Однажды полярной ночью

Глава 1 Шаман

Я Маргарита Владимировна, тридцать лет, разведена. Медсестра, журналист, перекати-поле, свободна как ветер. Так, однажды школьный приятель Петька позвал меня на север, говорит — есть тема. Там, в заполярье, в краю эвенов строится дорога…

Приехала — нет Петьки. Зима, холод… Пропал, говорят, Петька. Ушёл в тундру и не вернулся. Привели к начальнику Семёну Андреевичу, тот хмуро на меня посмотрел и приказал отдать телефон и фотоаппарат. Мол, стройка стратегическая, снимать запрещено.

— Езжай обратно, — говорит, — нечего тут вертихвосткам делать.

Вышла на улицу, ветер с ног сбивает. Куда идти? Пошла прочь от стройки к цепочке яранг на горизонте. Зачем шла, и сама не понимала, дошла к ночи. Из яранги голос:

— Входи, балаболка! — так меня здешний щаман окрестил. — Садись, — говорит и на шкуру показывает, — раз сюда пришла, обратно дороги не будет, пока не досмотришь то, что должно.

— А что должно? — спрашиваю.

— Нехороший человек, — говорит, — Семён, и дорога его плохая. Не должно здесь дорогу делать, духи шибко злятся.

— А что с моим другом Петькой случилось?

— То и случилось, и не только с ним одним, — отвечает, — кто слово поперёк Семёну скажет, тот и пропадает во льдах.

— Что же делать?

— Остановить надо Семёна, пока большего не наворотил. Свяжусь с тёмными. Камлать буду, а ты молчи, не мешай.

Под удары бубна и бормотание шамана тихо уснула в уголке яранги.

Утром проснулась, куда теперь?

— Живи здесь пока! Ты, балаболка, — говорит шаман, — попала в узор, уходить нельзя! Смерть караулит за порогом.

Так и осталась.

Прошло пять дней, и это случилось. Скрипнул снег за стеной, в ярангу вошли двое, он и она. Сразу темнее стало, как будто пришельцы тьму с собой принесли.

— Так и есть, — отвечает на мои мысли шаман, — это люди ночи, они темноту с собой носят.

Сами они тоже тёмные, роста ниже среднего, кожа на лице почти коричневая. Одеты в шкуры, на шее у женщины ожерелье из зубов акулы…

На меня и не посмотрели, точно я пустое место, говорят только с шаманом, на каком языке — не понимаю. Да и язык ли это? Слов нет, только ворчание и жесты… Но шаман понимает и отвечает так же.

Поговорили, выпили с шаманом чай, съели по куску мяса, спать легли. Меня к трапезе не пригласили, так что даже обиделась.

Потихоньку спросила шамана, кто это.

— Это люди ночи, — ответил шаман, — муж и жена, пришли помочь нам. Ты к ним не приставай, балаболка, с тобой говорить не будут.

Но случилось, что удалось-таки мне поговорить с женой этого тёмного, что узнала, передаю далее с её слов.

Глава 2 Тёмные

Но случилось, что удалось-таки мне поговорить с женой этого тёмного, что узнала, передаю далее с её слов.

***

Жена тёмного

«Муж проснулся хмурым — идти надо — берёт копьё мертвеца.

— Пойду с тобой! Знаю, копьё не простое, оно жизнь отбирает. Не вернётся мой муж!

— Оставайся с детьми!

— Старший за ними присмотрит! Пошли! Хочу всегда быть с тобой.

— Ладно, пошли.

Положили к мужу в тёмный карман копьё и вяленое мясо, надели снегоступы, пошли.

Свой карман я оставила старшему сыну, пусть в него младших на ночь укладывает, никакой медведь не страшен.

Шли пять дней, ночевали в кармане, хорошо вдвоём, тепло.

Пришли к шаману. Узнали, что демоны дорогу строят, по заповедной тундре ведут, духов места не спрашивают, сильно обидят духов, всем плохо будет.

