Вон Чангён

Няня из черного дома

Пролог

Вон Чангён

Won Jang Kyoung

BABYSITTER

Original Korean edition published by Sam & Parkers Co., Ltd.

Russian translation rights arranged with Sam & Parkers Co., Ltd. through EYA (Eric Yang Agency).

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Тук, тук, тук.

По округе разносился звук, с которым нечто острое вспарывает землю. По звуку было не определить, что это за место: кладбище или детская площадка. Стоял безветренный весенний денек, в беззаботных солнечных лучах усердно трудилась маленькая тень. Лето еще не наступило, но земля уже успела достаточно прогреться на солнце, чтобы обдавать жаром. Лучи плясали на острие лопатки, будто нарочно подчеркивали ее новизну. Пока та, в свою очередь, была поглощена работой в саду без единого цветка.

Лопатка зарывалась в грунт и с шумом разгребала его. Ни ветра, ни дождя – лишь запах почвы и звук удара инструментом по земле, сопровождаемый дыханием. Скрюченная рука, крепко вцепившаяся в лопатку, вся вымазалась в бурой земле, налипшей на пот и кожный жир, словно кровь. Ребенок ковырял землю с рвением расхитителя гробниц. Груда сухой земли вперемешку с влажной продолжала расти. Время от времени она осыпалась, но малыш не обращал на это внимания и молча продолжал трудиться, пока солнце светило ему в спину. Лицо его было невозмутимым, на подбородке собрались капельки пота.

Наконец малыш вытащил наружу дождевого червя. Он безразлично взял его и бросил к своим ногам. Червь извивался, всем своим тельцем сообщая, насколько сильно ему неприятен солнечный свет. Разбросанные по земле кусочки печенья липли к дрожащему беспозвоночному, образовывая единую массу.

Ребенок немного понаблюдал за червяком, а затем без колебаний обрушил на него лопатку. Тот вмиг разделился надвое. Малыш продолжал наносить удары совком с холодным взором хирурга во время операции. Свежая земля и останки червя липли к земляной корочке на его руках. А солнце все так же беспечно освещало его затылок.

Как только новоиспеченная жертва была подготовлена к употреблению, цыпленок подошел ближе, дергая головкой.

– Вот, значит, как тебя можно приманить, – тихо пробормотал мальчик, глядя на него.

Птенец как ни в чем не бывало стал клевать мелко разделанного червя. Ребенок гладил желтый пушистый комочек, внимательно наблюдая за тем, как это маленькое живое существо с жадностью поглощает еду. Цыпленок был сосредоточен на пище, не испытывая страха к детским рукам, что ее дали. Лишь двигал вперед-назад своей крохотной желтой головкой.

Пальцы мальчика медленно опустились на шею птенца. До сих пор лицо его оставалось абсолютно бесстрастным – теперь же уголки губ дернулись.

Солнце светило все так же ярко.

Часть I. «Присмотрите за нашим сыном»

– Можете присмотреть за нашим сыном?

Когда я впервые услышала это, внезапно все звуки и предметы вокруг исчезли, словно меня выбросили в открытый космос. Только бешеный стук сердца гулко отдавался в ушах и белый свет бледно мерцал где-то вдалеке.

* * *

Когда я впервые оказалась в нашей районной церкви, больше всего меня поразило то, что там раздавали еду. Раньше я считала, что это место лишь дарует успокоение душе, но, как оказалось, оно настолько пышет милосердием, что позволяет утолить даже голод. И все же в первый раз мне не хватило ни смелости, ни стыда, чтобы с охотой принять это милосердие. Понадобилось довольно много времени, чтобы я начала там питаться.

Когда ты голоден, разновидность блюд и их вкус теряют всякий смысл. Один только рис с закусками уже был для меня божьей благодатью. Иногда давали лапшу или рисовые пирожки, и мне было немного обидно, но вовсе не из-за того, что меню мне было не по душе. Просто живот набивался слишком быстро. Забрать остатки еды я себе позволить не могла, вместо этого лишь клялась.

«Я обязательно вам отплачу».

И, принеся клятву, съедала все подчистую. Для меня это было сродни шведскому столу.

А в один из таких дней накрыли настоящий шведский стол.

В центре вестибюля сверкала расставленная в ряд посуда. Поначалу я даже не поняла, что это такое. Когда-то в детстве я бывала на таком мероприятии вместе с родителями, но воспоминания эти столь давние, что казались сном. Глядя на те сияющие тарелки, я подумала: это место наполнено светом. Не в этом ли сиянии Божья милость?

Одновременно с этим в моей голове носились совершенно другие мысли. Меня волновало не то, что из этого всего вкуснее, а что нужно урвать, чтобы наесться и продержаться без еды как можно дольше, хотя бы дня два. Мое лицо, отразившееся в этих гладких тарелках со шведского стола, выглядело крайне серьезным.

В отдалении пастор беседовал с женатой парой, которую представил накануне во время службы. Тогда он точно назвал их «благодетелями, дарующими свет нашей церкви», но я, разумеется, не особо вслушивалась. Даже то, что шведский стол подготовили именно они, мне стало известно спустя время. В тот момент меня волновало только одно – необходимость во что бы то ни стало разобраться с проблемой пропитания на день.

Внезапно три пары глаз – пастора и супругов – одновременно уставились на меня. Я тут же напрягла лицо в страхе, что на нем отразится хоть одна эмоция. У меня даже уголки губ задергались. Я так и стояла, застыв на месте, когда заметила улыбку на лице женщины. Мои глаза забегали из стороны в сторону, затем я вежливо кивнула и тут же отвернулась. Я все так же ощущала на себе их взгляд, но упорно делала вид, что не замечаю.

Я села за стол, набрав целых две тарелки различных мясных блюд – потому что мясо медленно переваривается, – и только тогда ощутила, что все мои текущие переживания развеялись. Правду говорят: живот крепче – на сердце легче.

Стоило мне с энтузиазмом направить кусочек вареной свинины себе в рот, как вдруг передо мной выросли три тени. Супруги подошли ко мне в компании пастора и теперь разглядывали меня с большим любопытством. Пастор представил их, и я судорожно склонила голову в знак приветствия. Так или иначе, наша первая встреча ничем не отличалась от других.

Тогда я впервые вблизи рассмотрела мужа – Со Помсу: хоть он и казался одного роста с женой или даже чуть ниже, чем она, это никак

У его жены Чин Игён были тонкие брови домиком и узкие глаза; когда она улыбалась, ее в достаточной мере пухлые щеки приподнимались, нос морщился и появлялись натуральные ямочки, что очень ей шло. У нее были густые, но при этом мягкие вьющиеся волосы до плеч, ровная бронзовая кожа, пухлые подвижные губы, угловатый, как у иностранки, подбородок, придававший ей экзотичности, которая странным образом отлично гармонировала с восточными чертами, что проявлялись в приподнятых уголках губ и сощуренных глазах, когда она улыбалась. Ровные зубы, проглядывающие сквозь широко раскрытый рот, также свидетельствовали о ее тщательном уходе за собой. Вдобавок ко всему она выглядела дорого и роскошно благодаря достаточно свободным джинсам и тренчу. Иными словами, она показалась мне человеком недоступным.

Они не то чтобы отлично дополняли друг друга – скорее каждый из них был по-своему привлекателен. К тому же они сильно выделялись из толпы, и не только из-за одежды: все дело в выразительном взгляде, который просто невозможно описать словами.

Уловив уникальную, необъяснимую ауру, я долгое время тупо глядела на них. Женщина заговорила первой:

– Еда пришлась вам по вкусу?

А я ведь даже ничего толком не попробовала. Ее поставленный голос, какой можно услышать в сериалах, заставил меня невольно съежиться и оторопеть. Палочки для еды уже давно покоились на столе.

Пастор между тем перешел от красноречивой похвалы в сторону супругов, которых величал «директором» и «госпожой», к похвале в мою сторону. Если вкратце, он поведал, что, хоть я и потеряла обоих родителей, все же не растеряла своей стойкости, выросла достойным человеком и даже поступила в лучший в Корее университет, каждую неделю прихожу в церковь и проявляю себя как верная прихожанка, за что получаю особое внимание от старейшин, а потому являюсь идеальным кандидатом на получение финансовой помощи. И ему стоило только одного взгляда, чтобы понять, что супруги как нельзя лучше подходят на роль спонсоров.

Слово «спонсоры» ненадолго выбило меня из колеи. Уж не знаю, что я такого сделала или что особенного увидел во мне пастор, чтобы говорить обо мне подобным образом, и все же наравне с благодарностью я почувствовала укол совести за то, что в приходской книге – или как она там называется – написала о себе чересчур откровенно.

Ситуация, как ни крути, постыдная; тем не менее пастор все продолжал и продолжал меня нахваливать, а мне, напротив, было так стыдно, что хотелось сбежать. Однако я не могла просто взять и уйти, оставив здесь всю эту еду. Поэтому я сидела с закрытым ртом, не притрагиваясь к палочкам, лишь то и дело бросая взгляд на блюда перед собой.

Госпожа скосила глаза на мои тарелки и широко улыбнулась. На губах ее отразилась особая беззаботность.

– Полагаю, вы очень любите мясо?

Эти слова привлекли внимание пастора и директора к моим тарелкам. В тот момент – честно – я чуть не сбежала. Но потом решила, что не могу бросить еду просто так.

– Боже, да вы у нас заядлый мясоед, – с легкой улыбкой и теплотой в голосе пошутил Со Помсу.

Голос у него был неглубокий, но низкий, отчего звучал мягко и спокойно. Поэтому издевки или насмешки в его словах не чувствовалось, скорее наоборот, от него исходило дружелюбие – про такой голос обычно говорят, что он успокаивает детей.

Я долго не знала, что сказать, но в итоге выдавила:

– Мясо медленно переваривается, поэтому меньше хочется есть…

То, что я сокращаю траты на еду, я решила оставить при себе. Снова вместо пищи пришлось глотать слова.

– Верно, голод – штука ужасная, – кивнул директор Со.

– Конечно, еду нельзя воспринимать как должное.

Между супругами царило полное взаимопонимание. Беседа резко сменила направление, и зашла речь о том, как было бы здорово, существуй на свете таблетка, содержащая все необходимые питательные вещества, и что уже сейчас разрабатываются похожие продукты.

Внезапно, будто острым ножом разрубив пространство, раздалось мощное вступление «Кампанеллы»[2] в исполнении скрипки. Звонил телефон госпожи. Едва знакомая мелодия перехватила мое внимание, женщина поставила телефон на беззвучный режим, а затем так же невозмутимо перевела взгляд обратно на меня.

– Мы окажем вам финансовую поддержку, но не безвозмездно. Вам нужно будет кое с чем нам помочь.

Никогда бы не подумала, что словосочетание «финансовая поддержка» может прозвучать столь легко, как уже подтвержденный факт. Сегодня я пришла в церковь лишь затем, чтобы поесть, и при всей заинтересованности меня не покидало чувство беспокойства и опасения.

– Задача довольно простая.

Я никак не ответила, лишь вопросительно уставилась на госпожу. А она тем временем продолжила разговор с беззаботной улыбкой:

– Можете присмотреть за нашим сыном?

Стоило ей произнести эти слова, и мой разум вмиг потух, будто кто-то вырубил электричество. Будто кто-то нажал на спусковой крючок, припрятанный где-то глубоко-глубоко внутри, и все, что я с таким усилием пыталась забыть – нет, то, что, как я думала, у меня получилось забыть, – разом накрыло меня, как цунами.

Смех, похожий на шум весеннего ветра в тростниковых зарослях, бирюзовые глаза, по цвету напоминающие близлежащее озеро в летнюю пору, отливающие золотом волосы, что сияли ярче осенних колосьев тростника, и маленький мальчик по имени Лиам. Я старалась подавить поток воображения. Но воспоминания приходили одно за другим вопреки моим усилиям. Как маленькая фигурка рванула вперед меня, как бледное тело рухнуло навзничь поодаль.

Я думала, что все само собой наладилось. Верила, что за прошедшие два года все эти бесконечные выкрики, пинки и взмахи кулаками в пустоту сделали меня сильнее. Была уверена, что смогу прожить этот дарованный мне вполне длинный отрезок времени наравне с другими людьми. Что смогла преодолеть случившееся и телом, и душой. Однако теперь я осознала, что все это был лишь неглубокий транс, в который я сама себя ввела. Пусть моя физическая оболочка окрепла, но в душе меня все так же пробивала дрожь.

Я потрясла головой, чтобы прогнать образ Лиама из головы. Крепко зажмурившись, я снова открыла глаза, но зрение так и не прояснилось. По позвоночнику струился пот. Голову ошпарило, ребра бросило сначала в холод, затем

Когда я пришла в себя, все трое взирали на меня с испугом. Пальцами я теребила молнию на худи, то расстегивая, то вновь застегивая ее. Следовало бы как-то объясниться, но нужных слов не находилось. В конце концов единственное, на что я оказалась способна, – это тихонечко поклониться, схватить сумку и уйти. Потом у меня еще долго не получалось выбросить из головы еду, что так и осталась на тарелках.

Мне бы хотелось воспринимать это не как побег. Просто сейчас в моих силах лишь идти по заданному пути. Просто я не могла принять их предложение. Просто я не из тех, кому можно поручить своего ребенка. Просто мне не положена финансовая поддержка. Верно, все дело лишь в этом.

Я брела вперед, крепко прижимая к себе рюкзак. Даже не стала натягивать его на плечи, только глядела прямо перед собой и переставляла ноги. Вдруг со мной поравнялась дорогущая на вид черная машина. Стекло со стороны водителя медленно опустилось.

Директор Со высунул голову из окна.

– Ох, мы, должно быть, слишком скоро перешли к делу, – сказал он.

Мужчина улыбался, но у меня не хватило смелости взглянуть ему в глаза.

В итоге я опустила глаза в пол и ответила:

– Вы наверняка были удивлены, просто…

Не останавливаясь, не сбавляя скорости, не ускоряя шаг, глядя только прямо перед собой, я еле выжала из себя остаток фразы:

– Я не смогу. Извините.

Мне хотелось добавить, что проблема не в них, но слова застряли в горле. Я все так же не отрывала глаз от земли, шла вперед, то открывая, то закрывая рот, затем вздохнула.

Вдруг послышалось, как открылась дверь авто. Затем последовала череда взволнованных причитаний директора Со: «Ох, дорогая, ты чего, аккуратнее!» В испуге я обернулась: госпожа норовила вылезти из движущейся машины. Водитель резко затормозил, после чего женщина обогнула машину и встала передо мной.

– Потому-то мы и встретились. – Она легонько сжала мои плечи и, вскинув глаза к небу, произнесла: – Он связал нас. Дал еще один шанс.

Взгляд ее, направленный на меня, был пронзительным настолько, что буквально впивался мне в мозг. Я не могла ни поддержать зрительный контакт, ни уклониться от него. В попытке избавиться от страха в собственных глазах я усиленно заморгала, изо всех сил сосредоточившись на дыхании.

– На то он и Господь. Постоянно нам что-то подает.

Со Помсу тоже вышел из машины и поддержал мысль жены, стоя на полшага позади нее. Их реплики естественным образом дополняли друг друга. Настолько не разлей вода они были. Не знаю почему, но мне показалось, будто все это игра по хорошо прописанному сценарию.

Госпожа дала мне немного времени, чтобы я вышла из оцепенения, а затем заговорила снова:

– Он дарует нам возможность продержаться, силу преодолеть все трудности.

– Вне зависимости от того, что именно произошло, – вновь закончил мысль жены директор Со.

Наконец взгляд женщины уловил мой. Я почувствовала, как он будоражит мой мозг и проникает в самую его глубь.

Мне стало нечем дышать. Как бы я ни пыталась вдохнуть, кислород внутрь не поступал.

Кхе… кхе… Я продолжала стоять на месте и задыхаться. Госпожа спешно вцепилась в меня и потрясла. Она несколько раз спросила, в порядке ли я, но у меня не получалось произнести ни слова. Дыхание никак не поддавалось контролю. Тем временем к нам подбежал директор Со. Предлагая сесть в их машину и поехать в больницу, он открыл дверцу и уже собирался затолкать меня внутрь, как вдруг горло наконец раскрылось, и я смогла сделать глубокий вдох. Супруги при этом вздохнули еще глубже, чем я.

Госпожа внимательно посмотрела на меня и сказала:

– С вами, видно, приключилось что-то.

Взгляд ее оставался неизменен. Эти глаза будто бы уже знали обо мне все, дырявили меня насквозь.

– У Него наверняка была особая причина свести нас, как вам кажется? Нечто запредельное, то, что невозможно передать словами.

– А это как раз наш профиль, – подхватил директор Со, – ну, преодоление, освобождение, трансцендентность[3] и все такое.

Долгое время я стояла неподвижно. Супруги, казалось, пытались считать мою реакцию. Я переводила взгляд с одного на другого и будто бы забыла о том, что нужно еще что-то сказать.

– «Кампанелла», она мне нравится, – вырвалось у меня вдруг.

Замешательство на лицах супругов стало еще более отчетливым, чем до этого.

– Я про… ваш звонок на телефоне.

Госпожа изучала мое по-прежнему растерянное лицо и внезапно расплылась в улыбке.

– Раз так… Вы же к нам придете?

* * *

И вот уже на следующий день я решила отправиться в их дом. В раздумьях я пришла к выводу, что выкинуть эту ситуацию из головы не выйдет, к тому же мне будто бы даровали еще один шанс, и я все сильнее понимала: надо ковать железо, пока оно горячо. Когда же я сообщила о своем решении прийти на следующий день, супруги ужасно удивились.

Ранним утром я села в огромное черное такси, которое они вызвали, и доехала до дома: то, что предстало перед моими глазами, правда, назвать домом язык не поворачивался. Здание было настолько огромным, что его нельзя было охватить одним взглядом, и больше напоминало не обычный жилой дом, а самую настоящую цитадель. Мне сказали, в их семье всего трое человек, но этот дом указывал на нечто большее, чем одна семья.

Черный как уголь высокий забор казался в три раза выше меня. Совсем как скала. Нерушимая, без единого изъяна, если не считать следов, оставленных временем и непогодой. Неприступная. Считай, в самом центре города сотворили черный искусственный остров. Дом сильно выделялся еще и за счет того, что вокруг больше никаких зданий не было. Вид его совершенно не совпадал с моими представлениями об этом городе.

Я обошла стену вокруг, по привычке сжимая в руках лямки рюкзака. В незнакомых и непонятных ситуациях стоило только вцепиться в этот рюкзак, как на душе становилось чуть легче. Из-за этого его цвет слоновой кости со временем стал превращаться в охристый.

