мы с вами посчитаемся!.. Я думал, что уже держу вас в своих руках, когда вы отравили несчастного Дюлака, — в этом не может быть никакого сомнения, что бы ни кричали журналы, — но вы ловко отпарировали удар... Посмотрим, удастся ли вам так же отпарировать и другие, которые я вам готовлю!..

Когда Кардэк узнал, что Олива находится уже в отеле на Елисейских полях, он нашел выдумку Лемуэна блестящей.

В то же время Сен-Маглуар чувствовал себя не особенно хорошо. После краха «Сокровищ Амфитриты» он зашел уж чересчур далеко в своих рискованных спекуляциях. Его дела шли очень плохо. Фалькетти после смерти Дюлака почему-то дулся на барона, так как смерть симпатичного компаньона его очень огорчала. Несмотря на то, что Розэн и на этот раз вышел сухим из воды, итальянец, подозревая, что тут дело нечисто, был холоден с Сен-Маглуаром и отказался помогать ему как советами, которыми тог пренебрегал, так и деньгами, которые тот не умел беречь.

Теперь единственным помощником банкира был флегматичный Беркер. Вместе с ним бандит собрал шайку мошенников, которая ежедневно смущала полицию, совершая всевозможные грабежи, так как барон сильно нуждался в средствах, но действовала неуловимо, точно прикрытая шапкой-невидимкой. Похищаемые шайкой ценные бумаги моментально отправлялись в Англию и, вернувшись подделанными в Париж, давали барыши ловким аферистам.

Без сомнения, подобные операции были очень опасны, и Сен-Маглуар чувствовал себя в полной зависимости от Беркера. Но ему нравилось раздражать общество и, читая в журналах о волнениях, производимых его шайкой, он торжествовал, сознавая себя настоящим королем, имеющим армию, заставлявшую трепетать гнусную буржуазию. Разговоры о ловких мошенничествах и проклятия, рассыпаемые по адресу шайки, доставляли барону истинную радость.

Его клевреты орудовали не только в Париже, но в целой Франции и даже за границей. Полиция в тщетной погоне за грабителями делала массу ошибок, что необычайно смешило барона. Иногда, правда, полиции удавалось захватить каких-нибудь субъектов, но те не знали имени их начальника, тот же, который знал немножко больше и не умел держать язык за зубами, таинственно исчезал с лица земли. Другие, не желая подвергнуться подобной же участи, вели себя умненько, благодаря чему барон не стеснялся.

Но, несмотря на эти удачи, присутствие посторонней женщины возле Елены породило в нем дурные предчувствия. Откуда она взялась?.. Однажды барон уловил ее пристальный взгляд и смутился, сам себе не отдавая отчета почему. Он не хотел расспрашивать Елену, порвав с ней почти все отношения, но узнал от прислуги, что компаньонку звали госпожою Воклэр. Это имя ровно ничего не говорило Сен-Маглуару и, привыкнув видеть постоянно молодую вдову возле баронессы, он перестал беспокоиться. Очень естественно, что Елена взяла компаньонку: она скучает в одиночестве, и госпожа ли Воклэр или другая, развлекает ее, точно ему не все равно!.. Но все-таки его инстинкт советовал ему соблюдать осторожность. Кто знает, что может случиться?

И случай не заставил себя ждать. Как-то раз барон заметил, что Лемуэн, посещавший часто Елену в качестве ее домашнего врача, был что-то уж чересчур внимателен с компаньонкой. До тонкого слуха Сен-Маглуара долетела даже фраза: «Я не знаю, право, чем я смогу доказать вам свою благодарность», сказанная госпожою Воклэр. За что она может благодарить доктора?..

Сен-Маглуар немедленно же поручил Макарону следить за странной особой и узнал, что компаньонка частенько навешает Лемуэна, у которого остается иногда очень подолгу.

— Хорошо, — шептал барон, сжимая кулаки, — я не потеряю ее из виду... Значит, это он поместил ее сюда... Но для какой цели?.. О, этот Лемуэн, я с ним сталкиваюсь повсюду!.. Чего он хочет от меня?.. Зачем он так упорно вмешивается в мою жизнь?.. Если ему угодно бороться со мной, я готов!..

Несколько дней подряд барон тщательно наблюдал за госпожой Воклэр, но ничего не заметил подозрительного. У страха глаза велики, решил он и почти перестал обращать на нее внимание.

Однажды госпожа Сен-Лэ, с которой барон продолжал поддерживать дружеские отношения, по секрету сообщила, что о нем сильно поговаривают в министерстве внутренних дел и в префектуре. Как раз накануне к Фифине явился полицейский инспектор Дарбэн, в ведении которого находился ее «дом свиданий», и старался незаметно собрать слухи и сплетни, касающиеся барона Сен-Маглуара.

— Мой милый барон, — шепнула Фифина, — предупреждаю вас, что ваше имя присоединяют к самоубийству Дюлака... Громко, конечно, никто не рискует обвинять вас, но...

— Ах, как мне это все надоело!.. — вскричал банкир. — Дюлак повесился от безнадежной любви к Жермэн Рэваль!.. Причем тут я?.. Право смешно, точно это первый идиот, лишивший себя жизни из-за женщины!.. К тому же все, кажется, достаточно ясно... В уборной Жермэн нашли его записку, в которой он просит никого не винить в своей смерти, а в его бумагах отыскали письмо, из которого видно, что он хотел покончить жизнь самоубийством. Чего еще надо?..

Записка и письмо, о которых говорил Сен-Маглуар, как фактах, подтверждающих самоубийство несчастного Дюлака, были сфабрикованы Птипьером, помещенным бароном на должность комиссара где-то на границе, и ловко подброшены.

— Еще я слышала, — продолжала госпожа Сен-Лэ, — что решено принять самые строгие меры к уничтожению шайки грабителей, наводящей ужас на весь Париж...

— Вот это умно!.. Давно пора полиции очистить свою репутацию!.. Надеюсь, однако, что в этом-то деле меня не подозревают?.. — рассмеялся барон настолько искренно, что смутил Фифину.

— Ах, барон, барон!.. — кокетничала она. — Иногда вы бываете удивительно остроумны!..

— Согласись сама, что если в каждом самоубийстве полиция станет искать преступления, то ей придется обвинить весь Париж!..

Расставшись с Фифиной, Сен-Маглуар лихорадочно зашагал по кабинету. Разговоры и слухи беспокоили его больше, чем он показывал. Глубокие морщины избороздили его лоб. Он видел ясно, что было необходимо прекратить хотя бы на время грабежи и выдать одного из участников, который бы, пожертвовав своей головой за остальных, успокоил бы взволнованное общество; или придумать какую-нибудь новую спекуляцию, превосходящую все прежние, чтобы ошеломить Париж, заставив его забыть о страшной шайке?

— Ну, мы об этом еще подумаем на досуге, — сказал барон, — а пока отправимся к очаровательной Жермэн!..

Глава 22. У министра

XXII. У министра

Фифина не солгала. Но если бы барон знал о подробностях разговора министра с Кардэком и префектом полиции, он бы затрепетал.

Необходимо было отыскать средства к уничтожению опасной шайки.

Вновь назначенный министр внутренних дел был молодой, очень энергичный человек, от которого ожидали многого. Когда префект и начальник сыскной полиции вошли в кабинет министра, он встретил их очень любезно, попросил сесть и приказал никого не принимать.

— Я пригласил вас, дорогой префект, — начал он, — вместе с уважаемым господином Кардэком, советы и опыт которого окажутся нам далеко не лишними...

Кардэк скромно поклонился.

— Чтобы изыскать, — продолжал министр, — какие-нибудь способы для поимки и искоренения шайки бандитов, терроризующей общество... В настоящее время не говорят, что грабители сильны, а что полиция бессильна... Спешу оговориться, что касается меня, я не разделяю подобного мнения и, несмотря на некоторые ошибки, сделанные, может быть, и невольно, считаю нашу полицию одной из лучших в мире... И все-таки, к сожалению, она до сих пор не может поймать бандита, руководящего шайкой, который постоянно ускользает из ее рук и именно тогда, когда кажется, что схватить его ничего не стоит!..

— Увы, это правда, господин министр, — сказал начальник сыскной полиции, — но я уверен, что ему недолго осталось торжествовать... Последнее воровство из Французского банка дает возможность кое-что предполагать... Я узнал, что сторож, приставленный к охранению отделения, из которого похищены ценные бумаги, был рекомендован бароном Сен-Маглуаром... Ключи от помещения хранились у этого сторожа и, очевидно, воровство совершено при его содействии... Спустя несколько дней труп исчезнувшего после грабежа сторожа был вытащен из Сены с явными признаками удушения...

— Как покойный Дюлак, — прибавил префект.

— Из чего я вывожу заключение, что тот, кто руководит шайкой, поспешил отделаться от несчастного малого, знавшего истину и имевшего возможность рассказать о ней... Если Розэн действительно существует, то многие причины заставляют меня видеть его скрывающимся под личиной барона Сен-Маглуара...

— Пожалуй, — задумчиво прошептал министр... — Но, право, мне как-то странно подозревать так называемого короля Парижа... Мы даже не можем оспаривать его происхождение... А между тем... Гм... Действительно, все говорит за его сходство с Розэном... Хорошо, — продолжал он, — теперь посмотрим, как обстоят дела... С одной стороны беглый каторжник, вор и убийца, с другой — порядочные люди, обманутые, эксплуатируемые, и между ними полиция, представителями которой мы имеем честь быть... Значит, нам необходимо открыть во что бы то ни стало этого таинственного проходимца... Но как?.. Вот в чем вопрос!.. По-моему, раз мы убеждены в его виновности, надо постараться расставить ему ловушку, в которую он должен попасться...

— Сомневаюсь, — сказал префект, — чтобы такая хитрая лисица сунула свою лапу в капкан!.. Он действует слишком ловко и смело... Еще сегодня утром открылось новое преступление... В ночь разграблен отель принца Тариса на бульваре Клебэр... Грабители связали прислугу и привратников, и если бы не были уверены в честности старых, испытанных служак, можно было бы подумать, что воровство совершено ими... Однако несчастные, обезумевшие от ужаса, вполне невинны... Как оказалось, вечером в отель явился полицейский комиссар в сопровождении секретаря и агентов под предлогом сделать формальный обыск... Все эти люди принадлежали к преступной шайке... Перевязав и заткнув рты прислуге отеля Тариса, мошенники стали действовать вполне свободно... Мало этого, вынося некоторые вещи, они обратились за помощью к настоящим, случайно проходившим полицейским агентам, и те, думая услужить начальству, невольно помогли бандитам... Бедняги, узнав теперь правду, потеряли от отчаяния головы!..

— Как велика цифра убытка?.. — спросил министр.

— Самое меньшее миллион... — отвечал префект.

— И ни малейших следов?..

— Ни малейших!.. — с досадой сказал Кардэк.

— Решительно мы живем в легендарные времена!.. — вскричал министр. — Но неужели же мы трое не отыщем, господа, способа еще более ловкого, чтобы накрыть бандита, искушающего наше терпение?..

— Конечно, можно было бы, — начал начальник сыскной полиции, — воспользовавшись первым попавшимся предлогом зацепить Сен-Маглуара в наши когти... Несмотря ни на что, я все-таки возвращаюсь к этому таинственному банкиру, который каждый раз, когда я его вижу, внушает мне все большие и большие подозрения... Ни лицо его, ни манеры, ничто не выдает в нем француза... Сен-Маглуар — старинная французская фамилия, а между тем ее потомок чистейший тип восточного еврея...

— Хотя, господа, я и не разделяю ваших взглядов относительно барона Сен-Маглуара, но и не хочу ставить вам никаких препятствий... Попробуйте разыскать прошлое этого человека и, если необходимо, замешаемте его в какой-нибудь фиктивный политический заговор...

— Самое важное, — сказал Кардэк, — найти повод для его ареста... Раз мы его арестуем, тогда уж нетрудно будет узнать, кто он такой... Я, господин министр, вместе с доктором Лемуэном, частным образом приняв участие в одном криминальном деле, с каждым днем убеждаюсь, что Розэн не умер, как гласят официальные рапорты...

— Я помню, — отвечал министр, — вы уже говорили мне, что, по предположениям доктора Лемуэна, а отчасти и вашим, Розэн и Сен-Маглуар одно и то же лицо... Но каким образом доказать это?.. Нам необходимо проследить всю жизнь кайенского каторжника...

— Я предпринимал все, что мог, — сказал Кардэк. — Я незаметным образом показывал Сен-Маглуара кайенским инспекторам, хорошо знавшим Розэна, но они не признали острожника в изящном бароне...

— Вот видите...

— И все-таки, господин министр, — продолжал Кардэк, — я придерживаюсь мнения доктора Лемуэна... Розэн переменил себе физиономию...

— Значит, он герой романа Габорио, и с этой стороны к нему не подберешься... Надо придумать что-нибудь другое...

— Несомненно, — сказал префект. — С ним следует держать ухо очень востро... Он выходит сухим из воды из всевозможных рискованных предприятий... Крах «Сокровищ Амфитриты» и «Марокканских золотых копей» ничуть не поколебал его престижа... Он разбогател, а несчастные, пущенные им по миру, вместо того, чтобы жаловаться, снова обращаются к нему!.. Ах, если бы у нас был человек, стоящий близко ко всем делам барона!..

Кардэк отрицательно покачал головой.

— Вы думаете, что это к чему-нибудь привело бы?.. Сен-Маглуар тотчас же догадался бы и или постарался бы отделаться от этого человека, или деньгами переманил бы его на свою сторону...

— Это справедливо!.. — вздохнул министр. — Средства полиции так слабы...

— Увы!.. — ответил грустно Кардэк.

— Во всяком случае, господа, необходимо положить конец всем этим воровствам и убийствам!.. Нельзя допустить, чтобы над нами смеялись журналы!..

— Позволю себе сообщить вам, господин министр, — сказал Кардэк, — что доктору Лемуэну удалось поместить в отель Сен-Маглуар одну даму, благодаря которой нам, может быть, удастся разоблачить барона... Ее зовут Олива Лавардан...

— Но мне говорили, что она сумасшедшая!.. — вскричал министр,

— Напротив, бедная женщина в полном рассудке и действует под руководством доктора Лемуэна.

— И вы в самом деле согласны с его мнением?..

— Да, господин министр, и уверен, что Лемуэну удастся сорвать маску с негодяя!..

— Тем лучше!.. Я охотно перехожу на вашу сторону, принимаю всю ответственность на себя и берусь вас защищать... Передайте доктору Лемуэну, что мы разрешаем ему полную свободу действий... Пусть он не останавливается ни перед чем... Расходы я принимаю на себя... Но надеюсь, что и вы, господа, не станете сидеть сложа руки... Нам нужно, чтобы в данном случае, как в мелодрамах «Амбигю», порок был наказан и полиция торжествовала!.. Не стесняйтесь: с таким негодяем все способы хороши... Придумайте заговор, устройте ловушку, я заранее согласен на все!..

Простившись с собеседниками, министр сел в кресло, уронив голову на руки.

— Положительно легче распутать политический узел, чем найти нити этой темной интриги... Когда я прочту прошлое Розэна, быть может, мне удастся придумать ловушку, в которую попадет Сен-Маглуар, по-видимому, очень близкий родственник бывшего 883, погибшего на Марони...

Часть третья. Последние усилия. Глава 1. Надежды Лемуэна

Часть третья

Последние усилия

I. Надежды Лемуэна

Несмотря на полную неудачу вскрытия, не давшего почти никаких результатов, доктор Лемуэн настойчиво продолжал идти к своей цели, с каждым днем убеждаясь все более и более в преступности барона Сен-Маглуара. Следуя по едва заметным следам, он надеялся в один прекрасный день сорвать маску с негодяя и избавить общество от постоянных тревог.

Хотя он и не имел в своих руках официального разрешения вести опасное следствие, его дружба с начальником сыскной полиции, не оказывавшим ему в советах и необходимых справках, значительно облегчала трудные хлопоты к открытию мудреной загадки, которую до сих пор никто не мог разгадать, но которая всех лишала спокойствия.

На утро, последовавшее за совещанием у министра, Лемуэн зашел к своему приятелю Кардэку, немедленно посвятившему «доброго доктора» во все детали вчерашнего разговора.

— Держу пари, — вскричал Лемуэн, выслушав его, — что господин министр отделался только сладкими обещаниями... Разумеется, тебе и префекту, как представителям власти, он наговорил массу комплиментов и дифирамбов вашей распорядительности, закончив стереотипной фразой: «Действуйте, но избегайте скандала! Делайте все, что найдете нужным, ответственность я беру на себя, но только с одним условием — не заходите слишком далеко!..» Держу пари, — повторил доктор, — что разговор был именно в таком духе...

— На этот раз, мой милый, ты проиграл!.. — засмеялся Кардэк. — Наоборот, в лице министра мы приобрели человека, вполне сочувствующего нашим проектам и готового действовать заодно с нами... Он дал нам полную свободу поступать согласно нашему усмотрению, ничем не стесняясь, и, что самое главное, разрешил неограниченный кредит, необходимый для этого проклятого дела... Значит, теперь все будет зависеть только от нашей ловкости... Мало этого, как оказывается, и остальные представители власти убедились, что Сен-Маглуар действительно мошенник высшей пробы, и поэтому согласились тоже нам помогать... Министр прямо заявил, что он не успокоится до тех пор, пока нам не удастся совместными усилиями, в том числе и твоими, освободить Париж от опасного проходимца.

— Гм... — проворчал Лемуэн, — мне это очень приятно слышать, но боюсь, что найдутся люди, постарающиеся его защитить...

— Ну, вряд ли!.. Конечно, с ним придется повозиться и соблюсти известные формы... Ведь это не какой-нибудь мелкий воришка... Ему известны, например, некоторые государственные тайны, несвоевременное обнародование которых может повлечь за собой немало недоразумений... Чтобы вывернуться, такая каналья, как Сен-Маглуар или Розэн, способен пойти на все! Нам надо суметь так повести дело, чтобы он и рта не успел разинуть... Тогда-то ему уже не вырваться из наших когтей!.. Его арест — нечего в этом и сомневаться — вызовет огромный скандал, почему следует приступать к нему очень осторожно...

— Черт возьми, — вскричал доктор, — еще стесняться с таким негодяем!..

— Иначе ничего не поделаешь!.. Он успел слишком глубоко пустить корни, и отчасти мы сами виноваты, просмотрев это!.. Во всяком случае теперь мы можем более смело идти к своей цели... Пожалуйста, сообщай мне немедленно же обо всем, что узнаешь нового; я, со своей стороны, тоже дремать уж не стану, и, авось, мы живо справимся с бандитом!..

— Будь покоен, я головой выдам тебе это чудовище.

Расставшись с Кардэком, доктор отправился прямо в отель Сен-Маглуар.

После смерти маленького Гастона Лемуэн, сделавшись домашним врачом баронессы Сен-Маглуар, частенько посещал отель на Елисейских полях. Елене почти никогда не удавалась оставаться с ним наедине, так как банкир, инстинктивно чувствуя опасность, постоянно присутствовал при беседах своей жены с Лемуэном, притворяясь очень обрадованным его визитами и рассыпаясь перед ним в любезностях. Но «добрый доктор» был далеко не так наивен, как предполагал барон, и ясно видел, что Сен-Маглуар его побаивался, что еще более усиливало подозрения.

Однажды на вечере у банкира присутствующие заговорили о самоубийстве Дюлака, причем каждый старался по-своему объяснить причины, заставившие молодого человека так трагически покончить с собой.

Барон, беседуя в стороне с Лемуэном, решил проверить свои подозрения относительно доктора и неожиданно задал ему такой вопрос:

— А каково, мой друг, ваше мнение о самоубийстве Дюлака?..

Надеясь смутить доктора, он пристально смотрел ему в глаза, но Лемуэн, давно ожидая подобного нападения, как говорится, и бровью не повел.

— Вы знаете, дорогой мой, — продолжал Сен-Маглуар, — Дюлак был одним из моих лучших друзей, и его смерть очень меня огорчила.

— Право, вы задаете мне очень трудный вопрос, господин барон, — ответил совершенно спокойно Лемуэн. — Хотя я очень ценю и уважаю знание и ловкость Оливье Мартэна, уверенный в полнейшей его добросовестности, но я не специалист по этой части и не имею права критиковать его вскрытие... Откровенно говоря, — прибавил он с великолепно разыгранным равнодушием, — я склонен думать, что несчастный Дюлак, обезумевший от холодности Жермэн Рэваль, потерял голову и с отчаяния покончил с собой...

Этот короткий разговор значительно усыпил подозрения барона.

«Я с ума сходил, — думал он, — подозревая наивного ученого, всецело поглощенного наукой... Он ровно ничего не знает!.. Иначе такой честнейший малый вряд ли бы продолжал знакомство со мной... Впрочем, может быть, сюда его привлекает нечто другое... Гм... гм... он что-то слишком нежно поглядывает на Елену... Кто их разберет!.. Иногда эти ученые бывают очень влюбчивы...»

И он решил проследить их отношения.

Что касается Лемуэна, ему было очень трудно разыгрывать комедию дружбы с человеком, которого он поклялся погубить. Но, желая добиться своей цели, доктор шел на всевозможные компромиссы...

С тех пор, как Олива Лавардан поместилась возле Елены в качестве компаньонки, бедная мать нашла в ней искреннюю подругу, глубоко сочувствующую ее несчастьям и старающуюся поддержать пропадавшее мужество баронессы.

Елена, подружившись с ней, последнее время проводила постоянно на своей половине, редко появляясь на вечерах, ссылаясь на нездоровье.

Однажды барон, зайдя к жене, нашел ее слишком бледной и слабой. Он очень удивился, что Елена не послала за доктором, и, несмотря на ее заявления, что она чувствует себя прекрасно, послал от своего имени за Лемуэном. На это у барона имелись особые причины.

На этот раз доктор и пациентка остались одни. Болезнь оказалась легкой, и Лемуэн, прописав лекарства, собирался уходить, когда Елена удержала его за руку.

— Я должна казаться вам бессердечной и неблагодарной, — сказала она, — но ради Бога не думайте, что я такова на самом деле, и простите меня...

— Мне нечего прощать вам, — ответил доктор, — я только от всей души сожалею вас! Увы... судьба отнеслась ко мне несправедливо!.. Если бы вы ответили на мои письма, которые я адресовал вам в Нью-Йорк, может быть, тогда бы все вышло иначе!..

Елена заплакала.

— Я много страдала, — вздохнула она, — но, Бог даст, теперь мне не много остается жить... Я знаю, мой друг, что заставила вас страдать, — прибавила она нежно, видя, что доктор побледнел, — но что же делать?

— Да, Елена, вы жестоко заставляете меня страдать, — повторил Лемуэн, — так как я все еще люблю вас и ничем не могу заглушить это чувство!.. Несмотря на долгую разлуку, я никогда не переставал любить вас. Никакая другая женщина не заняла вашего места в моем сердце!.. Несчастье нас разлучило, несчастье и сблизило... Я нашел вас принадлежащей другому, теперь вижу в отчаянии, призывающую смерть. Разве же это не ужасно?..

— Ах, — сказала Елена, — если бы не судьба!.. Я так вас любила! — прибавила она шепотом. — Но моя смерть все исправит: она всем даст спокойствие и забвение...

— Выслушайте меня! — вскричал Лемуэн с жаром, глядя на Елену страстным взглядом, который заставил ее покраснеть. — Я не хочу, чтобы вы умирали!.. Вы любили меня и, быть может, снова полюбите...

— Увы, это невозможно!..

— Не говорите так... Теперь вы меня любите как друга, как брата, но я надеюсь, что со временем эта дружба заменится другою любовью... Вы должны жить!..

Лемуэн долго говорил на эту тему, и у Елены явилась надежда дожить до более счастливых дней. Больная уже не хотела умирать. Тайный голос шептал ей, что она смеет надеяться если не на полное счастье, то на существование более спокойное, которое стоило того, чтобы жить!..

С этого дня Лемуэн стал ежедневным гостем отеля Сен-Маглуар. Любовь не мешала ему настойчиво идти к своей цели, и он выжидал только удобного момента вызвать Елену на откровенность, благодаря которой рассчитывал узнать подробности прошлого барона. Его желание не заставило себя долго ждать.

Глава 2. Портрет

II. Портрет

Хотя Сен-Маглуар продолжал серьезно увлекаться Жермэн Рэваль и редко бывал дома, близость Елены и Лемуэна внушала ему опасения. Если бы за ней ухаживал кто-нибудь другой, барон не обратил бы на это внимания, ему было бы безразлично, так как он совершенно охладел к Елене; она была ему нужна только как хозяйка дома, обязанной присутствовать на вечерах и приемах, но он не переваривал Лемуэна. Его бесило, что он не знал наверняка, какие в настоящее время существуют между ними отношения. Он вспоминал, что когда-то, как рассказывала сама Елена, она считалась невестой какого-то Лемуэна, но подобное имя встречается на каждом шагу; очевидно, доктор не тот Лемуэн, а другой, иначе он уже давно бы постарался разыскать свою бывшую невесту. Утвердясь в этой мысли, барон не вдавался в подробности, но боялся продолжения подобных нежных отношений между Еленой и доктором.

— Влюбленная женщина не имеет тайн от того, кого любит, — говорил он, — а Елена знает их слишком много!..

Беглый каторжник зорко следил за всем происходившим в его доме.

— Гм... — рассуждал он. — Елена больна... она может медленно угаснуть и смерть ее никого не поразит... Вместе с ней уйдут в могилу и все тайны...

Однако прежде чем начать действовать в данном направлении Сен-Маглуар хотел убедиться, что происходит в будуаре Елены, когда ее навещает доктор Лемуэн...

Новое изобретение Фалькетти помогло авантюристу.

Итальянский ученый только что придумал новый аппарат, назвав его телектроскопом, дающий возможность видеть на расстоянии. Помещенный где бы то ни было, он с фотографической точностью отражал, как в зеркале, все то, что происходит перед ним, как телефон, передающий малейшие вибрации голоса.

В отсутствие Елены Сен-Маглуар, с помощью рабочих, не имевших понятия, для какой цели проводились электрические проволоки и ставились батареи, поместил телектроскоп в глубине будуара, как раз против того места, где обыкновенно сидела баронесса, принимая интимных знакомых. Точно такой же аппарат, соединенный электричеством, был помещен и в кабинете барона, который теперь свободно мог наблюдать за всем, что происходит в будуаре.

Телектроскоп приделали по указаниям бандита так незаметно, что Елена и не подозревала о существовании подобного предателя, выдававшего барону все ее движения.

На другой же день Сен-Маглуар, узнав, что доктор у Елены, поспешил проверить новое изобретение Фалькетти. Поместясь у аппарата, барон стал наблюдать.

Первое, что бросилось ему в глаза, был Лемуэн, обыкновенно такой корректный, но сегодня взволнованный, сильно жестикулирующий и с жаром что-то объясняющий Елене, не менее взволнованной, сидевшей против него.

Вдруг Лемуэн упал на колени и стал страстно целовать ручки Елены, но она, быстро отняв их, достала из-за корсажа какой-то маленький предмет, не то записку, не то кусочек картона, этого Сен-Маглуар не мог разобрать, и показала его доктору.

Лемуэн вскочил, схватившись за голову, а Елена, снова спрятав на груди таинственный предмет, закрыла лицо руками и упала на спинку дивана.

— Дело зашло дальше, чем я предполагал, — прошептал барон, отходя от телектроскопа. — Сомнения нет, они влюблены друг в друга!.. Впрочем, я не думаю, чтобы она рискнула что-нибудь предпринять против меня... Женщина, ставшая любовницей Гастона Розэна, отдается ему телом, душой, умом, сердцем и всеми своими чувствами!.. Она не изменить такому любовнику... Моя честь в безопасности, — расхохотался бандит.

Однако телектроскоп не обманул его: голове Розэна грозила серьезная опасность.

До сегодняшнего дня Елена, несмотря на все уловки Лемуэна, тщательно избегала разговоров о прошлом, но сегодня, более нервно настроенная, она почувствовала необходимость излить свою душу перед старым, преданным другом.

— Ах, дорогой мой, — говорила она, — вы не должны обвинять меня, что я не отвечала на ваши письма... После вашего отъезда из Нью-Йорка я осталась без друзей, без знакомых и без малейших средств... Ваш товарищ Гаррис предложил мне, под его антрепризой, совершить поездку по главным городам Соединенных Штатов, чтобы я публично с эстрады прочла обо всем, происшедшем со мной... Он уверял, что, благодаря этому, я могу заработать огромные деньги, но мне казалось отвратительным эксплуатировать собственный позор... Я отказалась, и Гаррис бросил меня... Скитаясь по улицам большого города, голодная, не зная, где преклонить свою голову...

— Бедная женщина!.. — прошептал Лемуэн.

— Я как-то случайно встретилась со старой подругой, которая, узнав о моем безвыходным положении, предложила мне у себя место гувернантки... Не получая от вас никаких известий, я согласилась и поехала к ней...

— Ваша подруга была француженка?..

— Нет, но она была замужем за французом. В тот же вечер мы отправились в Центральную... то есть в Южную Америку... — быстро поправилась Елена.

Лемуэн заметил это, хотя не показал вида.

— Ее муж служил там, — закончила молодая женщина.

— Значит, вы поехали прямо в Гвиану?.. — неожиданно спросил доктор, стараясь сохранить совершенно равнодушный тон.

Елена вздрогнула, взглянув испуганно на доктора, но ничего не ответила, точно не расслышав вопроса.

— Вероятно, там, — продолжал доктор, — вы и познакомились с бароном?..

— Н-нет, — ответила Елена, запинаясь, придумывая более правдоподобный ответ, — я встретила барона на... пакетботе при переезде... Я думала, — грустно вздохнула она после короткого молчания, — что встреча с ним принесет мне счастье... Я так любила, так верила в него!.. И вот вы видите сами, что случилось... Да, я обожала его, зачем мне скрываться пред вами, и даже до сих пор еще люблю его, несмотря на вечные обманы, измены и унижения...

Баронесса зарыдала, а Лемуэн, потрясенный до глубины души этим признанием, бросился перед ней на колени.

— Бедная, бедная! — твердил он, страстно целуя ее руки.

— Да и могло ли быть иначе, — вскричала Елена, лихорадочно раскрывая на груди свой пеньюар и достав из-под кружев небольшой фотографический портрет. — Судите сами!.. — заключила она, показывая его доктору.

Это была превосходно исполненная фотография молодого человека, с шелковистыми усами, бархатистыми глазами, высоким и чистым лбом.

Вместе с доктором Елена несколько секунд любовалась портретом и в ее взгляде сквозило больше отчаяния, чем ненависти, больше сожаления, чем ревности.

— Если бы вы знали, как он был обольстителен десять лет назад, в полном расцвете молодости и любви!.. Могла ли я его не обожать?..

Лемуэну, увидев портрет, пришлось собрать все хладнокровие, чтобы не выдать своей радости. Он был уверен, что теперь-то уж бандит не минет рук правосудия.

Елена, снова спрятав портрет и откинувшись на спинку дивана, не видела, какое впечатление произвела на доктора ее неосторожность. Она и не подозревала, что выдала своего любовника.

Слишком взволнованный, чтобы продолжать разговор, Лемуэн ходил по комнате, схватившись за голову, и, наконец, решил поделиться новостью с Кардэком.