На другой день пошли смотреть. Тундра изгажена, машины ревут, люди бегают.

— Муж говорит — надо злого искать!

— А что искать, здесь полно злых! Вон меня даже палкой один огрел. Этот подходит? — спрашиваю.

— Ничего-то не понимаешь, — отвечает, — это не злой, он просто с дороги тебя согнал, как оленя заблудшего, для копья настоящий злой нужен.

Возвратились к шаману. Муж объяснил незадачу.

— Так вам тогда только сам начальник сгодится, Семёном его зовут. Вот он по-настоящему злой.

— Хорошо, — отвечает муж и пару раз повторил, чтобы запомнить: — Семён! Семён!

Мы ведь никогда голосом и не говорим, непривычно нам это. А для тёмного копья имя нужно!

На следующий день пошли с шаманом к начальнику. Вошли к нему. Шаман объяснил, что вот, мол, жители пришли, куда дорогу ведут, возражают против дороги. Начальник аж побелел от таких наглых речей, как начал на нас кричать.

Муж говорит — этот подходит, злость у него настоящая!

Как стукнет начальника кулаком по голове, тот сразу со стула упал и замолк.

Достали верёвку, связали начальника, в рот кляп, чтоб не кричал, самого — в тёмный карман, вышли на улицу и присели на лавочку.

Шаман в ярангу наладился, у него там балаболка живёт. Спросила, зачем ему, ответил — так надо, раз в узор попала!

Муж сказал, ждать надо тёмного часа, сила у копья больше.

Дождались, пошли к дороге. Там светло, как днём.

— Ничего, — говорит муж, — демонский свет копью не страшен. Далее один пойду. Не мешай, жена. Надо найти того, кто убьёт начальника, ни ты, ни я его убивать не должны.

Я же на крайний случай подобрала камешек круглый, вдруг пригодится.

Муж подошёл к краю дороги, из тёмного кармана начальника достал, кляп изо рта вынул. Затем и копьё мёртвых достал. Начальник, как освободился, сбежать попробовал, да ноги-то связаны. Тут он и заверещал — помогите, мол.

Охранник тут же выскочил с оружием огненным. Увидел мужа моего с копьём, прицелился. Какие всё же демоны медлительные, муж мой мог десять раз того охранника копьём достать, но вместо этого дёрнул за верёвку начальника к себе, от пули им отгородился. Пробила пуля и начальника, и мужа моего. Тут он выкрикнул имя начальника «Семён» и вонзил в того копьё тёмное. Сам упал на начальника сверху.

Я же запустила свой камень круглый в голову охраннику и бросилась на помощь к мужу.

Подбежала, смотрю, копьё начальника пробило и всё само до конца в землю ушло, а муж лежит, как мёртвый, не шевелится. Сообразила, что шаман тут нужен, чтобы душу мужа в тело вернуть.

Уложила его в тёмный карман, да и потащила в ярангу.

А шаман уже ждёт, и балаболка рядом. Пришлось при ней открыть карман и достать из него мужа. Шаман мне показывает, что балаболка, мол, лекарка, телу мужа поможет.

Я же прошу шамана отправить мою душу в мир мёртвых, нужно мужа возвратить или там вместе с ним остаться. Балаболка хлопочет, мужа раздела, какой-то мазью рану на груди мажет… Я легла рядом с мужем, а шаман в бубен бьёт. И полетела я в темноту всё глубже, глубже.

Конечно, нашла я мужа своего. Там же и Семён, копьём пришпиленный ярится.

— Смотри, — говорит муж, — какая злоба и ярость дикая! Никакую дорогу теперь здесь построить не смогут. Семён не даст.

— Хватит, — отвечаю, — любоваться! Дело сделано! Пора домой.

— Так ведь я же умер!

— Как умер, — говорю, — так и оживёшь! Я тебя пока в мир мёртвых не отпускаю.