С расстояния пяти метров за стеной виднелась серая верхушка одинокого хвойного дерева, а рядом – еще более высокое здание. Оно напоминало дом, но при этом было даже чернее забора. Интересно, чем таким их красили, что цвет даже не выгорел на солнце? Хотя, может, это и не краска вовсе, а материал от природы такой?

Выйдя из такси, я на долгое время залипла,

Я не сразу вспомнила, что скоро начнется лето, ведь со стороны дом даже признаков весны никаких не подавал. Да и зимней атмосферы от него не исходило: скорее чувствовалось, что он существует вне времен года. Все было тусклым и бесцветным, даже единственное хвойное дерево, едва возвышающееся над стеной. Пусть и дерево, но все равно бесцветное.

Тут внезапно что-то с жужжанием ударилось или упало. Я почувствовала едва заметную вибрацию. Определив, откуда шел звук, я обнаружила, что главные ворота теперь открыты. Внутри никого не было; должно быть, эти новомодные ворота открывались удаленно.

Внутри забор не выглядел столь же черным, как снаружи. От ворот вверх по склону зигзагами тянулась узкая темно-серая лестница.

Когда я начала подниматься наверх, ворота позади меня все с тем же жужжанием закрылись. Наверху слева к лестнице примыкал низкий узкий проход, который вел к чему-то напоминающему полуподвальное хранилище. Справа же раскинулся сад. Он сильно отличался от традиционных представлений о саде. В левой его части располагался кусок необработанной земли, где могли бы встать целых две машины, там же, возвышаясь примерно на тридцать сантиметров от земли, виднелось окно того самого полуподвального помещения. В центре сада находилась площадка размером с десять парковочных мест такого же серого цвета, что и лестница на входе. Несмотря на глубину пространства, дерево росло здесь всего одно – в углу справа, и это было то самое бесцветное хвойное дерево, которое я заприметила еще снаружи.

Вот, наконец, сам дом. Огромное четырехугольное здание того же угольно-черного цвета, что и забор, представляло собой практически одну сплошную стену, за исключением главного входа и одного большого, сильно тонированного окна на этаже повыше. Ни дизайна, ни орнамента, ни изгибов, сплошная утилитарность, выражавшаяся в его фантастической угловатости.

Во время осмотра забора с внутренней стороны слабый весенний ветерок принес к моим ногам мягко трепещущий кусок позолоченной бумаги. Это была упаковка от канадского печенья, которое крайне трудно достать в Корее. Что-то вдруг всплыло в голове, но тут же улетучилось, едва я потрясла ею. Настолько сильно потрясла, что даже почувствовала легкое головокружение. А позолоченная обертка тем временем уже оказалась у меня в руках.

В углу участка необработанной земли копошился ребенок. Глядя на него, я непроизвольно вспомнила о Лиаме. Ноги мои будто приросли к месту. Я снова помотала головой, посильнее напрягла глаза и намеренно отдышалась. Теперь уже не отвертишься. Я сделала свой выбор и оказалась здесь. Ноги все еще не слушались, но дыхание удалось взять под контроль.

Крохотными ручками малыш похлопывал по небольшому могильному холмику. Что-то токсичное чувствовалось в этих повторяющихся действиях маленького существа. Я долгое время наблюдала за ним. Образ Лиама то и дело наслаивался на реальность, поэтому пришлось вновь потрясти головой, чтобы сосредоточить все свое внимание на ребенке перед собой.

Между мальчиком и могилкой, точь-в-точь как надгробие, глубоко в землю был воткнут совок. Руки, похлопывающие по постепенно растущей земляной горке, двигались с необычайной ловкостью. Мне стоило что-нибудь сказать, но, вопреки желанию, тело и сердце были к этому не готовы. Я сделала глубокий вдох – один раз, второй, третий – и только тогда смогла сдвинуться с места. За два года я стала той, кому гораздо проще ногами грушу бить, чем заставить их двигаться к ребенку.

Я осторожно подошла к мальчику и встала у него за спиной. Он был все так же поглощен своей работой. Я произнесла то, что несколько раз проговорила про себя в такси:

– Ты ведь Хёгу? Меня зовут Чухэ. Ин Чухэ.

Я забеспокоилась, не прозвучали ли эти слова слишком механически, как вдруг мальчик, не отвлекаясь от дела, произнес:

– Птенец умер.

Конечно, что может быть для ребенка важнее? Вполне понятно, почему он даже не взглянул на меня. Пока я раздумывала, что́ мне стоит ему ответить, между нами повисла тишина. Мне понадобилась недюжинная смелость, чтобы опуститься на колени рядом с Хёгу.

– И ты его хоронишь? Какой ты добрый.

Тут мальчик нахмурился и резко вскинул глаза. Едва заметная монобровь выгнулась домиком, а зрачки, похожие на камни для игры в го[4], свирепо уставились на меня, отчего он стал похож на хищного зверя, например детеныша гиены.

На какое-то время я застыла под его взглядом. Что скрывается за ним, узнать невозможно. Я не могла вымолвить ни слова, зато мальчик едва слышно пробормотал:

– Добрый?

Едва его холодный взгляд коснулся меня, мне вспомнился уже не Лиам, а совершенно другой человек. Я в очередной раз потрясла головой, изо всех сил стараясь избавиться от этого образа.

Мальчик снова опустил голову и продолжил:

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он выговорил эти шесть слов низким тоном, быстро и четко, без единой запинки, на одном дыхании. Его циничное выражение лица и холодный тон никак не соответствовали возрасту.

Я выпрямилась, усиленно скрывая свое замешательство.

– Я уже все знаю. Я буду за тобой присматривать. До завтрашнего дня.

Не успела я договорить, как мальчик прыснул:

– Все знаешь? Да что ты вообще можешь знать?

От его острого взгляда я опять лишилась дара речи и только без конца облизывала пересохшие губы. Хёгу пристально посмотрел на меня, а после как ни в чем не бывало продолжил заниматься своими делами. Навалившись всем телом, он надавил на могилку, затем бросил туда кучку земли и снова придавил ее руками.

Я обреченно опустила голову: неужели с детьми всегда так сложно? И тут позолоченная обертка в моих руках сверкнула на солнце, словно поддерживая меня.

Я тихонько протянула бумажку Хёгу, хотя он даже не смотрел в мою сторону.

– Они вкусные, да?.. Мне тоже очень нравятся такие сладости, особенно это печенье.

Мальчик пристально взглянул на меня. На мгновение я даже обрадовалась такой реакции. И подумала, что мы наконец-то начали приближаться к некоему консенсусу, но Хёгу посмотрел на меня еще немного и снова склонил голову вниз.

– Я такое не ем. Это для птенца, – ответил он все тем же низким тоном, со слишком четким для ребенка произношением и высокой скоростью. Это дорогое угощение, что стало частью наших с

До меня внезапно дошло, что Хёгу зациклился на птенце. Шок, смешанный со стыдом, обрушился на меня, как камень на голову. Вот как. Эта могилка настолько ему важна. Маленький ребенок придает столь большое значение погребению птенца – видно, как сильно он был ему дорог. И этот малыш только что опустил в могилу еще более маленькое и ценное для него существо. А я тем временем думала лишь о том, как бы мне поскорее с ним сблизиться, игнорируя его чувства и напирая на него, как бульдозер. Если бы я только осознала значение всех этих действий! Мне нужно было дать ему время, а самой стоило сначала выразить сочувствие. Холодность мальчика вполне могла оказаться естественной реакцией.

Мне показалось, что я обязана его утешить, поэтому перебрала в голове подходящие для этого слова и наконец нашла их:

– А как звали твоего птенчика?

– …

– Может, помолимся? Попросим, чтобы он попал в рай.

Тут Хёгу перестал утрамбовывать могилку и медленно повернул голову. Обычно в такие моменты дети еле сдерживают слезы, поэтому я уже морально приготовилась, хотя все равно сильно нервничала.

– Рай??? – На этих словах бровь его снова выгнулась домиком, и он выплюнул, глядя на меня: – Что за хрень ты несешь?

От столь непредсказуемой реакции и твердого тона я вновь застыла на месте.

Мальчик между тем указал на могилку пальцем, будто перерезав ее перпендикулярно:

– Что за хрень, я спрашиваю? Птенец сейчас там, внутри. Ты что, дурочка?

Слово «хрень», которое уже два раза вылетело из его рта, было произнесено с интонацией, точно принадлежащей взрослому человеку. Нет, он произнес его звонче любого взрослого. Я, несомненно, была в замешательстве, но при этом еще и ощутила отчаяние оттого, что наша первая встреча прошла совершенно не так, как я ее себе представляла.

Я вновь потеряла дар речи и застыла как вкопанная. До тех пор, пока не дернулась, когда мальчик резко вскочил на ноги. Взглянув на мою реакцию, он с усмешкой заметил:

– Если после смерти попадают в столь прекрасное место, то почему ж вы все из кожи вон лезете, чтобы не умереть?

Мальчик поймал мой взгляд. Чернее глаз у ребенка я за всю жизнь не видела. Во время этого зрительного контакта нас обоих охватило странное напряжение. В его непоколебимом взгляде читалась жажда узнать ответ. Сначала я решила как-нибудь увильнуть от разговора, но потом подумала, что если отвечу не так, то еще больше увязну в этой трясине, поэтому просто молча покачала головой.

Хёгу задумчиво хмыкнул под стать философу и отвернулся, как отворачиваются кошки, потеряв к тебе интерес. Я с облегчением выдохнула. Мальчик вприпрыжку понесся к входной двери, но резко остановился и, не оборачиваясь, произнес:

– А, кстати. Мне теперь это печенье не нужно. Забирай все.

Поведение этого ребенка вводило в ступор. То ли он был из тех, кого обычно называют «цундэрэ»[5], то ли попросту бесстыжим грубияном, но вел себя совершенно не так, как другие восьмилетние дети: что творится у него в голове, было абсолютно невозможно понять.

Мальчик бросил эти слова и убежал к двери, так и не дождавшись моего ответа. И в этом удаляющемся силуэте, очевидно, можно было разглядеть ребенка. Что ж, дети есть дети. Хоть у них и разный цвет кожи, но Лиам со спины выглядел точно так же. Глядя на это, я почему-то даже немного расслабилась и протяжно вздохнула.

Проследив за тем, как Хёгу входит в дом, я наткнулась глазами на стоящего у двери человека. Это была госпожа Чин Игён. Свободная голубая кофта тихонько мерцала на солнце, столь же свободные спортивные штаны серого цвета мягко колыхались на ветру, описывая дугу. Волосы ее были небрежно собраны сзади в тугой хвост. Она стояла, скрестив руки и облокотившись плечом о дверной косяк, вооружившись едва заметной улыбкой, – во всем ее естестве ощущалась безмятежность. Ровная бронзовая кожа, пухлые подвижные губы, угловатый, как у иностранки, подбородок. Хозяйка была выше меня на десять сантиметров, то есть довольно высокой для женщины, и одежда отлично сидела на ее подтянутой фигуре – она была даже похожа на тренера по йоге или пилатесу.

Я неловко взглянула на нее и низко склонила голову – женщина ответила на приветствие легким кивком и мягкой улыбкой. Она выглядела в нереальной степени изящно, как актриса в главной роли, сошедшая с экрана.

– Эх, так вы уже познакомились. А жаль. Я ведь сама хотела вас друг другу представить.

Чин Игён отодвинулась в сторону и мягко вытянула руку, указывая внутрь. Ее движения были естественны, как в неспешной сцене какого-нибудь классического фильма. Она пригласила меня внутрь, не сказав ни слова, лишь взглядом, лишь жестом, и в этих абсолютно не наигранных, плавных, сдержанных движениях проглядывала заложенная в ней природой утонченность. Все это было достойно чужих взоров и восхищений. «Интересно, смогу ли я так однажды?» – подумалось мне, но, даже если бы и смогла, наверняка стала бы тем еще посмешищем.

При входе стройным рядком стояли домашние тапочки, на вид более дорогие и качественные, чем моя обувь. Естественно, еще и более приятные и мягкие на ощупь. Едва моя нога ступила на поверхность пола – который, к слову, был из неизвестного мне материала, непохожего, по ощущениям, ни на мрамор, ни на дерево, – я будто бы оказалась в ином мире.

Сразу же перед глазами предстал длинный узкий тоннель. Он был низким, к тому же огражденным с четырех сторон, как подземный торговый центр, отчего высоким людям приходилось нагибаться, чтобы войти внутрь. Таков был этот дом. Для любой мелочи здесь находилась своя незаурядная причина. Пройдя около десяти метров в замкнутом пространстве, я почувствовала, что начинаю задыхаться, но стоило мне дойти до конца, как духота сменилась глубочайшим потрясением.

Меня озарило светом. Тоннель вел к просторному помещению, сильно напоминающему вестибюль в каком-нибудь высотном здании. Толстые стены из стекла блокировали солнечный свет, но внутри было светлее, чем на улице, благодаря плоским флуоресцентным лампам, что заняли всю стену и освещали пространство на высоту четырех-пяти этажей.

Если стоять спиной к тоннелю, из которого я только что вышла, по правую сторону от него можно было увидеть кухню, над самим же тоннелем лесенкой располагалось несколько этажей жилых помещений. По второму, третьему и четвертому этажам тянулось стеклянное ограждение, как в каком-нибудь отеле или гостиничном комплексе, а высота этажей при этом казалась в полтора раза больше, чем

– Тебе не кажется, что пространство здесь тратится впустую? – поинтересовалась хозяйка, словно прочитав мои мысли.

Высказать свое мнение ей в лицо я не могла, поэтому пришлось выдавить смущенную улыбку.

– Но все здесь не то, чем кажется на первый взгляд. Устройство этого дома хранит свои секреты.

Я снова промолчала, вместо слов похлопав глазами.

– Например, ежедневная уборка здесь ни к чему.

В сомнениях я еще раз огляделась вокруг: как ни посмотри, а автоматической очисткой здесь не пахло. Наоборот, все выглядело так, будто уборка здесь вообще не имела значения.

– Ой, ничего ведь, что я без всяких формальностей к тебе обращаюсь? А то в прошлый раз я, видимо, воспользовалась твоей растерянностью и слишком поторопилась.

Я согласно кивнула. Хозяйка продолжила рассказ с легкой улыбкой. Если вкратце, уникальность этого дома связана с особой системой вентиляции, которая не позволяет пыли скапливаться на поверхности. Если уборка все-таки требовалась, тогда вызывали людей из клининговой компании. Помимо всего прочего, эффективность системы выражалась и в отсутствии внешнего шума. Эта вентиляция была спроектирована таким образом, чтобы создать абсолютную звукоизоляцию: никакие звуки не проникали снаружи и не выходили за пределы дома. И ведь правда, оказавшись внутри, то есть с того момента, как закрылась дверь, я не услышала никаких повседневных звуков, не почувствовала даже дуновения воздуха по коже.

– Я впервые вижу нечто подобное… Мы как будто бы в другом измерении.

Когда я выразила словами свои ощущения, крутившиеся у меня в голове, госпожа довольно вздернула брови и кивнула. Тут же со стороны стеклянной стены весьма кстати раздались жужжание и вибрация. Пространство между полом и стенами слегка приоткрылось, и бледные лучи солнца проникли внутрь. Так вот что она имела в виду – я наблюдала за происходящим с раскрытым ртом, впечатлившись этой сценой не меньше, чем видом дома. Возможно, на меня так повлиял рассказ, но поток воздуха, пробежавший по ногам, отчего-то показался мне прохладным.

Вдруг мне в глаза бросилось темное граффити на дальней стене. Как зачарованная, я медленно приблизилась: то, что издалека казалось граффити, вблизи все больше приобретало очертания картин.

Из-за огромных размеров гостиной добралась я до них не сразу. Три рамки, расположенные чуть выше моей головы, обрамляли похожие на скетчи изображения частей тела: человеческие руки, ноги, торс и лица хаотично переплетались друг с другом. Белого цвета на бумаге было заметно меньше, словно рисунок изначально выполнили черным, а потом по нему сверху прошлись ластиком. Белки глаз при этом были кристально-белыми, отчего создавался эффект, будто пустыми на бумаге были сами зрачки. Казалось, эти глаза смотрят на меня и одновременно не смотрят на меня совсем.

Черно-белая светотень на картинах странным образом гармонировала с самим домом. Издалека эти бесцветные картины в тонких черных рамах без всякого узора можно было легко принять за граффити или трещины в этой черной стеклянной стене. Три рисунка были очень похожи и вместе с тем никак не вязались друг с другом.

Очутившаяся рядом хозяйка кивнула подбородком в сторону изображений и спросила:

– Что думаешь? О картинах.

Вопрос столь же непостижимый, как и сами картины.

– Я совершенно не разбираюсь в живописи…

Я решила, что лучше быть честной, чем промямлить какую-нибудь дурость. Чин Игён в ответ одарила меня улыбкой.

– Ой, да кто вообще разбирается? Не переживай, просто попробуй описать свои впечатления. Что угодно подойдет. А на кого ты, говоришь, учишься?

– По поводу специальности, ну… У меня свободное обучение…[6]

Я непроизвольно замялась, ведь пробыла в университете так мало времени, что об этом даже заговаривать стыдно было. Не дождавшись от меня полного ответа, госпожа ненадолго задумалась, а потом широко раскрыла глаза.

– А, выходит, ты специальность будешь позже выбирать? Нынче и такое бывает, надо же, – со смехом заметила она, а затем спросила: – Ты уже решила, чем хочешь заниматься?

Не то чтобы за прошедшие два года я об этом не думала. Первым делом, конечно, нужно беспокоиться о том, смогу ли я вообще вернуться к учебе, но мысли всегда текли в одном направлении.

– Наверное, юриспруденцией.

Хозяйка задумчиво промычала и с нажимом произнесла:

– Есть какая-то особая причина?

Опять же, не то чтобы я об этом не думала. Просто чтобы вывалить столько информации зараз, мне нужно было подготовиться.

– Я хочу помогать жертвам, – выпалила я, зажмурившись, а потому не смогла даже разглядеть реакцию хозяйки.

Сколько же искренности в этом ответе?

Втянув воздух, Чин Игён, как и я до этого, ненадолго погрузилась в молчание, а затем кивнула:

– Какая жалость.

Несколько секунд я невольно таращилась на нее. Ее строгий и глубокий взгляд тоже сосредоточился прямо на мне.

– Просто ты говоришь, что делаешь это не ради себя самой… Даже обидно в каком-то смысле. – На последних словах ее губы тронула улыбка.

Это заставило меня задуматься о том, какое же решение было быради меня. Пускай я и знаю ответ, но так ли просто сделать выбор? Для меня подобные сомнения сродни туману в голове.