Он нежно простился с Еленой и ушел, торжествующе улыбаясь.

Не успела за ним закрыться дверь, как Сен-Маглуар, точно бомба, влетел в будуар.

— Кого вы принимали в мое отсутствие?.. — резво обратился он к Елене.

— Ваш тон освобождает меня от ответа!.. — холодно ответила обиженная Елена. — Но так как я вижу, что вам очень хочется знать кто был у меня, я не нахожу надобности скрывать... Я беседовала с вашим другом, доктором Лемуэном... А теперь до свидания...

И она вышла с достоинством царицы. Барон слышал, как щелкнул замок в ее спальне.

— А... — вскричал взбешенный бандит, — значит, это серьезная страсть... Пора положить этому конец, не то, чего доброго, она заведет нас слишком далеко... Но что такое она могла показать Лемуэну?.. Я бы мог сказать, что видел все собственными глазами, но тогда пришлось бы объяснить секрет телектроскопа... Нет, пора, пора... Сперва покончим с Еленой, а затем уже нетрудно будет отделаться и от «доброго доктора»!..

Сознание опасности снова овладело им, и он твердо порешил уничтожить бедную женщину, знавшую слишком много.

— Она сама захотела этого!.. — скрежетал зубами барон.

Смертный приговор Елене был произнесен!..

Глава 3. Странная болезнь баронессы

III. Странная болезнь баронессы

На следующий день о неприятной сцене не было и помина, хотя обыкновенно после малейшей ссоры, когда с бароном говорили не тем тоном, каким он желал, бандит дулся и без всяких объяснений исчезал на целые недели из дому, как бы показывая, что он ничем не связан с Еленой, а затем возвращался совершенно спокойный, улыбающийся, точно только что вышел по делам. Однако стоило Елене словом или жестом показать, что она еще помнит о прошедшей неприятности, как барон под самым ничтожным предлогом снова исчезал на несколько дней, оставляя несчастную женщину в полнейшем отчаянии.

Но на этот раз, к глубокому удивлению баронессы, привыкшей к подобного рода отношениям, случилось совершенно другое.

Вместо того чтобы пойти к любовнице, Сен-Маглуар на следующее же утро явился к Елене с самыми нежными извинениями.

— Простите, дорогая, — начал он, — мою вчерашнюю вспыльчивость. Сознаюсь, я был несправедлив и смешон. Пожалуйста, ее сердитесь на меня... Я сам замечаю, что с некоторых пор стал невыносим, ужасен... Но меня нельзя обвинять... Жизнь не так легка, в особенности для такого делового человека, как я, имеющего ежедневно массу неприятностей... Дела не всегда идут так, как мне бы хотелось!.. Мне зачастую приходится возвращаться домой с разбитыми членами, утомленным, с головой, готовой лопнуть от всевозможных тяжелых мыслей, и, право, мне простительно иногда немножко понервничать... Конечно, дурно с моей стороны, что я не всегда умею сдержаться и срываю свое настроение на вас, моя обожаемая, которую я все еще люблю, несмотря на мою кажущуюся холодность и непостоянство!..

Эта речь сопровождалась чарующим взглядом, которому Елена не могла не поддаться. Она все забыла, даже трагическую смерть своего сына, перед страстным признанием барона. Покоренная красноречием Гастона, она была не в силах противиться и после короткого колебания бросилась в объятия своего любовника и тихонько плакала, склонив голову на его плечо.

— Мой ангел, — продолжал бандит, придав голосу необычайную нежность, гладя ее по голове и укачивая, точно ребенка, — я зол, что позволил себе огорчить тебя... Но ведь ты больше не сердишься на меня?.. Не правда ли?..

Елена отрицательно покачала головой, не будучи в состоянии от волнения произнести ни одного слова. Она не хотела лгать, но все-таки в глубине ее сердца сомнения еще не вполне исчезли. Улыбаясь сквозь слезы, прижавшись к нему, она шептала без малейших признаков злопамятства или неудовольствия:

— Будь откровенен... Не всегда серьезные дела отрывают тебя от меня... Ты иногда забавляешься моими слезами... Вспомни о том обеде, скорее оргии, о которой прокричали все журналы — не помню где, — кажется, в Café de Paris... с массой шикарных кокоток, из которых каждая под салфеткой своего прибора нашла какую-нибудь драгоценную вещь... Не станешь же ты меня уверять, что этот обед — событие политической важности?.. Ах, если б ты меня любил, ты бы не бросал меня в те тяжелые минуты, когда мне так необходимы сочувствие и поддержка! Вместо того чтобы побыть со мной, ты проводишь время Бог знает где и с кем!.. Могу ли я простить такой обман? — прибавила она едва слышно.

Ловкий комедиант Розэн самодовольно улыбнулся.

— Ах, глупая, — сказал он. — Ты, дочь заговорщика, и можешь верить подобным нелепым сказкам!.. Неужели ты думаешь, что если бы мне действительно пришла фантазия покутить, я бы не сумел сделать это, не посвящая в мои дела газеты?.. Но я сам написал заметки в журналы и заплатил за них... Разве ты не понимаешь, что мне ради известных целей необходимо изредка пускать пыль в глаза?.. Я хочу, чтобы везде говорили, что барон Сен-Маглуар набоб, которому самые дорогие парижские женщины не смеют ни в чем отказать... Во Франции это любят... Все знаменитые люди пользовались подобной репутацией... Например, Генрих IV, Наполеон, генерал Буланже... Теперь моя очередь... Мне необходим шум, чтобы успокоить собственные нервы и одурачить других... Это реклама?.. Да и может ли это огорчать тебя, когда подобные шалости делаются только для вида и не касаются сердца, принадлежащего одной тебе?..

Елена перестала плакать. Очарованная сладкими речами негодяя, она не протестовала.

Видя успех, Розэн решил продолжать.

— Все это пустяки, — сказал он, — вплоть до моей мнимой страсти к Жермэн Рэваль...

Услышав ненавистное имя, Елена задрожала всем телом. Гастон затронул самую чувствительную струнку ее сердца. Он заметил это и, придав своему голосу еще бóльшую нежность, старался разбить ее подозрения.

— Выслушай меня, дорогая, до конца... Правда, я постоянно верчусь возле Жермэн Рэваль, но неужели же ты думаешь, что я могу любить или уважать подобную женщину?.. Она для меня — редкий цветок орхидеи, которым я, как Чемберлен, украшаю свою петлицу, чтобы все видели, что мне доступна самая высшая роскошь. Король Парижа должен иметь собственную коллекцию шикарных женщин, которые везут его колесницу, вследствие чего мой кредит увеличивается на двести миллионов... Когда жаждешь завладеть миром, нельзя выбирать дороги!..

Елена в душе не соглашалась с взглядами барона, но не показывала этого. Мертвенная бледность покрыла ее лицо, и крупные слезы засверкали на чудных ресницах. Казалось, она готова была лишиться сознания, но поцелуй Розэна вернул ей силы. Ее подозрения снова усыпились. Не желая дать ей опомниться, барон продолжал:

— Теперь я тебя больше не покину... Обо мне довольно говорят и на некоторое время я оставляю все, чтобы принадлежать только одной тебе!.. Сегодня, если хочешь, мы поедем обедать вдвоем в отдельный кабинет в одно уютное местечко, которое я знаю...

Опьяненная неожиданной страстью барона, Елена все забыла и согласилась на его предложение. Это был чудный вечер, вечер счастья, обещавший продолжение; и действительно, несколько дней подряд Гастон аккуратно возвращался домой, обращаясь с молодой женщиной, как самый идеальный любовник. Медовый месяц, который Елена так оплакивала, вернулся.

Она настолько была очарована всем этим, что пренебрегала доктором Лемуэном, с которым встречалась только случайно, да и то очень редко. Но вскоре ей пришлось вспомнить о нем.

Приблизительно через неделю после примирения Елена почувствовала себя не совсем здоровой. Спустя еще дня два, проведя бессонную ночь, она была не в состоянии утром встать с постели. То кровь бросится ей в голову, точно налитую свинцом, то вдруг все тело, как будто сдавленное каким-то железным обручем, обольется холодным потом; других, более сильных болей не было.

Когда Сен-Маглуар пришел к ней завтракать, он застал ее в постели, взволнованную непонятным недомоганием. Он постарался ее утешить и приказал накрыть завтрак на маленьком столике возле больной. Но баронесса не могла составить ему компанию. Ее мутило, появились жар и лихорадка, точно у нее начиналась морская болезнь. Наконец, она заснула тревожным сном, прерываемым конвульсиями, вздохами и стонами.

Барон позвонил.

— Скорей поезжайте, — приказал он вошедшему слуге, — за доктором Лемуэном и попросите его немедленно приехать к баронессе... Возьмите мой автомобиль и торопитесь!..

Слуга бросился исполнять приказание.

Прислуга обожала Елену за кротость и доброту и потому охотно исполняла все, что касалось их хозяйки. По отъезде слуги, посланного за Лемуэном, в людской с грустью рассуждали о болезни баронессы и отчаянии барона.

— Ну уж, — заявил метрдотель, — если баронесса, не дай Бог, умрет, барон не переживет ее...

— Барон скоро утешится, — вставил кучер. — У него не окажется недостатка в хорошеньких женщинах... Я знаю их больше дюжины, а еще сколько есть таких, к которым он ездит без меня на автомобиле или в наемном фиакре... Молодчина он на этот счет!..

— Замолчите, сплетник!.. — проворчала старая, некрасивая, но необыкновенно важная старшая камеристка в очках. — Пусть его забавляется, но что касается настоящей любви... Нужно только видеть, как он обращается с баронессой, чтобы убедиться, до чего он ее обожает!.. Их превосходная пара... они созданы друг для друга...

С этим все были согласны.

Спустя 20 минут доктор Лемуэн, взволнованный тяжелым предчувствием, входил в спальню Елены. Сен-Маглуар встретил его и тотчас же объяснил странную болезнь баронессы, не упустив ни малейшей подробности.

— Вы знаете, доктор, что раньше я когда-то занимался медициной, конечно, как любитель, хотя во время одного из путешествий мне удалось оказать помощь, но в болезни баронессы я положительно ничего не понимаю!..

— Посмотрим, что такое... — ответил Лемуэн, слишком взволнованный, чтобы быть подозрительным.

Услышав голоса, Елена открыла глаза и, увидя доктора, протянула ему с улыбкой руку.

— Я очень больна, мой друг, — прошептала она. — Хорошо, что вы пришли...

— Мы вас вылечим, — сказал Лемуэн. — Не волнуйтесь, будьте как можно спокойнее...

Он подробно расспросил ее. Однако ни ее объяснения, ни выслушивания и выстукивания не могли разъяснить причину болезни.

Лемуэн попросил показать ему чулки и башмаки, которые были на Елене в момент ее заболевания, предполагая отравление краской, употребляемой для чулок и обуви, но после самого тщательного осмотра принужден был отказаться и от этого предположения.

— Вернее всего, — сказал он Сен-Маглуару, — что у баронессы грипп в очень острой степени, называемой инфлюэнцей...

Откровенно говоря, Лемуэн остался недоволен собственным диагнозом и свалил на инфлюэнцу, не будучи в состоянии пока более правильно определить странную болезнь. Он прописал Елене микстуру и не позволил вставать с постели.

Он ушел очень расстроенный, все-таки надеясь завтра яснее разгадать болезнь обожаемой женщины, но жестоко ошибся.

На другой день состояние Елены ухудшилось, а спустя неделю он констатировал уже серьезную опасность. Анормальные симптомы усилились, осложнились и выражались в очень странной форме: волосы на голове Елены выпадали целыми прядями, хотя до них не касались гребенкой, а затем то же самое произошло с бровями и ресницами.

Несмотря на все старания Лемуэна, он ничего не мог понять, и чем больше искал, тем меньше находил. Ему начинало казаться, что отчаяние при виде страданий молодой женщины, которую он любил, затемняло его рассудок.

Между тем, положение Елены с каждым днем ухудшалось все более и более. Вслед за волосами на голове, бровями и ресницами, ногти на руках и ногах при малейшем прикосновении выпадали точно так же. Очевидно, все тело больной было поражено какой-то таинственной, ужасной болезнью, которая шла быстрыми шагами. Аппетит и сон совершенно пропали, чувство осязания притупилось. Больная, по-видимому, не страдала, но страшное сердцебиение и постоянная тошнота, однако, без рвоты, утомляли ее.

Сен-Маглуар притворялся убитым горем. Двадцать раз в день он навещал Елену, и его присутствие как будто придавало силы больной. Даже по ночам он являлся в ней и со слезами на глазах в отчаянии нежно целовал ее руки.

Весь Париж знал, что баронесса подвержена странной болезни и что муж не отходит от нее.

Что касается Лемуэна, его беспокойство и горе были настолько сильны, что он отложил на время свои хлопоты о поимке Розэна. Он не думал об этом, поглощенный всецело болезнью Елены, и даже забыл сообщить начальнику сыскной полиции о сходстве Сен-Маглуара с портретом молодого Гастона Розэна, который баронесса так неосторожно показала ему. Спасти Елену было теперь единственной его мыслью, поймать бандита он успеет потом.

Однако, боясь за исход болезни и сомневаясь в собственных познаниях, он посоветовал барону собрать консилиум.

— Я сам только что хотел предложить вам это... — ответил Сен-Маглуар. — Миллион, два, десять, я ничего не пожалею, чтобы только спасти мою бедную Елену... Я готов пожертвовать всем своим состоянием!..

Консилиум состоялся в тот же вечер, но ничего не объяснил. Болезнь Елены по-прежнему оставалась загадкой. Двое знаменитых светил медицины, Авигдор и Доменик, расходились во мнениях, третий молодой врач, Оливье Мартэн, приглашенный Лемуэном, при появлении которого барон Сен-Маглуар, вспомнив его неудачное вскрытие трупа Дюлака, сделал кислую гримасу, не решался спорить с более прославленными коллегами.

Авигдор констатировал восточную инфлюэнцу. Это мнение было поддержано и бароном, припомнившим, что около месяца назад баронессе привезли из Туркестана персидские ковры, значит, нет ничего мудреного, если вместе с ними занесли и болезнь. Но Доменик не соглашался с этим. Вряд ли инфлюэнца, как бы она ни была сильна, могла привести к подобному физическому разрушению. Лемуэн и Мартэн примкнули к Доменику, тогда и Авигдор, поворчав немножко, принужден был согласиться с большинством и с общего совета прописал лекарство.

— Посмотрим, что из этого выйдет, — сказал он со вздохом. — Но если в течение нескольких дней мы не заметим перемен к лучшему, барону придется потерять свою очаровательную жену...

Лемуэн, стоя с опущенной головой, отвернулся и громко высморкался, чтобы скрыть душившие его слезы. Он и сам понимал, что Авигдор прав.

— Как наши знания ничтожны! — вскричал он, выходя на улицу вместе с Оливье Мартэном. — Скажите, друг мой, вы согласны с диагнозом, который мы только что подписали?..

— Нет, не согласен, — ответил Оливье, — но из всех типов это была самая правдоподобная и, не имея ничего лучшего, пришлось согласиться...

Они шли молча, погруженные в собственные печальные мысли. Переходя площадь Согласия, Оливье Мартэн вдруг остановился и схватил Лемуэна за руку.

— Послушайте, учитель, — начал он, видимо взволнованный, — а не напоминает ли вам данный случай типических последствий чрезмерного употребления Х-лучей?..

Казалось, гром раздался над головой Лемуэна. Он вздрогнул, остановившись с широко открытыми глазами, точно увидя какое-то страшное привидение.

— Благодарю, благодарю! — наконец сказал он и, даже не пожав руки своему ассистенту, как сумасшедший побежал куда-то.

Изумленный Мартэн видел, как он вскочил в проходящий омнибус, направлявшийся в улицу Риволи.

Завеса спала с глаз Лемуэна, теперь он все видел, все знал, все понимал.

Глава 4. Знак

IV. Знак

По окончании служебных занятий начальник сыскной полиции, сидя в своем кабинете, подробно занимался делом Розэна. После недавнего совещания у министра внутренних дел, обещавшего свое полное содействие, Кардэк с большой смелостью и энергией принялся за поиски таинственного бандита. Он послал в Гвиану одного из самых опытных инспекторов, дав ему в помощь ловкого агента, знавшего колонию, как свои пять пальцев. Провожая их, начальник сыскной полиции указал главные факты, на которые им необходимо обратить особое внимание.

Теперь Кардэк все больше и больше склонялся к тому, что кайенские власти, утверждавшие о смерти Розэна, сами были введены в заблуждение. Бежало одновременно двое арестантов, а между тем на берегу Марони нашли только один изуродованный труп. Правда, на лохмотьях, покрывавших его, отыскалось клеймо 883, но что это доказывало? Розэн мог убить своего сообщника и поменяться с ним одеждой.

Предположения начальника сыскной полиции имели свои основания, вполне подтвержденные дальнейшими расследованиями.

Когда по просьбе Кардэка в Кайенне откопали кости этого каторжника и составили полный его скелет, оказалось, что мнимый 883 был на пять сантиметров ниже Розэна.

Получив подробное донесение об этом, начальник сыскной полиции тотчас же сообщил о нем префекту и министру. Важное открытие решено было сохранять в строжайшем секрете.

Но этим дело не ограничилось. Госпожа Лавардан в бумагах своего покойного мужа нашла список служащих в его торговом доме в Валенсии, благодаря которому полиции после долгих розысков удалось отыскать бывшего бухгалтера, служившего у Шарля Лавардана. По представленной ему фотографии он тотчас же узнал Розэна и даже припомнил, что Лавардан однажды выдал этому лицу тысячу франков. Кроме этого инспектор разыскал содержателя одного кабачка, который часто видел Розэна в сопровождении какого-то мужчины небольшого роста, плотного и очень ловкого.

Все это ясно доказывало, что Розэну удалось бежать и что в Кайенне ошибались, уверяя о его смерти.

Вернувшиеся из Гвианы инспектор и агент сообщили Кардэку еще очень интересные вещи.

На острове Ре между немногими служащими находился бывший нотариус, отбывавший наказание за несколько неблаговидных поступков и не надеявшийся скоро покинуть Кайенну. Он хорошо знал Розэна, когда тот состоял секретарем у покойного коменданта.

Кардэк тотчас же стал хлопотать о переводе его в Париж и с разрешения президента республики добился этого. Такой человек мог оказать важные услуги полиции.

И вот в один прекрасный день бывший нотариус был немало удивлен, получив разрешение отправиться в Париж в распоряжение начальника сыскной полиции. При его посредстве Кардэк надеялся установить тождество Розэна с Сен-Маглуаром.

Бывший товарищ Розэна по острогу уже несколько дней прогуливался около отеля Сен-Маглуар и наблюдал. Его предупредили, что он, наверно, увидит там человека, известного в Кайенне под № 883, однако прошла целая неделя без малейших результатов, и бывший нотариус ежедневно уверял, что он не видел никого, кто имел бы хотя отдаленное сходство с Розэном.

Но Кардэк не хотел отступать. Однажды он указал бывшему нотариусу на барона.

— Смотрите, разве это не он?..

— Конечно, не он, — отвечал тот. — У этого на лице длинный шрам, а у Розэна его не было...

«Это ровно ничего не доказывает, — думал Кардэк. — Его могли ранить после бегства...»

Однако дело ни на шаг не подвигалось.

Но вот однажды во время обеда начальнику сыскной полиции доложили, что его желают видеть по экстренному делу. Он поспешил в свой кабинет. Бывший нотариус ожидал его там.

— Что нового?.. Вы что-нибудь узнали?..

— Точно так, сударь...

— Розэна?..

— Нет, но...

— Тогда в чем же дело?..

— Я поторопился к вам, потому что встретил...

— Говорите скорее! — вскричал Кардэк с нетерпением.

— Я встретил одного человека, выходившего из отеля Сен-Маглуар, наружностью напоминавшего английского барышника... Я видел его сегодня в первый раз... Он зашел в пивную... я последовал за ним и слышал, что его там называли Робертсоном...

— Робертсоном?..

— Да, его так называли, но это не его имя...

Пока бывший нотариус говорил, Кардэк, обладавший превосходной памятью, вспомнил, что он уже слышал имя Робертсона, арестованного за драку в пьяном виде с полицейским агентом и освобожденного под поручительство барона Сен-Маглуара.

— В пивной, — продолжал рассказчик, — я хорошо рассмотрел его, и не сомневаюсь, что уже видел этого малого в остроге...

— Продолжайте...

— Я, конечно, мог заговорить с ним и напомнить о себе, но счел лучшим отказаться от этого...

— Вы поступили вполне благоразумно.

— Я уверен, что он был в Кайенне и что его зовут Бастьеном или Макароном.

— Анархист?..

— Да... Он бежал вскоре после Розэна...

Теперь Кардэк надеялся вскоре достигнуть цели. Почему Сен-Маглуар принимал этого анархиста у себя? Почему он поручился за него, когда пьяницу арестовали за буйство? Очевидно, Сен-Маглуар именно тот, кого так тщательно разыскивают.

Довольный открытием, начальник сыскной полиции поблагодарил своего случайного помощника и стал искать в бумагах дальнейших указаний. Фотография и наружные приметы Розэна ничего не имели общего с наружностью барона. В бумагах нашлось, впрочем, одно важное указание, что у Розэна на правой руке была татуировка, изображавшая голову Минервы: лицо синей, а шлем красной краской.

«Каким способом узнать, есть ли у барона этот знак? — думал Кардэк. — Справиться у баронессы невозможно, несчастная женщина опасно больна!..»

Тогда он вспомнил о госпоже де Сен-Лэ. Она, наверно, знает малейшие подробности его тела, благодаря милым созданиям, с которыми барон развлекается в ее «доме свиданий». Кардэк тотчас же отправил к ней письмо.

Спустя немного дежурный агент подал начальнику визитную карточку.

— Просите, просите, — сказал он, взглянув на нее.

Агент пропустил доктора Лемуэна, входившего с довольным видом.

— У меня есть кое-что новенькое!.. — сказал он, пожимая руку своего друга.

— И у меня тоже, — ответил Кардэк.

— Вот как!..

— Он в наших руках!..

— Ты думаешь?..

— Уверен!..

И начальник сыскной полиции рассказал доктору все, что узнал сегодня.

— Послушай, — сказал Лемуэн, — это, однако, удивительно... Я пришел к тебе именно за тем, чтобы поговорить об этом Макароне...

— Да что ты!..

— Конечно, тебе известно больше, чем мне... Я даже не знал его имени...

— И его происхождения?.. — шутил Кардэк, довольный успехом дела.

— Шутник!.. — рассмеялся Лемуэн. — Знаешь, что случилось? Это очень забавно!.. Ты никогда не догадаешься!..

— Да говори же, что такое?..

— Робертсон влюблен в Оливу!..

— Ах, черт его возьми!..

— И я думаю, что госпожа Лавардан может очень ловко воспользоваться этим, чтобы узнать много интересного о бароне...

— Превосходно!..

— Олива женщина умная и, наверно, сумеет заставить влюбленного англичанина заговорить чистейшим французским языком... Но прежде чем поручить ей это, я хотел посоветоваться с тобой...

— Отлично!.. Ты очень любезен...

— Как же иначе?.. Мы только твои сотрудники, а ты — глава!..

— В таком случае, глава советует не торопиться и ждать... Если только мы узнаем, что у барона на правой руке есть Минерва, будет бесполезно тревожить госпожу Лавардан...

— Ну, а если нет?..

— Тогда мы пустим в ход методу Бертильона и, готово дело!.. Это послужит самым блестящим доказательством... Необходимо барона во что бы то ни стало подвергнуть антропометрической операции...

— А ты полагаешь, — сказал Лемуэн, — что если он сумел изменить лицо, голос и манеры, он оставил на своем теле знак, вроде фабричного клейма?..

— Все возможно, друг мой!..

— Я не отрицаю этого... Самые ловкие преступники попадались из-за пустой улики, о которой всякий ребенок подумал бы, это правда... Но тебе известно, что по способу доктора Варро очень легко уничтожить любую татуировку, следы которой можно увидеть только под микроскопом...

— Может быть, ты и прав, но мое правило ничем не пренебрегать... Следовательно, подождем результата, и если наш хитрец не имеет знака...

— Ты меня уведомишь, и тогда Олива разрешит Робертсону начать свои ухаживания...

— Решено!..

Друзья расстались.

Не успел Лемуэн уйти, как госпожа Сен-Лэ или Фифина, взволнованная и раскрасневшаяся, вошла в кабинет начальника сыскной полиции.

— Видите, как я спешу исполнить ваше желание, господин начальник, — начала она.

— Очень мило с вашей стороны, — сказал иронически Кардэк. — Садитесь, мне необходимо серьезно с вами поговорить... Нет ли у вас чего-нибудь новенького относительно барона?..

— Барона Сен-Маглуара?.. — спросила Фифина, немного удивленная и вместе с тем успокоенная, ожидавшая совершенно другого приема. — Ничего!.. Но если вы хотите что-нибудь узнать, спрашивайте, я готова...

— В том-то и дело, что мой вопрос будет несколько щекотливого свойства...

— О, между нами... зачем стесняться!..

— Ведь барон, кажется, один из самых серьезных ваших клиентов?..

— Да, что касается денег, но прекрасная Рэваль почти совсем отбила его от моих красавиц...

— Это досадно!.. Мне бы не хотелось обращаться к ней...

— Хотите, я спрошу ее... Я хорошо знаю маленькую Жермэн...

— Нет, я не хочу говорить с ней о бароне...

— Должно быть, вы хотите узнать о нем что-нибудь ужасное!.. — лукаво подмигнула Фифина.

— Вовсе нет!.. Это касается одной интимной подробности его тела...

— Только-то?.. Я прекрасно знаю его... Он ведь со мной не стесняется... Он красив, хорошо сложен...

— Так вот видите дело в чем... Один мой приятель увлекается татуировкой, и кто-то ему сказал, что у барона на руке есть замечательный рисунок...

— Ни малейшего признака!.. — воскликнула госпожа Сен-Лэ.

— Вы уверены в этом?..

— Ну, конечно!..

— Гм... Значит, моего приятеля обманули...

— Наверно обманули!.. Уже я-то бы знала!.. И это все, что вам было угодно от меня?..

— Все!..

— Я ожидала бóльшего, — улыбнулась Фифина.

— Но я попрошу только, чтобы о нашем разговоре никто не знал...

— Да разве я ребенок!.. А вы меня очень напугали этим письмом!.. До свидания, господин начальник!..

И госпожа Сен-Лэ, шурша своими юбками, упорхнула из кабинета начальника сыскной полиции.

Кардэк немедленно же написал Лемуэну: «Милый друг, ты прав, субъект воспользовался способом доктора Варро. Поступай, как найдешь лучше. Кардэк».

Он сам опустил письмо и пошел по набережной.

«То, что предлагает Лемуэн, хорошо, — думал он, — но метода Бертильона принесет нам больше пользы!.. Как бы только устроить это?..»

Глава 5. Ухаживания Робертсона

V. Ухаживания Робертсона

Несмотря на всю таинственность, с которой Кардэк и Лемуэн вели свои дела, до барона Сен-Маглуара дошли слухи об их поисках. Правда, ему и в голову не приходило, что друзья близки к цели, которую они преследовали, и что с минуты на минуту он мог попасться в их лапы, но ему было хорошо известно, что в Кайенне отрыли труп каторжника, убитого 883, и это открытие заставляло банкира не на шутку волноваться.

Он даже собирался покинуть Париж, купив яхту, чтобы совершить продолжительное путешествие, но Жермэн Рэваль наотрез отказалась сопутствовать барону, а он не мог расстаться с женщиной, к которой чувствовал непреоборимую страсть.

Этот скептик в любви, уверенный, что малейшая привязанность может стать для него роковой, этот вивер, до сих пор смотревший на женщину только как на игрушку, много раз упрекал себя за то, что не мог побороть свою страсть к актрисе. Он старался порвать ее, но его мудрые решения всегда исчезали, стоило ему только увидеть Жермэн. Он называл себя сумасшедшим, дураком, уверенный, что в один прекрасный день эта женщина заставит его совершить какую-нибудь непоправимую глупость, и все-таки все больше и больше подчинялся ей, становясь рабом своей любовницы. Убийство Дюлака, о котором она знала, связывало барона по рукам и ногам, почему певица делала все, что хотела с убийцей, ценившим жизнь других ни во что. Он, как собачонка, ползал у ее ног. Она прогоняла его, изменяла, но Розэн делал вид, что ничего не замечает, боясь навсегда лишиться своего кумира. Он делал безумные траты, чтобы удовлетворить малейшим капризам Жермэн, и когда предложил ей путешествие с ним вдвоем на яхте, певица не только отказалась, но заставила на деньги, ассигнованные им на поездку, купить себе великолепную парюру.

Но люди в большинстве любят перетолковывать некоторые вещи в собственную пользу и льстятся надеждой на лучшее, чтобы не сожалеть о действительности. Барон даже находил отказ Жермэн очень остроумным.

— Уехав, я бы сделал глупость, — рассуждал он. — Прежде всего, чего мне опасаться?.. Все убеждены, что Розэн умер, а я прямой потомок баронов де Сен-Маглуар... Пока я еще твердо стою на ногах, и черт меня побери, если когда-нибудь ищейки достигнут своей цели!..

И он понемногу постарался успокоить себя, и его беспечность в данном случае зашла настолько далеко, что он перестал наблюдать за действиями госпожи Лавардан, находящейся возле баронессы под именем госпожи Воклэр.

Но Гастон Розэн был далеко не прав, поступая так. Именно теперь-то Олива и хлопотала над удовлетворением своей мести.

По совету доктора Лемуэна, компаньонка баронессы разрешила Робертсону строить ей куры, вследствие чего мнимый англичанин утопал в блаженстве. Интрижка с благородной дамой очень льстила самолюбию Бастьена, до сих пор позволявшего себе ухаживать только за уличными девицами, для которых один или два луи составляли большее удовольствие, чем самые страстные признания. Его уже не видели по кабачкам, Он не посещал скакового ипподрома, почему приятели Робертсона, не зная настоящей причины, решили, что он просто-напросто заважничал.

Хотя Олива и чувствовала инстинктивное отвращение при виде этого человека, но она старалась побороть в себе неприятное чувство и даже слегка кокетничала с ним, как бы подавая надежду. Хотя эта роль казалась ей и очень тяжелой, она все-таки согласилась разыгрывать комедию, чтобы приобрести доверие Бастьена. Лемуэн сказал ей, что он бывший каторжник, и она решила выпытать от него, кто был этот Робертсон, посещающий отель Сен-Маглуар.

Олива подозревала, что тот, кого она разыскивала, скрывался под элегантной наружностью барона, с каждым днем ее подозрения все увеличивались, однако она никогда не обмолвилась о них Лемуэну.

Ах, если бы ей удалось заставить Макарона проболтаться! И вдова Шарля Лавардана жертвовала всем, чтобы только достигнуть этого. Молодая женщина с жаром принялась за поиски, горя местью к негодяю, убившему ее обожаемого мужа.