Вот так, схватила я мужа за руку, да и потащила на звук бубна шаманского.

Потом ещё три дня шаман в бубен бил не переставая, чтобы душу мужа в теле удержать.

Тебе, помнишь, балаболка, говорить не давал. Я всё мужа за руку там, в мире мёртвых, держала».

***

Маргарита

Три дня звучал бубен шамана, мне запрещено говорить было. Я перевязывала раненого, но сомневалась, что тот поправится. Но через три дня раненый пошёл на поправку. Тут уж я отыгралась. Потребовала, чтобы жена этого тёмного рассказала, как смогла, что же с ними случилось. Шаман объяснил ей, что, мол, лекарка требует в уплату рассказ о том, что было. Жена скривилась и впервые посмотрела на меня как на человека. Деваться ей было некуда, ворчанием и жестами начала передавать шаману свой рассказ, а тот мне пересказал.

Прошла неделя! Приехали следователи. Расспрашивали о гибели Семёна Андреевича. И к нам, в шаманскую ярангу заходили. Тогда мы раненого с его женой в их же тёмный карман прятали. Ничего интересного мы следователям не рассказали, так что они скоро от нас отстали. Только охранник, из чьего пистолета был убит начальник, и остался в качестве виноватого. А вот стройку пришлось прекратить. На том месте, где начальник был убит, горячее озеро появилось, мерзлота растаяла и вся тундра болотом пошла. Даже бараки для рабочих и вся техника утонула.

Целый месяц я жила в яранге шамана, перевязывала больного да записывала рассказ его жены. Интересовалась его тёмным карманом, удобная всё же штука. Тёмное место, куда можно всё положить и взять с собою, а реально, когда он закрыт, его вроде бы и нет.

Через месяц раненый выздоровел. Как-то ночью встал, кивнул молча жене. Надели они снегоступы и исчезли во тьме, как бы их и не было.

На следующий день и меня шаман отправил на попутной оленьей упряжке назад в город.

— Нечего здесь балаболке делать, — сказал на прощание.

Глава 3 Сонголик

На следующий день и меня шаман отправил на попутной оленьей упряжке назад в город.

— Нечего здесь балаболке делать, — сказал на прощание.

***

Ничего нет скучнее длинной зимней дороги. Вокруг бесконечная белая равнина. Тишина. Только позванивают колокольчики у оленей да каюр тянет свою бесконечную песню. Второй эвенк закрыл глаза и, похоже, спит. Скучно. Толкаю спящего в бок. Он просыпается и с недоумением смотрит на меня.

— Расскажи, о чём поёт каюр?

— Зачем? — неохотно спрашивает, закрывая опять глаза.

— Надо! Для работы мне надо! — кричу ему прямо в ухо.

— Не надо кричать! — отвечает, вздрагивая. — Сейчас расскажу!

О-ёй-ёй…

Всё ненастоящее меняется, только отвернись.

Если не смотрит настоящий человек…

О-ёй-ёй…

У русского всё странно, вот камень мужчина,

А гора почему-то женщина, и река — женщина…

О-ёй-ёй…

Но русский — не настоящий человек,

Может, у него и женщина — не женщина…

О-ёй-ёй…

Вот везу я на нартах женщину, а мужа у неё нет,

Так, может, она и не женщина вовсе…

О-ёй-ёй…

Она русская, и она — не настоящий человек,

Она может быть кем хочет… Может и вообще не быть человеком…

О-ёй-ёй…

Даже Сонголик, что не живёт с людьми, нашла себе мужчину,

Больного мужчину и не настоящего человека.

О-ёй-ёй…

Разве сможет Сонголик сделать из него настоящего человека?

Он лежит и не встаёт. Сонголик — плачет, она всегда была плаксой…

О-ёй-ёй…

(Сонголик по-эвенкийски — плакса, наверняка это прозвище, а не настоящее имя женщины.)

Он ещё что-то говорил, но я уже не слушала. Остановила жестом руки.