Хозяйка, что все это время пристально наблюдала за мной, продолжила свою мысль:

– Видимо, с тобой действительно что-то произошло?..

Казалось, эта женщина постоянно проникает в разум собеседника. Может, все дело в проницательности, что обычно присуща успешным людям, но я была так поражена, что еще долго стояла с открытым ртом.

– Боже, ха-ха-ха. Я, видимо, сболтнула лишнего. Все дело в том, что я старше.

Я резко осознала, как выгляжу со стороны, и поспешила закрыть рот. Мне показалось, что нужно что-то сказать в ответ.

– Да нет, что вы. Просто меня поразил ваш дом, мадам, и я, сама того не понимая…

– Ой, да что ты, какая «мадам»! Ты и в прошлый раз со мной себя так вела. Мне же не так много лет еще!

Если честно, я не очень понимала, как мне следует ее называть. Мне уже было слегка за двадцать, и я считала, что вполне справедливо могла называть себя взрослой, но я все так же плохо определяла, какое обращение было бы уместно использовать по отношению к собеседнику. От моей некоммуникабельности волна жара поднялась по затылку прямо к ушам. Может, надо было обращаться к ней «ваша светлость»? С другой стороны, если называть ее «директором», то не отличишь ее статуса от мужниного… В один миг беспокойство снова захлестнуло меня.

– Просто зови меня по имени, что уж… Или нет? Нельзя? Слышала, знаменитости

Действительно, судя по ее голосу, характеру, внешности и даже навыкам беседы, она была из тех, к кому обращение по имени не воспринималось бы как нечто неуместное. Пока я колебалась, хозяйка снова одарила меня яркой улыбкой – она отлично сочеталась с просторным помещением за ее спиной. Верно. Пускай этот дом и выглядел сдержанно, но все же здесь царила безмятежность. В такой дом не врываются в погоне за чем-то или будучи объектом преследования – сюда приходят, чтобы скрасить существование.

– А, точно, мы же обсуждали картины! Это… – Хозяйка посмеялась. – Это работы художника Со Хёгу.

Со Хёгу? Со Хёгу… Я несколько раз повторила это имя про себя, и тут до меня дошло: так же зовут мальчика, что здесь живет! У меня даже вырвалось неловкое «Что-о-о?», настолько это открытие шокировало меня.

Услышав комментарий хозяйки, я снова взглянула на картины: сама не знаю почему, но вместо восхищения я почувствовала неприятную дрожь.

* * *

Кухня располагалась по левую сторону от тоннеля – стоило всего лишь его обогнуть, передо мной развернулось обширное пространство, напоминающее приватный зал в каком-нибудь большом ресторане.

Шкафы для хранения, раковина, обеденный стол и даже стулья простого дизайна, без всякого узора, с четко очерченными углами. На кулере, холодильнике, микроволновке и посудомоечной машине не было ни единого логотипа производителя. Каждая вещь здесь отличалась простотой и опрятностью.

В ящиках лежали только стаканы из неизвестного материала и крепкие на вид тарелки размером с пиццу – никаких привычных ложек, палочек или вилок. Ни так называемой кухонной утвари, то есть ножей, разделочных досок и сковородок, ни базовых приправ вроде сахара, соевого соуса, соли, красного или черного перца здесь тоже не наблюдалось. Едва я подумала, что здесь готовить не получится…

– Знаешь, насколько я не люблю готовить дома? Тяжело, напряжно. Более того – жалко своего времени и усилий, потраченных лишь на то, чтобы что-то съесть, – сказала хозяйка, глядя мне прямо в глаза. По ее лицу было видно, что она снова прочитала мои мысли, как какой-нибудь призрак.

Не успела я опомниться, как уже согласно закивала и, решив, что следует подтвердить свое согласие еще и словами, заявила:

– Я тоже так считаю.

Внутри холодильник выглядел так же неординарно, как и снаружи. То, что можно было назвать едой, хранилось в особых контейнерах, которые я ни разу в жизни не видела, притом на вид это были не блюда как таковые, а отдельные ингредиенты или даже точнее – сгустки питательных веществ. Хозяйка объяснила, что эти контейнеры даже не нужно открывать: достаточно погреть в микроволновке, и они откроются автоматически, когда придет время. К тому же они были сделаны из нового экоматериала, благодаря которому можно выкидывать их вместе с обычным мусором – разлагаются сами. Внутри лежали вилки, ложки и палочки из того же материала. Поначалу супруги периодически заказывали закуски на дом у одной компании, а в конце концов завладели ей сами и начали развивать ее с помощью исследований и инвестиций. Хозяйка также прибавила, что в этом заключается будущее домашней еды. В холодильнике в рядок стояла не только обычная минеральная вода, но и протеиновые коктейли, а также напитки с добавлением неведомых мне витаминов.

Напоследок я открыла буфет, где в самом углу обнаружилось печенье. То самое, что было абсолютно безразлично Хёгу, но так нравилось Лиаму. Я не видела его уже несколько лет, но оно осталось все тем же: печенье особой формы, упакованное в индивидуальную позолоченную обертку и собранное в единый прозрачный пакет. Я взяла печенье в руки и поглядела на него с радушием, как вдруг почувствовала на себе полный сомнения взгляд женщины.

– А, это. Совсем не вписывается сюда, скажи? Яркое на вид, а вкус и того ярче.

Ах, оказывается, к этому печенью все здесь так относятся. Не знаю, в чем дело, но мне даже как-то обидно стало и захотелось извиниться перед ним.

– Хёгу тоже сказал, что не ест сладости.

– Даже так?.. – Хозяйка вскинула брови, а затем кивнула, вытянув губы трубочкой. – Ты уже много знаешь. О Хёгу.

Я кивнула вслед за ней и внезапно застыдилась, осознав, что все еще держу печенье в руках.

– Получается, теперь…

– Ага, придется выкинуть. Такому тут не место. Давай сюда.

Женщина забрала печенье у меня из рук и тут же выбросила его в мусорное ведро. Я через силу кивнула и отвернулась от мусорки.

– Ну что, после осмотра ты поняла, что к чему? – внезапно сменила тему хозяйка.

Слишком мало конкретики, чтобы я могла понять, о чем идет речь. В ответ на мое недоумение она пояснила:

– Я о том, почему так подробно тебе все показываю. С Хёгу носиться не нужно. Еда и вода у него имеется, поесть может запросто – мы специально все так обустроили, да и в его возрасте уже самому нужно о питании заботиться. Разве нет?

Согласиться я не могла. Подобрать нужный ответ у меня, как всегда, не получалось.

– С остальным он тоже сам справляется. Повторю, носиться с ним не нужно.

Я не знала, как мне следует понимать эти слова. Все началось с предложения присмотреть за их сыном, и сначала я в себя совершенно не верила, но в конце концов решилась на это. Даже пришла в этот дом. Подумала, что справлюсь и в процессе даже смогу измениться, поэтому и оказалась здесь.

Однако теперь мне говорят, чтообращать на него особого внимания не нужно. Как теперь следует поступить? Может, это такая ироничная просьба, и, наоборот, надо внимательно присмотреть за ним? Обычная гордость за ребенка, которую родители хранят в глубине души. Мне срочно нужно разобраться, о чем думает эта женщина.

– Уборку проводить не нужно, еда тоже есть. В чем же тогда мои обязанности… Может, мне нужно стиркой заниматься?

– Что?!

Хозяйка прикрыла глаза, нахмурившись, и решительно тряхнула головой.

– Что за мерзость ты говоришь…

Уж не знаю, какой раз с момента, как я оказалась в этом доме, у меня пропал дар речи. Я ведь была уверена, что пришла сюда работать.

– Ты здесь не в качестве горничной или кухарки. Ты здесь как няня.

– И все же я должна помогать по дому с…

– А ну-ка! – Прикрикнув, она снова покачала головой.

– Тогда, может, с учебой?..

– Ох, боже, – чуть ли не фыркнула Чин Игён. – Ты студентка престижного университета, поэтому подобное, разумеется, было бы весьма кстати, но, скорее всего, тоже не понадобится. Сама увидишь. И все поймешь.

– Родитель будет благодарен уже за то, что за его ребенком кто-то присматривает. Присматривающий ведь становится его защитником.

Эти пропитанные теплотой слова внезапно заставили меня вспомнить об одном человеке, отчего на мгновение у меня даже пропало зрение. В кратком миге тишины мой разум начал распадаться на кусочки.

«Спасибо, что защитила нашего сына».

Из потаенных закоулков моего разума эхом зазвучал голос тети Минсо. Все родители и правда чувствуют одно и то же. И тут в реальность меня вернул голос хозяйки:

– Все родители одинаковые. Ты поймешь, когда родишь своего ребенка, дорогая.

Я резко пришла в себя от того, что она назвала меня «дорогой», от того, как говорила со мной, будто читая мои мысли, впившись своими глазами в мои, потерявшие фокус.

– Я, конечно, сказала, что ты обо всем узнаешь сама, но этот мальчишка двигается незаметно. Любит играть сам с собой, да и вообще любит все делать сам.

Тогда чем вообще я должна заниматься? Пока я размышляла над этим, хозяйка снова, будто прочитав мои мысли, со смехом сказала:

– Правда, вообще ни о чем не заморачивайся.

После этого она вытянула из-за пазухи какой-то предмет и протянула мне. Это был конверт.

– Воспринимай это как шанс прикоснуться к трансцендентности. Именно в этом смысле…

Конверт был сделан из ткани, похожей на ту, из которой шьют ханбоки[7], – тонкой и сверкающей глянцем, – отчего выглядел дороже, чем моя футболка.

– Итак, получается два дня – сегодня и завтра.

Я впервые получила наличные деньги в конверте. Более того, мне всучили эти деньги, хотя буквально мгновение назад сказали, что от меня в этом доме ничего не требуется, и в результате мое смущение умножилось в разы. Я поклонилась в знак благодарности и только собиралась убрать конверт в рюкзак, как хозяйка спросила:

– Пересчитывать не будешь?

Она смотрела на меня с сияющей улыбкой, намекая на что-то. Я погладила шелковистый на ощупь конверт, приоткрыла его и вновь обомлела. Как дурочка, не могла произнести ни слова, даже заикаться начала, но еле-еле смогла вернуть самообладание глубокими вдохами, после чего наконец выдавила:

– Здесь очень много. Это…

Я уже хотела вернуть конверт, но хозяйка покачала головой.

– Ничего не много. Ровно столько, сколько надо. Деньгами именно так и распоряжаются.

– И все же…

– Мы ведь немного помогаем церкви. Слышала об этом?

Я молча кивнула. Уголок лежавшего на столе конверта немножко приподнялся – настолько пухлым он был.

– Бывают такие люди иногда, – продолжала женщина. – Денег им дать хочешь, но просто так не можешь. И что же тогда? В таком случае им нужно поручить какое-нибудь дело и поощрить соответствующим вознаграждением.

– И все же я…

– Работа – всего лишь оправдание. Финансовая поддержка – вот что стоит на первом месте, – сказала она, мягко качая головой. – Люди только делают вид, что не замечают тех, кого на самом деле ждет успех. В таких обстоятельствах они лишь прикрываются своей жалостью и состраданием, хотя никакой поддержки им обеспечить не способны. Когда в процесс вмешиваются эмоции, только хлопот больше становится – вот и все.

Я была благодарна, но при этом чувствовала себя виноватой, от стыда не могла ни в лицо ей взглянуть, ни слова вымолвить. Я поклялась себе, что буду жить так, чтобы не стесняться подобного отношения к себе.

– Раз так, то ты и к учебе сможешь вернуться? – уточнила хозяйка.

Я на мгновение застыла, но вскоре кивнула.

Взглянув на меня, женщина еле сдержала смех, а потом спросила уже с серьезным лицом: «Ты правда так думаешь?» По всей видимости, я выдала свою неуверенность в том, хочу ли я вернуться в университет. Взгляд ее тут же изменился, и я уже не могла его выдержать.

– Ты молодец, что пришла в церковь. Не правда ли?

Действительно ли я молодец, что посещаю церковь? Под тяжестью горечи и стыда от осознания, что хожу туда только ради себя – если точнее, только из-за еды, – я опустила голову еще ниже. Конверт на столе буквально переливался всеми цветами радуги.

Тут отдаленно послышался лязг открывающихся ворот. Хозяйка жестом велела мне оставаться на месте, а сама убрала конверт с деньгами в мой раскрытый рюкзак и встала из-за стола. Рюкзак тут же потяжелел. Чин Игён направилась к входной двери, а я, не зная, куда себя деть, приподнялась со стула, согнувшись в три погибели: я не могла решить, нужно ли мне последовать за ней или все же стоит сесть обратно.

Между тем входная дверь отворилась, впуская уличный свет внутрь. Свет этот очертил силуэты супругов. Их головы будто окружали нимбы, что прибавляло им таинственности. Силуэт Со Помсу ненадолго застыл, а потом прокричал:

– Надо же, а вот и наша воспитательница!

Я немного опешила, не ожидая услышать подобного прозвища, и молча склонила голову в попытке скрыть свою неловкость. Директор легкой походкой и со свойственной ему беззаботной улыбкой проплыл мимо меня, шурша продуктовыми пакетами в руках.

– Чухэ, тебе это точно понравится, зуб даю. Взгляни-ка.

От его лица так и веяло юношеским обаянием, смешанным со щепоткой дурашливости; казалось, своей солнечной энергией он озаряет все вокруг. Наверное, именно такое чувство вызывают так называемые дядюшки, что всем нравятся. Меня не особо волновало содержимое пакетов, но под влиянием Со Помсу взгляд сам устремился к ним.

Директор положил пакеты на стол и раскрыл их, чуть не разорвав на части.

– Мяско! Мяско! Мяско! Мяско!.. И немнож-жко зеленцы.

С каждым словом из пакета вытаскивалась очередная упаковка. Названия блюд мне были незнакомы, тем не менее на столе друг за другом оказались говядина, баранина, курица, свинина и салат.

– В прошлый раз нам показалось, что вам, моя хорошая, ну очень нравится мясо.

Безусловно, мне только от одного вида этого мясного ассорти приятно стало, но воспоминания о случившемся в церкви вогнали меня в краску. В итоге я неловко рассмеялась, не в силах контролировать свое выражение лица.

– Пожалуйста, уж позаботьтесь о нашем Хёгу, госпожа воспитательница.

Я не знала, как реагировать на то, что меня вновь назвали «воспитательницей», и просто кивнула. До каких пор они собрались так ко мне обращаться? Не говорите, что до тех пор, пока я не уйду домой…

– Извините, но прозвище «воспитательница»…

– А что такого? Ты же воспитательница и есть. За нашим сыном присматриваешь. А, и для справки: мы не просим о нем заботиться. То есть

Вторя словам жены, директор в особенности подчеркнул слово «наблюдать» и звучно рассмеялся в конце. Хозяйка естественным образом поддержала мужа, начав вскрывать лежащие на столе упаковки продуктов. Я тоже хотела помочь накрыть на стол, но супруги одновременно остановили меня: «А вы посидите, госпожа воспитательница». Я, конечно, была несколько обескуражена, но, с другой стороны, мне стало спокойней на душе, ведь атмосфера между нами потеплела.

Хозяйка тихо объявила, что один из углов этого широченного стола будет полностью заставлен мясными блюдами.

– Сегодня отличный повод, – пояснила она.

Уловив мою растерянность, директор развил мысль жены:

– Она имеет в виду, что мы мяса почти не едим. Особенно говядину и баранину.

– Ага. Особой причины нет, просто беспокоимся за выбросы углерода.

– Ох, в таком случае покупать мясо было вовсе необязательно…

Эти слова вырвались у меня сами собой от жуткой робости.

– Что ты, я сказала это вовсе не для того, чтобы тебя пристыдить, – поспешила возразить хозяйка. – Я испугалась, что мы покажемся тебе с приветом, поэтому пришлось оправдываться. Защитный механизм такой.

Директор кивнул, в задумчивости рассматривая блюда на столе.

– А ведь она права. Можно было и без мяса обойтись, как-то я не подумал об этом. Может, в следующий раз возьмем морепродукты?

Супруги переглянулись и одарили друг друга яркой улыбкой. В этой улыбке отражалась теплота заботы, и чувство это вызвало во мне одновременно облегчение и благодарность.

Хозяйка со смешком обернулась ко мне:

– Следующий раз ведь обязательно будет?

Я призадумалась. Будет ли? Какой предлог нужен, чтобы повидаться с этими замечательными людьми снова? Захотят ли они вообще со мной встречаться? Все-таки мне бы этого хотелось. Если я останусь подле них, моя жизнь станет гораздо лучше – так мне казалось.

– Конечно, будет. Обязательно.

Услышав решимость в моих словах, супруги одновременно уставились на меня – улыбка с их лиц исчезла. Я не могла распознать их эмоции: то ли они были очень рады, то ли сильно удивлены. Неужели мое заявление могло настолько их поразить?

– В следующий раз я обязательно вас угощу. Чем-нибудь, что оставляет не такой большой углеродный след, – уверила их я и кивнула. В горле сама собой пробудилась сила.

Уголок рта хозяйки слегка дернулся.

– Будем ждать с нетерпением, – сказала она.

Супруги посмотрели друг на друга и разразились смехом. Мне показалось, что за ним скрывался какой-то иной смысл, но я не могла распознать, какой именно.

Тут директор Со с откровенным восхищением произнес:

– Погоди-ка, так она и про углеродный след знает? Да ты глянь! Она ведь идеальный кандидат в учителя Хёгу.

Моему стыду не было предела. И все же мне было тяжело сидеть сложа руки, поэтому я решила хотя бы воду из холодильника достать, но супруги мягким движением руки удержали меня. От нечего делать я стала рыться в сумке и достала телефон – он поприветствовал меня надписью «нет сигнала». Я хотела лишь мельком взглянуть на экран, но его непредвиденное состояние застало меня врасплох. Увидев, как я дергаюсь туда-сюда с телефоном в руках, хозяйка со смехом объяснила:

– Можешь не пытаться.

– Здесь телефоны не ловят, – непринужденно договорил за женой директор.

Я не верила своим ушам. Как в современном мире, да еще и в самом центре города, может не быть мобильной связи? Я глупо хлопала глазами в надежде, что ослышалась, но на лицах директора и его жены не дрогнул ни один мускул. Их слова звучали так обыденно, что даже мне эта ситуация перестала казаться необычной.

– Но… как же ваша работа?

В ответ на мой вопрос директор, доставая деревянные палочки, заявил:

– А мы дома не работаем.

– Нельзя работу тащить к себе в дом, – подтвердила хозяйка. – Пусть телефоны и прочая ерунда не достают нас хотя бы дома.