Макарон, желая блеснуть перед предметом своей страсти, бросил все свои прежние знакомства и привычки. Он стал необыкновенно томен и сентиментален, что шло к нему, как корове седло. Встречаясь с Оливой, он краснел точно институтка, осторожно брал нежную ручку вдовы в свою широкую лапу, дрожа от волнения, и почтительно подносил ее к своим губам.

Ах, если бы госпожа Лавардан знала, что этот влюбленный, с которым она так кокетничала, был настоящий убийца ее мужа! Упоенный страстью, Бастьен не задумался бы сознаться в преступлении, но могла ли Олива предполагать, тем более, что и все отклоняли подобную мысль, что Розэн имел сообщника и что этот негодяй дебютировал теперь перед ней в роли первого любовника?

Когда-то Бастьен принадлежал к самым ярым посетителям бульварных театров, где игрались раздирающие драмы, и теперь он вспоминал все, что проделывали jeune premier’ы в любовных сценах. Он старался насколько только возможно подражать им, убежденный в глубине души, что все эти театральные приемы, несомненно, действуют на женские сердца.

Он производил удивительно комическое впечатление, когда своим ломаным англо-французским языком, который он находил необходимым сохранять, шептал нежным голосом:

— Ао!.. Мой дорогое!.. Ваш красот приводит мой маленькая сердючка в радость!..

Но ему трудно было постоянно сохранять английскую флегматичность, и частенько его охватывало безумное желание пойти немножко дальше: страстно сжать в своих объятиях чудную женщину и влепить крепкий, горячий поцелуй на ее пурпуровые губки. Однажды он даже попробовал произвести подобную демонстрацию, но Олива тотчас же холодно его остановила.

— Перестаньте, господин Робертсон!.. Я порядочная женщина и не позволю...

— О, да, — прервал Бастьен, — но ваш заставляйт кипеть мой кровь... Прошу свое прощение за такой небольшой чувство...

Но в уме Макарона эта фраза переводилась более свободно:

«Черт побери!.. Это называется попасть носом в чернильницу!.. С ней надо держать ухо востро!..»

Однако вместо того чтобы озлобиться на неудачи, он все больше и больше влюблялся в Оливу. Он вспомнил, что в театре видел любовников в точно таком же положении, но которые терпеливо ожидали лучших дней и в конце концов достигали этого и падали друг другу в объятия, восклицая: «Люблю, люблю тебя!» И Бастьен с нетерпением ожидал этого блаженного момента, который точно нарочно медлил наступить.

Олива ловко вертела влюбленным, желая довести его до того пункта, когда начинаются самые откровенные признания, чтобы допросить о его прошлом и о том, где и как он познакомился с бароном. Благодаря этому, она надеялась завладеть ключом от интересующей ее тайны и, воспользовавшись ею, достигнуть вполне преследуемой цели.

Ради этого она любезничала с галантным кавалером, строила ему глазки, вздыхала. Вздохи смущали его, а пожатия ее хорошеньких ручек положительно сводили с ума бедного влюбленного.

Таким образом проходили день за днем, и Макарон безумно влюблялся в Оливу. В ее присутствии он уже не владел собой. Его лицо пылало, глаза горели, и флегматичный Робертсон независимо от самого себя превращался в кипучего страстью парижанина.

Вдова внимательно следила за этими превращениями, и когда она, наконец, убедилась, что достаточно вскружила ему голову, решила пустить в ход более сильные средства.

Однажды, под предлогом сильнейшей мигрени, она разрешила Робертсону, пришедшему справиться о здоровье обожаемого кумира, навестить ее в спальне. Она приняла его в дезабилье, раскинувшись на широком кресле, твердо решившись заставить его проговориться.

Лишь только он вошел, вдова грациозно протянула ему свою ручку и томно прошептала:

— Это вы, мой друг?.. Благодарю вас, что вы пришли... Ваше присутствие обещает мне много хорошего...

Бастьен, не будучи приготовлен к подобному приему, совершенно растерялся. Сердце его учащенно забилось и кровь бросилась в голову.

Олива была очаровательна: матовая бледность ее лица сильнее выделяла блеск черных глаз, полная шейка и чудные руки, прикрытые прозрачными кружевами, казались еще прекраснее. Не надо было даже столько очарований, чтобы заставить Макарона потерять голову. Прощай, маска бретонца! Прощай, английский акцент!

Он бросился к молодой женщине, опустился перед ней на колени и, схватив ее ручку, вскричал на чистейшем французском языке:

— О, как вы дивно прекрасны!.. Нет, это сон!.. Я сплю... я грежу!.. — И, продолжая говорить, он целовал атласную кожу прелестных ручек этой восхитительной женщины.

Олива не противилась, но жестоко страдала. Поцелуи бандита жгли ее, точно раскаленное железо. Мучение только смягчалось при мысли, что благодаря этому она отомстит за смерть мужа.

Увлеченный Бастьен, найдя момент в высшей степени удобным, рискнул сделать решительный шаг, но прежде чем он успел привести свою мысль в исполнение, Олива быстро поднялась с кресла. Опьяненный запахом женщины, дрожа как в лихорадке при виде прелестного созданья, которое он уже считал принадлежащим себе, Бастьен не владел собой, тогда как Олива, наоборот, сохраняла все свое хладнокровие и не допустила его перейти границы возможного.

— Нет, нет, — сказала она спокойно, — не теперь, господин Робертсон... Позднее, когда я стану вашей женой...

— Позднее... позднее... — твердил Макарон. — Но почему же не сейчас?.. Я вас люблю... я тебя обожаю... Я не в состоянии ждать дольше, чтобы доказать мою любовь...

— Довольно!.. — холодно прервала госпожа Лавардан, отталкивая Бастьена.

— Черт возьми, вы очень сильны... — сказал он, пошатнувшись. — Но почему же довольно?.. — повторил Макарон, дрожа. — Я не могу молить... ты должна знать, как я тебя люблю... Мой ангел... я обезумел...

— Я позвоню, чтобы вас вывели, — снова прервала вдова, — если вы станете продолжать, и тогда уж между нами будет все кон-че-но!..

Эти слова отрезвили Бастьена. Протянув к ней руки, с влажными глазами, он шептал:

— Нет, нет, очаровательное дитя, я буду умницей.

— Ну, то-то же!.. Смотрите!.. — лукаво погрозила Олива. — Садитесь тут, против меня, и поболтаем... Мне необходимо о многом поговорить с вами, господин Робертсон...

— Я весь к вашим услугам, сударыня... — сказал Бастьен, садясь.

— Прежде всего объясните мне, каким это образом вы, англичанин, говорите теперь без малейшего акцента или, правильнее, с акцентом природного парижанина?..

Макарон смутился, но не надолго.

— Видите ли, дело в том, что я англичанин, не будучи англичанином...

— Не понимаю...

— А между тем, все очень просто... Мои родители были англичанами, я же родился здесь... Маленьким мальчиком меня отправили в Англию... Тогда я уже отлично говорил по-французски... Вот по этой-то причине я и говорю то с одним, то с другим акцентом...

— Вот почему!.. — рассмеялась Олива, делая вид, что вполне верит подобной басне. — Это очень забавно!..

— Не правда ли?.. — постарался улыбнуться Бастьен, думая в то же время: «Однако здорово я влопался!..»

— Каких чудес ни бывает на свете!..

— Вам это не нравится?.. — спросил Макарон.

— Напротив!.. Я в восторге, что мы с вами оказались отчасти компатриотами...

— А я уж, признаться, испугался...

— Чего?..

— Думал, что все то, что вы позволяете англичанину...

— Я охотнее позволю французу...

— Вот это мило!..

— Ну, однако, поговоримте серьезно... Вы меня любите, не правда ли?

— Можете ли вы это спрашивать?..

— Признаюсь со своей стороны, что и вы мне не противны...

— Только не противен?..

— Не заставляйте меня делать то, что смутит мою скромность...

— Я понял, все понял!.. — обрадовался Бастьен. — Не продолжайте... Мы с полуслова понимаем друг друга...

— Тем лучше... Значит, нам следует подумать о нашем браке...

— Давно следует!.. И уверяю вас, что с такой женкой я не соскучусь!..

— Благодарю вас!.. — улыбнулась Олива откровенности влюбленного. — Но, как вы согласитесь, брак вещь довольно серьезная...

— Чрезвычайно серьезная!.. — согласился Макарон.

— Без средств это каторга!..

Бастьена передернуло, и он моментально побледнел.

— Что с вами?.. — спросила Олива.

— Ровно ничего!.. Легкое волнение... Так выговорите, что брак...

Олива нанесла верный удар своему обожателю. Как мы уже говорили, она знала от доктора Лемуэна, что Робертсон, Бастьен или Макарон, провел некоторое время в Кайенне, и она с намерением употребила в разговоре слово «каторга». Но Бастьен не понял верного значения этого ужасного слова и, быстро придя в себя, продолжал веселым тоном:

— Гм... Брак-каторга!.. Это смотря как кому!.. Когда любят друг друга так, как мы...

— Вы правы, господин Робертсон, но любовь чувство проходящее, и для того, чтобы брак был прочен, необходимо позолотить его...

— Я понимаю, конечно, без средств...

— У меня нет никаких!..

— Так что же?..

— А я люблю роскошь...

— Я тоже!..

— А сознайтесь, разве я могу рассчитывать на нее, зная ваше положение...

— Однако... я зарабатываю все-таки достаточно...

— Да, для одного себя... А я выйду замуж только за такого человека, который способен дарить мне драгоценности, делать нарядные туалеты... Заметьте, я не требую ни лошадей, ни экипажей...

— И слава Богу!.. — вздохнул Бастьен.

— Мне бы хотелось иметь 12 000 франков в год...

— Ого!..

— Это составит только 1000 франков в месяц... Совсем не так много, как кажется с первого взгляда... Если вы не имеете возможности дать мне их, то лучше теперь же отказаться от нашего брака...

— Ну, а если я достану эти тысячи?..

— Увы, мне сдается, что вы себя обманываете...

— Ну, так я буду их иметь!.. 12 000 франков... это составит... составит...

— Три процента с капитала в 400 000...

— Вы хорошо считаете!..

— К несчастью, так как ясно показываю вам невозможность нашего брака.

— Повторяю, они у меня будут!..

— Откуда вы их возьмете?..

— 1000 франков, хорошо пущенные на бирже... Патрон, наверно, мне поможет в этом...

— Какой это патрон?..

Макарон смутится. Олива как раз вовремя прервала его, иначе он произнес бы имя, готовое сорваться с его языка. Ловкая вдовушка нежно склонилась к нему, ожидая услышать подтверждения подозрений, что барон Сен-Маглуар не кто иной, как Гастон Розэн; Макарон не плошал.

— Какой патрон?.. Барон Сен-Маглуар, черт побери!.. — сказал он. — Он никогда ни в чем не откажет мне.

— Гм... — усомнилась госпожа Лавардан.

— Ничего не гм!.. — повторил мнимый Робертсон, задетый ее сомнением за живое. — Раз я вам говорю, значит это верно!.. Бастьен никогда не врет!..

— Бастьен?.. — изумилась вдова. — Разве вас зовут Бастьеном?..

— Да, это мое прозвище... Бастьен-Робертсон...

В этот момент товарищ Розэна воображал, что ведет искусную игру. Он хотел позолотить пилюлю, внушить уверенность предмету своей страсти, что брак даже на ее условиях вполне возможен. Он надеялся, что, упоенная мечтой обладать роскошью, о которой она мечтала, госпожа Лавардан согласится принадлежать ему.

— Вы увидите, — утверждал Макарон, — что Сен-Маглуар без всяких разговоров выдаст мне вперед эти 100 000 франков...

— А я повторяю, что вы обманываетесь... 100 000!.. Подумайте сами, это сумма не маленькая...

— Для барона она ровно ничего не значит!.. Да, наконец, черт побери, разве я мало делал для него одолжений...

— Вероятно, в Англии?..

— И в Англии, и в других местах...

— Значит, вы давно его знаете?..

— Порядочно... Я знал его еще тогда, когда у него не было ни малейших средств... Мы одинаково бедствовали там, в Америке...

Резкий звонок прервал разглагольствования увлеченного Макарона, в которых Олива надеялась отыскать нить, могущую привести ее к открытию истины; хотя в данный момент она была уже вполне уверена, что Сен-Маглуар был компаньоном Бастьена в Гвиане, но она не знала, тот ли это человек, которого ей так хотелось отдать в руки правосудия. Но она не теряла надежды позднее продолжить этот разговор и добраться до цели.

— Извините, господин Робертсон, баронесса зовет меня... Мы в другой раз окончим нашу беседу...

Бастьен встал, совершенно опьяненный кокетством Оливы. Он страстно поцеловал ее протянутую ручку.

— До скорого свидания!.. — сказал он госпоже Лавардан. — Я буду иметь 100 000 франков, можете смело на это рассчитывать!..

Олива грациозно кивнула ему головкой и отправилась в Елене.

Спускаясь от госпожи Лавардан, Макарон в передней столкнулся лицом к лицу с Розэном, спешившим к себе.

— Откуда ты?.. — спросил он своего товарища по острогу.

— Я заходил, чтобы поговорить с вами, патрон...

— И для этого поднялся наверх?.. Ты знал, что я в банке...

— Да... нет.

Барон схватил Бастьена за руку.

— Слушай, — сказал он глухим голосом. — С некоторых пор ты что-то слишком часто приходишь сюда... Будь покоен, все давным-давно заметили твои ухаживания за госпожою Воклэр...

— Что ж из этого?.. Это мое право... Ведь вы любите...

Розэн, не дав окончить фразу, быстро втащил Бастьена в свой кабинет и запер дверь на ключ.

— Я понимаю, — сказал он строго, — что ты увлекся, но есть игрушки, до которых я запрещаю тебе дотрагиваться!..

— А я-то еще рассчитывал получить от вас малую толику.

— Что такое?..

— Мне необходимо приданое...

— Приданое?.. Уж не собираешься ли ты жениться на госпоже Воклэр?

— А если бы и так?.. Разве это невозможно?..

Гастону в этот момент страстно захотелось схватить своего сообщника за горло и задушить его. Он тотчас же сообразил опасность, если допустит дальнейшее сближение Макарона с компаньонкой Елены. Он не мог отказать госпоже Воклэр, которой очень дорожила баронесса, это вызвало бы неприятный скандал, а теперь следовало избегать малейшего шума, но ухаживания Бастьена были в высшей степени опасны. Госпожа Воклэр помещена сюда доктором Лемуэном и, очевидно, действует под его руководством. Чего доброго, в один прекрасный день Макарон ей мог рассказать много такого, о чем следовало молчать. Все эти мысли сразу явились Розэну.

— Хорошо!.. — сказал он. — Женись, но не теперь... Ты выбрал плохой момент... Елена больна серьезно, и ей необходимы услуги госпожи Воклэр... Нужно подождать...

— Буду ждать... Что поделаешь!.. — печально вздохнул Бастьен.

— Но кроме этого я считаю долгом предупредить тебя... Если ты в течение месяца попробуешь заглянуть сюда, то тебе придется плохо!..

— Угроза!.. — завопил анархист.

— Нет, только добрый совет... Ты прекрасно знаешь, что в префектуре очень интересуются Гастоном Розэном... В настоящее время проверяют книги о беглых из Кайенны...

— Черт возьми!.. — шептал Макарон.

— Меня трудно поймать, но тебя легко... Или, может быть, у тебя есть желание прокатиться обратно в Гвиану?..

— Ни малейшего!..

— Итак, дружище, — продолжал Розэн, смягчая свой голос, — ты хорошо сделаешь, если отправишься на некоторое время в Лондон разузнать, что там творится, а затем по возвращении смело можешь продолжать свои ухаживания...

— Это верно!.. — согласился Бастьен, которому речь Гастона вернула хладнокровие, припомнив, кстати, необдуманные слова, выскользнувшие у него перед Оливой. — Твой совет хорош, — продолжал он, — но дело в том, что жизнь стала слишком дорога, а я гол, как сокол...

Барон открыл железную кассу и, вынув несколько тысячефранковых билетов, протянул их Макарону.

— Надеюсь, с этим ты не умрешь с голоду...

— Наверно, нет! — вскричал довольный мнимый Робертсон... — Сегодня же вечером я уезжаю... До приятного свидания... Оттуда напишу... А если бы, паче чаяния, меня сцапали, будь покоен, я буду нем, как рыба... Ты сообщишь мне, когда я могу вернуться?..

— Ну, разумеется... До свидания...

В тот же вечер Бастьен действительно уехал в Лондон. Он не без грусти покинул красивую госпожу Воклэр именно в тот момент, когда рассчитывал окончательно покорить ее сердце, когда воображал, что она почти принадлежит ему. Но приказ Розэна был настолько ясен, что шутить с ним было бы небезопасно, и Бастьен отлично сознавал это.

— Ну, что ж, — утешал он себя, — время пролетит незаметно — не вечно же я останусь в Лондоне, — к тому же у меня есть отличные средства для развлечения в виде нескольких тысяч франков... По возвращении мы снова примемся за вдовушку, и тогда... увидим!..

По прибытии в Лондон он немедленно же сообщил Оливе, что важные обстоятельства, не терпящие отлагательств, принудили его совершить это путешествие и что, главным образом, его внезапный отъезд вызван желанием приобрести как можно скорее необходимый для их брака капитал.

Отдав подробнейший отчет доктору Лемуэну о разговоре с мнимым Робертсоном, Олива показала ему и только что полученное из Англии письмо.

— Благодарю, — сказал доктор, крепко пожимая ей руки, — что вы согласились играть такую неинтересную для вас роль... То, что вам удалось узнать, нам принесет огромную пользу...

— О, — отвечала вдова, — чтобы отомстить за смерть Шарля, я готова собственными руками задушить этого проклятого Розэна, если только отыщу его!..

— Скоро, скоро, — утешал ее Лемуэн, — негодяй попадется!..

— Да услышит вас Бог, доктор!..

Глава 6. Радий

VI. Радий

Всему Парижу было хорошо известно, что баронесса Сен-Маглуар медленно умирает от какой-то страшной, таинственной болезни, против которой все светила медицины оказались бессильны. Повсюду только и говорили об этом. Болезнь Елены стала злобою дня. В обществах, самых разнообразных, не переставали восхищаться бароном, окружившим жену необыкновенными попечениями, и горячо сочувствовали тяжелому горю, постигшему его.

Однако в среде врачей, интересовавшихся болезнью баронессы, иногда проскальзывало слово «отравление».

Как мы хорошо знаем, подобное подозрение еще раньше всех пришло в голову Лемуэну, учредившему самый строжайший надзор за поведением барона. Он следил сам за малейшими его движениями, когда тот являлся в спальню жены справиться об ее здоровье. Если Лемуэн был занят, его место у постели больной заменяли или доктор Оливье Мартэн, или госпожа Лавардан, зорко следившие за всеми поступками знаменитого банкира.

В данном случае казалось, что Олива обладала нечеловеческой энергией и силой воли. Ночи, просиживаемые ею напролет возле Елены, нимало не отражались на ее здоровье. Цвет ее лица был свеж по-прежнему, румянец играл на щеках и глаза горели, как обыкновенно. Дело в том, что красивая вдовушка не оставалась равнодушной к скромным ухаживаниям Оливье Мартэна, мало-помалу влюбившегося в нее глубокой и серьезной страстью.

Конечно, можно обожать своего покойного мужа, жаждать отомстить за его смерть, но, будучи всего двадцати пяти лет и такой интересной, какова была госпожа Лавардан, нельзя же носить вечно траур. Быть может, ее постоянное присутствие возле больной клонилось к тому, чтобы находиться вблизи молодого доктора и показаться ему в самом симпатичном виде — добродетельной сестры милосердия?

Во всяком случае следует сознаться, что этот начинающийся любовный роман отнюдь не мешал влюбленным заботиться о больной и внимательно наблюдать за бароном.

Лемуэн тоже наблюдать, но, увы, никто из них не мог отыскать в его поведении ничего подозрительного.

Обращение барона с женой было вполне корректно. Он превосходно притворялся влюбленным, едва не теряющим от отчаяния голову, и, казалось, не знал, что делать и как умолить докторов спасти свою обожаемую Елену. Он позволял себе только целовать ее руки и никогда не давал сам ей лекарства.

«Если он и отравляет свою жену, — думал Лемуэн, — то, очевидно, это было сделано раньше, а не теперь... Но каким ядом? Откуда он достал средство, действующее так убийственно медленно и причиняющее такие ужасные последствия?.. Теперь мы так тщательно наблюдаем за ним, что он не может продолжать отравления. Неужели мы идем по фальшивым следам?..»

Когда Оливье Мартэн после консультации навел его на предположение относительно Х-лучей, Лемуэну показалось, что повязка спала с его глаз и что он держит в руках ключ к разгадке. Не теряя ни минуты, он полетел к своему приятелю Кардэку.

— Необходимо, — вскричал он, вбегая в кабинет начальника сыскной полиции, задыхаясь от волнения, — необходимо сделать обыск в отеле Сен-Маглуар... Там, наверно, найдутся все эти дьявольские аппараты... Тогда он в наших руках!.. У нас будут вещественные доказательства!..

Но Кардэк оставался совершенно равнодушным к речам Лемуэна и слушал его с видом ребенка, которому посулили подарить луну.

— Мой бедный друг, — сказал он, наконец, когда Лемуэн, объяснив все подробности, упал, утомленный, тяжело дыша, в кресло, — ты опять фантазируешь!.. Ты хочешь произвести обыск в отеле Сен-Маглуар, но на каком основании?.. Для этого необходим приказ, формальный приказ, подписанный прокурором республики. А разве он согласится подписать его?..

— Значит, мы должны смотреть, сложа руки, на это медленное убийство?.. — вскричал взбешенный Лемуэн.

— Ну, ну, ну, не горячись, — успокоил его начальник сыскной полиции. — Рассуди сам хорошенько... Необходимы фактические доказательства... Есть они у тебя?.. Нет!.. Положим, ты можешь поднять дело, но это ни к чему не поведет... Бандит сумеет схоронить концы в воду, и ты только сам себя скомпрометируешь... Несмотря на полную готовность помочь открытию истины, ни я, ни префект, ни даже сам министр не решатся отдать подобный приказ... Наконец, тебя никто не станет слушать... После несчастной истории с вскрытием трупа Дюлака высшие власти на тебя косятся и больше не доверяют твоей прозорливости... Сложилось даже убеждение, что дело, за которое ты берешься, всегда не удается и всем тебя окружающим не везет...

Несмотря на все свое раздражение, Лемуэн хорошо сознавал, что его приятель был совершенно прав. Прокуратура и полиция не могли простить, что благодаря ему они стали всеобщим посмешищем. Правда, все они были убеждены, также как и он, что барон Сен-Маглуар очень опасный авантюрист, от которого следует поскорее отделаться, но никто не хотел ни под каким видом сделать для этого первый шаг, боясь не добиться результатов, и потому старались держаться на почтительном отдалении от него.

— Значит, мне ничего не остается больше, — сказал Лемуэн, помолчав, — как обратиться к журналам и поднять скандал...

— Ты сходишь с ума, мой друг... Неужели ты воображаешь, что найдется хоть одна самая маленькая газетка, которая решится напечатать две строчки против короля Парижа?.. Ты очень наивен!.. Да разве не вся пресса принадлежит ему?.. Ручаюсь, что нет ни одной газеты, которая бы не пользовалась его огромными средствами и пожелала бы лишиться их. Очевидно, они крепко будут стоять за него... Вспомни, все редакторы и издатели его лучшие друзья... Будь уверен, мой друг, никто не поверит твоему роману, и бандитом, посягавшим на честное имя другого, не имея достаточных оснований, окажешься ты...

Начальник сыскной полиции встал и подошел к Лемуэну, совершенно сраженному его объяснениями. Доктор был слишком парижанином, чтобы не понять истины. Лемуэн хотел заговорить, но Кардэк прервал его:

— А сознайся откровенно, ты вполне убежден, что Х-лучи могут произвести такие страшные последствия, как ты говоришь?..

— Разумеется, да... Все зависит от силы аппарата.

— Можешь ты мне указать на уже бывшие подобные примеры?..

— В такой сильной степени — нет... но я знаю множество случаев, правда, менее серьезных, но которые позволяют предполагать...

— То-то вот и есть, что все это предположения!..

— Положительно, существует какой-то бог, покровительствующий убийцам! — вскричал Лемуэн в отчаянии.

Он ясно видел, что партия снова им проиграна, и ушел от Кардэка с разбитой душой, не зная, что предпринять.

В то время как в кабинете начальника сыскной полиции происходила вышеописанная сцена, Оливье Мартэн много думал о предположении, случайно пришедшем ему в голову на площади Согласия. Мало-помалу он, наконец, убедился, что не ошибся. Только Х-лучи могли дать подобный странный феномен.

— Попробуем! — сказал он себе и перед тем, как идти в отель Сен-Маглуар сменить возле больной госпожу Лавардан, он зашел в свою лабораторию и взял небольшой экран, пропитанный каким-то составом, с которым обыкновенно производил опыты с Х-лучами.

Придя в спальню больной, он воспользовался ее крепким сном и с помощью Оливы спустил на окнах шторы и занавеси и потушил свет. В совершенно темной комнате он установил экран между стеной и изголовьем больной. Результат оказался поразительный. Экран сразу осветился зеленоватым фосфорическим блеском, и когда между ним и стеной Мартэн протянул руку, она отразилась на экране. Скелет руки был виден превосходно.

Оливье Мартэн едва мог удержать радостное восклицание. Его предположения стали фактом. Аппарат был, очевидно, помещен за стеной и, значит, причина таинственной болезни не оставляла уже ни малейших сомнений.

Когда Лемуэн вошел в спальню Елены, окна были плотно завешены, но в уголке, где сидели Олива и Мартэн, горела электрическая лампочка. Если бы «добрый доктор» был менее расстроен своим разговором с Кардэком, он, наверно, заметил бы, что в глазах молодых людей светилось нечто большее, чем дружба.

Увидя учителя, Оливье Мартэн, не говоря ни слова, подвел его к экрану, предварительно погасив лампочку.

— Что вы на это скажете? — спросил он Лемуэна.

— О, — прошептал тот, пораженный, — да это фактическое доказательство наших подозрений... Но к чему оно!.. Нам никто не верит!..

— Зато теперь мы знаем причину болезни и имеем возможность если не совершенно уничтожить ее, то, по крайней мере, остановить ее дальнейшее развитие...

— Дай Бог, чтобы не было поздно! — вздохнул Лемуэн.

Он сейчас же попросил госпожу Лавардан, с интересом следившую за всем происходящим, открыть шторы. Затем вместе с Оливье Мартэном они осторожно передвинули постель больной к противоположной стене, неподалеку от окна, выходившего в сад. Сделав это, доктора о чем-то пошептались, и влюбленный в Оливу Оливье быстро вышел.

— Беспрерывный ток, — ворчал Лемуэн. — Негодяй хорошо рассчитал... Но мы посмотрим, кто из нас теперь сильнее!..

Спустя полчаса Мартэн вернулся в сопровождении слуги, несшего за ним высокие трехстворчатые ширмы, по-видимому, очень тяжелые, состоящие из деревянных рамок, окрашенных белой свинцовой краской, со стеклами в верхней половине и задрапированные черным шелком в нижней. Ширмы тотчас поместили у изголовья постели больной.

— Стекла, свинцовая краска и черный шелк — надежная защита от Х-лучей, — объяснил мимоходом Оливье госпоже Лавардан.

— Что такое случилось? — вдруг спросила Елена, проснувшись от шума и приподнимаясь на локте. — Зачем переставили мою постель?..

— Не говорите много, мой добрый друг, — сказал Лемуэн, подходя к ней. — Ложитесь и не тревожьтесь... Вам здесь будет гораздо покойнее... Здесь светлее и не так дует от двери.

— Да, да! — ответила баронесса, упав на подушки, но, увидя ширму, снова спросила: — А эта гадость для чего?..

— Эта гадость поможет вашему выздоровлению...

Елена тяжело вздохнула и немного спустя впала в забытье.

— Да, — продолжал рассуждать Лемуэн сам с собою, — эта гадость принесет нам много пользы, и если сам черт не вмешается в дело, она спасет ее от проклятых Х-лучей, а когда мы удалим причину, тогда уничтожим и следствие!..

Лемуэн подошел к стене, где раньше стояла постель баронессы, и с сосредоточенным видом стал прислушиваться.

Он долго слушал, а затем подозвал Оливье Мартэна и попросит послушать его. Удивление отразилось на лицах обоих докторов.

— Странно!.. — наконец, сказал Оливье. — Чтобы достигнуть таких страшных результатов, необходима работа огромной машины, шум которой, несомненно, мы должны были бы слышать, а между тем ничего!.. Быть может, впрочем, машину теперь остановили?.. Не целый же день она работает!..

Вместо ответа Лемуэн схватил экран, лежавший на кресле, и поставил против стены. Но вследствие дневного света Х-лучи хотя и отразились на нем, но уже в значительно меньшей степени, когда же Лемуэн прикрыл экран от света фалдами своего сюртука, лучи резко выделились. Значит, ток не прекращался ни на одну секунду.

Лемуэн тотчас же расспросил госпожу Лавардан, которая хорошо знала расположение всего отеля, что помещалось за этой стеной. К сожалению, Олива знала только, что там помещалась библиотека, где барон часто занимался делами. Вход всем остальным, пока он находился там, был строго воспрещен.

Это мало удовлетворило доктора. Тогда Олива предложила узнать большее от старой камеристки, живущей в отеле с тех пор, как барон его купил. Старуха, не подозревая, для каких целей ее расспрашивают, рассказала, что к этой библиотеке примыкает небольшой темный чуланчик, в который ведет дверь, прикрытая большим зеркалом и совершенно незаметная. Эта дверь постоянно заперта и ключ от нее господин барон всегда носит с собой. Старая служанка полагала, что этот чуланчик устроен бароном для занятия фотографией, которой он одно время увлекался.

Значит, там-то, в этом темном чуланчике, помещался смертоносный аппарат, так ужасно разрушавший цветущий организм Елены. Лемуэн и Оливье молча переглянулись.

— Что начать?.. Как доказать?.. — начал Лемуэн, но не успел окончить фразу, когда барон Сен-Маглуар появился на пороге спальни.

Его лицо на этот раз лучше чем когда-нибудь выражало печаль и беспокойство, которые он показывал повсюду, но, заметив перестановку мебели больной, он вдруг позеленел от злости и вся его физиономия сразу исказилась: глаза заблестели, зубы заскрежетали и лицо передернулось. Он был похож на зверя, у которого только что вырвали добычу. Это продолжалось всего один момент, но не укрылось от Лемуэна. Доктор стоял посреди спальни, заложив одну руку за спину, и пристально глядел на барона, готовый на борьбу. Взгляды двух соперников встретились, как острия шпаг.

Лемуэн видел ясно, что человек, стоящий перед ним, был настоящим убийцей, застигнутым на месте преступления.

Барон Сен-Маглуар тоже все понял. Он постарался собрать все силы своей воли и, подавив в себе бешенство, овладел хладнокровием.

— Что значит эта перестановка, любезный доктор?.. — спросил он совершенно спокойно.

— Из двери дуло, — ответил Лемуэн, — а малейшая перемена температуры очень опасна для баронессы... Ради этого же я приказал поставить ширму...