— А давно Сонголик нашла мужчину?

— Не знаю… Может, месяц, может — два или три… Не считал.

— А можно меня отвезти к Сонголик? Я лечить умею, помогу ей.

— Отчего ж, можно. Но Сонголик бедно живёт, не прокормит тебя, думаю.

— В город приедем, я там всё куплю. Только скажи, что Сонголик любит.

— Мороженую тюленину любит, однако, но в городе её не купишь.

— А ещё что?

— Рыбу мороженую тоже ест.

— Ну, хоть рыбы можно закупить в городе?

— Рыбу можно! Ещё купи ей соли, спичек.

— Я ещё картошки куплю — она от цинги полезна.

— Да, картошку она тоже есть будет.

— И вам заплачу, сколько надо!

— Платить не надо, лучше патронов купи! Я скажу сколько.

О городе не буду! Отвыкла я уже от такого количества людей, хотя по меркам столицы их и не так много. Одним словом, мои попутчики продали шкуры, купили патроны и новое ружьё, я — мороженой рыбы и мешок картошки. Не забыла и в аптеку заглянуть. Через пару дней мы опять мчались по тундре. Опять каюр однообразно пел что-то, а второй попутчик спал. Я же до рези в глазах всматривалась в сумеречную равнину, надеясь первой увидать признаки жилья.

Неожиданно нарта остановилась.

— Приехали, однако! — произнёс каюр.

Вокруг была всё та же бесконечная снежная равнина.

— Где же яранга?

— Нету яранги у Сонголик!.. Сонголик! Сонголик! Сейчас появится!

Ближайший снежный холмик зашевелился, и из-под него появилось совершенно невообразимое существо. На голое тело женщины была накинута обычная ковбойка, ниже шли меховые штаны, из-под которых выглядывали босые ноги.

Каюр быстро с ней переговорил, а второй попутчик уже сгружал мои припасы.

Ещё пара минут, каюр взмахнул длинной палкой — хореем, и оленья упряжка скрылась в снежной мгле.

— Сонголик? — спросила я, вглядываясь в улыбчивое лицо женщины, странно перекошенное так, что левый глаз был заметно выше правого.

— Сонголик, Сонголик, — ответила она и жестом показала на мешок с картошкой.

— Картошка, — ответила я, но, судя по вопросительному взгляду хозяйки, поняла, что мой русский язык здесь не поможет.

Во всяком случае, мы вместе взяли мешок за углы и потащили вниз в снежную хижину.

Низенькая хижина, освещённая масляной плошкой, оказалась весьма просторной. Дощатый потолок не давал разогнуться в полный рост, только миниатюрная хозяйка легко сновала по комнате. В дальнем тёмном углу лежал ничком на шкурах больной. Он весь пылал и был без сознания. На спине его вздулась большая шишка.

Я сразу приступила к работе. Вколола для начала пенициллин, затем протёрла спину спиртом и взялась за нож. Гной брызнул струёй, хорошо рядом стояла алюминиевая миска — сразу натекло с верхом. Длинными щипцами залезла в рану и, как ожидала, нащупала причину воспаления — пулю. Не без труда вынула, уж очень скользкая была от гноя. Теперь осталось всё протереть спиртом и забинтовать.

Тем временем Сонголик перетащила остальные мои вещи, радостно поцокав, открыла пакет с мороженой рыбой. Затем на той же плошке поставила кипятиться кастрюлю — через полчаса у нас был чай. Разговаривать мы не могли, но своей улыбкой хозяйка показывала, что рада мне и довольна моими лекарскими деяниями. Она подошла к больному, осмотрела мою повязку, затем нежно укутала его меховой накидкой. Потом мы вместе пили чай, а потом улеглись рядом на шкуру, другой прикрылись сверху и провалились в сон.