Я протяжно выдохнула, надув щеки. Непроизвольное действие, вызванное непониманием.

– А нельзя, например, подключиться к БПС?[8]

Директор изучил мою реакцию и с улыбкой произнес:

– Само собой, поначалу было неудобно, но мы уже привыкли. Пускай дома больше нет места работе, зато в офисе получается гораздо лучше сосредоточиться.

– Да, да, – активно закивала Чин Игён, поддерживая мысль мужа, и прибавила: – Мы пожили так немного и теперь даже от машины отказались.

– Что? – выдавила я, уставившись на них.

– Когда была машина, мы без конца ездили в офис, – мягко подняв палец вверх, начала объяснять она. – При этом уезжали и приезжали с работы каждый раз по-разному. Поэтому я и предложила избавиться от нее.

– Моя жена дело говорит, – поддакнул Со Помсу. – Взамен машине мы пустили корпоративный автобус, который ездит как раз мимо нашего дома. Так что теперь мы уходим с работы как штык, чтобы успеть до его отправления.

– И знаешь что? Благодаря этому все в рабочее время стали трудиться, стиснув зубы, а после как миленькие садиться на автобус. Люди – удивительные создания.

– А если они не успевают на автобус, могут, конечно, взять такси, но все же стараются во что бы то ни стало успеть к назначенному нами времени – в этом весь человек.

– Вот-вот, гляди-ка.

Директор широко расставил руки, подергивая плечами, словно актер мюзикла. На контрасте с элегантными и сдержанными движениями супруги его жесты выглядели еще более драматичными и энергичными.

– Компания работает как часы, а мы меж тем выкроили свободное время!

– О-о-о, – выдала я, кивая с восхищением как заведенная.

Хозяйка опустилась на стул.

– К тому же машина все-таки собственность, а нам такое не подходит.

– Верно. В будущем мы будем жить в мире без собственности.

– Надо избавляться от нее как можно скорее.

– Ни следа нельзя оставить.

Внимая их философской концепции, отдельные положения которой были мне более-менее понятны, я чувствовала, что во многом все-таки ее не разделяю. Хотя чувствовала, что, вполне возможно, беседа со столь выдающимися людьми поможет расширить границы моего мышления.

– Минуточку.

Директор вмиг посерьезнел, но уже в следующую секунду снова расплылся в улыбке, стоило ему достать кое-что. Это была коробка с вином вытянутой прямоугольной формы. Я пристально наблюдала за мастерскими движениями его рук, вскрывающих упаковку. Со Помсу несколько раз огляделся по сторонам и игривым тоном поинтересовался:

– Может, тебе, Чухэ, нельзя пить? Примерная студентка как-никак.

Хозяйка тут же вклинилась, сощурив глаза:

– Примерная студентка-а-а? Не уверена; по одному лицу видно, что она буквально блещет талантами.

– Скажи же! Мне тоже так кажется.

Они будто бы наблюдали за моей реакцией. А я лишь молча переводила взгляд с одного на другого. На лице директора, казалось, отразилось недоумение.

Ой, должно быть, мой взгляд вызвал некоторое недопонимание. Я решила ответить им более-менее будничным тоном:

– Дело не в этом… Просто вино я до этого никогда не пробовала.

Супруги на мгновение застыли, словно их заморозили, и тут же одновременно расплылись в широчайшей улыбке. Меня поразило, насколько искренней была их реакция. Хозяйка запищала: «С ума сойти!», а директор с отвисшей челюстью вытаращился на меня, не в силах поверить в услышанное.

– Еще бы, эти глаза так и искрятся трезвостью. Только не говори, что ты настолько невинная душа, что даже в ночной клуб ни разу не ходила?

Пока хозяйка говорила, я лишь продолжала хлопать глазами. От шока рот Со Помсу раскрылся еще шире, а шире, казалось, было невозможно.

– Ты что, правда была примерной студенткой?

На самом деле я была ходячей катастрофой, но, несмотря на мою эксцентричность, крупных проступков за мной не числилось, так что совсем уж плохой меня не назовешь.

Губы директора как-то странно задергались, и он пробормотал:

– В клуб мы тебя, конечно, не потащим, но вина, к счастью, налить тебе перед сном можем.

– И правда. Впервые в жизни попробуешь хоть что-то вместе с нами, в этом доме, и мы тебя отпустим.

Супруги переглянулись и прыснули от смеха.

– Хотя бы так справедливость восторжествует, – добавила хозяйка.

Все здесь было для меня непривычным. И устройство дома, и автоматические ворота, и лужайка, и тапочки, и конверт с деньгами. Только печенье, совершенно не вписывающееся в это пространство, было мне знакомым. Это место без конца преподносило новый опыт. Казалось, что в будущем оно надолго сохранится в моей памяти наряду с благодарностью.

Меня учили своевременно выражать благодарность и раскаяние. Но красноречием я не отличалась, все ходила вокруг да около и выдавала слова-паразиты вроде «ну» и «вот», пока супруги не отрывали от меня своего пристального взгляда.

– Большое вам спасибо за многогранный и ценный опыт, который вы мне подарили.

В ответ они закивали с яркой улыбкой. Я подумала, что отлично выразила свою мысль. Движения хозяев стали гораздо мягче, вслед за ними смягчилось и мое сердце.

– Для нас тоже честь. Ведь мы вместе проводим эти мгновения, – заметил директор, достав большие бумажные стаканчики.

Точнее, это были стаканчики из незнакомого мне материала, внешне напоминающего бумагу.

– У нас здесь нет специальных бокалов под вино. Мы все пьем из этих стаканчиков.

Такой крутой подход. Способность людей жить согласно элементарным правилам, препятствующим возникновению каких-либо проблем, может вызывать только уважение. Пускай кто-то пьет макколли[9] из винных бокалов или добавляет виски в протеиновый коктейль – если он никому не вредит, это не имеет никакого значения. Однако за пределами этого дома люди, связанные подобными элементарными правилами и неотступно им следующие, наоборот, видятся в чужих глазах пустышками.

– Знаешь, вино в этих стаканах становится только вкуснее, особенно красное. Уж поверь на слово.

Вместе со стуком расставленных хозяйкой стаканчиков послышался хлопок пробки, привычным движением откупоренной директором. Звук этот показался мне даже милым. Со Помсу перевернул пробку, поднес к носу и глубоко вдохнул. А затем с довольным лицом выдохнул, покачав головой.

Он протянул пробку и бутылку мне. Я, следуя его инструкциям, по очереди понюхала их.

– Ну как? Почти как парфюм, да? – поинтересовалась хозяйка.

Я же инстинктивно сморщилась.

– Этот запах…

Супруги смотрели на меня полными надежды глазами. Но я совершенно не умела притворяться, что в чем-то разбираюсь.

Я сделала глубокий вдох и, как обычно, прямо описала свои ощущения:

– Не может быть, чтобы это было вкусно…

Директор и его жена коротко взглянули друг на друга, а потом от души рассмеялись.

Я пробовала вино впервые в жизни, и оно представилось мне отдельным маленьким миром. В этом мире существовали и цветы, и земля, и деревья; вкус был одновременно сладким, острым, соленым и кислым, а структура – мягкой, но при этом плотной. Я пыталась распробовать его так, как меня только что научили, хотела глубже прочувствовать его вкус, и с каждым глотком вино ощущалось по-разному. На какое-то время я даже про еду забыла – только вино и прихлебывала. Его аромат даже жалко было «запахом» назвать. Мир так несправедлив: почему только взрослые могут прикоснуться к такому напитку?

Директор внимательно наблюдал за моей дегустацией.

– Кажется, вам, моя хорошая, вино нравится даже больше мяса.

– Просто его аромат… невероятен.

Я сделала еще один глоток, и вкус снова стал другим. Не поймешь, то ли вкус действительно каждый раз ощущался по-разному, то ли изменялись мои рецепторы. Благодаря этим людям расширялось не только мое вкусовое восприятие, но и горизонт моих мыслей.

Супруги выглядели довольными.

– Как удачно я его принес.

– Впервые пробует вино, да еще и бордо. Твои юношеские вкусы теперь далеко в прошлом, дорогая.

– И правда, – со смехом согласился директор.

Я посмеялась вместе с ним, не до конца понимая, что такое «бордо», пока сам он смотрел на меня так, словно снимал кожу с куриной ножки. Размышляя над тем, как выразить им свое уважение, я пришла к мысли, что интересующие меня вопросы будут гораздо лучше невнятных звуков стыда.

– Как у вас получается управляться с такой компанией?

Супруги посмотрели друг на друга, затем снова уставились на меня с улыбкой. Директор подался вперед и спросил:

– «Такой» – это какой?

Вопрос столь внезапный, что я даже опешила. В голове вдруг стало пусто. Хозяйка нахмурила лоб, бросив лукавый взгляд на мужа, тот же тихо усмехнулся и, приобняв ее за плечи, сказал:

– Главная задача – найти в партнере родственную душу.

– Боже, что за мерзость.

Вопреки своим словам хозяйка легонько похлопала мужа по руке.

– И все дело в людях, конечно же.

Они смотрели на меня так, будто я должна была понять смысл этих слов. Я молчала, и хозяйка продолжила:

– Слышала про игры «Троецарствие»[10] или «Цивилизация»[11]?

Я покачала головой, и она кивнула, будто знала, что так и будет.

– Все люди оцениваются по определенным параметрам. Сначала их делят в соответствии с базовым набором характеристик, затем им поручают подходящую для них работу и назначают в подходящее каждому из них место.

Что? Хоть я и кивала головой, но в душе сказанное меня все-таки смутило. Я, наоборот, считала, что синергия между людьми возникает тогда, когда к людям относятся по-человечески. Эти слова, по моим ощущениям, никак не вязались с тем, как директор и его супруга относились ко мне до сих

– Дружеские отношения, выгодные связи, школьные знакомства, землячество и прочая ерунда полностью исключаются.

– Все эти мелочи лишь мешают управлению.

Пускай эта мысль звучала логично лишь в некоторой степени, почему-то я все равно продолжала неопределенно поддакивать.

– В «Троецарствии» персонаж с максимальными боевыми навыками – это Чжан Фэй. А с максимальным интеллектом?..

– Чжугэ Лян? – предположила я, решив, что вопрос адресован мне[12].

– В точку! Именно он. Что и ожидалось от нашей воспитательницы. Вот и мы разработали похожую систему. Формулу даже. Теперь занимаемся консультацией, пользуясь этой формулой.

– Распределяем человеческие ресурсы, прямо как в симуляторе. Ха-ха.

Неужели именно так стоит относиться к персонажам игры? Мне даже стало стыдно: как странно, должно быть, я выглядела раньше, когда испытывала сочувствие к героям романов. Мне казалось, что я такая же, как все, но оказалось, что это совсем не так.

От мыслей о прошлом меня начало клонить в сон. Или, наоборот, сонливость породила воспоминания о прошлом… Может, поэтому взрослые, когда выпьют, всегда начинают говорить о былых деньках, а потом отрубаются? Внезапно мысли стали разбегаться в разные стороны. Наверное, в этом тоже виноват алкоголь…

Прошлой ночью мне совершенно не спалось, и я и подумать не могла, что от вина меня будет так сильно клонить в сон. Я прилагала неимоверные усилия, чтобы держать открытыми так и норовившие закрыться глаза.

– Госпожа воспитательница, кажется, уже хочет спать, – заметил директор.

Неужели это так заметно? Хотя да, на этом этапе любой бы заметил.

– Сегодня первый день… а я ничего не делала… лишь ела да развлекалась…

– Ой, ну что ты. Сегодня наш последний день.

– Даже Иисус в свой последний день жизни побывал на пиру.

– Верно, даже приговоренных к смертной казни в последний день хорошо кормят.

Супруги встали и начали убирать со стола. Я тоже встала, чтобы помочь, но они лишь отмахнулись от меня. Я уселась обратно. От нечего делать уткнулась носом в опустевший стаканчик. Терпкий запах еще не успел развеяться и только сильнее нагонял на меня сонливость. Струйка вина, что бежала по краешку стакана, казалась такой красивой и естественной. Ужасно жаль, что придется его выкинуть.

И вот я все сидела и смотрела на то, как они прибираются, как вдруг кое-что вспомнила.

– А Хёгу…

– Он сам себя развлекает. Лучше просто оставить его в покое.

– Мы же тебе говорили. Тебе нужно простоприсматриватьза ним.

Директор и его жена говорили как единый организм. Любой бы понял, что они супруги.

– Получается, мне даже делать ничего не нужно.

– Вовсе нет. Всесовсемне так.

Они глядели на меня полными решительности глазами, и мне оставалось лишь кивнуть им в ответ.

– Может, закончим на сегодня? – предложила хозяйка с теплотой в глазах.

* * *

Если стоять лицом к длинному тоннелю, то слева буквой П будет располагаться кухня, а справа за углом – лестница, ведущая на второй этаж. Навеселе я поднялась по лестнице вслед за этими великодушными людьми.

– Чухэ, тебе можно только на второй этаж. Подниматься на третий и четвертый тебе ни к чему.

Со второго этажа я наконец смогла рассмотреть уходящую вниз гостиную. Отсюда она казалась еще просторнее, чем внизу. Одним взглядом можно было охватить и картины вдалеке, и диван, и окно. Глядя на все это, я испытала восхищение, несравнимое с тем, что я почувствовала, стоя внизу.

Где-то посреди коридора, вдоль которого тянулись перила, влево уходил еще один тоннель – там на углу располагалась ванная. Слева, в конце тоннеля, было гигантское окно, то самое тонированное, которое я заметила еще снаружи. На улице уже так стемнело, что за окном ничего нельзя было разглядеть.

Глядя на темный коридор, куда не проникал ни единый луч света, хозяйка сказала:

– Рядом с тем окном – комната Хёгу.

– Но туда лучше не соваться, – усмехнулся директор, посмотрев в ту же сторону.

– Ненароком зайдешь – сразу такой крик поднимается.

– Он самый настоящий король, понимаешь? Тиран.

Супруги, посмеиваясь, продолжали двигаться прямо по коридору, никуда не сворачивая. А я еле волочилась вслед за ними. В самом конце коридора находилась комната. Хозяйка толкнула дверь и подвинулась, чтобы уступить место мне. От подобной внимательности и заботы меня переполняла благодарность. Супруги встали по обе стороны от двери, отчего, проходя мимо них, я почувствовала себя ВИП-гостем.

Помещение было в два раза просторнее любой среднестатистической комнаты. В плане мебели здесь вполне удалось добиться минимализма: настенный стеллаж возле двери, по диагонали от него, на самом видном месте, – кровать, напротив кровати – окно, вырубленное в стене чуть выше человеческого роста, – вот и все, что здесь было. Черное постельное белье и покрывало того же цвета на фоне графитовых стен ярко отражали дизайнерскую концепцию этого дома.

На кровати, такой большой, что в нее легко можно было уместить сразу четверых, лежала красиво сложенная белоснежная одежда для сна. Я оставила свой рюкзак с худи на полке стеллажа и взяла в руки пижаму – супруги тут же закрыли дверь, не сказав ни слова. Вот насколько они проницательные люди.

В любой другой день я бы кое-как стянула с себя одежду и бросила куда-нибудь, но мне показалось, что в этом доме так делать не стоит, поэтому я аккуратно сложила ее на полке стеллажа. Пижама села на мне идеально, но я понимала, что она не моя, и не могла избавиться от странного чувства несоответствия, которое дарил мне незнакомый материал.

Переодевшись, я ненадолго присела на кровать, как вдруг послышался стук в дверь. «Войдите», – ответила я, и дверь отворилась – на пороге все так же стояли хозяева.

– Что-то случилось?..

– Нет, просто хотели проследить, как ты ложишься.

Мне даже на секунду показалось, будто я стала их приемной дочерью. От смущения я невольно опустила голову.

– Что вы, вам лучше…

– Скорее ложись. Ну же, – заныл директор, и я повиновалась.

Я легла в кровать, закуталась в одеяло до самого подбородка, и супруги выключили свет. По обе стороны от двери виднелось два размытых силуэта. Таких знакомых и наводящих тоску. Когда я училась в старших классах, мои родители точно так же заглядывали в мою комнату и выключали мне свет. То мгновенье теперь будто вновь ожило, и левую сторону груди сковало льдом. Супруги никак не могли знать о моих семейных обстоятельствах, и все же я без конца повторяла про себя: «Как хорошо, что я здесь оказалась». Хоть я и пришла сюда как няня, было такое чувство, будто нянчились на самом деле со мной.

Простыни

От подушки и одеяла, как и от вина, тянулся незнакомый мне аромат. Честно говоря, я не причисляю себя к чистюлям, скорее я из тех, кого успокаивает исходящий от постели слабый запах собственного тела перед сном. Обычно я бы всю ночь проворочалась из-за странных тактильных ощущений и запаха, но сейчас вопреки этому дискомфорту мои глаза без конца слипались.

Может, все дело в алкоголе? Я впервые чувствовала опьянение: хоть выпито было не так уж и много, но сонливость навалилась жуткая. Сам этот дом – безопасное место, так напоминающее неприступную крепость, а рядом находятся те, кто признает меня и дарит чувство защищенности. От этих ощущений мое тело начало медленно поглощаться кроватью. Рот, глаза, затем и вся голова постепенно утонули в глубине подушки. Быть в безопасности оказалось так приятно.

Супруги закрыли дверь без лишних слов. Окруженная запахом и мягкостью белья, я лежала в чужеродной темноте, не осознавая даже течения времени. Ничего же, если я усну? Стоило только подумать об этом, как я тут же погрузилась в сон, не сумев побороть тяжесть век.

* * *

Меня разбудил глухой стук. Кажется, мне снилось что-то очень ностальгическое, но в памяти сон почти не отложился. Я даже не могла сообразить, во сне или наяву услышала тот звук. Глаза мои были все еще закрыты, но я почувствовала, как по мне, разрезая тьму, скользнула полоска света.

Даже с открытыми глазами в комнате царила кромешная тьма. Мне захотелось в туалет. Надо было сходить до того, как лечь спать. А я уснула, не умывшись и не почистив зубы. У меня и возможности-то не было: супруги добродушно повели меня в комнату, и я спокойно последовала за ними. Теперь четко ясно одно: если бы я оказалась в менее безопасном месте, мне бы стоило проявить осторожность в отношении вина. Уж слишком оно вкусное, а потому может навлечь беду.

Я встала с кровати и пошарила рукой в поисках рюкзака, но его нигде не было. Точно помню, что положила его рядом с худи, но теперь там пусто. Внезапно из-за спины полился свет. Следуя глазами за его движущейся полоской, я осмотрела комнату. Рюкзака и след простыл. Неужели я оставила его на кухне? У меня даже не было возможности узнать, который час, поскольку телефон остался в сумке.