— Отлично, отлично!.. — сказал Сен-Маглуар с любезной улыбкой, в которой чувствовалась ирония, показав свои острые, белые, точно волчьи, зубы.

Он склонился над Еленой и несколько раз крепко поцеловал ее в лоб. Когда он поднялся, его лицо снова выражало печаль в огорчение. Никто не мог подозревать, какие ужасные мысли зародились в его мозгу.

— Делайте все, что найдете необходимым, но только спасите, спасите мне ее!..

Затем, вежливо поклонившись врачам, барон вышел, опустив голову, отирая глаза платком. Но не успели двери за ним закрыться, как это притворное спокойствие, так великолепно разыгранное, сразу исчезло; бешенство снова овладело бандитом.

— Этот проклятый доктор — колдун!.. — шептал он. — Если он не сам дьявол, то каким образом ему удалось проникнуть в мою тайну, о которой даже Фалькетти, несмотря на всю свою гениальность, никогда бы не догадался... Но, впрочем, теперь не время разгадывать ребусы!.. Не надо терять ни одной минуты... Необходимо немедленно же уничтожить все, что может меня выдать... Очевидно, Лемуэн не станет сидеть сложа руки... Мы с ним потом сведем счеты!.. Берегитесь, мой милейший доктор!.. А... вам угодно было заглянуть в мою игру и убить всех моих козырей... Посмотрим, какую вы песню затянете теперь... Вы сами сейчас подписали свой смертный приговор, и я начну с вас, а потом доберусь и до Елены, которую вам угодно вырвать у меня... В том состоянии, в каком она находится теперь, она мне не страшна!..

Ворча эти угрозы, Сен-Маглуар направился к библиотеке.

В самом деле, все было расположено там именно так, как говорила старая камеристка.

Барон достал из кармана ключ, висевший на крепкой стальной цепочке, прикрепленной к брюкам, открыл дверь, украшенную зеркалом, и вошел в таинственный чулан, откуда немного спустя вышел, осторожно неся две огромные стеклянные банки, покрытые снаружи до половины густым черным лаком и наполненные до краев небольшими кусками странного вещества, похожего на какой-то металл, белый, блестящий, напоминавший висмут.

Он поставил банки в кожаный чемодан, потом запер дверь и сам вынес таинственный багаж на подъезд, где его уже ожидал электрический автомобиль, и быстро помчался по парижским улицам.

Все следы начатого преступления были уничтожены.

Лемуэн и Оливье Мартэн отгадали почти верно, так как барон действовал не с помощью X-лучей, как они предполагали, чтобы отделаться от жены, для чего потребовалось бы построить громоздкий аппарат, очень шумный, но его дьявольский гений подал ему мысль заменить Х-лучи другим средством, еще более опасным, но зато совершенно бесшумным.

Он заменил Х-лучи новым средством, называемым «радий», которое производит тот же, но только более сильный эффект. Мысль воспользоваться им пришла банкиру в голову при воспоминании о несчастном случае, происшедшем с известным ученым, пожелавшим однажды показать опыт перед студентами, захватив с собой кусочек этого металла, положив его в карман брюк; он еще не успел дойти до академии, как почувствовал сильнейший ожог бедра, именно в том месте, к которому прикасался «радий».

Розен немедленно скупил в Германии весь металл, какой он мог только там найти. Эта покупка обошлась ему очень дорого, но Сен-Маглуар не обращал внимания на расходы. Было необходимо приобрести несколько бочек, так сказать, сырого материала, чтобы выработать из него один килограмм настоящего «радия». Когда он нашел, что выработал достаточное количество, то сделал опыты в лаборатории в Отёйе, не посвящая, однако, в свою тайну никого, даже Фалькетти.

«Радий» стал в его руках ужасным смертоносным орудием. Убедясь в его силе, он поместил батарею в темном чулане рядом со спальней Елены, как раз у ее изголовья, воспользовавшись электрическими проводами, в изобилии проведенными по всему отелю.

Остальное известно.

Еще ни одно преступление не было обставлено и ведено настолько ловко, как это. Нужно было все воображение Лемуэна и Оливье Мартэна, чтобы раскрыть дьявольский план, напоминавший колдовство средневековых магов.

На утро, проведя ночь у постели Елены, Лемуэн очень удивился отсутствию барона, всегда являвшегося навестить больную. Доктор снова воспользовался экраном, но он не осветился.

Не подозревая об истине, Лемуэн решил, что Сен-Маг­луар, вероятно, из предосторожности прекратил ток.

Спустя несколько дней здоровье баронессы значительно улучшилось.

Глава 7. Летательная машина

VII. Летательная машина

Елена была спасена. Сила науки, направленная на пользу добра, победила адские замыслы той же самой науки, направленной к ужасному злу, и теперь врачам оставалось только помочь природе, предоставив сильному организму баронессы сделать остальное. Елена медленно, очень медленно поправлялась; пройдет, может быть, несколько месяцев, прежде чем она расцветет по-прежнему, но, во всяком случае, ее выздоровление не оставляло уже больше никаких сомнений.

Лемуэн торжествовал, забыв на время даже о своем плане поимки ловкого бандита. Он был уверен, что в конце концов добьется своего, и отлагал это дело до первого случая, не подозревая, что барон Сен-Маглуар, проникнув опасность, принял со своей стороны все меры предосторожности.

Несмотря на то, что подозрения против него росли с каждым днем, фактических доказательств его преступления не было положительно никаких. Префект и начальник сыскной полиции тщетно ломали головы, измышляя хотя бы самую ничтожную причину, чтобы иметь возможность арестовать бандита.

Но Сен-Маглуар всегда был начеку и так запутал сыщиков, не спускавших с него глаз ни днем, ни ночью, что министр и полицейские власти заподозрили, не подкуплены ли они Гастоном Розеном, чего на самом деле, конечно, не было.

Лемуэн вследствие всех этих неудач чувствовал себя отвратительно и уже начинал терять мужество.

— Еще немного, — сказал он как-то Оливье Мартэну, сидя с ним за завтраком, — и я окончательно прекращу всякую борьбу!..

— Полноте, учитель, — отвечал Оливье, — к чему отчаиваться раньше времени...

— Ах, друг мой, — вздохнул Лемуэн, — я вижу ясно, что лбом стены не прошибешь!..

— А я как раз хотел подать вам добрый совет... Нынче ночью мне пришла одна идея...

— Говорите, но я больше ни на что уж не надеюсь!.. Мы испробовали, кажется, все, что только возможно!..

— Попытаемся еще... Во всяком случае, мое предложение, быть может, окажется весьма полезным...

— Я слушаю...

— С тех пор, — начал Оливье Мартэн, — как сыщики и полицейские агенты следуют, точно тени, по пятам Сен-Маглуара, нам известно до мельчайших подробностей все, что он делает и где бывает, час за часом, за исключением, однако, того времени, которое он проводит в уединенном домике в Отёйе, где иногда даже ночует... Я глубоко убежден, что именно там-то и кроется ключ к нашей таинственной загадке...

— Гм... — прервал Лемуэн, — я тоже так думаю... Наш барон любит скрываться туда от любопытных взоров иногда даже вместе с какой-нибудь женщиной... чаще всех с Жермэн Рэваль... Но даю голову на отсечение, что он это проделывает только за тем, чтобы отклонить подозрения... У меня есть предчувствие, что в Отёйе, за толстыми стенами, из-за которых доносится шум каких-то дьявольских машин, он не только наслаждается любовью, но проделывает нечто более возмутительное...

— Несомненно, — отвечал Оливье Мартэн, — тем более, что таинственный дом принадлежит американскому ученому Смитсону — по крайней мере, мне так называли его, — который, по моему убеждению, находится под влиянием злого гения, этого проклятого барона Сен-Маг­луара...

— Весьма вероятно!.. Но сколько бы мы с вами ни толковали, мы все-таки не уйдем дальше предположений, быть может, даже весьма фантастических... Нужно войти туда, самим посмотреть и уж тогда... Но как ухитриться это сделать?.. Самые ловкие наши агенты пытались проникнуть в таинственный домик и, увы, принуждены были отказаться от подобного шага... Чтобы дверь открылась, необходимо суметь сказать какое-то «Сезам, отворись», а кто может это сделать, кроме правосудия?.. Да, друг мой, мы вертимся в каком-то заколдованном кругу!..

— Вот поэтому-то я и хочу предложить вам средство, которое даст возможность если и не проникнуть в самый вертеп авантюристов, то по крайней мере позволит увидеть то, что творится вокруг него...

— Любопытно узнать ваше средство!.. — грустно улыбнулся Лемуэн.

— Что бы вы сказали, учитель, если бы мы могли воспользоваться управляемым аэростатом и с птичьего полета понаблюдали бы за тем, что происходит в маленьком домике в Отёйе?..

— Идея блестящая, слов нет, — ответил Лемуэн, — мы могли бы почерпнуть драгоценные сведения, но дело-то, к сожалению, в том, что мы до сих пор не имеем управляемого аэростата... пока еще никто не додумался до такого великого открытия...

— Напрасно вы так полагаете, дорогой мой... Подобная машина существует...

Лемуэн недоверчиво покачал головой.

— Вы, конечно, знакомы, — продолжал Оливье Мартэн, если не лично, то, по крайней мере, по слухам с известным инженером, моим хорошим другом, Лелу...

— Неужели же, — вскричал Лемуэн, вскакивая, — он действительно осуществил проект, который я когда-то имел в своих руках и который в теории был настоящим чудом?..

— Он таков и на практике, милый учитель!.. Опыты дали самые блестящие результаты, но пока их скрывают в секрете... Я присутствовал на них, видел все собственными глазами и смело говорю, что проблема управляемого аэростата вполне разрешена!.. Лелу постоянно вами восхищается и, конечно, не откажет вам воспользоваться его изобретением ради такого интересного дела... Думаю также, что если к вашей просьбе я присоединю и свой слабый голос, мы можем не сомневаться в успехе. Захотите ли только вы посвятить лишнего человека в вашу тайну?..

— Разумеется, захочу, раз его помощь окажет нам такие важные услуги... Где же помещается его чудесная машина?..

— В Сент-Море...

— Так поедемте поскорее туда... Нам теперь дорога каждая минута...

Друзья отправились. Оливье Мартэн ничего не преувеличил. Лелу встретил Лемуэна с распростертыми объятиями и охотно показал ему свою летательную машину, напоминавшую видом какое-то крылатое чудовище. Электрический мотор с седлом для аэронавта, рычагами, приводившими в движение механизм, и огромными крыльями был поставлен на колеса.

Объяснив подробно устройство машины, инженер прибавил:

— Смело могу сказать, что мой аэростат, которому я придал форму летучей мыши, действует превосходно, что я тотчас же и постараюсь вам доказать...

Лелу вскочил на седло, заменявшее обыкновенную корзину, и заставил работать мотор. Чудовище вздрогнуло, точно ожило, и двинулось вперед, развивая все бóльшую и бóльшую скорость, сделав несколько кругов по площади. Затем колеса, точно волшебством, отделились от земли, и машина со странным шумом, взмахивая гигантскими шелковыми крыльями, поднялась на воздух. Ловко управляя рулем, Лелу стал делать всевозможные маневры вправо, влево, вниз, вверх, вперед и назад. Поднявшись приблизительно сажени на полторы, талантливый инженер замедлил работу мотора и плавно спустился на землю. Чудовище еще раз как бы судорожно взмахнуло крыльями и осталось без движения.

— Браво!.. — вскричал в восторге Лемуэн, в то время как Оливье Мартэн громко аплодировал.

— Я не поднялся выше, — объяснил Лелу, соскакивая с седла, — чтобы не возбуждать любопытства окрестных жителей, и вообще все свои опыты совершаю под защитой окружающих меня деревьев.

— Не в этом дело, — отвечал Лемуэн, — важно, что вы разрешили проблему управляемого аэростата... Вы свободно летаете, точно птица... Позвольте мне теперь попробовать подняться самому...

Лелу, видимо, была не по душе подобная просьба.

— Тебе нечего бояться, — сказал Оливье Мартэн, заметивший беспокойство инженера, — доктор Лемуэн близко знаком с устройством твоего механизма, и я отвечаю, что он справится с задачей так же хорошо, как ты сам...

Лелу неохотно разрешил, но вскоре должен был вполне согласиться со своим приятелем, увидя, как Лемуэн одним прыжком вскочил на седло и начал маневрировать с машиной так уверенно и смело, точно всю жизнь только этим и занимался.

Когда он спустился на землю, Лелу чуть-чуть не расцеловал его.

— Ваш мотор слишком тяжел, — сказал Лемуэн...

— Увы!.. — согласился инженер. — Но что делать?.. Из всех, которые я пробовал применить, этот оказался лучшим, как по весу, так и по объему... Конечно, он еще далек от идеала, но все-таки между всевозможными моторами это совершенство, и я сомневаюсь, чтобы можно было найти более...»

— Извините, — прервал Лемуэн, — у меня есть значительно лучший... Если вы соблаговолите доверить мне вашу машину на некоторое время, я берусь заменить этот тяжелый мотор другим, химерической легкости, но по силе равный вашему... После необходимых опытов я всецело предоставлю его в полное ваше распоряжение...

Инженер поклонился.

— Не беспокойтесь, — продолжал доктор, — я могу вам дать все необходимые гарантии... Ваша машина нужна мне для одного предприятия, но воспользоваться ею я могу только устроив свой мотор...

— Отлично!.. — вскричал Лелу, пожимая руку Лемуэна. — Я прикажу доставить машину, куда вы прикажете. Это не представит никаких затруднений, так как она вся разборная...

— Ну, тогда не о чем больше и толковать!..

Доктора распрощались с инженером.

Когда они ехали по направлению к Парижу, Оливье Мартэн не выдержал.

— Простите, учитель, — начал он, — но мне кажется, что вы слишком много наобещали.

— Напрасно вы так думаете, мой милый Оливье!.. — И он тотчас же объяснил своему ассистенту устройство удивительного мотора, что привело Мартэна в немалое удивление.

— Вы удивитесь еще больше, — продолжал Лемуэн, — когда я вам скажу, что первоначальную идею я почерпнул из разговора с одним ученым, с которым я познакомился на обеде у Сен-Маглуара...

— Не может быть!..

— Даю вам честное слово!.. Там был старик-американец Смитсон, о котором мы недавно с вами говорили... Это, если хотите, немного помешанный, но безусловно гениальный человек... Мы долго толковали с ним о новейших успехах механики... О, это действительно ученый, каких теперь редко можно встретить!.. Слушая его, я чувствовал, как повязка спадала с моих глаз, и я увидел перед собой совершенно новые горизонты. После этого я попытался на деле воспользоваться уроком, и мои попытки удались более, чем я мог ожидать. Вот почему теперь мне нетрудно из несовершенного аэростата Лелу сделать совершенный... Да вот вы сами увидите...

Лелу сдержал слово и прислал свою машину в Отёй, на большой пустырь, окруженный высоким забором и тенистыми деревьями, которое Лемуэн арендовал для этого случая. Просторный сарай, находившийся там, как нельзя больше пригодился доктору, тотчас же приступившему к работам, в которых ему много помогал Оливье Мартэн.

Глава 8. Воздушная полиция

VIII. Воздушная полиция

Для большего удобства Лемуэн впереди седла устроил небольшую скамеечку, и так как новый мотор был достаточно силен, чтобы выдержать двух человек, частенько поднимался вместе с Оливье Мартэном. Работа потребовала нескольких дней, во время которых Лемуэн приспособил на летательной машине телеграфный аппарат без проводов, поместив приемник в кабинете своего друга Кардэка, чтобы иметь возможность немедленно сообщать ему важные известия.

Наконец, все было готово, и друзья рискнули подняться на воздух. На их счастье, в это же время и другие любители воздухоплавания делали опыты со своими аэростатами, так что ежедневно над Парижем и его окрестностями виднелось пять или шесть воздушных шаров, почему летательная машина Лелу не возбуждала особенного любопытства.

Один только начальник сыскной полиции был посвящен в этот секрет.

Однако первые попытки не дали никаких результатов.

Интересующий их домик в Отёйе, с плотно закрытыми ставнями, казался необитаемым, если бы дым, выходивший из труб, и свет, видимый по ночам из-за ставен, не убедили смелых аэронавтов в противном. Подобные признаки ясно говорили, что там происходило что-то необыкновенно таинственное.

По донесениям полицейских агентов и сыщиков домик считался холостой квартирой барона Сен-Маглуара, куда он скрывался для любовных свиданий с Жермэн Рэваль. Отчасти это было справедливо, но Лемуэн подозревал, что дом, помимо места свидания, служил и для чего-то другого.

По справкам полиции дом принадлежал ученому-аме­риканцу Смитсону, который редко выходил и пользовался солидной репутацией. Если он позволял банкиру приезжать к себе наслаждаться с дамами, для этого, очевидно, существовали важные причины.

Однажды, летая над таинственным жилищем ученого, Лемуэн увидел его, вышедшего в сад вместе с бароном Сен-Маглуаром. Американец был одет, как простой рабочий, в холщевую блузу с засученными рукавами и непокрытой головой.

Его костюм ясно показывал, что он только что работал. Но над чем именно?.. И почему Сен-Маглуар так часто навещал его? Что Смитсон работает на барона — это казалось Лемуэну несомненным. Что могло связывать этих двух людей, обладающих совершенно противоположными наружностями и характерами?

Однако все усилия разрешить загадку не привели ни к чему, и она запутывалась все больше и больше. Доктор прекрасно понимал, что если банкир так часто приезжал в простом фиакре или даже приходил пешком в Отёйе, то, очевидно, имел на это более серьезные причины, чем любовный роман с хорошенькой певицей. В то же время ему как-то не верилось, чтобы американец мог быть его сообщником, — он имел вид вполне честного и порядочного человека. Его можно считать ненормальным, мистиком, экзальтированным, но отнюдь не бандитом. Чем же в таком случае объяснить его фамильярность с Сен-Маглуаром?

Предполагая, что на него никто не обращает внимания, Лемуэн продолжал маневрировать над таинственным домиком; но он ошибался: Фалькетти давно заметил его, и пока доктор парил в воздухе, ученый разговаривал с бароном именно о нем.

— Не знаешь ли ты, — спросил Фалькетти, — что это за странная машина, которую я вижу почти ежедневно, так превосходно движущуюся в воздухе над моим садом?..

— Не имею ни малейшего представления, — отвечал тот. — Теперь несколько подобных аэростатов летают над Парижем... Меня только удивляет, как эти безумцы не разобьют себе голов!..

— На этот раз, мне кажется, ты ошибаешься... — прервал итальянец. — Эта летательная машина действует превосходно, и тот, кто управляет ею, далеко не безумец... Тебе бы следовало узнать, кому принадлежит эта огромная летучая мышь... Нам бы и самим не мешало приобрести такую... Для успеха дела анархии она бы очень пригодилась...

Сен-Маглуар пожал плечами с иронической улыбкой.

Прошла неделя. Лемуэн ничего не заметил подозрительного. Один раз только он увидел слугу-китайца Ю, правую руку барона, осторожно прокрадывавшегося к таинственному домику и затем вышедшего оттуда вместе со Смитсоном. Но подобные незначительные факты ровно ничего не объясняли.

Убедись в бесплодности воздушных наблюдений, Лемуэн уже решил отказаться от дальнейших попыток, когда в один прекрасный день он увидел Сен-Маглуара, явившегося к американцу в сопровождении какого-то человека, с которым ученый и банкир обращались как со своим товарищем.

Доктор немного спустился и, посмотрев в бинокль, тотчас же узнал новоприбывшего.

— Да это Робертсон!.. — вскричал он. — Страстный поклонник госпожи Воклэр!..

В этот момент Макарон поднял голову и указал своим собеседникам на летательную машину.

— Черт побери, они, кажется, меня заметили, — прошептал Лемуэн, — теперь не время летать здесь... Во всяком случае, сегодняшний день не потерян, у меня есть, что сообщить Кардэку...

И, переменив направление, доктор исчез из глаз Смитсона, Робертсона и Сен-Маглуара, скрывшись за высокими деревьями, продолжая из-за густой листвы наблюдать за достойным трио.

Фалькетти вызвал своих компаньонов, чтобы поговорить о дне, в который, наконец, следовало открыто выступить на борьбу с обществом. По его требованию, Сен-Маглуар, скрепя сердце, принужден был вернуть Бастьена из Лондона, куда он его отправил, чтобы прекратить небезопасную идиллию с госпожой Воклэр.

Несмотря на объяснения Сен-Маглуара, что Макарон уехал в Англию по очень экстренному делу, итальянец настоял на своем, и таким образом Бастьен снова очутился в Париже.

Старый ученый тотчас же сообщил своим друзьям, что он получил известия со всех стран света о готовности анархистских партий примкнуть к ним. Все было сделано, оставалось только подать сигнал.

Увлеченный радостными вестями, Фалькетти предложил друзьям выйти в сад, где и продолжал разглагольствовать на свою любимую тему.

Пока он говорил, Макарон машинально поднял голову и заметил странный предмет, летавший над ними.

— Это что за зверь?.. — вскричал он.

— Видишь, — сказал ученый, обращаясь в банкиру, — это опять тот же аэронавт, который постоянно кружится над нами... Посмотри, как он превосходно движется... Ты ничего не узнал о нем?..

— Ничего, — ответил Сен-Маглуар. — Я расспрашивал многих, но никто не мог мне сказать имени этого смельчака...

— По моему мнению, он шпионит за нами!.. — неожиданно объявил Макарон, внимательно наблюдая за Лемуэном, который, чтобы лучше видеть, спустился, едва не касаясь вершин деревьев.

Банкир вытащил из кармана небольшую зрительную трубу.

— Макарон нрав!.. — сказал он, побледнев... — Это сыщик...

— В таком случае — это гениальный человек!.. — восхищался Фалькетти.

— Да, — перебил Сен-Маглуар, — но его гениальность может нам дорого стоить... Пойдемте в павильон, у меня там лежат морские бинокли... Я попробую разглядеть это воздушное животное, и тогда ему не поздоровится!..

Убедясь, что его заметили, Лемуэн скрылся за деревьями.

— Поздно!.. — сказал Макарон, входя в павильон. — Он, должно быть, пронюхал, что мы его заметили, и улетел... Теперь мы не скоро его увидим...

— Не думаю... он постоянно маневрирует здесь... Завтра, наверно, он снова появится. Я уверен, что он живет где-нибудь недалеко от нас... Я во что бы то ни стало узнаю, кто он такой, и тогда мы поговорим!.. Да нет, — прибавил барон, — вот он!..

Вооружась биноклями, они стояли у окна и следили за всеми движениями доктора, не подозревавшего, что за ним наблюдают.

— Черт возьми, — вскричал Сен-Маглуар, — опять этот проклятый Лемуэн!.. Он что-то слишком часто становится на моем пути!..

— Это он, — прибавил Макарон. — Я тоже узнал лекаришку... Я частенько видел его с госпожой Воклэр, а что еще хуже, он в большой дружбе с начальником сыскной полиции... О, это опасный пройдоха!.. А что это у него за механика?.. Видите?.. С какими-то блестящими штучками...

— Телеграфический аппарат, — объяснил Фалькетти. — Следите за его движениями, и вы убедитесь, что он производит опыты телеграфирования без проводов...

— И эти опыты, — сказал Сен-Маглуар, — имеют отношение к нам, будьте уверены... Он наблюдает за нами, стараясь узнать, что происходить здесь, чтобы дать знать об этом кому следует... Недаром я так остерегаюсь этого человека!..

— Я несколько раз встречался с ним у тебя, — начал Фалькетти, — даже долго с ним беседовал... По-моему, он очень серьезный ученый и произвел на меня впечатление славного, смелого малого, с широкими взглядами... Я готов поклясться, что у него сердце анархиста...

— И глаза полицейского!.. — вставил Сен-Маглуар, чувствовавший лучше других опасность. — Анархист он или нет, смельчак или каналья, но мы должны получить его шкуру, если не хотим, чтобы он завладел нашими!..

— Одно только меня удивляет, — продолжал совершенно спокойно итальянец, не обращая внимания на слова банкира, — что вид его мотора, как две капли воды, похож на мой... Могу сказать, что он воспользовался моей идеей...

— Теперь не в этом дело!.. — огрызнулся барон. — Его больше не видно... Он спустился за большим домом, который выходит, если я не ошибаюсь, на улицу Иветт... Там, должно быть, его пристанище... Завтра я буду знать, что нам следует предпринять, а пока — осторожность!..

— Постой-ка, — сказал Фалькетти, — до завтра еще далеко, попытаемся узнать что-нибудь сегодня... Раз доктор Лемуэн имеет телеграфический аппарат без проводов, попробуем налету поймать тайну его депеши... У меня в лаборатории есть подобный инструмент... Пусть он телеграфирует сколько угодно, мы получим телеграмму в то же время, если не раньше, чем тот, кому она предназначалась. Через несколько минут все будет готово...

И ученый быстро направился в свою лабораторию. Сен-Маглуар и Макарон шли за ним, понурив голову, с трудом скрывая беспокойство, в особенности Бастьен. Этот человек, который не вздрогнул бы даже перед ножом гильотины, теперь робел перед неизвестной угрожающей опасностью.

Фалькетти моментально привел в порядок аппарат.

— Право, мне не верится, — сказал он, — чтобы Лемуэн оказался шпионом полиции...

Как раз в этот момент послышался стук в аппарате. Все вздрогнули. Ученый и банкир переглянулись с нескрываемой радостью.

В течение пяти минут лента голубой бумаги разматывалась с катушки, покрываясь какими-то кабалистическими знаками.

— Что за странность? — прошептал Фалькетти, рассматривая автоматическую запись аппарата. — Я ничего не могу понять!..

— И я тоже, — отвечал Сен-Маглуар. — Ничего, кроме букв поставленных без всякого порядка...

Итальянец отрезал ленту и, нахмурив брови, принялся разрешать написанное, точно ребус, тогда как банкир дрожал от нетерпения.

— А, — вскричал Фалькетти, — я нашел ключ!.. Дайте мне только час времени, и я вам прочту ее!..

С этими словами ученый поспешил в свой кабинет.

Глава 9. Перехваченная депеша

IX. Перехваченная депеша

Шифр, употребленный Лемуэном для своей воздушной телеграммы, как оказалось, был не особенно замысловатый, так как доктор не мог даже и предполагать, чтобы кому-нибудь пришло в голову перехватить депешу налету. Телеграф без проводов еще не получил прав гражданства, и потому Лемуэн, посоветовавшись с начальником сыскной полиции, не нашел нужным применить более таинственные знаки.

Фалькетти, рассчитывая с первого взгляда столкнуться с необычайными трудностями, спустя несколько минут после того, как рассматривал полоску голубой бумаги, был очень поражен, почти тотчас же разгадав секрет.

Воздушная депеша состояла всего из двух фраз и для непосвященного в дело казалась не имеющей особенного значения, однако, Фалькетти, Сен-Маглуар и Макарон вздрогнули при чтении ее.

Вот что гласила депеша:

«Наш молодчик в Отёйе с англичанином и американцем. Пошли агента проследить, куда англичанин уйдет отсюда».

— Тысяча чертей!.. — выругался Макарон.

— Дело-то оказывается серьезнее, чем я думал... — шептал Фалькетти, на этот раз почувствовав какую-то опасность.

— Не будем преувеличивать... — сказал Сен-Маглуар, к которому вернулось его обычное хладнокровие. — Депеша, главным образом, касается одного меня... Это ясно, как день... «Наш молодчик» — это я... Вы оба замешаны тут только потому, что вас видели со мной... Вас, очевидно, еще не вполне знают, так как называют «англичанином» и «американцем». Мы предупреждены, что за Макароном станут следить... Но, я думаю, он без труда сумеет улизнуть от полицейских ищеек...

— Можете быть вполне уверены в этом!.. — откликнулся тот.

— Значит, — продолжал банкир, — дело только во мне... Но я не беспокоюсь... Мои враги, которых немало, нападали на меня довольно часто... Мне пришлось отпарировать такую массу ударов, что одним больше или меньше — решительно все равно... К счастью, теперь мы хорошо осведомлены, а один предупрежденный вполне стоит двух незнающих...

— А трое — шестерых, — немедленно рассчитал Макарон.

— Единственный пункт, — прибавил Сен-Маглуар более глухим голосом, как бы говоря с самим собою, — остающийся для меня непонятным, — роль, которую играет Лемуэн во всей этой истории... Что заставляет его идти против меня?.. Этот доктор не занимается ни политикой, ни финансами... Что ему надо?..

И совершенно невольно барон вспомнил картину, виденную им в телектроскопе: Лемуэна, стоящего на коленях перед Еленой.

«Быть может, баронесса, влюбленная в доктора, — думал банкир, — не сумела сдержать язык за зубами и рассказала ему кое-что в благодарность за спасение ее от странной болезни?.. Не мог же в самом деле Лемуэн угадать всего».

Остальные двое, пораженные новостью, молчали.

— Во всяком случае, — обратился к ним Сен-Маглу­ар, — какой бы то ни было ценой, нам необходимо освободиться от этого человека!..

На этот счет все были согласны.

Несмотря на то, что Фалькетти питал отвращение к сильным средствам, теперь он чувствовал, что тут дело шло о личной безопасности, не говоря уже о том, что малейший промах с их стороны разрушит все планы всеобщего восстания анархистов.

— Он недурно начал, — иронически усмехнулся бандит, — но не беспокойтесь... я сам понаблюдаю за ним и буду ждать удобного часа... Во всяком случае, будет не безынтересно узнать о том, что станет происходить между аэростатом и полицейской префектурой... Хорошо было бы и дальше перехватывать его депеши, а самим взамен их посылать другие... Я надеюсь, что Фалькетти поможет нам в этом.

— Без сомнения, — ответил тот.

— А я вот что сделаю, — сказал Макарон. — Нынче же ночью отправлюсь на поиски и ручаюсь, что разыщу, где помещается это крылатое чудовище, которое не даст мне спокойно спать, пока я не лишу его возможности залетать на облака!..

— А затем, друзья, мы не должны подавать вида, что нам что-нибудь известно, и станем по-прежнему сходиться здесь, как ни в чем не бывало...

Сен-Маглуар и Макарон простились с ученым и из предосторожности разошлись в разные стороны.

— Здорово, дружище!.. — вскричал Лемуэн, входя в кабинет начальника сыскной полиции. — Ну, что ты мне скажешь?.. Кажется, рыбка попалась...

— Какая рыбка?.. — недоумевал Кардэк, пожимая руку своему приятелю.

— Согласись, что это трио очень интересно... Проследив Макарона, мы, наверно, до чего-нибудь доберемся... Да что ты на меня так странно смотришь?.. В депеше я, кажется, все ясно сказал...

— В депеше?..

— Ну да, в депеше, посланной мною полчаса назад.

— Никакой депеши я не получал...

Лемуэн остолбенел. Затем он подбежал к аппарату, помещенному как раз над бюро. Все было в порядке: лента голубой бумаги, намотанная на катушку, по-видимому, не трогалась с места. Доктор дрожащими пальцами размотал ее. Ничего.

— Черт побери!.. — прошептал он.

— Что, милый мой, твоя воздушная депеша исчезла в пространстве?.. — спросил насмешливо Кардэк.