К утру нас разбудил стонами больной. Сонголик легко вскочила и побежала греть какое-то сомнительное варево. Я же подошла поближе к раненому. Это и в самом деле оказался мой Петька. Он был в сознании и сразу меня узнал.

— Ритка! Какими судьбами!

— Да вот решила тебя проведать…

Потом у нас был долгий разговор. Я рассказала Петьке всё, что со мной случилось, а он про себя. И о том, как заметил, что рабочие, уезжающие с зарплатой после окончания вахты, не всегда доезжают до дома, а еще и местные со стройки тоже порой пропадают в тундре. Как-то ему хотелось во всём этом разобраться, но не успел. Стукнули его чем-то по голове, да и увезли в тундру. Бросили на снег, и два выстрела — под лопатку и в голову. Петька повернул ко мне свой череп, на котором явственно прослеживался след пули.

— Да, черепушку мне продырявили, хорошо хоть вскользь, — прокомментировал Петька, — но я на них не в обиде, ведь после этого я начал слышать тишину. Представь, очнулся посреди тундры, а в голове звуки, звуки… И слышу… Далеко, этак, лыжи поскрипывают. Это Сонголик меня услышала и идёт ко мне с санками. Погрузила меня на них и привезла домой. Знаешь, ведь она такая же, как я, она тоже тишину слышит. Она в детстве с нарт упала, и её олень копытом по голове задел. Так у неё лицо и осталось на всю жизнь перекошенным. Зато тишину она ещё лучше меня слышит.

Сонголик тем временем принесла миску мясного супа и стала кормить Петьку. Порой она тревожно взглядывала то на меня, то опять на Петьку.

— Да не боись, не боись! — успокаивал её Петька, поглаживая по руке, это только моя знакомая. Не брошу я тебя, всегда буду вместе с тобой тишину слушать.

Ритка! Я ведь действительно никуда отсюда не уеду! Она меня многому научила, пока не воспалилась рана на спине. Эти звуки в голове, оказывается, так много значат! Я прозрел, всё вокруг вижу (точнее — слышу). Да и не смогу я теперь жить среди людей — слишком шумно.

— Ладно, Петька, не переживай! И я ведь в тебя никогда не была влюблена. Просто сейчас развелась с мужем, вот и захотелось попутешествовать.

— Ой, молодец, Ритка! Он же тебе совсем не подходил! Я даже за тебя переживал.

— Да мне, Петька, наверное, никто не подходит. Никто меня не любит! Да и поздновато мне для любви, давно уж не девушка.

— Не верю, Ритка! Ты такая красавица! Не может быть, чтоб тебя не любили. Ложись рядом и помолчи, а я послушаю.

Я легла рядом с Петькой на шкуру, закрыла глаза и, похоже, даже задремала. Проснулась от Петькиного голоса.

— Вот слышу, любит тебя мужчина. Да ты его, Ритка, знаешь. Он тебе каждое утро говорит: «Здравствуй, красавица!» Смешно этак говорит… Но любит тебя по-настоящему!

Я рассмеялась — так это таджик, дворник в нашем кооперативе. Какой же это муж? К тому же он лет на десять меня моложе.

— Зато как любит! Даже завидно! — продолжал Петька.

— Откуда ты всё знаешь? Ты ж его в глаза не видел!

— Не видел, зато сейчас слышу! Это меня Сонголик научила. Я хоть говорить по ихнему не могу, но всё-всё понимаю, что она говорит. А она многое слышит и всё мне рассказывает, а потом плачет. Много грустного так услышать можно…

Две недели я пробыла в гостях у Сонголик, а там за мной заехала знакомая оленья упряжка. Через пару дней я шла на посадку в самолёт до Москвы… Плывут, плывут навстречу облака, из-за горизонта выплывает диск солнца… Я смотрю в иллюминатор и всё вспоминаю это «Здравствуй, красавица», сказанное с неповторимым таджикским акцентом. И воспоминание это мне всё милее и милее. Услышу ли я снова его голос, когда доберусь до дома?