Я хотела открыть дверь, но она не поддалась. Я поворачивала ручку в форме буквы Г, дергала за нее, тянула – все без толку. С трудом отыскав выключатель, я нажала на него, но свет не включился. Если бы не позднее время, я бы уже позвала на помощь, но сейчас стояла одна в тишине и в темноте, совершенно сбитая с толку, не зная, во сне нахожусь или наяву.

Тяжелое гудение звоном отдалось в ушах. Вибрация усилилась, и дверь задребезжала сама по себе. Стук, скрип и другие механические звуки смешались воедино и сильно резали слух. Шум исходил не только от бьющегося в моей груди сердца. Топот ног, грохот открывающихся и закрывающихся дверей, завывание ветра – все смешалось в единый гул.

Я сидела на полу, когда полоска света снова очертила комнату. Свет этот проникал внутрь сквозь маленькое, менее пятидесяти сантиметров в высоту и ширину, окно. Я резко очнулась.

Это ведь второй этаж.

Окно располагалось гораздо выше уровня глаз. Я протянула руку и с трудом коснулась его, но открыть не смогла. Тут обрушился грохот, будто кто-то начал катать по полу шарики, нет, скорее огромные валуны. Послышалась череда ударов, а между тем сквозь окно снова проникла полоска света, только на этот раз она двигалась абсолютно хаотично. Интервал и направление ее каждый раз менялись. Словно кто-то пытался выследить меня.

Раздался вопль. Где-то вдалеке закричал ребенок, и я тут же подскочила, как пружинка, метнулась к двери и снова стала дергать за ручку. Дверь по-прежнему не поддавалась, лишь немного гремела. В отчаянии я заколотила по ней ногами. «Хёгу! Хёгу! Все хорошо! Не переживай, твоя воспитательница… в общем, я приду к тебе!» – прокричала я. Даже дверь в свою комнату открыть не могла, но продолжала уверять Хёгу, что с ним все будет хорошо. Что же там творится? Хёгу, я иду к тебе. В этот раз во что бы то ни стало я справлюсь. Лиам! Нет… Хёгу!

Внезапно ручка со скрежетом дернулась. Все еще ничего не видя в темноте, я полностью сосредоточилась на приоткрывающейся скрипучей двери. Заняла выжидательную позицию. Дверь медленно отворилась. Внутрь проник бледный оранжевый свет. Я с силой сжала кулаки. Напрягла ноги, при этом расслабив поясницу и плечи, встала в стойку и затаила дыхание. Я не стану прятаться. Решительно приду на помощь Хёгу.

За дверью в бледном оранжевом свете, будто призрак, возникла тень, очень маленькая тень. Расслабив кулаки, я напрягла глаза и постепенно разглядела силуэт – им оказался Хёгу. Я с облегчением выдохнула. Мне показалось, что я наконец пришла в себя.

Дверь открылась, но мальчик по-прежнему молчал. В тишине мы глядели друг на друга. И тут Хёгу включил в комнате свет. Лампы на потолке залили светом комнату, выявляя четкие линии наших лиц. Я на мгновение сощурилась и, впустив воздух в легкие, с трудом открыла рот:

– Хёгу, с тобой все хорошо?

Глаза его сверкнули. Внимательно изучив меня, он спросил:

– Ты не плакала?

Вопрос был настолько не к месту, что я растерялась. Подумала, может, он так беспокоится обо мне. В голове крутилось множество мыслей: вдруг я еще не проснулась, вдруг это все еще сон?

Мальчик внимательно изучил мое лицо и, так и не дождавшись моего ответа, пробубнил про себя:

– Хм, да нет, не похоже. И почему говорят, что плакать нельзя? Все люди ведь плачут.

О чем вообще речь? Сказанное им настолько не имело смысла, что мне показалось, будто мое сознание опять успело отключиться. Сейчас явно не время для подобных разговоров…

Я пыталась найти подходящие слова, но тут Хёгу заговорил снова:

– Чем ты вообще тут занималась?

– Ну, я была в комнате…

Он выглядел таким спокойным, что мои тревоги вмиг улетучились и на их место пришел стыд.

Я выдержала паузу, чтобы перевести дух, и спросила:

– Ты никаких странных звуков не слышал? Крик, например… Или, может, свечение видел…

– Да, был какой-то странный звук.

– Правда? Получается, мне

– Кто-то ломился в дверь.

– А, это…

– А потом кто-то завыл.

А, о, ну… Я аж в мыслях своих запнулась. Дала слабину перед ребенком, даже с мыслями собраться не могла. И какая я после этого воспитательница?

– Дверь никак не открывалась. А потом… как открылась…

Мальчик раздраженно покачал головой и толкнул дверь.

– Онараздвижная. Ты дурочка, что ли?

Он специально выделил слово «раздвижная», в его тоне четко слышалось презрение. Я вновь уставилась на открытую дверь. Она, несомненно, была раздвижной. Ситуация заставила меня сомневаться в себе. Разве, когда я заходила в комнату, дверь открывалась именно так? Вроде бы нет, но, может, все дело в алкоголе… И все же я была не настолько пьяна. Неужели это был сон? И тут мое сознание резко прояснилось.

– Я слышала крики. Голос был детский, похожий на твой…

– И что? Ты плакала?

Я все еще не понимала, к чему он продолжает спрашивать, плакала ли я, но решила списать это на его возраст.

– Нет, слезы тут не помогут.

В свете ламп я увидела, как Хёгу кивнул. По его реакции было совершенно непонятно, о чем он думает.

– Бурная у тебя фантазия, конечно.

Мальчик развернулся и ушел. Я просунула голову в дверной проем – его уже и след простыл. Наверняка свернул в коридор и направился к себе в комнату, но как можно двигаться настолько бесшумно?

Как только я расслабилась, мне по новой захотелось в туалет. Открыв дверь в ванную, я сразу же поняла, что у меня случилось помешательство. Даже эта дверь была раздвижной. Несмотря на то что здесь не было никого, кроме меня, я испытала не менее сильное унижение, когда осознала свою глупость. Я решила спихнуть все на алкоголь, но должного успокоения мне это не принесло.

Может, как и сказал Хёгу, у меня слишком бурная фантазия? Вся проблема в тех звуках. По ощущениям, они доносились откуда-то неподалеку… Я начала терять доверие к самой себе: что, если я просто не до конца проснулась?

– Может, рядом стройка? – пробубнила я, покачав головой.

Я закрыла дверь и уже приспустила штаны, когда в дверь постучали.

– Да, одну минуту, – ответила я, решив, что это Хёгу.

Но стучать не переставали, и я снова как можно вежливее протянула:

– Да-да. – Настойчивый стук, если честно, уже начинал раздражать, но, решив, что ребенку срочно нужно было в туалет, я все-таки открыла дверь.

…Снаружи никого не было.

Я огляделась по сторонам, но так никого и не обнаружила. Я ведь точно слышала стук. Целых три раза. А тут никого. Зависнув на пару мгновений, я решила для начала удовлетворить свои природные позывы, а потом уже разбираться со всем остальным.

Когда я мыла руки, кто-то подошел к двери. Я открыла дверь, посчитав, что Хёгу просто подшутил надо мной, улучив нужный момент, однако снаружи по-прежнему никого не было. Темно и тихо. Я, конечно, почувствовала себя дурочкой, но закрывать глаза на эту выходку было бы как-то несправедливо.

На цыпочках я прокралась к комнате Хёгу. Не знаю, почему я так нервничала, но от напряжения даже пульс в икрах застучал. Я приковала все свое внимание к двери – тишина. Тогда я медленно согнула колени и подалась вперед, чтобы прислонить ухо к двери. За дверью было темно. Ни звуков, ни чьего-либо присутствия. Слышно было только, как бьется сердце в моей груди.

Может, тихонько позвать его? Или без всяких церемоний постучаться и спросить, зачем он все это делает? В раздумьях я едва не прислонилась лицом к двери, как вдруг что-то с грохотом упало, и от испуга я чуть не свалилась, потеряв равновесие. Я дернулась в сторону и сделала кувырок назад, как учат в дзюдо при падении. Странный звук донесся издалека, но я не могла понять, откуда именно. Будто кто-то бросил на землю тяжелый мешок. И правда, очень похоже на разбудивший меня шум.

Неужели только я это слышала? Но звук такой громкий и раздражающий, что такого просто не может быть. Любой бы проснулся, так почему, кроме меня, никто не обратил на него внимания? Или у меня слух обострился после того, как меня вырубило, и усталость как рукой сняло? Или рядом все-таки есть стройка? В таком случае все здесь уже привыкли к шуму… Мысли в моей голове спутались.

Произошедшее отбило всякое желание и дальше шпионить за Хёгу, так что я спустилась на первый этаж в поисках своего рюкзака. Второй этаж был хоть и тускло, но все же освещен, в то время как первый утопал в темноте. Мои глаза привыкли к ней, но, кроме грубых очертаний, я все равно больше не могла ничего различить. Оставалось только двигаться, прислонившись к стене.

Рюкзак обнаружился на кухне. Мобильной связи по-прежнему не было, но время, слава богу, можно было проверить. Пять утра – еще слишком рано, чтобы начать свой день, но поздно, чтобы обратно лечь спать. Вместо этого я впервые за долгое время решила сделать запись в дневнике. Вчерашний день был невообразимым и вместе с тем столь хорошим, что хотелось написать хоть что-нибудь. Я была рада, что могу оставить заметку на телефоне и без интернета.

Я схватила рюкзак и уже направилась к себе, когда случайно обратила внимание на дверь. По неизвестной причине меня охватила тревога. Я сделала глубокий вдох, размяла пальцы и открыла ее, затем опять закрыла и снова открыла – и так несколько раз, но ничего странного не обнаружила. И все же зудящее чувство не уходило. Неужели я настолько захмелела от небольшого количества вина, что даже тип двери определить не в силах? Неужели, выпив вино, люди всегда галлюцинации слышат и странные сны видят? От этих мыслей дрогнуло сердце и бросило в жар. Как ни посмотри, ужасно странная ночь.

Я снова выключила свет и легла в кровать, открыв приложение с заметками. Матрас и одеяло были, бесспорно, удобными, но все же чужими. Мое тело само собой затягивало в пространство между ними, будто бы засасывало внутрь, и я все никак не могла к этому приспособиться.

Пока я записывала все, что крутилось в голове, время пролетело незаметно. Пора бы уже и солнцу взойти, но на это даже намека не было. Я резко повернулась к окну. В комнате было как-то чересчур темно.

Я снова включила свет, подошла к окну и тщательно осмотрела его. Окно располагалось выше моей головы, а еще было окутано враждебной темнотой: то ли его занавесили блэкаут-шторой, то ли закрасили,

Тень сомнения постепенно сгущалась надо мной. Настоящим ли было то сияние? То ли окно я видела посреди ночи, что и сейчас? И что это были за звуки? Вчера я однозначно видела самую обычную дверь, а теперь она превратилась в раздвижную. Ну не может же она за ночь поменяться! Не может быть, чтобы это произошло автоматически, пока я спала. Действительно ли я просто ошиблась, правда ли, что все это из-за вина? Неужели алкоголь может порождать иллюзии и слуховые галлюцинации? А что, если я видела призрака или вроде того? Да нет, не может быть.

Пока я копошилась в клубке своих мыслей, снаружи послышались торопливые шаги. Неужели и это тоже?.. Я спешно переоделась и вышла наружу – трудолюбивые супруги уже собирались на работу. Конечно, мне повезло встать вовремя, чтобы проводить их, но гораздо большее облегчение мне принесла возможность убедиться в том, что те звуки мне не почудились.

Пока я сомневалась, нужна ли им моя помощь, хозяйка заметила меня и подошла ближе с еще более сияющим лицом, чем вчера.

– Боже, мы слишком шумные? Иди поспи еще.

Этой ночью я и так пережила нечто очень странное и мучилась в догадках, привиделось мне все это или нет, а теперь, услышав столь неожиданно теплые слова, я еле сдерживала ком в горле. Со мной уже давно не говорили так нежно, как обычно говорят мамы. Я почувствовала, что разревусь сразу же, как только открою рот, поэтому продолжала молча стоять, крепко вцепившись в пояс штанов. К счастью, супруги были очень заняты сборами и не заметили моего состояния.

От одного лишь слова этой женщины все, что уже некоторое время роилось в моей душе, улетучилось. Я жила одна, поэтому все, что я слышала по утрам, – это будильник и голосовой помощник со стальным тембром. А в теплых словах, произнесенных человеческим голосом с утра, оказывается, содержится столько силы.

Наконец я с трудом прочистила горло и спросила:

– Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

– Ну что вы такое говорите. Отдыхайте, госпожа воспитательница, – спешно покачал головой директор.

– Я же тебе говорила. Ты не горничная и не кухарка. Подобного от тебя не требуется, – решительно заявила Чин Игён.

– Вы же воспитательница для нас. Поэтому мы должны всячески о вас заботиться, – уверенным кивком согласился с ней муж.

Хозяева, конечно, сказали мне отдыхать, но я по-прежнему крутилась подле них. Так мне было спокойнее. Между тем супруги быстро и виртуозно завершили сборы и направились к входной двери.

– Извините…

Превозмогая себя, я окликнула их и расспросила о прошлой ночи. Вместо подробных расспросов я решила кратко пересказать случившееся и поинтересовалась, слышали или видели ли они что-нибудь необычное.

Хозяйка нахмурилась в задумчивости и произнесла:

– Не знаю, может, все дело в том, что это частный дом?..

– Видимо, вино у Чухэ идет не очень хорошо, да? – Замечание Со Помсу рассмешило его жену. Они вновь направились к двери, но я не отпускала их.

Я молча схватилась за них, не понимая, как мне быть. На их лицах все четче и четче отражалось недоумение.

– А что, если это призраки или…

Чтобы произнести это вслух, мне понадобилась недюжинная смелость. Супруги взглянули друг на друга и залились громким смехом.

Директор с восхищением заметил:

– Вау, а подводка-то была хороша! Я все пытался понять, о чем речь, а тут на тебе. Ха-ха, ну браво, браво!

Я невольно рассмеялась вместе с ними. Веселье, однако, моментально превратилось в стыд.

– Спасибо, что рассмешила нас в такую рань. Лучше утра перед работой у нас еще не было. Хорошее настроение на весь день благодаря тебе!

После этого супруги вышли из дома. Пересекая двор и направляясь к воротам, они выглядели вполне обыденно. Стоило им подойти ближе, и ворота сразу же автоматически открылись и выпустили их наружу.

«Какие еще призраки?» – от досады я покачала головой. Глядя на проглядывающие сквозь закрывающиеся ворота утренние лучи весеннего солнца, я усмехнулась сама себе.

Миновав длинный, тесный с четырех сторон тоннель, я вошла в гостиную и уловила шуршание за спиной. Обернувшись, я увидела Хёгу – тот копошился на кухне. Да уж, как бы то ни было, а никаких видений или слуховых галлюцинаций у меня не было. Просто опьянение и усталость наложились друг на друга, и мне все это привиделось, как бывает при сонном параличе. Я решительно стряхнула руками остатки мурашек, бегающих по коже.

Как мне и сказали, Хёгу отлично со всем справлялся в одиночку. Мальчик достал контейнер, разогрел его в микроволновке, взял из холодильника напиток и приступил к еде. Он сидел спиной к гостиной, а я тихо глядела на него – время от времени перед глазами всплывал образ Лиама. Так же, как и тогда, когда Хёгу играл с землей.

Я решила взять себя в руки.

– Точно, – вырвалось у меня вслух, – Лиам навсегда в моем сердце. Пора прийти в себя. Я же не просто так сюда пришла, а ради себя самой. Это не более чем возможность начать все сначала и рассчитаться с собственным долгом.

Таким образом я успокоила себя и восполнила запас решимости в душе.

С этого момента нас только двое: Хёгу и я, такова реальность. Пока мы вдвоем, я должна полностью сосредоточиться на нем. Так я смогу многого добиться. Я должна вернуть Хёгу все то добро, что дали мне директор и хозяйка. Этого будет достаточно. Все, что требуется, – это концентрация. Мне не нужно пытаться прыгнуть выше головы. Достаточно просто быть рядом. Главное, чтобы все прошло гладко и без эксцессов. Вот и все.

Мне нужно было обогнуть стол и самого Хёгу, чтобы иметь возможность взглянуть ему в глаза. Вроде бы ничего такого, но мне потребовалось собрать всю волю в кулак. В этот момент стол казался слишком длинным. Я хотела выглядеть спокойной и естественной, но ноги предательски не слушались.

С горем пополам я приблизилась к мальчику и окинула его взглядом. Хёгу жевал еду, сосредоточенно читая книгу. Я долго смотрела на него и думала, что он хотя бы раз оторвется от чтения и взглянет на меня, но этого так и не произошло.

– Тебе что-нибудь нужно? Воды?

Мальчик подцепил вилкой из особого материала сгусток питательных

– Что будешь делать после? Чем бы нам с тобой заняться сегодня?..

В душе мне так и хотелось сказать ему: «Мы с тобой только познакомились, за что ты так со мной?», но на деле с губ слетело совсем другое. Мне показалось, что если не сейчас, то шанса сблизиться с Хёгу у меня больше не будет, поэтому я положила локти на стол и наклонилась в его сторону. Но он все так же игнорировал меня.

Поскольку я гораздо старше, с моей стороны было бы правильно сделать столько первых шагов, сколько потребуется.

– Что читаешь? Расскажи мне, о чем…

– Да чтоб тебя! – процедил он и направил на меня взгляд, такой же холодный, как и вчера. От неожиданности у меня пропал дар речи – лишь подбородок дрожал. – Иди сама себя развлекай.

На мгновение мне почудилось, будто это сказала я. Голова опустела, тело застыло. Я стояла, не зная, как реагировать, Хёгу же коротко вздохнул и прибавил:

– Тебе что, скучно? Развлечь тебя?

Насмешка в его словах меня, несомненно, задела, но я не хотела показаться уязвленной и резко опустилась на стул. Вот это цинизм! Меня одновременно удивляло и настораживало то, насколько он отличался от Лиама. Оказывается, дети все такие разные, впрочем, с людьми ведь всегда так: каждый из нас существо уникальное. Эта мысль меня невольно рассмешила.

Я откинулась на спинку стула и снова уставилась на мальчика.

– Да нет, ты прав. Все верно сказал.

После этих слов я встала и вышла из кухни; Хёгу тем временем даже не удостоил меня взглядом.