— Гм!.. — задумался Лемуэн. — При телеграфировании без проводов действительно возможно перехватывать депеши, но все-таки это не мешает им доходить до места назначения... Что за странность?.. Уж не отрезали ли здесь конец ленты?

— На этот счет можешь быть совершенно покоен... Я больше часа сижу здесь...

— Что же случилось?.. Твой аппарат в полном порядке...

— Беда не велика, раз ты сам здесь... Рассказывай, в чем дело...

— Но теперь слишком поздно сделать то, о чем я тебя просил в депеше...

— Тем хуже!.. Но все-таки поставь меня в известность о твоих похождениях...

Лемуэн тотчас сообщил начальнику сыскной полиции обо всем, что ему удалось разглядеть с высоты своей обсерватории.

— Если только это ты можешь почерпнуть из своих воздушных путешествий, мой бедный друг, — сказал Кардэк спокойно, — то, по-моему, не стоит подвергать себя опасности ежедневно рисковать сломать шею!.. Игра не стоит свеч!.. Сен-Маглуар встречается с подозрительными людьми в таинственном домике отдаленного квартала... Что ж это доказывает?.. Какое новое оружие оно дает нам против негодяя?.. Кроме того, мы прекрасно знаем американца Смитсона, вполне безобидного изобретателя, которого Сен-Маглуар эксплуатирует... Это, наверно, какой-нибудь фантазер без копейки за душой...

— Не думаю, — сказал Лемуэн. — У него манеры джентльмена и он производит впечатление человека высшего общества...

— Допустим даже, что и так... Что же касается мнимого Робертсона, это неисправимый пьяница... И если я его еще не отправил обратно в Кайенну, то только потому, что предполагаю воспользоваться им... Его не теряют из вида, будь покоен... Чего ты хочешь больше?..

— Хочу, — ответил доктор, — чтобы в этом проклятом доме произвели обыск...

— Ты опять принимаешься за старое... Обыск!.. Гм!.. На каком основании?.. Сам я не имею права сделать его без формального приказа, а кто мне даст его?.. Будь фактические доказательства, тогда другое дело!..

— Хорошо!.. — вскричал Лемуэн, вскакивая. — Я тебе представлю их не сегодня, так завтра, через шесть недель, через три месяца, но ты будешь их иметь!..

— Берегись, чтобы тебя не открыли, — дружески посоветовал Кардэк. — Будь осторожен...

— Не беспокойся... Бандиты в Отёйе, правда, заметили мои частые полеты, но они обращали внимание больше на машину, чем на меня...

— В таком случае желаю полнейшего успеха в твоих дальнейших воздушных путешествиях!..

Лемуэн вышел от своего приятеля раздосадованный, решив во что бы то ни стало предать негодяев в руки правосудия.

Глава 10. Падение

X. Падение

Пока Лемуэн продолжал свои воздушные наблюдения, которые, в сущности говоря, ничего нового ему не открыли, Сен-Маглуар и Фалькетти отыскивали способ отделаться от непрошенного свидетеля, ежедневно летавшего над таинственным домиком в Отёйе.

— Есть верный способ уничтожить эту проклятую машину и того, кто ею управляет, но я колеблюсь...

Такими загадочными словами Фалькетти встретил однажды банкира, пришедшего ранним утром в Отёй.

Озабоченный, с нахмуренным лбом, он был страшен для того, кто стоял на его пути. И действительно, он решил во что бы то ни стало отделаться от Лемуэна, хотя бы ему пришлось убить его собственными руками, как Дюлака. Судья и в то же время палач, бандит произнес смертный приговор доктору при закрытых дверях, наедине со своей совестью. Теперь оставалось только привести его в исполнение.

Собственно говоря, это было не легко. Париж принадлежит к числу тех городов, где цивилизация, иногда покровительствующая мошенникам, имеет свои требования, которые Сен-Маглуар, сделав себе новую шкуру, не раз проклинал. Необходимы были особенные предосторожности, так как Лемуэн не был похож на Дюлака, способного, закрывши глаза, броситься в волчью пасть.

К тому же тот факт, что доктор действовал при помощи летательной машины на нескольких сотнях метров от земли, делал борьбу значительно труднее. Как до него добраться? Необходимо было начать сейчас же, не теряя ни одной минуты, чтобы не дать ему возможности с высоты своей воздушной обсерватории узнать еще что-нибудь новое.

Конечно, он не мог знать многого, он видел только то, что происходило в саду, но не имел ни малейшего представления о том, что творилось за толстыми стенами и железной крышей. Впрочем, было совершенно достаточно, что он видел его, то есть Сен-Маглуара, в этом тайном убежище в обществе Фалькетти и Макарона.

На самом деле Лемуэну это показалось достаточно подозрительным, недаром он тотчас же телеграфировал Кардэку.

Словом, это был враг известный и опасный, и потому его следовало вычеркнуть раз навсегда из списка живущих. Но как? Разумеется, Макарон превосходно исполнил бы подобную задачу, для него это был бы пустяк, но за ним следили, и дело могло окончиться совсем не так, как мечтал барон.

Всю ночь Сен-Маглуар, точно тигр в клетке, ходил из угла в угол по своему кабинету, думая об этом, но не нашел ни малейшего способа.

— Только Фалькетти может нас выручить!.. — наконец прошептал он. — Он, наверно, отыщет способ... Я поступил вполне благоразумно, что не укокошил его, как мне хотелось, в тот день, когда он мне открыл секрет выделки золота... Правда, иногда он бывает надоедлив, но должен сознаться, что без него мне бы не раз пришлось плохо!.. Он все знает и все может, этот дьявол в человеческом образе!.. О, если бы я был в его шкуре, знал бы то, что знает он, и мог бы то, что он может!..

Несмотря на свою громадную самоуверенность, Сен-Маглуар был слишком умен, чтобы не отдать справедливости гению Фалькетти.

Итак, он ничуть не удивился, когда ученый, точно эхо, ответил на его тайные беспокойства фразой, которую мы привели в начале этой главы.

— Вы отыскали способ?.. Какой?.. Говорите же скорее!..

— Я соображал всю ночь, — начал спокойно итальянец, не отвечая прямо на вопрос, — над составными частями управляемого аэростата и теперь знаю их наизусть... Мне будет нетрудно построить точно такую же машину...

— Я знаю, что вам не надо показывать вещи два раза подряд, но я надеюсь, что у вас нет намерения гоняться по воздуху за этим человеком и уничтожить его в воздушной битве?..

— Подожди!.. Я близок к цели... Его аэростат настоящее чудо, летающее свободно, благодаря изумительному равновесию, и я математически рассчитал, что малейшая порча повлечет за собой неминуемую катастрофу...

— Дальше, дальше!.. — вскричал в нетерпении банкир.

— Достаточно переломить лапу чудовищу и...

— Об этом я и сам думал, — прервал Сен-Маглуар, — но как к этому приступить?..

— Хорошее ружье в руках ловкого стрелка, как ты, например...

— Вы с ума сошли, Фалькетти!.. — вскричал барон. — Выстрел немедленно соберет весь квартал и через пять минут мы были бы арестованы...

Фалькетти улыбался, глядя на Сен-Маглуара.

— Я говорю не об обыкновенном ружье, — начал он тихо.

— Уж не из монте-кристо ли стрелять в машину?.. — иронически сказал банкир.

— Нет, из ружья, заряженного жидким газом... Пойдем, я тебе покажу... — И он увел Сен-Маглуара в свою лабораторию, где показал ему что-то вроде карабина. — Я сперва пробовал воспользоваться для нашей цели жидким воздухом, но после опыта предпочел жидкий газ...

— Далеко оно бьет?..

— По крайней мере на 500 метров... Осторожней, оно заряжено... Из него можно произвести пятьдесят выстрелов, один за другим, не отнимая от плеча... Бесполезно тебе объяснять, что оно бьет без дыма и шума...

— В таком случае, — вскричал Сен-Маглуар, задрожав от радости, — он в наших руках!.. Задача разрешена!..

Он протянул руку, чтобы взять ружье, но Фалькетти отступил.

— Слушай, — сказал он ему, — если машина упадет — Лемуэн разобьется насмерть, и мы не можем поступить так... Человеческая жизнь священна!.. Только торжество анархии допускает убийство...

Сен-Маглуар испустил проклятие. У него мелькнула мысль вырвать ружье из рук Фалькетти и немедленно же покончить с трусливым изобретателем, но он быстро пришел в себя, зная, чем подействовать на совесть наивного ученого.

— Разумеется, человеческая жизнь священна, — начал он вкрадчивым голосом, — как ваша, так и моя, точно так же и Макарона... Но не забудьте, что все мы в опасности... Нам придется пожертвовать тремя, чтобы сохранить одну жизнь врага, который нас караулит и, наверно, не пощадит... Иногда бывает необходимо убить одного, чтобы спасти другого... А здесь дело идет о спасении троих!.. Ах, — продолжал Сен-Маглуар, видя, что его слова произвели желанное действие, — да если бы дело шло исключительно о нас!.. Мы проиграли партию и только, но разве ты не понимаешь, что вместе с нами погибнет и то, чему мы поклялись служить до гробовой доски?.. Все обрушится накануне полнейшего торжества!.. И мы, ради фальшивых упреков совести, не имеем права жертвовать интересами анархии, которые драгоценнее и священнее жизни какого-то презренного шпиона!.. Вы сами только что сказали, что торжество анархии — оправдание убийства человека!..

Фалькетти колебался.

— Разве великие революционеры поддавались подобной слабости?.. — продолжал банкир. — Разве они дрожали перед необходимостью пролить кровь?..

— Ты прав!.. — вскричал итальянец. — Мы должны покончить с этим делом!..

И он тотчас же объяснил бандиту подробности ружейного механизма, а уже через пять минут Сен-Маглуар, устроив в саду мишень, начал стрелять, чтобы набить руку. Он всадил семь пуль одну в другую, и при этом не было слышно ни малейшего шума, кроме легкого свиста.

— Превосходное изобретение!.. — сказал он наконец. — Пусть только появится этот чертов доктор, я его подстрелю с первого выстрела, как куропатку!..

— Чтобы не возбудить подозрений, — начал ученый, — вместо обыкновенной свинцовой пули я тебе дам медные палочки, которыми ты и зарядишь ружье... Если после падения и найдут их, то могут предположить, что это части сломанного скелета гигантских крыльев, и припишут дело несчастному случаю...

Не успел Фалькетти договорить, как послышался шум крыльев летательной машины, извещавшей о появлении Лемуэна.

Сен-Маглуар тотчас зарядил ружье медными палочками, которые ему подал Фалькетти, и спрятался в кустах. Фалькетти поместился там же и внимательно следил за движениями аэронавта.

— Ты видишь, куда надо целить?.. — шепнул он Розэну. — Не в человека, а в крыло, чтобы подумали не об убийстве, а о несчастном случае...

— Да, да, — ответил Розэн.

В этот момент машина плавно летела над пустынным садом, и Лемуэн в бинокль рассматривал таинственный домик. Вдруг, точно волшебством, машина быстро взлетела, затем опустила одно крыло и стала стремительно падать.

— А... — вскричал Розэн радостно, — почтенный доктор, наверно не ожидал этого!.. Вот тебе и телеграф без проводов!.. Моя депеша достигла своего назначения!..

— Бедняга!.. — прошептал Фалькетти. — Жаль мне его...

— Мир его праху!.. — сыронизировал бандит.

— А заметил ты, — снова заговорил итальянец, — как аэростат, потеряв равновесие, вместо того, чтобы сразу опуститься, поднялся на воздух?.. Это — сила мотора, которой ничем не удержишь!..

Очень довольный своей ловкостью, Сен-Маглуар распрощался с Фалькетти и, совершенно успокоенный, отправился окончить день так же весело, как он и начался...

Глава 11. Средства науки

XI. Средства науки

Но Сен-Маглуар слишком спешил торжествовать. Он очень удивился, просматривая вечерние газеты, в которых вовсе не упоминалось о несчастье, случившемся с известным доктором Лемуэном. Однако бандит не беспокоился. Лемуэн, вероятно, свалился в какой-нибудь пустынный сад, никто не заметил его падения и труп несчастного найдут, может быть, через несколько дней под разбитой машиной. Оно, пожалуй, в лучше, что не сразу узнают об этой катастрофе...

Но дело было совсем не в этом. Доктор был жив и даже не получил ни малейшей царапины. Он спасся чудом.

Не предчувствуя ничего дурного, Лемуэн в то утро, по обыкновению, поднялся на своем крылатом чудовище. Вокруг все было погружено еще в глубокий сон. Долетев до сада интересовавшего его домика в Отёйе без всяких недоразумений, он спокойно предался наблюдениям, как вдруг над его головой раздался сильный треск и он почувствовал, что поднимается наверх. Тогда доктор инстинктивно схватился за коммутатор и остановил работу мотора. У него закружилась голова и он едва не потерял сознания, когда летательная машина стремительно по диагонали понеслась к земле.

То, что забыл сделать инженер Лелу, чего не предусмотрел он, Лемуэн дополнил при перемене мотора. Уверенный, что в случае какого-либо повреждения аэростат неминуемо полетит вниз, доктор придумал остроумное приспособление, состоящее в том, что при малейшем несчастье сломанные крылья сложатся в виде парашюта и хотя он не мог совершенно предотвратить падения, но зато значительно уменьшал его скорость.

На нескольких метрах от земли Лемуэн соскочил с седла и, сделав ловкий прыжок, отделался легким сотрясением.

— Ничего, все благополучно!.. — вскричал он. — Но бедная моя машина!..

Он стал тщательно рассматривать ее и заметил, что одно крыло было точно подрезано.

— Что за дьявольщина!.. — ворчал «добрый доктор». — Не забрался ли кто-нибудь ночью и подпилил крыло?.. Но тогда я бы не мог пробыть на воздухе и трех минут, а между тем, я продержался там более четверти часа... Я отказываюсь что-нибудь понять в этой истории!.. Необходимо повидаться с Оливье Мартэном и Лелу; в три пары глаз мы, может быть, и доберемся до сути... А пока к Кардэку!

Очутившись на земле, доктор тотчас же телеграфировал о своем несчастье начальнику сыскной полиции, но депеша снова была перехвачена Фалькетти, который и не замедлил уведомить об этом Розэна.

Не зная ничего, доктор поспешил к своему приятелю Кардэку, всю дорогу обдумывая странный случай с летательной машиной, подозревая в этом Сен-Маглуара.

— Что, господин начальник у себя?.. — спросил он дежурного агента, входя в бюро сыскной полиции.

— У себя, — ответил агент. — Не знаю только, может ли он вас принять... у него в кабинете какая-то дама и, вероятно, по важному делу, так как приказано никого не впускать...

— Ну, этот приказ меня не касается, — сказал Лемуэн, — вы знаете, что господин Кардэк никогда не заставляет меня ждать... Доложите, что доктор Лемуэн по экстренному делу...

Агент прошел в кабинет и тотчас же вернулся.

— Господин начальник просит подождать немного, он скоро освободится.

Глава 12. Друг Жермэн

XII. Друг Жермэн

Спустя недолгое время доктор входил в кабинет начальника сыскной полиции.

— Как вижу, дружище, — начал он, — ты не скучаешь, проводя время с хорошенькими женщинами.

— Ты немножко ошибся, — прервал Кардэк, пожимая руку доктору. — Это героиня не моего романа... у меня только что была... Жермэн Рэваль...

— Жермэн?.. Это что-то новенькое... Рассказывай, в чем дело!..

— Она приходила по поводу кое-каких неприятностей, случившихся с нею, а я воспользовался этим, чтобы разведать у нее некоторые подробности, касающиеся интересующего нас предмета...

— О, тебе только позволь!.. Ты, если захочешь, сумеешь заставить заговорить даже камни!..

— А тем более женщину, да еще раздраженную... Вечером должна еще раз придти, и тогда...

— Я уверен в тебе!.. Ну, а пока позволь мне рассказать все, что случилось со мною... Я едва, едва спасся от смерти...

— Что?.. — вскочил Кардэк. — На тебя покушались?..

— Да. Вечером, ведь я тебе телеграфировал...

— Когда?..

— Час назад...

— Я ничего не получал...

— Ты шутить!..

— Клянусь тебе, что сегодня мне не подали ни одной депеши.

Лемуэн нахмурился.

— Ты уверен в своих служащих?..

— А что?..

— Постой... Сначала я хочу взглянуть на аппарат...

— Пожалуйста...

Доктор взобрался на стул и подробно осмотрел приемник.

— Ты трогал его?..

— Не дотрагивался...

— Это странно... Тот аппарат, который я поместил здесь, был превосходен, этот же никуда не годится...

— Значит, ты думаешь?..

— Я не думаю, а уверен, что здесь кто-то хозяйничал...

— Вот вздор!.. Кто?.. Кроме техника, приходившего поправить электрические звонки, тут никого не было...

— Этого совершенно достаточно... Сен-Маглуар, значит, еще раз перехитрил нас... Техник, очевидно, был из его шайки. Он исправил звонки и переменил аппарат... Сомнений быть не может!..

— Ты положительно пугаешь меня...

— Да, друг мой, мы имеем дело с очень сильным противником... Этот барон — сам дьявол!.. Теперь я понимаю все... Сен-Маглуар и его приятель, ученый Смитсон, получали мои депеши, адресованные тебе... Имея точно такой же аппарат, этого достичь нетрудно...

— Признаюсь тебе откровенно, я начинаю терять голову с этими научными проделками!.. Но постой, ты начал рассказывать, что на тебя было произведено покушение?..

— Да, и если бы не счастливый случай, я бы погиб!.. У моей машины сломалось одно крыло... По первому взгляду оно или обрублено, или прострелено... Второе предположение даже вернее...

— Но кто же стрелял?..

— Кто?.. Конечно, тот, кому мои воздушные наблюдения отравляли существование, все тот же Сен-Маглуар... Он надеялся убить меня, но, к счастью, промахнулся...

— Ах, — вздохнул начальник сыскной полиции, — если бы нам удалось доказать это покушение!..

— Это невозможно, мой друг... Я уверен, что в меня стреляли, но я не слышал звука выстрела... К тому же, какое ружье достанет на 500 метров от земли?.. Над нами станут смеяться...

— Ты прав... Но подожди... Я возлагаю большие надежды на сегодняшний визит Жермэн Рэваль... Хочешь присутствовать при нашем разговоре?

— Я помешаю вам...

— Нисколько. Ты поместишься рядом, в кабинете моего секретаря и все услышишь, не будучи видим... Быть может, мы узнаем такие вещи, которые потребуют немедленных действий...

— В котором часу?..

— Будь здесь ровно в десять... А то еще лучше... пообедаем вместе...

— Великолепно!..

Отдав два или три необходимых приказа, Кардэк под руку с Лемуэном отправились в ресторан.

Выйдя из кабинета начальника сыскной полиции, Жермэн Рэваль села в ожидавшую ее карету и, взглянув на часы, приказала:

— Домой!..

Когда карета остановилась возле изящного отеля Жермэн, подаренного ей Сен-Маглуаром, певица быстро вскочила и еще быстрее поднялась в первый этаж.

Она впорхнула в розовый будуар, где на диване лежал мужчина, куривший папиросу. Он не шевельнулся при ее входе и спокойно продолжал следить за клубами дыма.

Остановившись в дверях, певица, казалось, ждала слова или улыбки, но, не дождавшись, начала робко:

— Это я, Огюст...

— Вижу, — ответил он мрачно, — что это ты, а не президент республики...

— Но ты не пошевелился, когда я вошла... Я думала, ты не видишь меня...

— Что же мне начать танцевать при твоем приходе, что ли?.. Ты и так очень любезна... Я жду тебя здесь ровно два часа...

— Ах, дружок, я не виновата, — прошептала Жермэн. — Меня... меня задержали... Ты отлично знаешь, что я не хочу огорчать тебя... Ну, полно, не сердись... Поцелуй меня...

Огюст лениво поднялся с дивана. Это был молодой человек, лет двадцати пяти, среднего роста, широкоплечий и плотный, брюнет с короткими волосами и бритой физиономией. Господин Огюст был артистом, певшим в небольших кафе-шантанах. Недостаток его таланта выкупался эффектной наружностью, сводившей с ума женщин известной категории. Правда, его репутация была значительно хуже, чем о ней говорили, но он был в моде у «этих дам», его брали, что называется, нарасхват, он был героем нескольких любовных приключений, и женщины положительно дрались из-за него.

Жермэн также не устояла перед неотразимостью господина Огюста и пожелала заполучить в полную собственность этого донжуана. Она моментально отбила его от одной юной танцовщицы, разумеется, поссорившись с нею насмерть.

Лемуэн, как оказывается, лучше других охарактеризовал красавицу Рэваль, таившую под обольстительной наружностью порочную душу. Это была в полном смысле слова «девица», красота и талант которой спасли ее от тротуара.

Неспособная на искреннее чувство, Жермэн обманывала Дюлака со старым банкиром, приучившим ее к роскоши, бросила его ради Сен-Маглуара, которого, в свою очередь, надувала с Огюстом, лирическим артистом по роду своих занятий, но в сущности отвратительным сутенером. Этот негодяй издевался над ней, эксплуатировал, оскорблял, даже бил, но Жермэн, влюбленная, как кошка, ни на что не обращала внимания, тратя на него безумные деньги. Он же, не видя с ее стороны ни малейшего протеста, платил ей грубостью, усиливавшейся с каждым днем.

Однако «милый юноша» зашел уж слишком далеко. Он не настолько ловко разыгрывал роль любовника, чтобы Жермэн, хотя и влюбленная, не заметила странных отношений, существовавших между ними. Ей надоели вечные сцены, и мало-помалу она возненавидела чересчур самонадеянного артиста. Однако когда ей вздумалось отделаться от Огюста, находившего свое положение в высшей степени приятным и выгодным для себя, он не пожелал с ней расстаться.

Он даже не постеснился откровенно объявить Жермэн, что, если она попробует порвать с ним, он постарается поставить в известность Сен-Маглуара и его предшественника-банкира, что она уже давно обманывала их и не с кем иным, как именно с ним, господином Огюстом.

— А уж они расправятся с тобой!.. — прибавил он цинично. — Это, вероятно, будет очень забавно!..

Угроза шантажа заставила Жермэн постоянно трепетать, а Огюст пользовался этим и продолжал обращаться с ней по-прежнему.

При начале их связи он казался влюбленным, предупредительным и являлся к ней робко, осторожно, теперь же у него был ключ от лестницы и он приходил в отель, когда угодно, и распоряжался, как у себя дома.

Стоило Жермэн сделать малейшее замечание относительно его поведения, как красавец Огюст отвечал дерзостями и пощечинами, а если она не уступала, он угрожал сию же минуту отправиться в Сен-Маглуару и его предместнику, чтобы рассказать им все!

Подобное положение дела и заставило певицу обратиться к начальнику сыскной полиции, просить защиты от опасного шантажиста, из-за которого она ежеминутно могла потерять все свое благосостояние.

Однако, когда она утром входила в кабинет Кардэка, решение ее поколебалось, и она была рада-радехонька, что начальник сыскной полиции, не имея свободного времени, просил ее придти вечером. В глубине души Жермэн надеялась, что, может быть, Огюст изменит с ней свое обращение и ей не понадобится вечером беспокоить полицейского.

— Ну, поцелуй же меня!.. — умоляла она, подходя к своему любовнику.

— Отвяжись, надоела!.. — ворчал Огюст, потягиваясь. — Я тебя, пожалуй, поцелую, если ты мне скажешь, откуда ты объявилась...

— С урока музыки...

— Врешь! Положим, мне наплевать, откуда ты пришла... Я сегодня обедаю у тебя...

— Ах, нет, никак нельзя... у меня обедает барон...

— Сочиняешь!..

— Даю тебе честное слово...

— Ну, довольно ломаться!.. Поведем дело на чистоту... Последнее время ты как-то странно ведешь себя... Берегись, уж не устраиваешь ли ты каких-нибудь пакостей против меня?..

— С чего ты выдумал?..

— Кажется, ты мечтаешь отделаться от меня...

— Я?.. Как тебе не стыдно так думать?..

— Уж ладно, ладно!.. Но только помни, что со мной шутки плохи.

— Да я клянусь тебе!..

— Ты надоела мне со своими клятвами... Я знаю, что говорю... вижу все, не слепой... Я вас, женщин, отлично раскусил!.. Все одна подлее другой!.. Но, моя миленькая, я должен тебе сознаться, что мне очень нравится бывать у тебя.

— Это же, наконец, невыносимо!.. — вскричала Жермэн, возмущаясь...

— А если ты попробуешь бросить меня, я тебе пересчитаю ребра... это во-первых, а во-вторых... Впрочем, довольно, я терпеть не могу сцен!.. Раз мы не можем обедать вместе, по крайней мере, предложи мне для возбуждения аппетита выпить чего-нибудь...

— Чего?.. Мадеры или портвейну?..

— Лучше всего абсенту, если он у тебя имеется... Сегодня я не пою и попробую провести вечеров повеселее... — сказал он выразительно. — Отправлюсь в Париж покутить...

Увы, на этот раз его слова не произвели никакого эффекта. Жермэн больше не ревновала его, она только пожала плечиками, затем позвонила и приказала вошедшей горничной подать абсент.

— Глотни!.. — предложил ей Огюст, наливая рюмку.

Она сделала кислую гримаску.

— Ах, извините, — прибавил он, — я и забыл, что господин барон не любит этого запаха... Бедный друг, он такой неженка!..

Жермэн с трудом удержалась, чтобы не вспылить. Никогда этот человек не казался ей противнее.

«О, — подумала она, — и я его когда-то любила!..»

Огюст добросовестно выпил полбутылки.

— Теперь, — сказал он, вытирая губы, — до приятного свидания, моя милашка!.. Прошу передать мои лучшие пожелания дорогому барону и постарайся отделаться от него на завтра, чтобы мы могли провести вечерок вместе...

Он поцеловал ее; Жермэн сухо ответила:

— Прощай!..

— Значит, до завтра?.. — заключил Огюст, выходя.

Ответа не последовало.

— О, — вскричала певица по уходе любовника, — можно играть в любовь с теми, которые мне платят, но с этим — никогда!.. Он мне гадок, противен!.. Я не хочу, чтобы он дольше эксплуатировал меня... Нет, нет!.. Во что бы то ни стало я должна избавиться от него. — Она снова позвонила. — Давайте обедать... В девять часов я уезжаю...

— А если господин барон приедет?..

— Меня ни для кого нет дома!..

Горничная поклонилась и вышла, немного удивленная.

— Да, да, — шептала Жермэн, — решено!.. Я должна покончить с этим!..

Глава 13. У начальника сыскной полиции

XIII. У начальника сыскной полиции

Ровно в 10 часов Жермэн Рэваль входила в кабинет начальника сыскной полиции. Впечатление последнего разговора с Огюстом еще отражалось на ее хорошеньком личике, что не укрылось от Кардэка.

«Отлично, дело идет на лад!.. — подумал он. — От нервно настроенной женщины мне будет легче добиться истины...» — Садитесь пожалуйста, сударыня, — сказал он громко, — и прежде всего простите, что я заставил вас сегодня вторично навестить меня...

— О, сударь, — ответила Жермэн, — скорей я должна извиниться за то, что беспокою вас... Вы вечно заняты... у вас так мало свободного времени, а я прихожу надоедать вам своими личными, интимными горестями...

— Моя обязанность помогать всем, обращающимся ко мне, которым угрожает какая-либо опасность... Помощь полиции очень драгоценна, если она может предотвратить драму или пресечь преступление... Вы отлично сделали, что обратились прямо ко мне, и надеюсь, не раскаетесь в этом... Если я понял вас, дело касается шантажа, которого вы желали бы избежать?..

— О, да!.. — вскричала певица, сжимая кулаки. — Я нахожусь в руках негодяя, которого имела несчастье когда-то любить!..

— Пожалуйста, не волнуйтесь... Я прекрасно понимаю ваше негодование, но никогда не следует раньше времени отчаиваться...

— Я так несчастна!.. Этот подлец отравляет все мое существование... Он постоянно тянет с меня деньги, оскорбляет и... и бьет... а когда я хочу от него отделаться, он угрожает погубить меня...

— Что за охота была вам броситься в его объятия?..

— Собственная глупость!.. Но что делать?.. Мы, женщины, иногда нуждаемся в дружбе и ласках, а он казался сперва таким милым, нежным, внимательным.

— Подобные отношения всегда так начинаются...

— Не знаю, должна ли я вам сознаться?..

— Непременно...

— Я сошлась с Огюстом из-за тщеславия...

— Из-за тщеславия?.. — повторил Кардэк, притворно удивленный.

— Да, за ним бегала такая масса женщин, ну мне и захотелось отбить его от них... Ах, как я была тогда глупа!.. Но теперь он издевается надо мной, и я решила во что бы то ни стало развязаться с этим... господином Огюстом!..

— Да, конечно, раз он вам угрожает...

— Видите ли, у меня два любовника, благодаря которым я пользуюсь известной роскошью и удобствами... Простите, что я вхожу в такие подробности...

— Наоборот... Начальник сыскной полиции тот же духовник...

— Ни тот, ни другой, конечно, и не подозревают, что я их обманываю...

— Вполне естественно...

— И если они узнают об Огюсте, это, конечно, не особенно огорчит их.

— Вы так полагаете?..

— Без сомнения... Актер!.. Что такое для них актер?..

Кардэк улыбнулся.

— Но, — продолжала певица, — ни один из них не простил бы мне, узнав, что я пользуюсь средствами другого...

— Понимаю... в данном случае их тщеславие было бы оскорблено.

— Да. Я знаю прекрасно, что для них я предмет роскоши, которым они поражают публику, и им приятно сознавать, что этой роскошью я обязана исключительно которому-нибудь из них... Узнай только они, что я черпаю из двух карманов, я лишусь всего, а Огюст именно и угрожает мне этим...

— Гм... Значит, он крепко держит вас в своих лапах...

— То-то вот и есть... Чтобы заставить его молчать, я и даю ему деньги...

— Грустная история!.. — сказал Кардэк.

— Не правда ли?.. Я была уверена, что вы примете во мне участие и спасете...

— Только не спешите, сударыня... Это не так легко сделать, как кажется... Нет ли у вас какого-нибудь орудия против него?.. Может быть, вам известны кое-какие факты из его жизни, которые дадут возможность арестовать его?..

— Увы, нет, иначе я бы не ждала так долго и давным-давно избавилась бы от него...

— Неужели вы ничего не знаете о его прошлой жизни?..

— Я знаю только, что он презренный сутенер... бродяга!..

— Не забудьте, что и артист в то же время... К нему невозможно применить закон 1895 года... Он работает...

— Что он такое работает?.. — воскликнула возмущенная певица.

— Повторяю, у него есть профессия...

— Скомороха!..

— Не отрицаю, но он не бродяга, которого можно арестовать... У него есть положение...

— Значит, я погибла и мне остается только собственноручно убить его.

— Плохое средство спасения, которое обойдется вам очень дорого... К тому же вы не избегнете скандала...

— Ах, как я жестоко наказана за то, что полюбила этого негодяя и оттолкнула того, кто меня искренно любил...

— Куда же тот девался?..

— Бедный малый повесился!..

— Из-за вашей холодности?..

— Так говорят, по крайней мере... Что делать... иначе я не могла поступить!.. Артистическая карьера имеет свои требования... Мы не можем поступать так, как хотим...

— Итак, значит Дюлак... ведь вы, конечно, о нем говорите?

Жермэн утвердительно кивнула головкой.

— Дюлак, насколько мне помнится, достиг блестящего положения и мог бы вас...

— Содержать?.. — быстро прервала певица. — Вы ведь это хоть сказать?.. Да, но в то время я была уже любовницей барона Сен-Маглуара...

Кардэк очень был доволен оборотом разговора.

— Вы могли расстаться с бароном... — сказал он.

— Что вы!.. Он убил бы Дюлака!..

— Вы преувеличиваете!.. Барон — умный человек, я помню, как он оплакивал смерть этого несчастного Дюлака, повесившегося на воротах вашего отеля...

— Уверяю вас, барон не допустил бы его снова стать моим любовником... В его смерти многие и до сих пор обвиняют меня, утверждая, что я сделала из этого ужасного случая себе рекламу...

— Ну, уж это клевета!..

— Хорошая реклама, — вскричала с жаром Жермэн, — благодаря которой у меня было столько неприятностей...

— А правда ли, что Дюлак преследовал вас с бароном вплоть до Отёйя?..

— Правда... Мне об этом сказал Сен-Маглуар, когда мы ехали, и я ужасно боялась, чтобы не вышло скандала... Барон хотел остановить экипаж и расправиться с преследователем... Я волновалась до головной боли... Ах, как у меня тогда разболелась голова!.. Но когда мы приехали в Отёй, Дюлак исчез... Я успокоилась, да и Сен-Маглуар повеселел...

— Отчего же вы не сообщили этих фактов суду?..

— Я не находила их особенно важными... К тому же мне хотелось поскорее покончить с этим делом, которое пачкало мое имя... И если бы не потребовал барон, я бы и записки не показала, которую нашла в своей уборной...

— Так, значит, барон?..

— Конечно, он, и я ему очень благодарна за это... Нужно же было прекратить все глупые сплетни и слухи...

— Само собой...

— Мало этого, я даже соврала, что барон ночью ни на минуту не покидал меня...

— Еще бы, вы так страдали, — сказал Кардэк.

Видя, что Жермэн смотрит на него недоумевающе, он прибавил:

— Ведь у вас страшно болела голова... вы сами сказали...

— Ах, да... Но мой любовник отлично знает химию... Он приготовил какой-то очень вкусный ликер, влил несколько капель в мою чашку чая, и я превосходно заснула!..

— И долго вы спали?..

— К чему этот вопрос?..

— Чтобы помочь вам выбраться из затруднения, — отвечал Кардэк со странной улыбкой, пристально смотря на актрису, сконфузившуюся под его взглядом.

— Я отлично спала, но сколько времени — не знаю... Знаю только, что когда я проснулась, голова у меня прошла и барон был возле меня...

— Понятно!.. — сказал спокойно начальник сыскной полиции. — Значит, все обвинения против барона рушатся сами собой... К тому же ведь он был едва знаком с Дюлаком...

— Да что вы!.. — вскричала Жермэн. — Они давным-давно знали друг друга...

— Вот как!..

— Да... Сен-Маглуар, Дюлак и Фалькетти познакомились еще много лет назад в Буэнос-Айресе...

— Фалькетти?.. — спросил Кардэк, немного удивленный. — Кто это такой?..

— Фалькетти?.. — повторила сробевшая Жермэн. — Разве я сказала Фалькетти?.. Ах, Боже мой!..

— Что с вами?..

— Если Сен-Маглуар узнает... Нет, нет, ведь вы не выдадите моего секрета, не правда ли?.. Фалькетти скрывается в Париже под другим именем...

— Может быть, его здесь зовут Смитсоном?..

— Как, вы знаете это?..

— И еще многое другое... У меня отличная память...

— Сен-Маглуар представил мне его как Смитсона, я случайно узнала его настоящую фамилию, и заставил поклясться, что я никогда не произнесу этого имени...

— Не бойтесь, сударыня, своей откровенности... Зная все, мне будет легче помочь вам... Но вернемтесь к господину Огюсту, так как дело касается главным образом его... Простите, что я затронул барона Сен-Маглуара, которого вы любите...

— Да, прежде я любила его, а теперь... он так щедр...

— И это правда?..

— Чистейшая...

— Значит, медовый месяц кончился... Гм!..

— О, да!.. Он стал со мной ужасно груб, в особенности с того времени, когда я пожалела бедняжку Дюлака...

— По-моему, это очень сердечно с вашей стороны...

— Не правда ли?.. И с тех пор я обожаю покойного... Я снова полюбила Дюлака, а барон... Он мне дает хорошие средства и только. Да и разве можно любить такого бездушного эгоиста?.. Подумайте, в то время, когда его жена, баронесса, лежала при смерти, он торчал целыми днями у меня, веселый-развеселый, тогда как кругом говорили, что он умирал от отчаяния... Он даже собирался отпраздновать новоселье в моем отеле... Но я отговорила и перенесла его на послезавтра...

Опершись на руку, Кардэк внимательно слушал болтовню певицы. Вдруг ему блеснула идея.

— Это будет, вероятно, очень интересный вечер? — сказал он.

— Я надеюсь... Соберется большое общество... будут петь, сыграют маленькую пьеску... ужин с шампанским... Много хорошеньких женщин...

— Я ужасно люблю подобные вечеринки... На них никогда не скучаешь...

— Если бы только я смела... — начала Жермэн. — Но нет, вы так заняты... Вы бы, наверно, отказались приехать ко мне на новоселье?..

— Почему? Напротив... Я с большим удовольствием воспользуюсь вашим любезным приглашением...

— Как?.. Вы в самом деле сделаете мне честь?..

— И даже попрошу вашего разрешения явиться вдвоем...

— С подругой?..

— Нет, с другом... который, наверно, своим присутствием еще более оживит ваш бал...

— Кто он?..

— Я вам его представлю позднее.

— Таинственный незнакомец?.. — рассмеялась Жермэн. — Ну отлично... Я жду вас обоих... Вот только... Мне бы не хотелось, чтобы... Ах, если бы один человек послезавтра был как можно, дальше от Парижа!..

— И этот человек Огюст Широн?..

— Откуда вы знаете его фамилию?..

— Кроме нее, я знаю еще и его биографию... Она очень интересна, уверяю вас...

Начальник сыскной полиции позвонил.

— Возьмите у моего секретаря, — сказал он вошедшему агенту, — дело под № 254...

— Это просто удивительно!.. — вскричала певица. — Как это выделаете, что все знаете, да еще так быстро?

Кардэк не отвечал, удивление Жермэн Рэваль его забавляло. Ему ничего не стоило узнать прошлое красавца Огюста, который оказался рецидивистом. После утренней беседы с певицей начальник сыскной полиции тотчас же распорядился навести нужные справки.

— Видите, — сказал он, — парижская полиция не дремлет, хотя ее в этом и упрекают...

— Удивительно!..

В этот момент Кардэку подали дело под № 254. Он открыл обложку к показал Жермэн две рядом наклеенные фотографии какого-то мужчины, одну в профиль, другую анфас.

— Взгляните, не знакома ли вам эта физиономия?

Певица долго всматривалась и наконец сказала:

— Ах, да это Огюст!.. Только тут он не особенно интересен...

Действительно, фотографии изображали нахмуренное лицо, с растрепанными волосами и взъерошенными усами, придававшими молодому человеку неприятное выражение. Под рубашкой, расстегнутой на груди, виднелся номерок, висящий на шнурке.

— Он здесь не так красив, как в натуре, — улыбнулся Кардэк, глядя на разочарованное личико певицы.

— По правде сказать, он здесь препротивный!..

— Это потому, что фотограф нашей префектуры ужасный человек... — Он никогда не приукрашивает своих клиентов и не признает ретуши... К тому же в тот день, когда господина Огюста снимали, он был не в особенно хорошем настроении духа... Его, видите ли, только что арестовали за шантаж с одной пожилой дамой, которая имела слабость увлечься его прелестями, когда он пел в «Казино». И Огюст, будучи хорошо знаком с нами, знал, что его ожидает тюремное заключение... Я уверен, что он вам никогда не рассказывал об этом.

— О, — простонала сконфуженная Жермэн, — рецидивист!

— Не жалуйтесь, сударыня... Благодаря именно этому мне будет легче освободить вас от него... Красивый малый — бельгийский подданный... Если он не остережется, его выпроводят за границу. Вы видите, что можете быть спокойны...

Жермэн встала сияющая.

— Ах, как вы любезны!.. Право, не знаю, чем я буду в состоянии отблагодарить вам за это!..

— Еще одно слово, — сказал Кардэк, удерживая ее. — Чтобы я мог действовать более решительно, прошу вас никому не говорить о нашем сегодняшнем свидании... Продолжайте быть любезной с господином Огюстом... Не беспокойтесь, он будет кроток, как ягненок... Я могу рассчитывать на вашу скромность?..

— Клянусь вам, никто ничего не будет знать!..

И певица выпорхнула из кабинета, улыбающаяся, шурша своими юбками, оставив после себя раздражающий запах фиалок.

Когда за ней закрылась дверь, Кардэк прошел в соседнюю комнату, где находился Лемуэн.

— Ну, что скажешь, старина?.. — сказал он ему торжественно. — Ты слышал?..

— Все!..

— Мне кажется, что мы недалеко от цели...

— Ты думаешь?..

— Барон, как оказывается, дружен с Фалькетти, а этот итальянский граф один из самых опасных анархистов, имеющий огромное отношение к революционному движению в провинции... Теперь у меня в руках есть данные обратиться к министру и сорвать маску с Сен-Маглуара.

— Ты в самом деле поедешь на вечер к Жермэн?

— И ты вместе со мной...

— Я?..

— Таинственный незнакомец — это ведь ты... У меня есть план, который, наверно, удастся... Однако мы заболтались... теперь поздно... Приходи ко мне завтра, мы потолкуем о подробностях, и черт меня побери, если на этот раз мы не захватим проклятого господина Розэна!..

— До завтра, — сказал Лемуэн, пожимая руку приятеля.

Проводив «доброго доктора», Кардэк поднялся к себе, все время насвистывая модную шансонетку, что обыкновенно служило ясным признаком отличного настроения духа господина начальника сыскной полиции.

Глава 14. Новоселье

XIV. Новоселье

Полночь. В нижнем этаже отеля Жермэн Рэваль, где помещались комнаты прислуги, привратника, сараи, конюшня и огромная кухня, происходила необыкновенная суета.

В кухне перед плитой хлопотал в белом колпаке толстый повар, покрасневшее лицо которого, казалось, сейчас лопнет. Он отдавал приказания своим помощникам с видом главнокомандующего накануне сражения. Он не щадил ругательств и сыпал их направо и налево, точно из рога изобилия.

Заведующий погребом, пригласив на помощь кучера, доставал вина, не забывая отложить к сторонке по одной бутылки из каждого сорта для себя и своих товарищей.

Подъемная машина, соединявшая кухню с буфетом, работала безостановочно, доставляя необходимую посуду величественному метрдотелю, расставлявшему с массой лакеев приборы на круглых столиках просторной столовой, где буфеты и этажерки горели хрусталем и серебром.

Жермэн Рэваль в это время с помощью двух камеристок наряжалась для приема гостей.

По обыкновению она была очаровательна, но на ее лице виднелось выражение беспокойства. Ее мучила неизвестность: исполнил ли начальник сыскной полиции свое обещание относительно Огюста? А что, если негодяй, чтобы отомстить, явится сюда и устроит скандал в самый разгар праздника? Ей невольно припоминались подробные визиты. Что-то уж слишком быстро господин Кардэк согласился присутствовать на ее вечере... И почему он особенно настойчиво расспрашивал о Сен-Маглуаре?.. Потом просил скрывать свой визит к нему... А барон последнее время, как нарочно, нервничает, поминутно раздражается... Несмотря на все желание, Жермэн никак не могла отделаться от какого-то странного предчувствия...

Однако приглашенные, начавшие съезжаться, заставили ее на время забыть свое беспокойство. Она должна любезно встретить их и похвастать окружающей роскошью.

Приглашения были сделаны со строгим выбором. Она созвала только самых красивых и шикарных парижских женщин, не отличающихся особой скромностью, а Сен-Маглуар — мужчины были предоставлены на его усмотрение — собрал выдающихся людей, занимавших видные положения.

Подруги артистки кусали от зависти губы, видя гнездышко, устроенное Сен-Маглуаром для своей любовницы.

Мало-помалу столовая наполнилась блестящим обществом, с шумом и веселым смехом занимавшим места за небольшими столиками. Сен-Маглуар, любезный и оживленный, как никогда, поместился в центре, рядом с Жермэн Рэваль; улыбка не сходила с его губ. Казалось, он был наверху блаженства.

— Господин Кардэк, начальник сыскной полиции, и доктор Лемуэн! — внезапно доложил слуга, когда все уже сидели за столами.

Любовник Жермэн едва усидел на стуле и моментально побледнел.

— Кто их приглашал?.. — спросил он тихо певицу.

— Я!.. — ответила она.

— Ты, по крайней мере, могла бы меня предупредить... — шептал банкир сквозь зубы.

Но Сен-Маглуар был не такой человек, чтобы поддаться минутному впечатлению. Никто, кроме Жермэн, не заметил того, что с ним произошло при появлении новых гостей. Присутствие начальника сыскной полиции в отеле артистки никого не удивило. Все парижане и парижанки частенько нуждались в помощи или советах господина Кардэка, который никогда не отказывался оказать им ту или другую услугу. Тягости его службы ничуть не мешали ему быть веселым собеседником на вечерах и любить удовольствия, никогда не забывая своих дел.

Жермэн быстро направилась навстречу Кардэку и, взволнованная, тихо спросила его:

— Что Огюст?..

— Безопасен!.. — ответил начальник сыскной полиции, улыбаясь, и представил певице своего товарища: — Мой друг, доктор Лемуэн!..

— Вот приятный сюрприз!.. — весело вскричала артистка. — Я много слышала о вас и польщена оказываемой мне честью...

Лемуэн вежливо поклонился.

— Пойдемте, господа, — продолжала она, — я вас представлю барону...

Но Сен-Маглуар сам подошел к ним. С добродушной и любезной улыбкой он дружески протягивал руки новоприбывшим.

— Какие представления, моя дорогая! — сказал он. — С господином начальником сыскной полиции мы давно знакомы, и я обязан ему массой услуг, а что касается милейшего доктора, то это не только друг, но спаситель!.. Я с удовольствием вижу, — обратился он к нему, — что вы совершенно поправились после вашего несчастного приключения с аэростатом, иначе мы были бы лишены чести принимать вас сегодня здесь... Теперь, я надеюсь, вы снова начнете посещать нас?.. Баронесса очень нуждается в ваших советах...

Доктор сухо поклонился и молча пожал руку барона. Тот заметил его холодность, и на одну секунду лицо его исказилось, но он тотчас же овладел собой и весело прибавил:

— Милости просим, господа. Вы теперь у королевы Парижа, девиз которой: «Да здравствует радость»... Во дворце прелестной царицы нет места серьезности!..

— Правда, правда!.. — сказала Жермэн, сперва немножко обеспокоенная холодностью доктора Лемуэна. — Пойдемте, я вас познакомлю с Анитой из «Буффа» и госпожою Ван-Ховэ из театра Антуана, моими лучшими подругами...

С этими словами она подвела мужчин к двум очень интересным женщинам.

— Ну-с, а теперь я вас покидаю!.. — прибавила Жермэн. — Надеюсь, вы не соскучитесь!..

Певица отошла. Начальник сыскной полиции и доктор тотчас же подсели к своим дамам и завели оживленный разговор, ясно видя, что Сен-Маглуар наблюдает за ними, не спуская глаз. Их веселый смех быстро слился с остальной болтовней.

«Я ошибаюсь, — думал барон. — Они сюда попали случайно, просто ради развлечения...»

И видя, как Лемуэн, чокнувшись со своими хорошенькими соседками, залпом выпил бокал шампанского, он совершенно успокоился.

Ужин продолжался все с бóльшим оживлением. Несмотря на то, что биллиардная была на этот вечер превращена в курилку, несколько мужчин, попросив предварительно разрешение у дам, закурили сигары. Здесь никто не стеснялся, все чувствовали себя как дома, и разговор мало-помалу стал общим.

— Господа, внимание!.. — вдруг громко закричала Анита, стуча ножом по тарелке. — Знаете, что вы должны сделать?..

— Нет, нет!.. — послышалось со всех сторон.

— Вы должны все присоединиться к моей просьбе и попросить господина начальника сыскной полиции посвятить нас в некоторые тайны его профессии!..

— Да, да, просим, просим!..

— Сейчас он нам рассказывал об антропометрическом измерении. Это ужасно интересно!..

— О, без сомнения!..

— Конечно!..

— Вы должны, — обратилась Жермэн к Кардэку, — рассказать нам какую-нибудь страшную историю про разбойников...

— О, вы услышите о них, дорогая хозяюшка!..

— Но только о современных, — вставила одна из дам.

— Ну, разумеется... Я расскажу вам похождения знаменитейшего бандита нашего времени... — ответил Кардэк, бросая взгляд в сторону Сен-Маглуара, который завертелся на стуле, не будучи в силах скрыть свое беспокойство.

Он подозревал инстинктивно какую-то ловушку, расставляемую ему начальником сыскной полиции, и решил бороться до последней крайности.

— Мне кажется, — начал он совершенно спокойно, — что антропометрическое измерение нас развлечет гораздо больше, чем рассказ о каком-то бандите!.. Что касается меня, я с восторгом выслушаю объяснения такого специалиста своего дела, как наш дорогой гость, тем более что хочу начать изучать сам эту интересную науку.

— К сожалению, — прервал барона его сосед, — я не вижу никакого инструмента в руках господина начальника сыскной полиции, необходимого для публичной демонстрации.

— Вы правы, господа, — сказал, улыбаясь, Кардэк, — было бы очень любопытно сделать несколько опытов и объяснить вам, каким образом поступает полиция...

Наступило молчание. Барон торжествовал, что отвлек общее внимание от рассказа о бандитах. Очевидно, эффект, на который рассчитывал полицейский, не удался.

— Раз дело поставлено в такие неудобные рамки, — сказал он, — попробуем развлечься чем-нибудь другим... Карточные столы давно уже ждут нас...

— Виноват, одну минутку, — прервал Кардэк и быстро заговорил, подражая уличным фиглярам: — Почтеннейшая публика, я покажу вам сейчас маленький фокус не хуже Роберта Уэна!..

Весь зал задрожал от смеха.

— Вы сомневаетесь?.. — продолжал он. — Ну, так смотрите... Я три раза нажимаю кнопку... Раз, два, три!..

И с этими словами он действительно трижды нажал кнопку электрического звонка. Все вообразили, что это только шутка, и рассмеялись еще громче.

— Изволили звонить, сударыня? — спросил у хозяйки слуга, появившийся на пороге.

— Нет, — быстро ответил Кардэк, — это я звонил... Отыщите мою карету... ее номер, кажется, 883...

— 963, — поправил Лемуэн.

— Ну, у вас, значит, друг мой, лучше память... Благодарю вас. Так вот, — продолжал он, обращаясь к слуге, — отыскав № 963, вы возьмете у кучера два небольших ящика, которые лежат у него под сиденьем...

Сен-Маглуар нахмурился и бросил на Кардэка беспокойный взгляд. Цифра 883, произнесенная так небрежно начальником сыскной полиции, заставила бандита задрожать всем телом. 883 — это был артикул каторжника Розэна. Неужели Кардэк случайно назвал именно эту цифру? Нет, не может быть!.. Барон теперь понял, что против него что-то затевается, но, как опытный игрок, решил не поддаваться.

В зале пронесся шепот.

— Этот сюрприз был придуман заранее... — говорили одни.

— Нисколько, — отвечали другие, — ведь нам же обещали показа фокус!..

— Поверьте, господа, — оправдывался начальник сыскной полиции, — тут не было ничего предумышленного... Это случайность, не больше. Я знал, что здесь, наверно, заговорят о преступниках и преступлениях... На всех вечерах, где мне приходилось присутствовать, никогда дело не обходилось без этого... А так как мой друг, докторе Лемуэн, превосходно изучил систему Альфонса Бертильона, я нашел не лишним захватить с собой необходимые инструменты, как говорится, на всякий случай... Вот и все!..

В это время слуга внес и подал Кардэку два небольших ящика. Гости столпились вокруг двух друзей и с любопытством рассматривали таинственные предметы. Барон, стараясь не потерять присутствия духа, стоял рядом с Жермэн и тоже, казалось, интересовался, как и другие, предполагавшимися опытами.

Начальник сыскной полиции открыл, не спеша, один из ящиков, содержащий какие-то инструменты, казавшиеся предназначенными для чертежника. Там были: циркуль, линейка с делениями, метр, мерка вроде той, которую употребляют сапожники, снимая мерку с ноги своих заказчиков, и небольшая книжка. В другом помещались карточки, частью с печатным, частью с рукописным текстом.

— Прежде всего, — начал Кардэк, — чтобы дать вам ясное понятие об этой сложной и очень интересной науке, помогающей полиции, позвольте мне, господа, объяснить вам значение каждого предмета, которые вы видите... Они оказали громадные услуги нам при розыске преступников... Например, мы арестуем бандита, который тщательно скрывает свою личность... И вот как тогда поступают... Его доставляют в антропометрическое бюро и там измеряют... А не лучше ли будет, господа, сделать наглядный опыт?..

— Да, да, конечно!.. — закричали все, заинтересованные объяснениями Кардэка.

Начальник сыскной полиции обвел глазами присутствующих и остановил их на Сен-Маглуаре.

— Не угодно ли будет вам, барон, помочь нашему опыту? — спросил он любезно.

Банкир отрицательно покачал головой.

— Да вы не бойтесь, — рассмеялся Кардэк, — страшного тут ничего нет...

Не желая выдать своего смущения, Сен-Маглуар быстро прервал его:

— Интереснее было бы воспользоваться для этого случая дамой...

В его голосе слышалось легкое дрожание, замеченное только Кардэком и Лемуэном. Гости, думая, что хозяин из вежливости хочет уступить свое место, громко настаивали:

— Нет, нет... барон, барон!..

— Пожалуйста, мой друг, покажите пример... — сказала ему Жермэн.

— Да, да!.. — хором закричали все дамы.

Сен-Маглуар понял, что неловко долее сопротивляться.

— Ну, хорошо, — рассмеялся он, — я уступаю просьбам прекрасного пола... я ни в чем не могу отказать им!..

— Любезен, как всегда!..

— О, он очарователен!..

— Пожалуйста, сядьте здесь, — предложил Кардэк барону, — и теперь я уступлю свое место моему другу...

Доктор Лемуэн, вооружившись необходимыми инструментами, начал опыт. Банкир делал невероятные усилия, чтобы овладеть собой, но Лемуэн чувствовал, что он дрожит. По окончании демонстрации, во время которой доктор давал объяснения, он передал начальнику сыскной полиции карточку, предварительно записав на ней мерку барона.

— Теперь, — снова заговорил Кардэк, — мы можем легко убедиться, был ли только что измеренный бандит... извините, слова из песни не выкинешь... — обратился он любезно к Сен-Маглуару и затем продолжил: — раньше знаком с полицией?.. Мы имеем в этом ящике целую коллекцию карточек, которую начальник антропометрического бюро одолжил мне на сегодня...

Здесь мы должны кое-что объяснить читателю.

Соглашаясь присутствовать на вечере у Жермэн Рэваль, Кардэк уже имел идею. Он сообщил ее Лемуэну, и они сообща выработали дальнейший план действий. Затем он известил префекта полиции, что предлог для уличения бандита найден, и объяснил, что Сен-Маглуар частенько посещает известного нигилиста Фалькетти в маленьком домике в Отёйе, где в их беседах принимает участие и другой опасный анархист — Бастьен, по прозванию Макарон. Совместные совещания трех подобных лиц заставляют подозревать, что они составляют какой-нибудь заговор, могущий снова терроризировать общество и который следует подавить в зародыше. Вследствие подобного донесения начальнику сыскной полиции была предоставлена полная свобода действий. Ему разрешили взять в антропометрическом бюро все необходимое для выполнения его плана, который мы видели вполне осуществившимся. Ввиду отсутствия Бертильона, Лемуэну было поручено заменить его и помогать Кардэку.

— Итак, — продолжал начальник сыскной полиции, — благодаря измерению роста и ширины груди, цвету глаз, волос и прочее, и прочее, мы имеем достаточно ясные признаки, чтобы уличить бандита... Стоит только найти точно такие же приметы по карточке...

Говоря это, он не спускал глаз с барона. Тот же, точно загипнотизированный, пристально уставился на ящик с карточками. Человек, никогда, ни при каких обстоятельствах, не дрожавший, чувствовал теперь себя совершенно обессиленным. Он понял, что ему угрожает опасность, но не мог догадаться, чем она разрешится. Ему несколько раз хотелось прекратить эту сцену, отговорившись нездоровьем, чтобы избежать нравственной пытки, которой подверг его Кардэк под видом шутки; но он тотчас же сообразил, что бежать было бы глупо, и раз все было заранее подготовлено (в чем он теперь уже не сомневался), малейшая неловкость выдала бы его с головою.

Кардэк несколько минут молчал, чтобы сильнее заинтересовать присутствующих, а затем открыл ящик с карточками и продолжал:

— Здесь находятся приметы нескольких самых знаменитых убийц и гениальных воров... Тут найдется на все вкусы... Но есть одна карточка, касающаяся субъекта самого необыкновенного, какого только мне приходилось встречать за время всей моей службы... — Начальник сыскной полиции перебрал карточки и вытащил одну. — Вот она!.. — вскричал он. — Его приметы все собраны на этом маленьком клочке бумажки... Он немало задал нам работы!.. Он образованный, умный, бесспорно умный малый, но, к сожалению, идущий по дурной дороге... Похождения этого удивительного преступника, вероятно, вам всем, господа, известны... Несколько лет назад ими наполнялись целые столбцы парижских газет... Впрочем, если угодно, я вкратце напомню об этом...

— Да, да, пожалуйста!..

— Первую часть похождений, до отправки преступника в Кайенну, я не стану повторять... Ловкий мошенник и убийца, как и полагается, не избег каторги, но вот отсюда-то и начинается самое интересное... Он бежал из острога... Хотя некоторые и уверяли, что бандит погиб во время бегства, но я имею данные подозревать, что он жив, здоров и, кто знает, может быть, находится здесь, между нами...

Сен-Маглуар быстро вскочил. Присутствующие перетолковали его движение негодованием, что в его доме может находиться беглый каторжник.

— Шутка заходит слишком далеко! — сказал он довольно твердым голосом.

— Да я вовсе не шучу, господин барон, — ответил Кардэк, — иначе я очень дурно отблагодарил бы радушную хозяйку за гостеприимство... Меня просили рассказать что-нибудь, и я рассказываю о похождениях бандита, которые мне кажутся интереснее других... Итак, господа, я сказал, что, может быть, этот гениальный острожный цветок находится между нами... Спешу оговориться... У меня и в мыслях не было обидеть кого-нибудь из присутствующих... Сказав: «здесь, между нами», я подразумевал Париж, а не этот зал, где мы все отлично знаем друг друга... Господин барон совершенно напрасно обиделся...

— Прошу прощения, — сказал барон, немного пришедший в себя, — я не сообразил...

— Скорей уж я должен извиниться перед вами, что неясно выразился... — ответил Кардэк, глядя на Сен-Маглуара со странной улыбкой, от которой тот задрожал. — Я прекрасно знаю, — продолжал начальник сыскной полиции, — что здесь мы присутствуем в самом лучшем парижском обществе... Но позвольте мне докончить рассказ... Итак, бандит, о котором мы говорили, быть может, жив и, весьма вероятно, скрывается под другим именем... Я даже подозреваю, что этот преступник занимает блестящее положение и, пользуясь им, руководил грабежами, недавно еще волновавшими всю столицу Франции... Если хотите, я вам даже назову настоящее имя этого современного Картуша...

— О, да, конечно... Нас очень интересует!.. — раздалось кругом.

— Его зовут... — медлил Кардэк, размахивая карточкой, которую держал в руке, и пристально глядя на барона, — его зовут Розэн!..

Сен-Маглуар побледнел и едва устоял на ногах.

— Однако мы далеко отошли от нашего опыта... — сказал начальник сыскной полиции, — вернемся к нему... Посмотрим запись, сделанную нашим «добрым доктором»...

Лемуэн в это время делал вид, что тщательно сверяет свою запись с карточками, находящимися в ящике...

— Возьмите-ка, может быть, вам и эта пригодится... — сказал Кардэк, подавая ему ту, которую держал в руках.

Взглянув на нее, доктор сделал удивленное лицо.

— Что такое?.. — забормотал он, как бы про себя. — Это очень любопытно!.. Вот курьез!..

— В чем дело?..

— Положительно я способен разочароваться в системе Бертильона!..

— Почему?..

— Да потому, что сделанная мною запись и измерения барона сходятся как две капли воды с карточкой Розэна!..

Громкий смех заглушил слова доктора.

— Судите сами, господа, — продолжал Лемуэн, когда смех затих. — Длина и ширина головы, длина среднего пальца и мизинца левой руки, размеры уха и т. д., и т. д. Это удивительно!.. Если бы я не был уверен, что нахожусь в присутствии настоящего барона де Сен-Маглуара, я, не стесняясь, сказал бы человеку, которого только что измерил: «Вы — Розэн!..»

— А я прибавил бы, — продолжал начальник сыскной полиции, положив руку на плечо барона, — именем закона я вас арестую!..

Кардэк чувствовал, что банкир дрожал, как лист. Он был бледен, как мертвец, и только глаза горели неестественным блеском.

Но приглашенные, не догадывавшиеся, в чем дело, не обращали на это никакого внимания: они громко аплодировали Кардэку и Лемуэну за доставленное удовольствие.

Этот момент помог барону придти немного в себя. Ему казалось, что все уже кончено. Он ждал, что Кардэк вот-вот покажет ему приказ об аресте и что появившиеся агенты уведут его из отеля с кандалами на руках. Однако ничего подобного не случилось, и он снова надеялся на счастливый исход. Ведь это не больше, как шутка, которой развлекали его гостей. Бандиту казалось, что он достаточно ловко вел себя. Он встал.

— Вот забавно-то!.. — засмеялся он. — Вы говорите, что приметы сошлись совершенно! Ха-ха-ха!

— Точка в точку! — сказал иронически Кардэк, а затем, повернувшись к остальным, закричал снова голосом уличного фигляра: — Кто желает измериться?.. Подходите, подходите!.. Мой друг Лемуэн к вашим услугам!.. Кто не знает собственных примет — пользуйся случаем!..

— Я, я, я!.. — очень весело заявило несколько дам.

И Лемуэн продолжал демонстрацию, измерив подряд нескольких хорошеньких женщин, охотно подставлявших свои головы и руки.

Пока доктор занимал гостей, Кардэк внимательно наблюдал за Сен-Маглуаром. Тот же, не подозревая этого, незаметно пробрался к столу, где стоял ящик с карточками, куда Лемуэн вложил и приметы Розэна. Барон и не подозревал, что ни одно из его движений не ускальзывало от Кардэка, который, казалось, был очень увлечен, помогая доктору. Небрежно просматривая карточки, Сен-Маг­луар ловко вытащил одну них и перешел к мраморному камину, где синеватое пламя перебегало змейками по черным углям.