Я поплелась в гостиную и плюхнулась на пол в самом углу. Он был идеально чистым, ни пылинки, как и говорила хозяйка. Мобильной связи по-прежнему не было. Воздух был теплым, а пол – прохладным. Картины на стене вызывали неприятные ощущения. День стоял ясный, но в доме было темно, отчего возникал диссонанс. Я ни о чем не думала, буквально только и делала, что смотрела в одну точку.

Чем обычно занимаются в такой ситуации? Телефон без сигнала превратился в бесполезный кирпич, мальчишка явно со мной никаких дел иметь не хотел, так что заняться мне было абсолютно нечем. Даже почитать внезапно захотелось. Когда-то давно чтение было моим самым любимым занятием, но за два с лишним года я не притронулась ни к одной книге.

Я ничего не делала, хоть и не переставала задаваться вопросом, нормально ли это, и в какой-то момент, кажется, успела провалиться в сон. Меня резко разбудила вибрация вентиляционной системы, и я огляделась вокруг – ничего не случилось. Малыш же куда-то испарился.

Мне было жутко неудобно оттого, что я, как говорится, пришла на все готовенькое и получила кучу денег абсолютно ни за что. Как бы то ни было, я направилась в уже привычную мне ванную на втором этаже и на всякий случай оставила дверь открытой. Тяжело объяснить, что я чувствовала: то ли беспокойство о том, что вчерашняя ночь повторится, то ли предвкушение того, что это произойдет. Так я и стояла – в ужасно неудобной позе, согнувшись в три погибели и не отпуская дверную ручку.

Вокруг было тихо и спокойно, но только я собралась сесть на унитаз, как раздался стук, и я тут же распахнула дверь. Я была почти без штанов, но это меня ни капельки не волновало. В любом случае я предполагала, что в дверь снова постучат, и думала, что это сделает Хёгу. И длительность, и ритм – все было в точности так же, как вчера.

Однако снаружи никого не оказалось. Ни удаляющегося топота, ни единого следа чужого присутствия. Я открыла дверь, едва заслышав стук, нет, даже одновременно с ним, но все равно никого не обнаружила.

Теперь уже было не до шуток. Я пописала с открытой настежь дверью. В голову пришла мысль, что, возможно, этот феномен возникает только при определенных обстоятельствах, поэтому я специально закрыла дверь и повторила свою предыдущую позу. В этот раз было тихо.

Я не могла понять, в чем проблема: в пространстве, во мне самой, во мне в этом пространстве или в чем-то другом. На меня нахлынуло явное чувство тревоги. Пока мыла руки и смотрела на себя в зеркало, я снова погрузилась в раздумья. Может, проблема все-таки во мне? Но что конкретно не так? Я пристально вгляделась в собственные зрачки, как вдруг свет моргнул и выключился – ванная погрузилась во тьму.

Сквозь приоткрытую дверь проскользнул луч света. Я подлетела к двери и осмотрела коридор – ничего, кроме тоннеля. Окно на этаже было только одно – за углом в конце коридора, прямо возле комнаты Хёгу, но свет не мог проникнуть сюда аж оттуда.

Я поспешила в комнату для гостей, которую мне выделили. Как только я вошла, по комнате снова скользнула полоска света. Я тщательно осмотрела окно: в тонированном покрытии не было ни единой бреши, через которую свет мог бы проникнуть внутрь.

Кроме как розыгрышем со стороны Хёгу объяснить это невозможно. Очевидно, что это мальчишка издевается надо мной. Получается, он намеренно не сближается со мной, держит дистанцию и наслаждается всем этим процессом – другого объяснения я не нашла.

В конце концов я решила встретиться с этим расчетливым мальчишкой лицом к лицу. По пути в его комнату я выглянула во двор из окна, но Хёгу там не оказалось. После того как он постучал в туалет, у него, очевидно, был один путь отступления – спрятаться в своей комнате. Только этот вариант казался разумным.

Может, он хочет поиграть? А что, если его недавний вопрос – «Тебе что, скучно? Развлечь тебя?» – был лишь приманкой? У меня в голове крутилось множество мыслей, но в итоге я просто взяла и постучала в дверь, позвав его по имени. В ответ – тишина.

«Наверняка эта тоже раздвижная», – предположила я и медленно повернула ручку, слегка потянув дверь в сторону. Та понемногу открылась, и сквозь проем показалась комната. Я удивилась, почему внутри так темно, а оказалось, что стены были выкрашены в черный.

В комнате проступили очертания мальчика. Он притворялся, будто вовсе не разыгрывал меня, и это должно было бы вызвать улыбку, но у меня по какой-то причине перехватило дыхание и сильно сдавило грудь. Чем шире открывалась дверь, тем быстрее билось мое сердце. Я переживала о том, как мне стоит отреагировать. А вдруг мальчишка начнет строить из себя невинность, что

Дверь открылась на один сантиметр, пять, десять – и тут я столкнулась с ним взглядом.

– А-а-а!!!

Как только наши глаза встретились, мальчик пронзительно заверещал.

Голос его атаковал мои уши с разрушительной силой неведомых масштабов. Хёгу кричал, лицо его исказилось, будто раскололось на части. От этого вопля, упорно врезающегося мне в уши, помутилось сознание. Я осела на пол и затараторила: «Прости, прости». А после в отчаянии убежала прочь.

Я смогла немного перевести дух, только когда вбежала к себе в комнату. Мне срочно нужно было прижаться к чему-нибудь, и вцепилась я не в великолепные подушки или одеяло, а в свой рюкзак. Именно этот старый, ничем не пахнущий грязный рюкзак дарил мне чувство безопасности.

Вот так я и просидела довольно долгое время на полу в обнимку с моим неодушевленным другом. И именно благодаря этому старому другу, с которым мы всегда были вместе и дожили до сегодняшнего дня, я смогла немного успокоиться.

Чтобы прийти в себя и постепенно выровнять дыхание, мне понадобилось достаточно много времени. Недавняя ситуация, которую я не успела осознать на месте, наконец начала постепенно выстраиваться в моей голове в единую линию, и я мысленно разделила все детали на две группы: то, что я понимаю на уровне логики, и то, что я понимаю на уровне чувств. А это означало, что во мне постепенно начинал закипать гнев.

Если расставить все по полочкам, получается следующее. Глаза мальчика смотрели прямо на меня. В руке он держал заточенное, отливающее серебром бритвенное лезвие. Оно было острее канцелярского ножа и пугающе мерцало на свету. И этим инструментом мальчик с характерным хрустом точил карандаш. Он затачивал кончик карандаша не обычной точилкой, а самым натуральным бритвенным лезвием, и звук, с которым он это делал, будто резал само пространство. Сотворенное лезвием острие было таким тонким, что само превратилось в холодное оружие.

Мальчик закричал даже не сразу после того, как я открыла дверь. Он все это время сидел с лезвием в руках, точил карандаш, смотрел, как открывается дверь, смотрел на меня. Специально выждал момент, когда я поймаю его взгляд, и только тогда уже закричал. Он настолько идеально подгадал момент, что меня аж в дрожь бросило. Словно он точно рассчитал, в какой момент мой страх достигнет наивысшей точки. Может, дело в шоке, но свет, отразившийся на кончике лезвия в его руках, попал мне прямо в сердце, вклинился в мой мозг настолько глубоко, что я даже не подумала о побеге.

Надо же: чем больше я думала, тем сильнее росло мое восхищение. Меня поражала расчетливость этого мальчишки и злила его нахальность. Он ведь мог повести себя совершенно иначе, когда я открывала дверь или даже до того, как я постучалась к нему и позвала его. Можно было сделать что угодно, но он решил завизжать – от мысли, что Хёгу пошел на такое, чтобы вывести меня из себя, внутри все запылало от негодования. Что ж, может, в комнате сокрыта какая-нибудь важная тайна, но внутри были только несколько остро заточенных карандашей, разрисованные стены цвета бездонной пустоты и обрамленные рисунки насекомых и животных. Этот мальчишка что, получает удовольствие от того, как поступает со мной?

Я испугалась настолько, что у меня даже глаз дергаться начал, бежала, будучи не в себе, и сказать-то толком ничего не успела, к моему огорчению. Даже про стук в дверь ванной совершенно позабыла. В такой ситуации это казалось неважным. Очевидно, что, если бы я и заговорила об этом, он бы и бровью не повел, сразу какую-нибудь отмазку выдумал. Опять пришлось бы выслушивать, как он с пренебрежением называет меня дурой. Только зря слова растрачивать – он все равно найдет очередной предлог, чтобы высмеять меня. Поэтому я решила, что будет лучше зарыть топор войны.

Придя в себя, я вышла из комнаты. В воздухе царило спокойствие. Я прошла мимо комнаты Хёгу, подошла к широкому окну и выглянула на улицу: мальчик сидел на корточках в саду и ковырялся в земле, как и в первый раз, когда я его увидела. Пока наблюдала за ним, я ощутила, как где-то в районе солнечного сплетения разлилось тепло.

– Эх, боже, – невольно выдохнула я.

Да, я очень плохо поступила. За столь короткое время я успела обидеться на маленького ребенка, возмутиться его поведением, снова испытать угрызения совести, и вплоть до того, что мое лицо теперь горело от стыда. В конце концов, вся эта суматоха произошла лишь внутри меня.

На улице было тихо, спокойно и ясно – ни ветра, ни облачка. Мне было достаточно лишь издалека присматривать за Хёгу и надеяться, что с ним все будет в порядке, но ничего не делать и ни о чем не беспокоиться – понятия все-таки разные. Именно поэтому я не могла выкинуть из головы переживания о необъяснимых звуках и свечении с прошлой ночи.

Пока я не отрываясь смотрела на голубое, цвета мороженого со вкусом содовой, небо и следила за ходом собственных мыслей, мой затылок резко охватило нестерпимой дрожью, а тело парализовало.

Неужели я все-таки сошла с ума?

А что, если это действительно были галлюцинации?..

Сломя голову я понеслась обратно в комнату, прижала к себе рюкзак и рухнула на пол, даже не включив свет. Меня била дрожь, настолько сильная, что я и пальцем пошевелить не могла. Неужели я правда странная? Или все же не странная? Или я ошибаюсь, что не странная? На основе каких ощущений я сужу о ситуации? Что я вообще знаю? И правда ли то, что я знаю?

Я пялилась в темноту, не смыкая глаз, потом сфокусировалась на потолке, который толком не могла рассмотреть. Бледные видения пронеслись в пустоте. Небо, меняющее цвет с наступлением нового сезона, листва, качающаяся на ветру, бабочки, спрятавшиеся меж листьев, улыбающийся мне Лиам.

Мое прошлое и мои воспоминания, которые я так и не смогла преодолеть, как ни убеждала себя в обратном, снова вцепились в меня, встрепенули, привели в чувство. Я была уверена только в одном – я все еще не преодолела их. Былые дни без конца мелькали перед глазами. Конечности онемели, темнота вокруг сгустилась, а время будто бы повернулось вспять. В голове я кричала, просила мысли остановиться, но, вопреки желанию, неконтролируемо возвращалась к далекому прошлому.

Лиаму

Давно же я тебе не писала. Хотя нет, кажется, я впервые пишу тебе.

Прости, что мне понадобилось для этого так много времени. Я просто не могла написать.

Но теперь я решила все преодолеть. Поэтому только сейчас смогла наконец набраться смелости.

Я во всем отстаю, утопаю в унынии, корю себя, живу в ненависти и отвращении к ни в чем не повинным людям и знаю, что ты больше всех не хотел бы этого. Я знаю, что ты больше всех желал мне хорошей жизни.

Знаю, но… Но у меня не получалось. Я не могла так легко простить себя, не могла так легко сдаться, не могла так легко все забыть и бросить.

Сегодня я пришла в один дом. Его обитатели из тех, кто оставляет след в истории и вызывает уважение. Сам дом тоже довольно необычный, но люди еще более удивительные. В них восхищает все: и отношение к жизни, и взгляд на мир. Я даже подумала, что в будущем хочу стать такой, как они. Вот так, размышляя о себе «в будущем», я и решилась написать тебе письмо, Лиам. Именно эти люди сподвигли написать тебе. Я им очень благодарна.

Здесь я встретила мальчика по имени Хёгу. Вы с ним одного возраста. Он бы тебе понр… Нет. Он бы тебе совсем не понравился. Если честно, он не такой, как мы с тобой.

И все же в нем я часто вижу тебя. Я правда очень часто о тебе вспоминаю. Прости, что поначалу пыталась забыть тебя. Я просто считала, что должна сосредоточиться только на Хёгу.

А сейчас я наконец поняла, что ты всегда будешь рядом. Я это чувствую и теперь прекрасно осознаю.

Поэтому отныне я больше не буду плакать и возьму себя в руки.

Всего один день – и я сразу же восстановлюсь в университете. Я ведь удостоилась щедрой финансовой поддержки. Кто еще будет меня так баловать? Не знаю, как отплатить им.

Теперь я буду учиться и, возможно, смогу выбрать другую специальность, а насчет мести… Пока не знаю, не уверена. Мне кажется, я не смогу сдаться так просто. Но думаю, что это уже неплохой старт, ведь я решила отпустить прошлое, как того хотели бы ты, тетя Минсо и дядя Арон.

Отныне я оставляю позади всю грусть и концентрируюсь на том, что я выжила, исцеляюсь и нахожу силы на это. Кажется, будто ты вернул мне голос.

Сейчас рассвет, и еще дня не прошло, как я оказалась в этом странном доме, но уже чувствую, как ты вернул мне голос, Лиам.

Я больше не буду зацикливаться.

Пускай прошлое так и не смогло кануть в небытие, но я больше не буду пытаться его забыть.

В будущем я обязательно буду помогать тем, кто оказался в беде так же, как ты, твои мама и папа, мои мама и папа и обитатели этого дома.

Теперь я тоже буду жить счастливой жизнью! Я думала, что успела забыть о том, что такое счастье, но я отыщу его заново, потихоньку.

И разделю его с другими. Давай разделим его с тобой.

Если однажды я окажусь там же, где и ты, если мы встретимся… Тогда и ты мне улыбнешься.

Из удобной, но при этом все же неуютной кровати

Из центра города, где не ловит связь

Из утра, когда никак не получается уснуть

Вспоминая о тебе, Лиам

Твоя Чухэ

Часть II. Солнце спряталось за тучей

В детстве я была самой настоящей ходячей катастрофой. Прыгала с качелей прямиком лицом в песочницу, ходила, шатаясь, по лестничным перилам, а потом при спуске срывалась с них и кубарем летела вниз, спрыгивала на ходу с каруселей, кидалась на огромных собак, влезала в драки с крупными мальчишками старше меня – в общем, без конца влипала в неприятности и при этом умудрялась не раниться по-настоящему.

Тело у меня крепкое, и энергии было хоть отбавляй. Я лазила по деревьям за всякими насекомыми и животными вроде бурундуков и кукушек и тащила их в дом. А потом, когда они в итоге сбегали (что происходило довольно часто), я всех на уши поднимала с поисками. Тогда мне было около шести-семи лет. С раннего детства, воспоминаний о котором уже не осталось, я вдоль и поперек излазила весь район, как настоящая пацанка, благодаря чему прославилась среди местных как «девчонка не робкого десятка» и время от времени слышала в свой адрес недоуменное: «Разве может девочка себя так вести?»

– Вот умора. И какой тогда должна быть девочка?

Папа ругал этих людей в ответ, мама же реагировала вполне спокойно. Я постоянно влипала в большие или маленькие передряги, но, даже если появлялась дома с ранами на теле, мама с папой лишь говорили: «Все нормально», обрабатывали ушибы мазью и забинтовывали их да пару раз по попе шлепали. В какой-то момент папа даже достал мне защиту на локти и колени, а потом и боксерские перчатки с грушей. Оглядываясь назад, я думаю, что они не были спокойны за меня, просто изо всех сил старались не выдать своего беспокойства.

Однажды, когда меня сбила машина, я тоже очень сильно испугалась. Но не потому, что сбила машина, а потому, что мама отреагировала совершенно несвойственным ей образом. Все произошло на двухполосном железнодорожном переезде возле нашего дома, когда я возвращалась домой из детского сада. Воспитательница подавала очень неоднозначные сигналы, без конца говорила то «идите», то «не идите», вот шестилетняя я и понеслась вперед на радостях. Но такси все же оказалось быстрее – и мое легкое тельце взмыло вверх.

Я распласталась на горячем асфальте, как на одеяле, а потом стала медленно подниматься – небо в этот момент было чистым, а мир вокруг тихим, никто ни единого слова не произнес. Мои друзья, учительница и водитель такси застыли как вкопанные. Все, кто присутствовал на месте происшествия, будто сломались, и только я казалась в полном порядке.

На самом деле больно мне не было, но учительница сгребла меня в охапку и побежала к нашему дому, что располагался в тридцати метрах от переезда. Мама в тот момент была со своими друзьями, и, едва завидев меня, все поняла, накинулась с объятиями и зарыдала, упав на колени.

Не только мама, но и воспитательница, знакомые тетушки из района и даже водитель такси – все очень беспокоились о последствиях, поэтому меня насильно потащили в больницу, пусть я и кричала, что со мной все в порядке. До сих пор помню, что тогда сказал доктор после всех анализов:

– Это у нее врожденное. И выносливость ее, и рефлексы.

Он сказал, что я инстинктивно сгруппировалась при падении, благодаря чему не получила никаких повреждений, кроме разве что слегка ободранных локтей. Смысл его слов дошел до остальных только после того, как он заверил, что причин для беспокойства никаких нет.

– Я знал. Мою дочку ничем не сломить.

Еще и пары часов не прошло после аварии, я только-только пришла из больницы, а папа схватил меня, закружил в воздухе… и в конце концов получил по спине от мамы. А после самодовольно заявил, что я вся пошла в него. Сказал, что в Америке был человек по имени Бастер, в точности как я, и потом еще долгое время звал меня этим прозвищем[13], пока мама не сказала, что оно похоже на собачью кличку.

Не знаю, какое отношение это имело к произошедшему, но папа в тот день заявил, что настало время научить меня пускать настоящие фейерверки, и однажды вечером, когда солнце окончательно село за горизонт, взял меня с собой на улицу. В общем, папа стал первым жильцом из нашего многоквартирного дома, кто на общественном газоне устроил соревнование по чвибуллори[14].

Если подумать, я была прямо-таки королевой опозданий. До школы было пять минут пешком, но я добиралась до нее все полчаса. Каждый день дорога представлялась мне совершенно иной, поэтому я тратила много времени на то, чтобы изучить все вокруг. Трогала деревья, садилась посреди дороги и рассматривала цветы, иногда засохшие листья, а иногда и капельки воды, собравшиеся на них, смотрела на букашек, сидящих на травинках, и тех, что ползали глубоко в траве, на птиц, собак и кошек, а потом уже двигалась дальше.