Кардэк тотчас же подошел к нему. Сен-Маглуар, заложив руки за спину, стоял спиной к камину.

— Вам, кажется, холодно, господин барон? — спросил насмешливо начальник сыскной полиции.

— Да, — ответил банкир, — я себя отвратительно чувствую; мне нездоровится... Я даже хочу попросить у гостей разрешения удалиться, тем более что и баронесса еще не вполне оправилась...

И с этими словами он ловко бросил в камин то, что держал в руках, но Кардэк не дремал и, прежде чем карточка упала на огонь, перехватил ее.

Они молча взглянули друг на друга. Затем начальник сыскной полиции протянул карточку барону.

— Вам, кажется, было угодно бросить ее в камин?..

— Что?.. — прошептал пораженный бандит.

— Но вы глупы, бар... то есть Розэн!.. В бюро есть второй экземпляр... Вы себя выдали... Маска с вас сорвана!.. Розэн, вы в наших руках!..

— Умоляю вас, — дрожал Сен-Маглуар, — не арестуйте меня здесь... не делайте скандала, хотя бы ради Жермэн...

У банкира был совершенно расстроенный вид, он едва держался на ногах. Удар, поразивший его, был слишком неожидан и тяжел.

Антропометрический сеанс продолжался: всем хотелось иметь собственные карточки с приметами. Однако было уже около 4-х часов утра.

Вдруг Жермэн Рэваль, не видя возле себя барона, стала искать его.

— Где барон?..

— Ах, — вскричал Кардэк, — я и забыл... Он, господа, поручил мне извиниться за него перед вами... Он почувствовал себя нездоровым и уехал домой...

— И даже не предупредил меня!.. Как это мило!.. — возмущалась хозяйка.

Начальник сыскной полиции отвел ее в сторону и шепнул:

— Не вспоминайте о нем... он бежал!..

— Ах, Боже мой... — растерялась молодая женщина. — Да разве это измерение была не шутка?..

— Замолчите же!.. Я не хотел здесь делать скандала... его арестуют в другом месте...

Жермэн Рэваль онемела.

— А теперь, — прибавил он умышленно громко, чтобы все слыхали, — позвольте поблагодарить вас за ласку и радушие!..

Лемуэн присоединился к своему другу, и приятели, забрав с собою ящики, сыгравшие такую фантастическую роль, сделав общий поклон, направились к выходу.

Жермэн, чуть не плача, проводила их до дверей, но, вернувшись к гостям, она скрыла свою тревогу и появилась с веселой улыбкой.

— Я не понимаю одного... — начал Лемуэн, сидя в карете с Кардэком. — Зачем ты его выпустил?..

— Так следовало... И уверяю тебя, что высшее начальство вполне меня одобрит за это.

— Есть за что!.. Он отправится к себе, возьмет деньги и завтра будет уж за границей.

— Возьмет деньги? — повторил начальник сыскной полиции. — Думаю, что это ему не удастся... Банк и отель под охраной.

— А, вот как... Я этого не знал.

— Но ведь ты, надеюсь, не считаешь меня новичком? Без гроша денег Розену далеко не уйти, и я принял свои меры, чтобы иметь возможность арестовать его в любое время. Во всяком случае, Париж очищен от него. Утром сделают обыски в банке, в его доме и в Отёйе, где мы заберем Фалькетти и Бастьена...

— Берегись!.. Дом в Отёйе минирован...

— Это ничего не значит...

— Итак, наконец, мы достигли цели... Честь тебе и слава!..

— Ты тоже можешь теперь успокоиться, старина... Мы действовали заодно...

— Завтра, — сказал Лемуэн, прощаясь с Кардэком, — мне необходимо навестить Елену... Бедная женщина!..

— Скажи лучше, счастливая!.. Бандит пойман... Не будь этого, он убил бы ее если не сегодня, так завтра!..

Глава 15. Разгром

XV. Разгром

Когда начальник сыскной полиции после сцены у камина отошел от Сен-Маглуара, тот одну минуту оставался точно пригвожденный к полу. Он корчился от бессильной злобы, как пораженный эпилепсией. Казалось, мозг его высох, и он, бледный, ждал ареста. Печальный эпилог блестящих фантазий! Колосс на глиняных ногах упал. Бандит, мечтавший завладеть целым миром, сознавал, что на этот раз ему угрожает уже не каторга. Преступления, совершенные им после побега из Кайенны, вели только на эшафот, и голова его принадлежала палачу. Он как будто чувствовал прикосновение холодного ножа гильотины на своей шее. Он зашатался и облокотился о камин, чтобы не упасть.

Убедясь, что никто не обращает на него внимания, видя, что Кардэк и Лемуэн спокойно продолжают свои опыты, точно ничего не произошло, и агенты не являются арестовать его, к нему вернулось обычное хладнокровие, улыбка заиграла на его бесцветных губах и глаза осветились новыми мыслями.

«Да что, я с ума сошел, что ли? — рассуждал он. — Арестовать меня?.. Гм!.. Кто посмеет? Меня только предупреждают, чтобы я исчез, отказавшись от всего... В моих руках слишком много тайн и людей, чтобы меня посмели судить... Им угодно купить мое молчание, я понимаю... Отлично!.. Я уйду... Состояние я сумею нажить и в другом месте... Партия еще не проиграна!.. Ну, Розэн, смелее!..»

Он выпрямился, вышел в переднюю, надел пальто и сошел вниз. Слуги, собравшись в швейцарской, весело болтали, осушая господские бутылки, и не обратили на барона никакого внимания. На улице все кареты стояли рядами под наблюдением двух или трех кучеров, тогда как остальные ушли развлечься в соседнее кафе.

Сначала Сен-Маглуар хотел сесть в свою карету, стоявшую ближе других у подъезда, но раздумал. Куда ехать? Он и сам не знал. К тому же прислуга сразу заметит его волнение. Ему хотелось немного пройтись, чтобы успокоиться. Холодный воздух освежит его пылавшую голову. Он быстро шел и спустился в парк Монсо, все время наблюдая, не преследуют ли его. Внимательно осмотревшись, он убедился, что нет; но Розэн сегодня плохо видел: три человека шли по его пятам. Двое впереди осторожно крались вдоль решетки парка, скрытые тенью деревьев. Это были агенты, посланные Кардэком. Третий, дежуривший возле кареты барона у отеля Жермэн Рэваль и теперь идущий за ним, оказался нашим старым знакомцем Ю.

Верный слуга очень удивился, что барон не сел в карету, и, будучи наблюдательным, тотчас же заметил странную походку своего господина. Что сделалось с ним, всегда таким спокойным? Предчувствуя опасность, Ю, поручив карету выездному, отправился следом за Сен-Маглуаром.

Барон шагал, обдумывая, как ему лучше поступить. Не зайти ли в Отёй предупредить Фалькетти? Но он скоро отказался от этой мысли. Прежде всего было необходимо воспользоваться предоставленной свободой и бежать. Зачем заботиться о других? Пусть выпутываются сами, да к тому же Фалькетти и Бастьен только связали бы его по рукам и ногам. Ему было решительно все равно, что бы с ними ни случилось.

В это время навстречу ему попался дрянной фиакр. Кучер, увидя шагавшего Розэна, решил, что он будет для него выгодным седоком, пристегнул свою клячу и подкатил к тротуару.

— Карета, князь... такса обыкновенная... садитесь...

Сен-Маглуар колебался, но подумав, что в такой час он не найдет карет, стоящих обыкновенно у клуба, вскочил в экипаж, застонавший под его тяжестью. Он так был увлечен своими мыслями, что не заметил отталкивающей грязи кареты. Он даже не почувствовал резкого запаха, исходившего от подушек, на которых сидел, совершенно убитый, погруженный в мечты.

— Куда прикажите ехать?.. — спросил кучер.

— На Вандомскую площадь!..

Не подозревая, что за ним следят, барон громко крикнул адрес, но полицейский услышал. Он сделал знак, подзывая товарища.

— Теперь бесполезно следить за ним, — сказал он, — мы знаем, куда он отправился... Нам велено не мешать его действиям...

Карета катилась, громыхая, по мостовой, дребезжа каждой своей гайкой.

— Э... взгляни-ка, — толкнул товарища второй агент, — что это за верзила несется во все лопатки за каретой...

— Судя по костюму, это китаец, — отвечал второй. — Ну, если он добежит до Вандомской площади, то не раз высунет язык!..

— Черт с ним!.. Пусть побегает, если ему нравится!..

— Ему моцион полезен!..

— А нам будет полезнее отправиться по домам да завалиться спать...

— Что дело, то дело!.. Тем более что господин барон ничего не имеет против!.. — рассмеялся второй агент. — Не забудь только в рапорте вспомнить китайца...

— Будь покоен!.. — отвечал первый. — До свидания...

— До завтра.

Агенты разошлись в разные стороны. Между тем, старая карета, преследуемая Ю, неслась на Вандомскую площадь. Кучер, обрадованный хорошим седоком, нещадно лупил кнутом свою клячонку, которая под его ударами галопировала, точно кровный рысак.

Прижавшись в уголок, Сен-Маглуар мало-помалу привел свои мысли в порядок и обдумывал план бегства.

«В кассе банка, — рассуждал он, — наберется около 120 000 франков... Гм... для меня это капля в море... С этими грошами мне будет совершенно невозможно снова начать дело и составить состояние за границей, в ожидании лучших дней... Надо вернуться в Париж... Я не хочу оставлять им своих бумаг... Завтра наверно произведут обыск в банке, но любопытные ничего там не найдут... Дураки! Им бы следовало тотчас же арестовать меня, а они выпустили!.. Очевидно, боятся, чтобы я не раскрыл кое-каких тайн. Э, я еще достаточно силен, чтобы бороться, и, конечно, сумею провести их до конца!..»

Карета собиралась завернуть за угол, когда Сен-Маглуар приказал кучеру остановиться. Он нашел лишним, чтобы извозчик знал, куда он отправится. Бросив луи пораженному кучеру, барон быстро пошел по улице, еще долго слыша благодарности своего возницы.

Выйдя на Вандомскую площадь, Сен-Маглуар едва заглушил проклятие, готовое сорваться с его языка.

Перед банком бродили два человека. В такой час это, очевидно, были не гуляющие. Это открытие, как громом, поразило его. Горько было разочарование бандита, понявшего, что борьба немыслима, и в эту минуту он сознал, что Кардэк играл с ним в кошки-мышки. Сомнений не могло быть: он попался в сети полиции. Избегая скандала, его не арестовали у Жермэн, но его могут арестовать без шума, когда и где им угодно. Нужно бежать и как можно скорее, чтобы агенты потеряли его следы. Но невозможно добраться даже до границы с той ничтожной суммой, которая лежала у него в кармане. Положение становилось критическим. Что он может сделать с 100 000 франков, находившихся в бумажнике? И, как нарочно, именно сегодня он захватил так мало, зная, что игра у Жермэн будет небольшая. Решительно наступал полнейший разгром. Как бежать?.. Куда?.. Жить без денег, прибегая снова к мелким мошенничествам, чтобы кое-как просуществовать?.. Если бы он мог пойти к себе в отель на Елисейских полях... Там у него нашлись бы средства... 200 000 франков в бумагах и 20 000 наличными... Он воспользовался бы драгоценностями Елены... С таким багажом можно было бы предпринять что-нибудь серьезное... Но, без сомнения, отель так же охраняется, как и банк на Вандомской площади...

Мрачный, со сжатыми кулаками и дрожащими губами, бандит пошел дальше, думая о Фалькетти. У итальянца в домике в Отёйе хранился огромный капитал, предназначаемый для раздачи анархистам; но ученый, чего доброго, не захочет тронуть его, он, наверно, станет защищать его неприкосновенность... Ну, что ж!.. Хотя бы ценою преступления, Розэн должен овладеть им!.. И чего церемониться с Фалькетти?..

Подобные несвязные мысли пролетали вихрем в его мозгу. Сперва он даже и не подумал, что домик в Отёйе охраняется так же, как и его собственный отель на Елисейских полях, но зато, когда, сообразил это, то понял, что попался в сети. Неужели же это конец всему, без малейшей надежды спастись?..

Шагая по пустынным в этот ранний час улицам, барон сознавал, как мало-помалу его хладнокровие исчезало. Он шел без определенной цели, сам не зная куда, рассуждая вслух, точно пьяный. Все эти события сломили его физические силы. У него мутилось в глазах, он двигался, как в кошмаре, охваченный галлюцинацией.

Вдруг ему показалось, что его дорогу преградил Дюлак, посиневший, с веревкой на шее, на которой бандит повесил его у ворот Жермэн Рэваль. Мертвец злобно хохотал, страшно скаля зубы.

Розэну казалось, что он сходит с ума.

Рядом с Дюлаком появился обезображенный Лавардан, затем каторжник, с которым 883 бежал из Кайенны и которого убил на берегу Марони, мальтиец, зарезанный Макароном, и, наконец, бедный золотоискатель, настоящий барон де Сен-Маглуар, у которого беглый каторжник украл бумаги. Все эти привидения мрачно смотрели на него, молчаливая угроза светилась в их глазах. За ними появились анархисты, расстрелянные на острове Ре.

Волосы дыбом встали на голове барона. Он принужден был прислониться, чтобы не упасть. Человек, даже самый сильный, под влиянием физической усталости зачастую теряет всю нравственную энергию. Безотчетный, безумный страх охватил Розэна и он, никогда ничего не боявшийся, теперь трепетал.

Но страх мало-помалу исчезал, рассудок снова вернулся к Розэну. Он сделал несколько шагов, когда вдруг заметил, что кто-то шел по его следам. Он моментально остановился и приготовился защищаться, если полицейский попробует задержать его. Но преследователем оказался китаец.

— Ах, это ты, Ю, — прошептал бандит. — Я погиб, мой бедный Ю, погиб, защищая наше святое дело!.. — В этот трагический момент комедиант снова ожил в нем. В несколько минут он придумал историю о раскрытии заговора. — Итак, ты видишь сам, это конец... — заключил Сен-Маглу­ар. — Я нищий, без копейки денег, лишенный возможности продолжать начатое... Конец, всему конец!..

Китаец улыбнулся, отрицательно покачав головой.

— Нет?.. — спросил банкир. — Ты говоришь: нет?..

Немой вынул дощечку, всегда носимую с собой, и что-то быстро написал на ней. При свете фонаря барон прочел его каракули:

«Учитель, скажите, что можно сделать для вашего спасения, и Ю все это сделает!»

— Очень немногое, — отвечал Сен-Маглуар. — Мне надо войти хотя бы на четверть часа к себе домой... Взяв там все необходимое для бегства за границу, я бы снова имел возможность продолжать борьбу с обществом...

Глаза китайца заблестели. Революционер не мог допустить, чтобы человек, образец всех совершенств, его мечта, его идеал, был побежден. Он был готов на все, чтобы только помочь ему. Ю снова написал:

«Идите за мной. Вы войдете в свой отель».

Физиономия «сына неба» выражала твердую решимость, и надежда смутная, неопределенная снова охватила Розэна. В отчаянии он, как утопающий, хватался за самую ничтожную соломинку.

— Идем!.. — сказал он.

Они молча перешли площадь Согласия и повернули к Елисейским полям. Когда они дошли до угла улицы Бальзак, китаец тронул Розэна за плечо и показал дощечку. Бандит прочел:

«Вы войдете в маленькую калиточку улицы Бальзака».

Мысль китайца была великолепна! И как она раньше не пришла в голову барона? Быть может, калитка свободна: полиция могла не знать об этом выходе, которым обитатели отеля никогда не пользовались.

Однако, почти дойдя до нее, Сен-Маглуар заскрежетал зубами: два человека стояли на противоположной стороне улицы, как раз напротив калитки.

Кардэк ничего не упустил из виду, он все предвидел и ставил авантюриста в безвыходное положение. Дав возможность бандиту избежать официального наказания, он наказывал его еще более жестоко. Сен-Маглуар, привыкший швырять золотом, теперь принужден был бедствовать и издохнуть голодной смертью.

Ю объяснил ему знаками, что справится с этими людьми и откроет ему дорогу в отель. Розэн искренно поблагодарил его и крепко пожал руку драгоценного человека. Он и не подумал о том, что все время обманывал несчастного китайца, уверяя его в своей готовности помочь революционному движению, и что преданность немого шла только на выполнение гнусных планов убийцы и вора. Ю так же ответил пожатием и стал красться вдоль решетки, приглашая знаками барона следовать за собой.

Он уже был у калитки, когда один из агентов быстро перешел улицу и сказал китайцу:

— Здесь нет прохода... Уходите!..

Ю, вместо ответа, сильным ударом кулака свалил его на мостовую. Все это случилось так быстро, что второй агент не успел помочь своему товарищу. Но теперь в свою очередь он бросился на китайца и между ними завязалась борьба.

Сен-Маглуар, спрятавшись под воротами, следил за этой сценой, ожидая возможности пройти в калитку.

Первый агент, только оглушенный ударом, поднялся, и китайцу приходилось отбиваться от двух врагов. Отчаяние придало ему нечеловеческую силу, он так работал кулаками, что агенты, наконец, принуждены были отпустить его. Тогда «сын неба», сделав знак Сен-Маглуару, пустился бежать по бульвару Елисейских полей. Агенты бросились за ним, и один из них выстрелил из револьвера, чтобы предупредить других, стоящих дальше.

Маневр Ю вполне удался: барон отпер калитку и вошел в сад.

На углу бульвара и улицы Бальзака Ю столкнулся с двумя агентами и полицейским, которые, услышав выстрел, спешили на помощь к своим товарищам. В одну минуту китайца схватили и повалили на землю, но в этой борьбе на жизнь и смерть он превратился в Самсона. Ю вскочил на ноги и, тряхнув плечами, вырвался от своих врагов, успев завладеть тесаком полицейского и, размахивая им, заставил всех отступить. Немного пораженные этой страшной силой, агенты схватились за револьверы. Ю действительно был ужасен. Его глаза, налитые кровью, почти выскочили из орбит, а безъязыкий рот широко раскрывался, издавая какие-то странные звуки. Раненый в щеку, из которой сочилась кровь, и в разорванной одежде он казался воплощением адской силы. Благодаря револьверам, агенты не позволяли ему приблизиться. Но китаец, угрожая им, все время не спускал глаз с калитки и, увидя, как Сен-Маглуар вошел в нее, торжествующе улыбнулся.

В этом момент один из агентов предложил ему бросить тесак. Ю отрицательно покачал головой, но, видя направленные на себя револьверы, понял, что как бегство, так и дальнейшая борьба бесполезны, и предпочел умереть, не желая отдаться в руки полиции.

Взглянув с презрением на всех этих людей, бывших в его глазах только врагами анархии, китаец приставил острие тесака к своей груди и одним движением пронзил себя насквозь. Одну секунду он стоял на ногах, глядя на темное небо, затем тяжело вздохнул и грохнулся оземь.

— Молодчина!.. Он не промахнулся... — сказал один из агентов.

— Необходимо сообщить об этом начальнику... — прибавил второй.

И пока агенты уносили труп человека, умершего за своего господина, банкир осторожно входил в свой отель.

Глава 16. Бегство

XVI. Бегство

В отеле все было тихо. Сен-Маглуар с необыкновенными предосторожностями открыл входную дверь и не запер ее за собой. Повернув электрическую кнопку, он осветил лестницу и на цыпочках, избегая малейшего шума, поднялся в свой рабочий кабинет. Чтобы не затрудняться при бегстве, он оставил дверь кабинета открытой. Она была завешена тяжелым ковром, скрадывающим всякий шум. Он не боялся, что его услышат.

Очутившись в кабинете, куда никто не имел права входить, кроме верного Ю, банкир вполне пришел в себя. Увидев несгораемый шкаф, он улыбнулся. Он мог взять 200 000 франков, хранившиеся там вместе с бумагами, благодаря которым он держал в своих руках массу важных лиц. Это усилило его мужество.

Конечно, 200 000 франков сумма не Бог весть какая, сравнительно с теми, которыми он владел прежде, но он был уверен, что с его способностями он и с этими деньгами сумеет нажить миллионы. Ну, а драгоценности Елены? Теперь он уж не думал о них. Было бы небезопасно идти на половину баронессы, пожалуй, пришлось бы объясняться с ней. Проще было пока удовольствоваться тем, что находилось налицо. Розэн чувствовал под собой почву. Раздумывая, он мало-помалу пришел к заключению, что его положение не так уж плохо, как казалось раньше. Правда, французское правительство может потребовать его выдачи, но он надеялся каким-нибудь способом избежать этого. Прежде всего, надо с первым же поездом отправиться в Брюссель, чтобы не дать времени полиции опомниться. Судя по всему, начальник сыскной полиции не рисковал арестовать гласно такую важную персону, как барон де Сен-Маглуар. Очевидно, он не хотел брать на себя ответственность за скандал, который явился бы неизбежным последствием ареста, и поручил агентам только не выпускать банкира из вида до получения формального приказа от министра внутренних дел.

— Полно, Розэн, — сказал авантюрист, — ты напрасно струсил!.. Постарайся быть хладнокровнее, и мы еще посмотрим, чья возьмет!..

Он стал открывать несгораемый шкаф, но, несмотря на всю осторожность, замок громко щелкнул, когда он повернул его ключом. Бандит вздрогнул. Ему послышался какой-то шум в соседней комнате. Он прислушался — ничего, мертвая тишина.

— Как я глуп!.. — шептал он. — У меня, кажется, опять начинаются галлюцинации!..

Сен-Маглуар вынул из шкафа процентные бумаги и, внимательно рассмотрев их, вложил в бумажник, который спрятал под жилет. Затем, перелистовав разбросанные на письменном столе письма и документы, отложил более интересные, а остальные швырнул в камин и зажег.

«Если эти господа, — думал он, — обыщут весь отель, они не найдут ни клочка, могущего послужить к моему обвинению... Им не за чем знать о моих операциях...»

Присев на корточках перед камином, банкир мешал кочергой бумаги, чтобы убедиться в полнейшем их уничтожении, когда вдруг услыхал за собой тихий шепот:

— Розэн!..

Он моментально вскочил, дрожа всем телом, с обезумевшими глазами и мертвенно бледный. Но в кабинете никого не было. Оправившись от первого испуга, он снова стал мешать бумаги, когда его вторично позвали:

— Розэн!..

— Черт возьми, — заворчал он, скрежеща зубами, страшно взволнованный, — уж не сошел ли я и в самом деле с ума?.. Кто меня зовет?.. Что это значит?..

В ответ на его вопрос ковер, закрывавший дверь, медленно приподнялся. Прежде всего он увидел два сверкающих глаза, полные энергии и решимости. Перед ним стояла женщина, целясь в него из револьвера.

— Это значит, презренный негодяй, что ты дважды себя выдал!..

— Госпожа Воклэр!.. — прошептал бандит.

— Нет, Олива Лавардан, вдова несчастного, который верил тебе и которого ты подло убил!..

Это в самом деле была Олива, грозная мстительница за смерть своего мужа. Шум борьбы Ю с полицейскими разбудил ее. Она слышала, как отворяли калитку, видела вошедшего барона и следила за всеми его движениями, скрытая ковром.

Один момент бандиту страстно хотелось задушить ее, но он понял, что последствия этого могут оказаться очень невыгодными для него: весь дом проснется, сбегутся люди, и он передумал...

— Сударыня, я ровно ничего не понимаю!.. — пожал Сен-Маглуар плечами с превосходно разыгранным удивлением. — Потрудитесь идти к себе и оставьте меня заниматься...

— А, ты не понимаешь!.. Значит, не ты Розэн, убийца моего бедного Шарля?..

— Розэн?.. Шарль?.. Госпожа Воклэр, вы с ума сошли!..

— Довольно играть комедию!.. Ты — Розэн!.. Иначе почему же, когда я тихонько позвала тебя, ты так перепугался, что едва пришел в себя?..

— Еще раз прошу вас, госпожа... — начал барон.

— Молчи, — прервала вдова, — и слушай!.. В тот день, когда я увидала окровавленный и изуродованный труп моего мужа, которого обожала, я поклялась отыскать его убийцу и отдать в руки правосудия... Я всю жизнь употребила на это, перенося всевозможные лишения, чтобы только достигнуть цели и отомстить за гнусное преступление... Я давно догадалась, что барон Сен-Маглуар беглый каторжник!..

— Вздор!.. — вскричал Розэн.

— Нет, истина!.. Спроси об этом своего сообщника Робертсона, который мне признался, что познакомился с тобой в Кайенне!.. Сегодня тебя должны были арестовать, но ты бежал... Но если тебе удалось обмануть полицию, меня-то ты теперь не проведешь... Я отдам тебя в руки правосудия, и ты понесешь наказания за все свои чудовищные преступления!.. Пусть другие будут скомпрометированы тобой, но я хочу видеть тебя на эшафоте!..

— Это уж слишком!.. — вскричал Розэн. — Я наконец позвоню, чтобы освободиться от вас...

— Ты этого не сделаешь!.. Я не допущу, чтобы ты потревожил несчастную женщину, которую заставил так много страдать и едва не свел в могилу... Если бы не доктор Лемуэн, ее бы уже не было в живых... Я останусь здесь до прихода полиции, и попробуй сделать только шаг, я тебя убью, как собаку!..

— Тем лучше, — прошептал бандит, — тогда, по крайней мере, вы сами убедитесь в своем заблуждении... Ждите полицию!.. Вы видите, госпожа Воклэр, что, несмотря на ваше странное обвинение, я вас только сожалею... но завтра вы должны оставить этот дом; я не желаю здесь присутствия сумасшедшей... Теперь прошу вас позволить мне пройти к столу, у меня спешная работа...

Уверенная в себе, Олива согласилась, не подозревая того, что происходило в голове этого ужасного человека. Слушая обвинение госпожи Лавардан, Розэн уже нашел способ отделаться от нее.

Вместо того чтобы сесть к письменному столу, как он говорил, он незаметно приблизился к Оливе и быстро схватил ее за руку так крепко, точно собирался сломать ее. Боль принудила вдову выпустить оружие. Она хотела поднять его, но Розэн ногой оттолкнул револьвер под письменный стол.

— А теперь, — сказал он с ледяным спокойствием, — теперь, Олива Лавардан, ты не помешаешь Розэну исчезнуть!..

Олива, быстро пришедшая в себя от неожиданности, хотела позвать на помощь, но железная рука негодяя сжала ее горло.

— Ты сама этого захотела!.. — ворчал он. Одной рукой держа ее, он взял другою с письменного стола кинжал, служивший для разрезывания бумаг, и Олива упала, обливаясь кровью. Новое преступление встало на дороге 883. — Она больше не встанет!.. — сказал он и, несмотря на свою жертву, удостоверясь, что бумажник лежал на своем месте, взял бумаги, отложенные на столе, и вышел.

Уже рассветало, когда он быстро зашагал по улице. Он дошел до вокзала Сен-Лазар, где стояло несколько фиакров, поджидавших седоков.

— На Северный вокзал! — сказал он, вскакивая в один из них. — Получишь на чай!..

Почти в то же время какой-то мужчина, которого барон не заметил и который шел за ним от самого отеля, сел в другой фиакр, что-то сказав кучеру. Вскоре второй экипаж обогнал первый, и неизвестный раньше Розэна приехал на вокзал.

Спустя пять минут Сен-Маглуар сидел в купе первого класса поезда, отходящего в Брюссель. Следом за ним в вагон второго класса вошли двое путешественников, по виду мелкие провинциальные буржуа, которые, казалось, даже не были знакомы друг с другом.

Кардэк ловко распорядился: куда бы Сен-Маглуар ни поехал, он не ускользнет от их взгляда.

Глава 17. Последняя борьба

XVII. Последняя борьба

В эту ночь Кардэк не спал. Ему было недостаточно уличить Сен-Маглуара. Уверенный, что тому не миновать его сетей, он отпустил авантюриста в сопровождении своих агентов, готовых арестовать негодяя в любой момент.

Прямо с вечера Жермэн Рэваль, распрощавшись с Лемуэном, Кардэк, несмотря на ранний час, поспешил к префекту полиции и доложил ему весь ход событий.

Свидания Сен-Маглуара, Фалькетти и Бастьена, по прозванию Макарон, в Отёйе доказывали ясно о каком-то новом анархистском заговоре, руководителями которого были они. Вследствие принятых начальником сыскной полиции мер, вполне оправдавшихся, банкир не смог предупредить своих сообщников об угрожавшей им опасности и не успел уничтожить в банке на Вандомской площади важные бумаги, которые, попав в руки полиции, наверно откроют имена всех деятелей этого опасного общества.

Префект полиции, не теряя ни минуты, доложил обо всем министру внутренних дел, и на заре, когда Сен-Маглу­ар мчался в Бельгию, вся полиция была поставлена на ноги. Немедленно же началось следствие, и у Кардэка в руках очутились приказы об аресте Фалькетти, Бастьена, по прозванию Макарон, и многих других, имена которых неизвестны, почему в приказах было оставлено чистое место. Много надеялись на то, что итальянец и мнимый Робертсон выдадут товарищей.

Обыск в банке Сен-Маглуара произвел целую панику, удивлениям не было конца. Все документы опечатали. Бухгалтер и секретарь банкира Лоран, пораженные случившимся, дали необходимые справки. Полиции очень хотелось разыскать Беркера, на которого указывали, как на правую руку Сен-Маглуара, но англичанин, слишком ловкий, чтобы попасться в волчью пасть, узнав, что банк охраняется агентами, сразу понял, что партия проиграна, сложил вещи и уехал на родину, уверенный, что там его не отыщут.

В числе любопытных, толпившихся возле банка, находилось еще одно лицо, на которого обыск произвел очень неприятное впечатление. Это был Бастьен. Он спешил рано утром повидаться со своим патроном в конторе, так как ему запрещено было появляться в отеле на Елисейских полях, чтобы выклянчить у него сотню-другую франков, и вдруг, к своему величайшему огорчению, узнал, что банкир бежал. Он почувствовал себя не особенно спокойно и, чтобы не возбудить подозрений, расспрашивая полицейских, вмешался в толпу, надеясь тут узнать всю правду. Он скоро ее узнал. Сообщник Розэна сразу почуял опасность, тем более что уже поговаривали о каком-то заговоре. Очевидно, человек, летавший на чертовой машине над домом в Отёйе, что-то пронюхал и донес. Но отчего Розэн не предупредил товарищей, а удрал потихоньку?.. Эта мысль очень волновала его. Однако скоро он нашел ответ.

«Отчего?.. Гм!.. Да очень просто, потому что этот ложный друг никогда не заботился ни о ком, кроме себя. Он удрал, а вы выпутывайтесь, как знаете!.. Но, черт побери, — ворчал Макарон, — только бы мне разыскать его, я бы ему сказал, что думаю об его подлости!.. Однако пока дело не в этом... Необходимо сейчас же предупредить Фалькетти и компаньонов. Если эти проклятые полицейские ищейки проберутся в Отёй да зацапают наши бумаги, нам не выплыть!..»

В Бастьене при виде опасности проснулись дружеские чувства. Это был негодяй, способный на всевозможные преступления, но не на измену! Вместо того чтобы бежать, как Розэн, он предпочел бы быть арестованным, предварительно, испробовав все средства для спасения друзей. К тому же он преклонялся перед Фалькетти: для него он был божество. Во что бы то ни стало он предупредит его об угрожавшей опасности и, если будет возможно, попробует спасти его.

Раздумывая об этом, Макарон выбрался из толпы и поспешил в Отёй. Несколько раз он машинально обертывался и заметил невдалеке двух людей, идущих по его следам.

«Черт возьми!.. — шептал он. — Вот две ищейки, которые мне мешают... Мне надо их надуть... Но, следуя примеру Розена, я неминуемо попаду в их чертовы лапы... Попробуем другое...»

Он ускорил шаг, те не отставали. Нет сомнения, это агенты, получившие приказ не терять его из вида. Это было ясно, как день.

На площади Согласия Макарон встретил пустую карету. У него еще было два луи в кармане.

— Эй, старина!.. — позвал он кучера. — Ты получишь два луи, если промчишь меня по важному делу на Королевскую площадь!

— Садитесь, — отвечал возница, — только деньги вперед...

— Получай... Вот тебе луи задатку, другой получишь на месте...

Бастьен вскочил в купе, которое быстро помчалось. В маленькое окошечко в кузове кареты он увидел суетящихся агентов, отыскивавших фиакр. Однако Макарон успел домчаться до Королевской площади, прежде чем они нашли его.

— Отлично!.. — улыбался он. — Теперь они меня не догонят! — Бастьен выскочил, бросил второй луи кучеру и, не слушая его благодарности, пробрался через узкий переулок к таинственному домику итальянского ученого и вошел в садовый павильон, от которого имел ключ.

— Им и в голову не пришло поставить тут двух болванов, — сказал он.

Он запер дверь, положил ключ в карман и спустился в подвал павильона, где был устроен подземный ход, соединяющийся с домом. Фалькетти устроил его не потому, что думал о бегстве, а за тем, чтобы проносить из своей лаборатории взрывчатые снаряды, не возбуждая ничьего подозрения. У итальянца был проект взорвать в случае надобности весь квартал.

Этот добродушный и кроткий человек стал жестоким, страшнее самого ужасного преступника, думая в своих утопических фантазиях действовать для благоденствия человечества. Его сильно беспокоили воздушные наблюдения доктора Лемуэна, от которых он не ожидал ничего хорошего.

Но вернемся к Бастьену.

Спустившись в подземелье, он нажал кнопку, и своды осветились. Он быстро прошел мимо двух огромных досок с массой металлических ручек и рычагов, блестевших при электрическом свете.

— Тяжелая артиллерия!.. — усмехнулся Макарон. — Только дотронься до них, и все полетит к дьяволу!.. Молодчина Фалькетти!..

Дойдя до конца подземного хода, он по железной лестнице поднялся на несколько ступенек и снова нажал кнопку. Тотчас же послышался резкий звонок, и часть стены раздалась.

Бастьен очутился лицом к лицу с Фалькетти.

— Зачем ты прошел по этой дороге?.. — спросил тот спокойно. — Разве случилось что-нибудь?..

— Случилось!.. — ответил многозначительно Макарон, закрывая трап. — Мы пропали!.. Через четверть часа здесь будет полиция...

— А Розэн?

— Розэн удрал!.. Не знаю, что случилось ночью, но утром, когда я отправился на Вандомскую площадь повидаться с ним, то узнал, что он удрал, не предупредив друзей!.. Он — изменник!..

— Ты, может быть, прав... — согласился ученый. — Вчера я получил несколько писем и хотел объясниться по поводу их с Розэном. Оказывается, суммы, отданные мною ему для раздачи рабочим, не дошли до назначения... Я не раз упрекал нашего сообщника в легкомысленной жизни и небрежном отношении к нашему общему делу, но никогда не допускал мысли, чтобы он мог быть изменником!..

— Ну, учитель, теперь не время рассуждать... Он подал нам пример... последуем ему... еще не поздно... В дорогу!..

— Нет, — ответил Фалькетти, — я не уеду, прежде чем не спрячу документы в надежное место...

— Да разве вы не понимаете меня?.. — вскричал Бастьен. — Полиция в двух шагах... вы не успеете... Бегите скорее!..

— Двери надежны, и пока враги проберутся сюда...

Итальянец не успел окончить фразу: стучали в ворота.

— Слышите?.. — прошептал Макарон, бледный от испуга. — Это они!.. Спасайтесь!..

Сообщники прислушивались.

— Именем закона отворите!.. — раздался громкий голос снаружи.

— Это они!.. — повторил трепещущий Макарон. — Учитель, бежим, ради Бога, и взорвем дом...

— Я не хочу убивать их... — ответил ученый.

— Не хотите?.. Но в таком случае...

— Молчи, — прервал итальянец, — и слушай!.. В эту минуту ты обязан безропотно исполнять приказания твоего начальника!..

Эти слова были произнесены настолько властно, что Бастьен оробел.

— Говорите, — прошептал он. — Я готов даже умереть с вами...

— Нет, ты уйдешь, а я останусь...

Во время их спора все время слышались громкие удары. Ломали ворота. Но удары, заставлявшие трепетать парижанина, не смущали итальянца, хладнокровно собравшего бумаги на письменном столе, которые он затем бросил в пылавший камин.

— По крайней мере, этого они не найдут, и мы спасем друзей!..

— Ну — сказал Бастьен, — а другие документы, хранящиеся в вашем архиве?..

— Не беспокойся о них!.. Слушай хорошенько, что я тебе скажу... Мне недолго жить, — начал Фалькетти, — я стар и к тому же, не знаю отчего, но сомнение гложет меня... Не ошибались ли мы?.. Верный ли мы избрали путь облагодетельствовать человечество?.. И я чувствую, что теряю веру в наше дело... Я стар, измучен, жизнь опротивела мне, и только смерть, которая для других послужит примером, спасет меня...

— Вы хотите лишить себя жизни?.. — вскричал Макарон. — Вы с ума сошли!.. Да, наконец, черт возьми, я этого не допущу!..

— Молчи и делай, что тебе приказывают!.. Когда они взломают дверь, я их впущу сюда и не воспользуюсь способом, который имею в своем распоряжении, чтобы избавиться от них!..

— Но они арестуют вас, и вы окажетесь на каторге!.. Ну, в таков случае я остаюсь, пусть и меня арестуют вместе с вами!..

— Меня не арестуют, я умру... Ты же должен разыскать Розэна и, убедившись в его измене, отомсти за нас... Клянись!..

— На этот счет будьте покойны!.. Он от меня не ускользнет!.. — сказал Макарон, сверкнув глазами.

— Теперь возьми эти деньги, — продолжал Фалькетти, подавая ему туго набитый бумажник, — тут 250 000 франков...

— 250 000?.. — шептал взволнованный Макарон, имевший первый раз в жизни такую огромную сумму в своих руках.

— По указаниям, которые ты найдешь в нем, ты свезешь в Триест 200 000... К сожалению, это все, что при мне, остальные деньги лежат в банке Вандомской площади...

«Нашел тоже куда их поместить!» — подумал Макарон.

— Остальные 50 000 ты употребишь по своему усмотрению для пользы нашего дела!.. Ты расскажешь товарищам, что мои последние мысли были о них...

— Но позвольте...

Сильный треск прервал Макарона. Ворота упали и в саду слышались голоса. Фалькетти взглянул в окно и увидел полицейских, осторожно окружавших дом, с револьверами в руках.

— Уходи!.. — приказал он Бастьену. — Ты остановишься в подземелье у электрических досок и спустя 20 минут — считай по часам — повернешь ручки A и Z... Прощай!..

В этот момент постучали в двери дома. Фалькетти протянул руку Бастьену, и тот, не будучи чувствительным по натуре, заплакал. Они обнялись.

— Прощай, брат!..

— Прощайте, учитель!..

Фалькетти поднял трап, и Бастьен исчез в подземелье. Ученый, оставшись один, плотно запер двери, ведущие в архив, где хранились компрометирующие бумаги и взрывчатые снаряды. Двери были окованы железом, и замки мог открыть только тот, кто знал их секрет. Затем итальянец достал из шкафчика маленький герметически закупоренный флакончик и только тогда открыл дверь, в которую ломились прокурор республики, следователь, начальник сыскной полиции, агенты и полицейские. Выпрямившись во весь свой высокий рост, ученый стоял перед ними величественный и спокойный.

Пришедшие на одну минуту остановились, пораженные могущественным видом этого титана анархии. Итальянцу показать, что они испугались чего-то.

— Не бойтесь, господа, — сказал он, улыбаясь, — я не хочу вашей смерти; вы действуете, исполняя свой долг, во имя общества, которое я ненавижу и когда-то мечтал уничтожить... Я вас не трону... Вы здесь не по собственной воле...

— Арестуйте этого человека! — приказал прокурор республики.

— Подождите, — вскричал Фалькетти, — ради собственного спасения... У меня находятся бумаги и взрывчатые снаряды, которые вы хотите захватить... Я мог бы впустить вас и, не предупреждая, одним движением руки взорвать на воздух, но, повторяю, я не убиваю слуг, а убиваю их господ... Я проиграл партию и ухожу, оставляя другим продолжать ее... — И с этими словами итальянец, открыв флакон, выпил содержимое. — Через минуту я перестану существовать, — продолжал он, — и умоляю вас не делать здесь обыска... Бегите, если не хотите погибнуть...

Он побледнел, зашатался и прислонился к двери. Агенты бросились к нему, но глаза ученого помутнели, посиневшие губы с трудом шептали слова. Смерть быстро наступала.

— Уходите, уходите... хотя бы ради ваших семей... Взрыв!..

И, не окончив фразы, он грохнулся на пол.

Затем он конвульсивно вздрогнул и испустил последний вздох.

Пока эта драма происходила внутри, снаружи агенты по приставным лестницам добрались до окон, вскочили в комнаты и пробовали взломать двери.

Власти недоумевали: верить или не верить самоубийце?

Следователю казалось, что Фалькетти был искренен, и он собрался уходить, но Кардэк остановил его.

— Господин следователь, мы должны исполнить свой долг...

— Вы правы, — отвечал тот, — но мы не должны жертвовать жизнями людей...

В этот момент ужасный взрыв потряс весь дом. Осколки кирпичей и известковая пыль, поднявшаяся столбом, затемнили дневной свет. Раздирающие крики слышались со всех сторон. Обезумевшие полицейские в страхе разбегались, запутываясь в проволоке, проведенной по всему дому, электрические звонки звонили не переставая. Это была минута общей паники.

Но прокурор республики и Кардэк вскоре пришли в себя и вернули полицейских, показав им пример хладнокровия. Когда все понемногу успокоилось, их глазам представилась такая картина: левая половина дома была совершенно разрушена, а начинающийся пожар охватил правую. К несчастью, не обошлось без жертв. Один агент лежал на земле с оторванными конечностями, а двух полицейских можно было узнать только благодаря форме.

Пока прибывшие пожарные боролись с огнем, полицейские уносили трупы Фалькетти и своих несчастных товарищей, погибших жертвами долга. Еще раз анархия убила трех сыновей народа, о котором она так хлопочет!

Если бы Бастьен внимательнее слушал Фалькетти и вместо одного рычага Z повернул бы и A, о котором он совсем забыл, никто бы не спасся. Но все-таки цель ученого была достигнута: несмотря на самые тщательные розыски, невозможно было отыскать ни одной компрометирующей бумаги. Все тайны анархии Фалькетти унес с собою в могилу.

Глава 18. Наказание

XVIII. Наказание

Несмотря на то, что последние два дня Кардэк был повсюду, проводя ночи без сна, он и не думал об отдыхе. Никогда ни одного дела он не принимал так близко к сердцу, как раскрытие таинственного бандита, в течение нескольких лет издевавшегося над полицией и терроризировавшего Париж.

Фамилия Фалькетти, неосторожно произнесенная Жермэн Рэваль, открыла глаза начальнику сыскной полиции. Мы видели, как он привел в исполнение план, придуманный для уличения барона.

Бывший банкир бежал. Вряд ли ему теперь удастся снова подняться. Он погиб безвозвратно! Дать ему возможность скрыться — было лучшим способов отделаться от него и не брать ответственности за его арест, так как Кардэк отлично сознавал, что доказать его преступления — убийство Лавардана, Дюлака, отравление Елены и прочее — являлось невозможным. 883 ловко умел прятать концы. Скандал, произведенный его арестом, несомненно разросся бы до огромных размеров и легко мог перейти на политическую почву, ввиду близких отношений некоторых влиятельных лиц к знаменитому авантюристу. Что оставалось делать, чтобы выйти из этого лабиринта? Единственный исход — заставить Сен-Маглуара бежать и, если понадобится, арестовать его где-нибудь за границей, без шума, для каковой цели начальник сыскной полиции отпустил его в сопровождении двух агентов.

После взрыва в Отёйе Кардэк отправился с докладом к министру внутренних дел. Выходя от него, лицо начальника сыскной полиции сияло, не ради тех похвал и комплиментов, которые он там услышал, а ради полученного формального разрешения довести дело до конца.

От министра Кардэк зашел в министерство колоний и обратился с просьбой посмотреть дело каторжника Розэнкруца. Просмотрев его, начальник сыскной полиции убедился в правильности своих подозрений.

Возмущение анархистов на острове Ре было подготовлено Розэном и выдано коменданту им же. При деле имелся и любопытный документ, подписанный гвианскими властями, подтверждающий услугу, оказанную 883.

Удовольствовавшись подобной справкой, Кардэк вернулся к себе, где застал доктора Лемуэна, сообщившего ему утешительные известия.

Рана, нанесенная Сен-Маглуаром госпоже Лавардан, оказалась не такой опасной, как предполагали тотчас после осмотра. Оливье Мартэн утверждал, что все благополучно. Жару не было, вдова находилась в полной памяти, и он ручался, что через несколько дней больная совершенно поправится. На этот раз привычная к преступлениям рука Розэна дрогнула, и удар оказался только царапиной.

Что касается Елены, она мужественно перенесла известие о трагедии, навсегда разлучившей ее с негодяем, которого она когда-то любила. Доктор был в восторге от этой энергичной женщины, достойной дочери героя, павшего за освобождение своей родины — Кубы.

Кардэк слушал приятеля, улыбаясь, делая какие-то заметки в своей записной книжке.

— Ах, — сказал Лемуэн, окончив рассказ, — жаль, что этот человек, к несчастью, еще существует!.. Ты уличил его, разорил, но... С таким молодчиком никогда нельзя быть спокойным... Он способен оправиться и, переменив шкуру, под другим именем снова начать свои гнусные проделки, которые ты теперь так ловко прервал...

— Ну, нет, — отвечал Кардэк, — его песенка спета, я ручаюсь за это!.. Я обещал тебе уничтожить его окончательно и сдержу слово!.. Не знаю только, где удастся затравить этого зверя...

— Затравить?.. — недоумевал доктор.

— Да... Ты скоро поймешь, потерпи немножко... — прибавил начальник сыскной полиции, нажимая кнопку электрического звонка.

В дверях появился дежурный агент.

— Скажите моим секретарям, что я прошу их... — сказал Кардэк.

Через несколько минут начальник сыскной полиции, заложив руки в карманы, шагал по кабинету и диктовал заметку о том, какую роль сыграл Розэнкруц в анархистском восстании острожников острова Ре.

— Поскорее напишите несколько копий и немедленно доставьте мне... — приказал он.

— На что они тебе?.. — удивился Лемуэн по уходе секретарей.

— Завтра эта заметка будет напечатана во всех парижских газетах, послезавтра в провинциальных, а там и в заграничных... Ее не пропустят, ручаюсь!.. Понимаешь теперь?..

— Нет... Признаюсь, со вчерашнего дня ты меня перехитрил!..

— Пойми, эта заметка равносильна смертному приговору без малейших смягчающих обстоятельств!..

— Для кого?..

— Ну, конечно, для знаменитого банкира Вандомской площади...

— Но ведь он бежал?..

— Совершенно верно!.. Но по его пятам следуют мои агенты, которые доносят мне обо всем, и я очень охотно дам его адрес товарищам-анархистам, если им взбредет в голову разыскать его, в чем твой покорный слуга нимало не сомневается!.. А у них расправа с изменником короткая!.. Понял?..

— Черт возьми!.. — вскричал доктор. — Это великолепно придумано, но дьявольски жестоко!..

— Уж не сожалеешь ли ты его?.. В таком случае сочти трупы, которые он посеял на своем пути... — И начальник сыскной полиции сосчитал по пальцам: — Анархисты острова Ре, Лавардан, Дюлак... и, конечно, не по его вине Елена Рюиц существует еще... Может быть, ты воображаешь, что он нарочно не убил Оливу?.. Да, наконец, ты сам... твое приключение с аэростатом... Да и мало ли еще преступлений, о которых мы не знаем... Если после всего этого ты находишь, что он не заслуживает смерти...

— Нет, нет, — вскричал доктор, — ты прав!.. Этому чудовищу нет места на земле!..

— Я иду на все, — продолжал Кардэк, — и думаю, что нам не долго придется ждать!.. Уверяю тебя, мой друг, что, несмотря на отвращение, питаемое мною к смертной казни, я вздохну полной грудью в тот день, когда какой-нибудь палач избавит нас от барона Сен-Маглуара...

— Да не только мы с тобой, но и все порядочные люди обрадуются!

— Прибавь и высокопоставленных, — улыбнулся начальник сыскной полиции, — их немало, имевших сношения с бандитом, они избегнуть скандальной огласки и шантажа...

В тот же самый вечер во всех парижских газетах было напечатано:

«Конец авантюриста. — От Кайенны до Вандомской площади. — Новоселье в отеле певицы. — Бегство. — Смерть итальянского графа. — Ужасный взрыв. — Анархистский заговор и пр., и пр.».

Весь Париж только и говорил об этом. Столбцы газет пестрели похождениями барона Сен-Маглуара, и на первом месте бросалось в глаза воззвание, составленное утром в кабинете Кардэка, начинавшееся словами:

«Товарищи!

Изменник, считавшийся, благодаря Фалькетти, нашим товарищем...» и т. д.

Кто больше всего был этим поражен — это Бастьен.

— Черт возьми! — рычал он. — Мне нужна его шкура.

Сообщник Сен-Маглуара негодовал вполне искренно: смерть Фалькетти, которого он обожал, восстановляла его против Розэна.

Заметка Кардэка, где ясно рассказывалась измена 883, довела его до бешенства. О, он отомстит изменнику! Но необходимо было, прежде всего, доказать товарищам, что он, Макарон, не участвовал в гнусном предательстве при возмущении на острове Ре. Но Бастьен забыл, что тогда он с закрытыми глазами подчинился Розэну и даже помог тому бежать с каторги. Это была одна из любопытных черт его характера.

Повернув рычаг под буквой Z, вслед за которым произошел оглушительный взрыв, Макарон бросился к подземному ходу в садовый павильон, выбрался на улицу и, забывая о собственной безопасности, нанял проезжавший фиакр, чтобы поспешить к самому ярому анархисту — Дюлу.

У того как раз собрались несколько компаньонов, и Бастьен, как громом поразил их известием об измене Розэна. А когда он объявил о своем желании содрать шкуру с негодяя, Дюлу и другой компаньон геркулесовского сложения, по имени Сан-Клэр, тотчас же предложили ему свое содействие.

Нужно было примерно наказать барона Сен-Маглуара, виновника непоправимых бед их общего дела, и отомстить за смерть Фалькетти, геройски пожертвовавшего собой ради спасения анархии. Они не сомневались, что этот кутила и мот Розэн продал полиции домик в Отёйе, как продал и гвианских братьев, павших под выстрелами солдат.

И Дюлу клялся, что не успокоится до тех пор, пока изменник не заплатит за все подлости!

У Бастьена в руках было достаточно средств, чтобы пуститься в погоню за ложным братом.

В тот же самый вечер трое анархистов отправились в Брюссель, где, судя по газетам, скрывался Сен-Маглуар. В столице Бельгии компаньоны разделились. Они справились во всех отелях и гостиницах, расспрашивали у знакомых компаньонов, но барон точно в воду канул.

Дело в том, что по приезде в Брюссель бандит заметил, что за ним следят, и, не чувствуя себя безопасным в этом городе, пробыл здесь всего несколько часов и перебрался в Роттердам. Он рассчитывал отсюда удрать на корабле в Америку, надеясь этим заставить агентов прекратить преследование. И действительно, выйдя на роттердамском вокзале, он не видел подозрительных буржуа. Совершенно успокоенный, он перебрался в один из лучших отелей и пообедал с аппетитом.

На следующее же утро Розэн отправился в гавань. Там он узнал, что пакетбот, отходящий в Америку, поднимет якорь послезавтра. Он нанял каюту, заплатил деньги и пошел в отель, убедись предварительно, что никто за ним не следит. Не видя ничего подозрительного, он вздохнул свободно.

Считая себя в полнейшей безопасности, 883 заперся в своем номере. Мысль, почему его не арестовали, не выходила из головы.

«Они боялись моих разоблачений, — думал он. — Пусть воображают, что я погиб... Они ошибутся... Розэн так легко не продаст свою шкуру!.. Мы еще увидим, чем все кончится!..»

Усевшись удобно в широком кресле, барон развернул газету и просмотрел попавшееся ему в глаза подробное описание смерти Фалькетти и его биографию. Это было для него неинтересно! Ему хотелось узнать, думает ли французская полиция арестовать его. А умер или нет Фалькетти или другой из его сообщников, ему было решительно все равно! Хоть бы все перемерли! Тем лучше, меньше свидетелей его преступлений!

Продолжая читать, он вдруг побледнел и задрожал.

— Не может быть! — прошептал он, вторично перечитывая поразившие его строки:

«По последним известиям беглый каторжник Розэн, именующий себя бароном де Сен-Маглуаром, скрывался в Роттердаме. Представление о выдаче его Франции уже заявлено голландскому правительству. Арест ловкого авантюриста вопрос только времени».

«Значит, за мной и до сих пор следят, — думал беглец. — Что означает эта заметка, ясно противоречащая всему, что раньше писали?.. Ехать в Америку невозможно! Что же делать?»

Он в бешенстве скомкал газету, швырнул ее в угол и со сверкающими глазами, сжав кулаки, зашагал по номеру.

— Пусть попробуют меня арестовать!.. Посмотрим, чья возьмет!.. За мной длинная вереница, которую я потащу на эшафот.

В этот момент кто-то осторожно постучал в двери.

Волосы на голове Розэна поднялись; он быстро вытащил из-за пояса кинжал и ждал.

На вторичный стук он не откликнулся и чутко прислушивался, решившись дорого продать свою свободу, если это агенты, явившиеся и арестовать его. Он приготовился и в ожидании взлома двери стоял в угрожающей позе, готовый поразить насмерть первого, кто попробует войти. А затем он найдет способ ускользнуть от них.

Однако за дверьми не слышалось никакого подозрительного шума.

Хладнокровие возвращалось к бандиту, когда легкий шелест заставил его вновь затрепетать: чья-то рука просовывала под дверь конверт. Затем все затихло.

Барон осторожно поднял конверт и принужден был прежде, чем прочесть письмо, сесть и успокоиться немного.

— О, — вскричал он, вместе и удивленный, и обрадованный, — это от Бастьена!..

Он прочитал:

«Старина!

После скверных событий последних дней я тоже принужден был удрать. Как я нашел твой адрес — сообщу потом. Находя небезопасным приходить к тебе — пишу. Приходив полночь в гавань. Мне необходимо передать тебе от имени нашего бедного друга Фалькетти крупную сумму. У меня приготовлена лодка, которая отвезет нас в Англию.

Робертсон».

Розэн глубоко вздохнул.

— Ничего, — прошептал он, — еще не все потеряно: Фалькетти подумал обо мне...

Ни одной секунды он не подозревал, что ему готовили ловушку, он был убежден в преданности Бастьена, и раз Фалькетти приказал ему что-нибудь, он исполнит добросовестно. Но помимо получения денег, он радовался представлявшейся совершенно неожиданной возможности скрыться в Англию. Там-то его не разыщут. Пусть агенты следят за пакетботом, он ловко их надует!.. И, успокоившись, барон приказал подавать обед...

Здесь необходимо маленькое объяснение.

Продолжая исполнять свой план, Кардэк по получении известий от своих агентов немедленно же сообщал газетам о местопребывании Розэна и, узнав, что бандит намеревался уплыть в Америку, прибавил несколько строк о его выдаче. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Сен-Маглуар тотчас же передумал воспользоваться пакетботом. Имея сведения от начальника Северного вокзала, известившего сыскную полицию об отъезде Бастьена, Дюлу и Сан-Клэра в Брюссель, очевидно, в погоне за изменником, Кардэк сам натравливал их на следы зверя. Они читали газеты, почему и поспешили в Роттердам.

Макарон, узнав агентов, следивших за Сен-Маглуаром, в свою очередь проследил за ним и открыл, где скрывался его бывший сообщник.

Тотчас же Дюлу и Сан-Клэр хотели отправиться в гостиницу и покончить с изменником, но Бастьен, оставляя за собой честь убить негодяя, придумал пригласить его ночью в какое-нибудь пустынное место и там прикончить.

В назначенный час три анархиста ждали в гавани. Дюлу и Сен-Клэр скрывались в тени, готовые каждую секунду поспешить на помощь, а Макарон бродил по набережной. Ночь была темная, моросил мелкий дождь, за которым почти не видно было фонарей.

Ровно в полночь Бастьен заметил в тумане силуэт Сен-Маглуара. Когда барон подошел, он схватил его за руку и утащил в пустынное место, где сваливали мусор и падаль. Крепко стиснув левой рукой руку барона, Макарон в правой держал нож. Он был уверен в себе и надеялся одним ударом отправить негодяя ad padres. Но прежде ему хотелось насладиться страхом Розэна.

— Ну, где твоя лодка?.. — зашептал банкир. — Деньги ты передашь мне там... Идем скорее!..

Авантюрист мечтал, будучи в море, отделаться от сообщника.

— Не спеши, приятель... мы сперва потолкуем с тобой...

— Ты с ума сошел!.. Нас могут захватить, и тогда...

— Молчи! — прервал Макарон. — Сперва сведем-ка счеты...

Бешенство сразу охватило анархиста и, не будучи в состоянии сдерживаться, он хриплым голосом сказал 883, не выпуская его руки:

— Нам надо рассчитаться, Гастон Розэн!.. Да, рассчитаться, ложный друг!.. Товарищи, которых ты предал на острове Ре, вопиют о мщении... Знай, что я накажу тебя за них!..

— Да ты нездоров, — ответил Гастон. — Если ты побеспокоил меня только за тем...

— Да, только за тем, чтобы всадить этот нож в твою гнусную шкуру!

С этими словами он взмахнул ножом, но Сен-Маглуар ловким движением ноги свалил его на землю.

— На этот раз ты в моих руках!.. — шептал он.

И прежде, чем Бастьен успел что-нибудь сообразить, Розэн бросился на него. Между ними завязалась отчаянная борьба, во время которой Макарон успел нанести удар бандиту, крепко сжимавшему его горло; но нож скользнул и выпал из рук. Тогда Розен, собрав все свои силы, приподнял Бастьена и швырнул головой о камни...

— Ко мне, товарищи!.. — успел только крикнуть несчастный.

Но так как те скрывались довольно далеко от места борьбы и не успели прибежать на помощь, Гастон нагнулся, схватил за волосы лежавшего без чувств Бастьена и разбил ему голову о мостовую.

— Сам захотел! — ворчал он, быстро обшаривая карманы убитого, чтобы отыскать деньги, которые ему посылал Фалькетти.

Но вдруг он почувствовал, что его схватили и опрокинули на землю. Не успев придти в себя, он уже лежал с заткнутым ртом, крепко связанный веревками, врезавшимися в его тело. Покончив с этим, Дюлу и Сан-Клэр осмотрели Бастьена. Голова несчастного была расколота и залита кровью и мозгами.

— Бедняга!.. — прошептал Сан-Клэр с сожалением.

— За него отомстят!.. — прибавил Дюлу.

Затем, схватив Розэна, они приставили его к фонарному столбу. Связанный крепко, он не мог пошевельнуться.

— Знаешь ли, — обратился к нему Сан-Клэр со страшным спокойствием, — чего заслуживает тот, кто изменил общему делу?.. Вместе с товарищем, которого ты только что убил, мы решили отомстить за братьев, преданных тобою на острове Ре... Ты также отдашь отчет в смерти Фалькетти... Ты должен страданием искупить свою подлость!.. Мы с товарищем Дюлу сейчас покажем тебе, как наказывают изменников!.. Мы напишем твой смертный приговор твоею же кровью...

Розен корчился от страха, не будучи в состоянии ни оправдаться, ни двинуться. Только глаза его горели бессильной злобой. Он зубами старался перегрызть повязку, которая его душила. Ему хотелось кричать, звать на помощь и бежать от страшных палачей. Увы, все было напрасно. Дюлу стоял перед ним, хладнокровный, открывая огромный нож. Одним ударом он отсек у негодяя правую руку. Сан-Клэр в это время подал товарищу лист бумаги, и тот, погружая палец в кровь Сен-Маглуара, писал грубыми буквами.

«Изменник анархии».

— Видишь, — сказал он барону, — за что мы тебя убиваем?.. Эту бумагу мы приколем ножом к твоему сердцу...

Анархист положил ее на грудь бандита, который корчился и стонал от боли и бешенства, и, придерживая ее одной рукой, другой потянул нож товарищу.

— Тебе, Сан-Клэр, — сказал он. — Прикрепи-ка ему эту бумажку...

Сан-Клэр взмахнул ножом, и бумага покраснела от крови. В глазах Розэна все закружилось, и он упал.

— Готово!.. — сказал Дюлу. — Теперь помоги мне... Мы стащим его на последнее ложе, единственное, какого он достоин!..

И они, раскачав, швырнули труп Розэна на жидкую кучу вонючей грязи.

— Пусть падаль гниет на навозе!.. — сказал Сан-Клэр.

Таково было надгробное слово тому, кто назывался королем Парижа!..

— Ты, наверно не мечтал о таком удачном мщении?.. — спросил Лемуэн начальника сыскной полиции, когда получилось известие о смерти бандита.

— Откровенно говоря, нет... Эти палачи оказались более жестокими, чем официальный, но у меня не было выбора!..

После бегства банкира Елена Рюиц оставила отель на Елисейских полях и поселилась в скромной семье. Она ждала там выздоровления Оливы, чтобы вместе с ней ехать в Гвиану.

Спустя несколько дней Лемуэн и Оливье Мартэн простились с двумя женщинами на вокзале Аустерлица. Уезжавшие и провожавшие нежно обнялись на прощание, с надеждой вскоре увидеться вновь, чтобы никогда уже больше не расставаться!

Через три месяца никто не вспоминал знаменитого барона Сен-Маглуара. Те, которые были хороши с ним, уверяли, что никогда и не знали его. Единственный человек, оставшийся благодарным Розэну, был Кардэк, получивший громкую популярность и составивший блестящую карьеру.

Что касается Жермэн Рэваль, она потеряла голос, но, по-прежнему обольстительная, ежедневно катается по Булонскому лесу всегда в обществе разных мужчин.

— Трудно два раза в жизни, — признается она, — найти щедрого любовника, бросающего золото... принадлежащее другим!