После уроков я тоже не сразу шла домой. Вместо этого я наблюдала за детьми, а также за мамами и папами, что приходили за ними, пока во дворе не оставалось ни одного ребенка. До сих пор не знаю, зачем я это делала, и все же, глядя на них, у меня улучшалось настроение. Но это абсолютно не значило, что я завидовала этим детям или расстраивалась и грустила оттого, что мои собственные родители меня не забирали. Я сама сказала им, чтобы они не приходили за мной. Просто мне нравилось наблюдать. Вот и все.

Обычно я вела наблюдение, повиснув вверх тормашками на железных перилах, а когда спрыгивала вниз, прилившая к голове кровь снова разливалась по рукам и ногам, щекоча прохладой, – это чувство мне тоже очень нравилось. Были мальчики и девочки постарше, которые садились в желтый микроавтобус, что останавливался возле школы, и мне было их даже немного жаль.

Путь домой складывался аналогичным образом. Одна и та же дорога каждый день открывалась для меня вновь. В зависимости от погоды, сезона, небольшой разницы во времени и даже прохожих. Скучать мне было некогда. Каждое мгновение мне было так весело, что я даже не замечала, как добиралась домой.

Дома, неважно, были там мама с папой или нет, я читала книжки, в перерывах жевала что-нибудь, потом опять читала – в общем, отлично проводила время наедине с собой. Я перечитала все, что было в доме. В каждой книге, пускай даже непонятной или сложной, мне удавалось находить что-то интересное. Одни и те же слова каждый раз воспринимались по-разному: узнав, что будет дальше, я снова перечитывала то, что было выше, и впечатление от первого чтения кардинально менялось. Совсем как дорога от дома до школы и обратно.

Даже внезапный ливень не становился помехой. Пока множество родителей ждали своих чад, стоя возле школы с зонтиком в руках, я пробиралась между ними и бежала так, словно уклоняюсь от капель дождя. Я бродила по округе и наблюдала за лягушками, смотрела на бабочек, что прятались от дождя в листве, возвращала в землю червей, оказавшихся посреди дороги. А когда, промокнув до нитки, возвращалась домой, едва завидев лужу, тут же плюхалась в нее попой и подолгу играла в воде.

Мама с папой, как и в других семьях, тоже несколько раз приходили за мной с зонтиками. Но я успевала испариться еще до того, как родители появлялись у школы, поэтому каждый раз они лишь впустую тратили свое время. В итоге папа просто купил мне рюкзак с водонепроницаемым покрытием.

В один из таких дождливых дней я обнаружила лужу по колено глубиной и весело плескалась в ней, как и всегда. Услышав невнятное брюзжание, я обернулась – женщина в возрасте где-то между бабулей и тетушкой морщилась, глядя на меня.

– Ты почему все время в дождь одна тут слоняешься?

На женщине был розовый дождевик, и вела она себя так, будто разговаривала со своей маленькой собачкой в таком же дождевике, но слова эти точно предназначались для моих ушей.

Из-за дождя я не могла даже глаза поднять, хотя на тех, кто разговаривает подобным образом, в общем-то и смотреть совсем не хочется. Я старалась не обращать на нее внимания и продолжала плескаться в своей луже.

– Ты что, на дополнительные занятия совсем не ходишь?

Краем уха я все слышала, но специально не смотрела на нее и не отвечала ей, наслаждаясь своей игрой. Точнее, я изо всех сил пыталась игнорировать ее. Наконец женщина удалилась, цокнув языком, а мне стало скучно, и я пошла домой.

А еще я тогда твердо решила ни за что в жизни не ходить на дополнительные занятия.

По мере того как из-за низкого уровня безопасности одна за другой начали исчезать детские площадки с песочницами, площадки в нашем районе от входа до самой горки небрежно огородили лентой с надписью «Безопасность превыше всего», сделанной красными буквами. Мне было так жалко глядеть на обтянутые лентой лазалку и карусель – казалось, будто их взяли в заложники.

В конце концов рядом с домом не подверглась уничтожению всего одна площадка с песочницей: она находилась в пяти минутах ходьбы, что, конечно, было сравнимо с вечностью, но я все равно неслась туда на всех парах и

Я не могла понять, чем всем так нравятся плюшевые игрушки и лего, – наверное, потому, что гораздо больше любила воду и грязь. А еще, в отличие от своих сверстников, я никогда не мучила насекомых и животных. Сама не знаю почему. Может, потому, что я тогда еще не сформировалась? Или потому, что у меня не было четких внешних и внутренних границ?

Время от времени ночью мы всей семьей ходили гулять, и папа совал мне в руки карманный фонарик, который мы называли «Флэш»[15]. Он мне тоже очень нравился. Фонарик ярко освещал темноту ночной дороги, и однажды я даже начала желать, чтобы он смог достать до луны или звезд. После того как я узнала о концепции скорости света, я постоянно светила им в небо, но с функционалом «Флэша» так ничего и не добилась.

Мои сверстники просто фанатели от мультиков, а мне, если честно, было не особо интересно. Я по-прежнему считала, что вода и грязь гораздо более занимательны. Мультики по сравнению с водой, грязью и даже книгами были слишком идеальными, а еще от них нельзя было оторваться – обязательно необходимо смотреть до конца. Они не поддавались контролю: при просмотре тебя просто засасывало, и ты не мог ничего с этим сделать. Наверное, главная проблема в том, что их нельзя было остановить по собственному желанию.

А вот от книги можно было оторваться когда угодно. И от игр с водой. И от игр с землей.

Количество дополнительных занятий у моих одноклассников росло, и со стороны казалось, будто они находятся в вечной гонке со временем, ведь что странно: они даже в школе решали задания для репетиторов. А я все так же никуда дополнительно не ходила, даже шоу на английском не смотрела. Казалось, только у меня времени было в избытке.

Я стала реже бывать на детской площадке. Не знаю, просто стала больше проводить времени наедине с собой или с книгами. А книги я читала буквально везде и всюду. Изначально я специально пошла на детскую площадку и сдружилась с ребятами помладше, совсем малышами, собрала их вместе и стала читать им книжки. Если между ребятами случалась драка, я их разнимала; если приходил новенький, я помогала ему влиться в игру; если кто-то шкодил, я хорошенько его отчитывала. Но постепенно я сама стала реже там появляться, собиралось все больше незнакомых мне детей, и вскоре мне стало неуютно. С тех пор я начала просто проходить мимо.

А еще я перестала резвиться на улице в дождливые дни. Стала брать с собой зонт, поскольку больше не прельщало мочить книги. К тому же с водой играть можно было в общественной бане или, на худой конец, дома в ванной, что я и делала.

Наблюдать за детьми после школы я тоже прекратила. В какой-то момент это перестало вызывать во мне веселье. Хотя было бы правильнее сказать, что я весельерастеряла. В начальной школе мне нравилось то, как у детей разительно менялось лицо при виде родителей, а в средней – у всех детей, выходящих из школы, были абсолютно одинаковые угрюмые лица. Они постепенно превращались в людей, которые вынуждены таскаться в ненавистное им место.

В тот день я, как обычно, шла мимо детской площадки. Мой взгляд приковало существо, от которого отражался свет, я присмотрелась – это оказался человек. Мальчик, по всей видимости, только-только пошел в начальную школу; он был таким белым, что аж в глазах рябило, а волосы его буквально искрились золотом, отчего сияло и все его лицо. Я впервые увидела «белого» (кто бы мог подумать, что слово это будет настолько точным) человека и не могла оторвать от него глаз, как какая-то дикарка.

Я долгое время рассматривала его, сама того не замечая, как вдруг именно в этот момент мальчик повернул голову и наши взгляды встретились. Его зрачки даже не голубого, а замысловатого серо-зеленого цвета поглощали солнце и от этого светились еще ярче. Мальчик посмотрел на меня, а я была в таком восторге, что буквально утонула в его глазах.

Так мы какое-то время смотрели друг на друга. На деле не прошло и десяти секунд, но по ощущениям – несколько минут как не бывало. Потом я резко очнулась: осознав, что пялюсь на него слишком откровенно, и решив срочно предпринять что-нибудь, я закатила глаза, опустила нижнюю губу и повторила гримасу одного комедианта, которого как-то видела по телевизору. Мальчик тут же захихикал, и смех его напомнил шелест ветра в тростниковом поле.

Оказалось, что этот мальчик недавно переехал вместе с семьей в соседний дом. «Надо же, иностранцы и к нам забрались, – сказала я. – Волосы у него желтые, кожа – белоснежная, похож либо на ватную палочку, часть которой уже побывала в ухе, либо на пончик из клейкого риса с присыпкой, прожаренный лишь наполовину».

Услышав меня, папа поперхнулся водой. Мама тем временем похвалила мою остроумность, но предупредила, чтобы я не говорила так в присутствии людей. Папа заметил маме, что она когда-то вела себя так же, как и я, а мне – учащейся на третьем году средней школы – предложил, пока не поздно, организовать с мамой комедийный дуэт. Тут он как раз бросил взгляд на стикер на столе, весь исписанный пожеланиями для ночного перекуса, и, внимательно изучив меню, разразился диким хохотом. «Сразу видно, моя дочь!» – с довольным лицом заявил он, демонстрируя содержимое записки маме.

– Чухэ, расти скорее, чтобы выпить с папой винца.

Мама кивнула, выразив предположение, что во взрослом возрасте я с удовольствием буду пить вино.

Папа отлично умел свистеть. Иногда он даже выражал свои эмоции свистом, а не словами. Например, «ага» заменял на «фью!», а «нет» – на «фью-у?». Свистом он обозначал, нравится ему что-то или не нравится, им же выражал свои чувства, когда был подавлен или вымотан. Чтобы заявить о своем присутствии, он отбивал ритм ладонями и издавал особый звук.

Когда мама, папа и я делали что-то вместе, например складывали белье, ходили в ресторан или в магазин, папа постоянно напевал себе под нос и свистел. Я тоже начала повторять за ним с раннего детства и довольно неплохо научилась. На третьем году средней школы мне

В тот день я практиковалась в свисте, прямо как папа. Тогда по улице разносился особый запах, который бывает в ясную погоду и от которого становится хорошо на душе, а еще в тот день я увидела, как издеваются над светленьким малышом. Соседские дети резко выскочили и окружили его: с явной насмешкой стали показывать языки, корчить рожи и что-то кричать. Оказалось, что этого мальчика звали Лиам.

Тогда наши взгляды вновь столкнулись. Однако на этот раз его дымчатые, с вкраплениями зеленого и голубого глаза казались совершенно другими. Они растеряли весь свой блеск, словно покрылись пылью, потускнели, стали похожи на исцарапанный стеклянный шарик. Огонь в этом светленьком мальчике, что еще недавно хихикал в ответ на мою рожицу, потух. Окруженный насмешками других детей, он опустил глаза в пол. Совсем не так, как было, когда он увидел меня, а будто решил окончательно сдаться.

Кучка детей всячески показывала, что он чужой, дразнила его: мол, у него волосы желтые, кожа белая, глаза не того цвета, имя иностранное; называла чудовищем. В отличие от его, их лица и глаза горели ярким огнем. Они вращали своими глазками-бусинками без единой царапинки, высовывали свои алые язычки – в общем, веселились на полную.

Я тихонько приближалась к ним – в этот момент в голове крутилось множество мыслей, они плотно прилипли ко мне, как липнут от ветра листовки. Может, закричать? Или просто молча понаблюдать? Или обставить этих отборных негодяев, нанеся им внезапный удар? Я не могла просто пройти мимо. Как ни посмотри, это несправедливо. Ребенок потухает на глазах от всех этих мучений, пока сами мучители прямо-таки сияют.

Отодрав от себя эти липкие мысли одну за другой, среди множества решений я наконец выбрала одно – свист.

Фью – фью, фью-у – фью-у, фью-у – фью-у…

Сколько людей хотя бы раз в жизни видели, чтобы ученица средних классов застыла посреди улицы и изображала звук сирены? Шесть или семь детишек еще мгновение назад были полны энтузиазма, а теперь таращились на меня с застывшими лицами. На них наложился образ моих друзей из детского сада – они точно так же таращились на меня, когда произошла авария.

У меня отлично получилось перетянуть их внимание на себя. Поначалу кто-то даже пытался улыбаться, но прошло пять, десять, целых пятнадцать секунд, и их лица окаменели.

– Ты чего?.. – спросил один из знакомых мне мальчишек, сохраняя дистанцию.

Я перестала изображать сирену и оглядела всех ребят. Они стали потихоньку отходить назад. Пока они следили за реакцией друг друга, светленький мальчик по имени Лиам взглянул на меня.

– В нашем районе не место дискриминации, – с громким вздохом сказала я, глядя на детей сверху вниз. Они в ответ закатывали глаза, кривили рты, шевелили бровями. Не получив от них желаемого ответа, я повторила свою мысль еще раз:

– Говорю, нет у нас изгоев! Уяснили?!

Дети робко закивали. На некоторых лицах, конечно, так и читалось слово «нет», но спорить, к счастью, никто не стал. Еще бы, перед ними стоит человек в два раза выше и старше и с каменным лицом верещит, как сирена, – я наверняка казалась им страшной угрозой.

Лиам поднял голову и стал озираться своими круглыми глазами. Я бросила на детей еще один взгляд и громко хлопнула в ладоши.

– Что ж, аплодисменты! Добро пожаловать в наш район!

Поначалу хлопала только я, но затем раздалось еще несколько хлопков. В растерянности детишки начали повторять за мной. Аплодисменты становились громче, активнее. Даже Лиам стал хлопать в ладоши вместе со всеми. Я подтолкнула детишек, и каждый выкрикнул: «Добро пожаловать!» Стоило мне громко свистнуть, они тоже захотели повторить за мной, и пространство наполнилось самым разным свистом. Между тем ветер донес до меня похожий на шелест тростника смех Лиама.

Я пошла прочь, осыпая саму себя похвалами, а затем обернулась и прокричала им:

– Еще раз на таком поймаю – получите от меня, ясно?

Я не знала, что им еще сказать, лишь добавила: «Разозлюсь ужасно!» Дети дружно закивали. Лиам тоже кивнул – видимо, не понял, что я сказала.

С того дня я стала ближе к Лиаму. Ближе, чем к друзьям, которых украли у меня дополнительные занятия.

В тот день после долгой череды ясных дней ни с того ни с сего хлынул ливень.

Я с самого утра ворчала о том, как мне не нравится дождь, и тут мама спросила:

– Ты ведь раньше обожала его, разве нет?..

Правда? Да, точно. Мне нравился именно дождь или все-таки вода в целом? Но какая вообще между ними разница? В школе я, кажется, только об этом и думала.

С того дня путь от школы до дома стал ощущаться по-другому. Хотя ничего необычного в нем не было, кроме того, что люди прятались под зонтиками от дождя, а вода стекалась в лужи – и именно в этом в конце концов и обнаружилось принципиальное различие. В том, стекались капли дождя в лужи или нет.

Во время уроков я не отрываясь глядела в окно. Дождь лил все время, пока я не оказалась дома. Друзья с зонтиками шли на дополнительные занятия, я же возвращалась к себе. Я была очень благодарна родителям за подаренное мне время. В наличии времени из-за отсутствия дополнительных занятий тоже состояло принципиальное различие.

Я открыла ворота, как обычно громко сообщила о своем приходе, но тут приметила незнакомую мне обувь и отсутствие чужого зонта. Выходило, что незнакомцы пришли без зонта, то есть либо пришли до того, как полил дождь, либо промокли. Поскольку обувь была сухой, я предположила, что они жили с нами в одном доме или где-то по соседству. Я была в восторге от собственной наблюдательности и сообразительности.

К нам и правда пришли гости, и я узнала их сразу же, как увидела. Родители Лиама. Узнала я их, естественно, по цвету кожи. Его мама выглядела как кореянка, но все равно была очень сильно похожа на Лиама. Едва я взглянула на его отца, как тут же, сама того не ведая, выпалила: «Вау, жуть какой огромный! А кожа-то прям белоснежная!» Мама хорошенько шлепнула меня по спине, отчего папа только сильнее начал давиться смехом.

На лицах родителей Лиама сияла широкая улыбка. Будь я хоть щенком, все равно сразу бы поняла, что нравлюсь им. Настолько, как говорится, полный любви взгляд был обращен в

Двое тихонько подошли ближе и одновременно заключили меня в свои объятия. Я застыла и лишь переводила глаза с одного на другого. Я не знала, куда деть руки, поэтому они неуклюже болтались в воздухе. Между спинами я поймала взгляд своих родителей – они улыбались.

– Спасибо тебе. За то, что защитила нашего сына, – сказала мама Лиама, отстранившись от меня и крепко сжав мою руку.

Его отец сказал: «Сыпасиба!» – и оставил шесть звучных поцелуев на моих щеках. Позднее я выяснила, что это называетсяbisou[16] и что такое количество поцелуев – явление довольно редкое.

Они приехали из Канады, но у них были и корейские имена. Папа Лиама выбрал имя То Арон – настоящее имя я тоже спрашивала, но его не то что повторить, даже запомнить было невозможно. Маму Лиама звали Ко Минсо, она была кореянкой и выросла в этом районе.

Тетя Минсо училась в моей школе. И в начальной, и в средней, и даже в старшей, куда я с высокой вероятностью должна была скоро поступить. Она отлично, нет, еще лучше меня знала о дороге, по которой я ходила, и о природе, которой наслаждалась. Тетя Минсо уехала отсюда в девятнадцать и спустя более двадцати лет вернулась обратно; иными словами, она дольше отсутствовала, нежели жила здесь. И все же именно здесь прошло ее детство, она ходила по тем же улицам, что и я, и одно только это крепко нас связывало.

Она сказала, что всегда скучала по родине, в особенности по этому месту. Куда бы тетя Минсо ни следовала за родителями, она всегда с болью вспоминала о доме, и теперь, когда у нее появилась собственная семья, наконец смогла вернуться. Но то, какой ужас она испытала, увидев, как ее собственного сына дискриминируют, заставило ее пожалеть о своем решении… Убедив мужа и ребенка, тетя Минсо, полная надежд, наконец вернулась домой, но, как бы ни изменился мир со временем, люди остались все теми же: выходцы этого района, что так и не смогли избавиться от своей закостенелости, никак не хотели принимать семью иностранцев, пусть они и отсюда родом. Пока она рассказывала о том, что сама является местной, я лишь поражалась тому, насколько исказилось ее произношение за долгие годы жизни за границей.

Возвращение домой получилось совершенно не таким, каким мама Лиама себе его представляла. В итоге она начала ругать себя, а концепция родины для нее стала постепенно размываться. Как вдруг появилась я и решила все, как дядя с тетей сказали, «одним махом», потому они и пришли к нам домой, чтобы выразить свою благодарность. Тетя Минсо снова поблагодарила меня – в ее глазах по-прежнему мерцали сердечки.

– Отныне надо хорошенько присматривать за этим мальчиком, да? – спросила мама, крепко сжав мое плечо: ей было ужасно жаль тетю Минсо.

От того, как мама смотрела на меня, я еле сдерживалась, чтобы не надуть губы, и заявила:

– А все потому, что я увидела, что творят эти малолетки.

Мама сильно ущипнула меня за бок, а папа опять расхохотался. Тетя Минсо тоже рассмеялась, а потом перевела мои слова на французский пребывающему в недоумении мужу. Дядя Арон молча выслушал ее и вдруг разразился хохотом, напоминавшим крик огромной птицы из какого-нибудь фэнтезийного фильма. Он похлопал меня по спине, приговаривая: «Oui, oui»[17] – и нечто непонятное, что тетя Минсо перевела как: «И впрямь самая настоящая атаманша!»

Кстати, об объекте разговора – его здесь не было. Я спросила, куда он делся, и услышала совершенно неожиданный ответ:

– Пошел на дополнительные занятия.

Он на занятиях. Ученики средней школы на занятиях. Младшеклассники на занятиях. Теперь даже малыши-дошкольники, которым еще и семи нет, ходят на занятия.

– Зачем ему ходить на допы?

На этот раз мама не стала меня щипать, а папа – смеяться. Когда все затихли, тетя Минсо спокойным голосом объяснила, что они оба работают, а еще у них нет выбора, поскольку у тети какие-то особые планы.

– Как здорово, что у него появилась старшая сестра, с которой можно поиграть.

В мягкой улыбке тети проглядывалась печаль. В ситуации, когда любой выбор ведет к разочарованию, у того, кто в полной мере берет на себя ответственность за принятое решение, печаль будет таиться даже в простом вздохе.

– Да, еще бы, – вырвалось у меня под влиянием этой бледной улыбки.

И тут женщина вдруг оживилась. Дядя Арон осмотрел всех нас в попытке считать наши эмоции. Родители тоже вытаращили на меня глаза.

– Может, вместо дополнительных занятий… – растерянно начала я.

Тетя Минсо просияла. Дядя Арон тоже улыбнулся. Мама с папой покачали головами со словами: «Боже…»

Как только родители Лиама ушли домой, я повертела в руках упаковку канадских сладостей, которую они принесли нам в качестве подарка. Открыв пластиковую коробочку и избавившись от индивидуальной позолоченной обертки, я обнаружила угощение необычной формы – никогда такого не видела. Это было нечто очень напоминающее печенье, даже больше – самое настоящее блюдо: на нем был шоколад, при этом половинка была полностью залита карамелью, а еще, кажется, там был джем и даже орешки сверху. Я впервые пробовала десерт с таким замысловатым вкусом. Родители тоже были в восторге.

Папа потрепал меня по голове и произнес с серьезным видом:

– Не обязательно облекать в слова все, что приходит тебе в голову.

Я кивнула, хотя до конца так и не поняла, что он имел в виду. Вообще, когда разговариваешь с детьми, всегда обдумываешь свои слова по несколько раз, но не со взрослыми.

К тому моменту дождь наконец закончился.

Малышей со светлыми волосами на детской площадке стало больше. Видимо, в душе обидчики очень завидовали Лиаму. Боже, если завидуешь – так и скажи, зачем толпой собираться и мучить ребенка почем зря? Никак не пойму.

Мне нравилось проводить время с Лиамом. Я водила его на детскую площадку, где мы копались в песке, или на прогулку, во время которой бродили вместе с уличными собаками и изучали насекомых, а еще я читала ему книги. Лиам был очень смышленым ребенком, и его слова часто меня смешили; например, как-то он спросил: «Если естьазиаты, почему тогда нетбэзиатов?»

Тогда же я разузнала и о печеньях. Те, что дядя Арон и тетя Минсо принесли, когда впервые пришли к нам домой, продавались только в одном месте в Канаде – в их старом районе. Они рассказали, что печенья эти

В один из дождливых дней Лиам сбивчиво упрашивал меня выйти на улицу, и я не смогла ему отказать: мы бросили зонтики и, в итоге промокшие насквозь, веселились под дождем. Вспоминая о тех временах, я удивлялась, насколько сильно этот мальчик напоминал солнечный лучик: «Вот оно, оказывается, где – солнце, спрятавшееся за тучей, – думала я тогда. – Интересно, а у меня во время игр было такое же выражение лица?»

Когда я вернулась домой, впервые за долгое время вымокшая насквозь, мама с папой, как и прежде, никак не отреагировали. «Ну и? Ты же все так же любишь дождь», – заметила мама. «Ты вся мокрая, так что ко мне не подходи», – подразнил папа. И я с разбегу прыгнула в папины объятия.

Я снова стала жить в ожидании дождливых дней.

* * *

В тот день я показывала Лиаму книжку с картинками. В ней был не просто нарисован крокодил: в центре страницы была проделана дырка, а в нее помещена пасть крокодила из ткани. Если засунуть в эту пасть пальцы, можно было открывать и закрывать ее, прямо как в кукольном театре.

«See you later, alligator. In a while, crocodile»[18]. Текст имел оригинальную просодию[19], свой ритм. Я находила эту особенность крайне занимательной и чувствовала, что в ней кроется преимущество английского языка.

Однако Лиам реагировал вяло. Наверное, ему было скучно. Поэтому я просунула руку в игрушку, раскрыла крокодилью пасть и укусила Лиама за бедро. Тот взвизгнул от смеха. С того момента он перестал слушать книгу даже вполуха, только на пасть и глядел. Мне пришлось по сто раз кусать его за разные части тела до тех пор, пока он не был полностью удовлетворен.

В один из дней, когда у Лиама была тренировка по тхэквондо, он заявил, что научит меня самообороне, но сам постоянно талдычил только одно: «Пасть крокодила, пасть крокодила», – я никак не могла понять, о чем речь. Он сказал, что нужно сконцентрировать всю силу в ладони и ударить в шею противника большим и указательным пальцами, после чего вытянул руку с криками: «Пасть крокодила!» Со временем этот прием вылетел из головы, но «пасть крокодила» я не забывала никогда.

Навыки Лиама в корейском языке стали быстро развиваться, как только я начала читать ему корейские сказки. С другой стороны, пока я читала ему сказки на английском, улучшался и мой английский. В школе я совершенно не понимала, как работают сочинительные союзы и возвратные местоимения, но благодаря детским книжкам с картинками они запомнились сами собой.

Лиам блеснул своими знаниями во время детского спектакля, на который мы однажды с ним ходили. В середине выступления злодей совершил кражу, затаился в очевидном месте и, метая свирепые взгляды, запугивал детей в зрительном зале, чтобы те сидели тихо. Он пугал их, что иначе разозлится, хотя все это было частью постановки. Затем появился главный герой и взволнованно обратился к детям: может, вы видели преступника?

Пока дети молча смотрели друг на друга, Лиам вдруг резко поднялся с места и четко произнес:

– Плахой диадя вон там! Плахой диадя!

За Лиамом подтянулись и остальные дети, и все указали на вора. Это тоже было частью задумки, поэтому спектакль благополучно продолжился. Я и представить себе не могла, что детские выступления могут быть настолько захватывающими.

В последнем акте труппа вышла на сцену, где под песни и танцы загадывала желания на падающие звезды, которыми был украшен зал. Я тоже вскочила со стула и, крепко схватив Лиама за руки, затанцевала с ним. Увидев, как мы танцуем, остальные в зале тоже стали танцевать – лица людей, объединенных одним местом и временем, сияли как никогда.

Даже оказавшись дома, я все продолжала щебетать о случившемся, и мама заметила, что я тоже самой первой всех сдавала. Папа молча кивнул в знак согласия.

Вживую я увидела падающие звезды также вместе с Лиамом. В новостях раздули из мухи слона, но время определили очень расплывчато, что мне, будущей старшекласснице, никак не мешало, но вот Лиаму совершенно не подходило: непонятно было, то ли ему ложиться спать, а потом вставать среди ночи, то ли дожидаться, то ли вообще не идти. Мальчик закатил истерику, настаивая, что хочет пойти, не спал, терпел и ждал звонка будильника, который мы поставили на всякий случай.

В конце концов я взяла его, сонно потирающего глаза, с собой на безлюдную гору, где мы сели ждать метеоритный дождь. Лиам клевал носом, но все равно терпел, сказав, что во что бы то ни стало хочет увидеть звезды. Папин «Флэш» сломался и без конца мигал.

Падающие звезды совсем ненадолго озарили маленький кусочек чернильно-черного неба и исчезли. Каждая представляла собой всего один-единственный сантиметр света – что-то вроде «фью-у-у» на языке свиста. Неужели люди из-заэтогостолько шума навели? Мне так хотелось посмотреть, а в итоге только зря ребенка притащила. Я с сожалением взглянула на Лиама – а его глаза вдруг сами превратились в звезды. Он смотрел на небо, в зрачках мерцали огоньки.

Лиам долгое время не мог оторвать взгляд от неба. А я не могла оторвать взгляд от него. Так мы и сидели, пока мальчик не обернулся ко мне.

Наши глаза встретились. Любой свой вопрос Лиам начинал со слов: «А ты?..», а ответы у него всегда были в духе «хочу хрустики» или «хочу на площадку». Вот и в этот раз вопрос его звучал похоже:

– А ты загадала желание?

О желании целенаправленно я, конечно, не думала, но мне не хотелось разочаровывать ребенка, поэтому пришлось придумать ответ на ходу.

– Я загадала, чтобы мы все вместе жили долго-долго и были здоровыми.

– Хм-м… – задумчиво протянул Лиам, затем улыбнулся про себя и покачался из стороны в сторону, будто от смущения.

Мне показалось, что он ждет встречного вопроса, поэтому я спросила:

– А ты, Лиам, что загадал?

Тогда мальчик с различными ахами и охами уткнулся носом мне в грудь.

– И что это значит? – шутливо спросила я. После очередного вопроса он со смехом резко вскинул голову.

– Жениться! На тебе! – выпалил он без зазрения совести, глядя мне прямо в глаза.

Я громко расхохоталась. А хихиканье Лиама все также напоминало шелест бамбука.

Время шло, Лиам рос как на дрожжах. Только отвернешься – прибавлял сантиметр в росте, через несколько дней – еще один сантиметр, и так стал выше

Как и планировалось, я поступила в нашу районную старшую школу. Теперь нас с тетей Минсо связывали все три школы. Между нами и до этого хватало близости, но с появлением новой ниточки связь стала еще крепче. В честь поступления тетя Минсо и дядя Арон подарили мне кроссовки.

Мама с папой в унисон запричитали:

– Мы знали, что этот день настанет, но не так же скоро!

Печаль или восторг были заложены в этой фразе – не ясно.

Лиам же пошел в начальную школу. Вырасти-то вырос, но был слишком послушным и наивным, поэтому я беспокоилась, что коммуникативные навыки у него будут хуже, чем при переезде, и что его опять будут доставать. Однако взглянув на реальное положение дел, я заметила, что каким-то образом он стал популярным. Мне показалось, что Лиам получал от этого удовольствие. Еще совсем недавно он загадывал на падающие звезды, чтобы мы поженились, но стоило только в школу пойти, как его сердцем тут же завладела красивая одноклассница. Это случилось так быстро, что я даже опешила.

В отличие от жизни Лиама, жизнь в старших классах с самого начала была не сахар. Давление учебы и атмосфера в школе совершенно переменились: воздух будто сгустился, дышать стало труднее; за время коротких каникул мои школьные друзья резко превратились в пугающе серьезных взрослых.

Тем временем последняя оставшаяся детская площадка с песочницей тоже оказалась в плену ленты с надписью «Не подходить». Вот только до этого надпись гласила: «Безопасность превыше всего»…

Когда я перешла во второй класс старшей школы, мы стали реже видеться с Лиамом. Детскую площадку снесли, к тому же у меня были вечерние самостоятельные занятия[20].

В прошлом году занятия эти действительно были «самостоятельными». Я, естественно, прогуливала их и шла домой, где либо играла с Лиамом, либо читала. Но во втором классе ВСЗ стали обязательными, даже принудительными. Непонятно только, почему их называют ВСЗ: раз уж это вечерниепринудительныезанятия, то и называться они должны соответствующе – ВПЗ.

Даже для пропуска по уважительным причинам, к которым, например, причислялось участие в мероприятиях, посвященных искусству или спорту, а также официальные дополнительные занятия, требовалось либо письменное подтверждение, либо личное разрешение родителей, так что необходимость присматривать за соседским мальчиком для них и выеденного яйца не стоила. Особых причин пропускать занятия у меня не было, поэтому в результате я уходила из дома в семь утра, а возвращалась только к десяти вечера.

Проблема в том, что спустя какое-то время у меня начала улучшаться успеваемость. Мои родители склонялись к тому, что это заслуга ненавистных мне ВПЗ. И в глубине души я даже была согласна с тем, что настало подходящее время для строгого контроля. Словно я становилась взрослой.

Тем не менее невозможность видеться с Лиамом очень меня расстраивала. Поскольку оба его родителя были сильно заняты, мальчику снова пришлось ходить на дополнительные занятия, и он очень по мне тосковал. Я тоже тосковала по нашим с ним играм.

Каждый день, проведенный с Лиамом, позволял мне своими глазами наблюдать за изменениями: например, когда он произносил слово, которое еще вчера даже написать не мог, или делал что-то, что у него еще вчера не получалось. Чем больше он умел, тем больше я предвкушала следующий день. Но с тех пор, как я пошла во второй класс, начала ходить на ВПЗ и мы перестали часто видеться, я каждую нашу встречу поражалась резким переменам. Когда он в одно мгновение взбирался на самую высокую точку новенькой детской площадки с уретановым покрытием, а потом прыгал оттуда как ни вчем не бывало, это одновременно тревожило и поражало. При взгляде на него я думала: «Когда он успел так вырасти?» Я чувствовала облегчение оттого, что он может хорошо расти и один, без меня, и с удовольствием поддерживала его в этом, но вместе с тем, если честно, мне было самую малость обидно. С другой стороны, он тогда хвастался тем, что поймал несколько мокриц в свой пенал в виде робота. «Ему еще далеко до взросления», – с облегчением подумала я.

В нашем доме не было установленных границ; это касалось и домашних дел. Если папа мыл посуду, мама сортировала мусор и пищевые отходы, но могло быть и наоборот.

В тот день гремел гром и лило как из ведра, а я мыла посуду. Мама с папой тем временем взяли по пакету рассортированного мусора и собрались выходить на улицу. Я спросила у них, обязательно ли идти в такой дождь, но родители отмахнулись: летом, мол, плодовые мушки множатся с невероятной скоростью – и рука об руку вышли из дома.

Долгое время они не возвращались.

Я тогда была совсем не готова…

…к тому, что они так никогда и не вернутся.

Первые в моей жизни похороны были похоронами моих родителей. В первый день я не могла вообще ничего. Только смотрела пустыми глазами на их фотографии. Краем глаза что-то видела, краем уха что-то слышала, но до моего сознания все это не доходило. Люди приходили и уходили, но я никого не замечала. Я не знала, что мне делать, да и не была на что-либо способна. Ничего не ела, ничего не пила. Чувствовала, что не сплю, но происходящее все равно казалось сном.

На второй день хлынули слезы. Я плакала, успокаивалась, снова плакала, снова успокаивалась – и так по кругу. Ко мне подходили люди, утешали меня. И наконец я начала их замечать. Большинство из них мне были незнакомы, но они знали меня. Видимо, мама с папой часто хвалили меня перед другими.

Я и представить не могла, что придут и многие мои одноклассники. Но едва увидев их в реальности, я тут же снова разрыдалась. Они не знали, как быть. От слез я не могла выдать ничего хоть сколько-нибудь членораздельного, но они вместе с классной руководительницей по очереди выразили мне соболезнования, хотя в обыденной жизни мы с ними не были так уж близки.

На третий день я выплакала все слезы, что скопились внутри. Во время кремации

От погребальных урн исходило тепло. Я обняла их: такая же температура была у родителей, и я просто не смогла сдержаться. Долгое время я сидела на полу и молилась, чтобы хотя бы их тепло сохранилось навечно.

Ко мне подошли несколько взрослых и стали говорить со мной. Одна из них представилась мне женой троюродного дяди, сказала, что хочет быть моим опекуном, и пообещала разобраться с денежными вопросами. Потом пришел некто, назвавшийся моим двоюродным дядей, стал на повышенных тонах доказывать, что подобные дела нужно поручать самым близким родственникам; в разговор вмешивалось все больше людей, и он резко перерос в конфликт. Я тихонечко вырвалась из этой суматохи, и всем было плевать: никто даже не заметил, что я ушла. Они были слишком поглощены своей перепалкой.

По возвращении домой я еще долго сидела наедине с урнами в объятиях. Тепло по-прежнему сохранялось, и я думала, что если буду прижимать их прах к себе, то боль в груди немного поутихнет. Я сидела в таком положении очень долго, но, испугавшись внезапной мысли о том, что могу не выдержать, уснуть и опрокинуть их урны, решила, что лучше вместо них возьму мамину и папину подушки. Я сжала их в своих объятиях, зарывшись в них носом, и почувствовала себя немного лучше.

Многие люди становятся жертвами по воле случая, а не по чьей-либо вине. Если бы существовал тот, на кого можно направить всю свою обиду, облегчило бы это мою скорбь? Если бы посуду мыла не я, разве маме с папой пришлось бы выходить на улицу? Если бы было кого винить, сменилась бы моя скорбь гневом? Это не внесло бы кардинальных изменений, и все же от осознания, что в их смерти никто не виноват, мне было гораздо больнее.

Классная руководительница с самого первого дня была рядом и поддерживала меня, пока я не знала, куда себя деть. Она спокойно разобралась с моими обязанностями, тем самым дав мне возможность скорбеть столько, сколько нужно. Когда похоронный процесс завершился и я крепко обняла ее, она с обыденным выражением лица молча похлопала меня по спине.

Лиам тоже постоянно был рядом. Он наотрез отказывался идти домой, вцепился в мою ногу и никак не хотел отпускать. Этот маленький мальчик не отходил от меня ни на шаг, и только когда он уснул, наплакавшись вместе со мной, дядя Арон наконец смог водрузить его на спину и уйти домой. Позже я узнала, что, проснувшись, Лиам был жутко зол оттого, что ему пришлось оставить меня одну.

На душе стало легче при мысли об этих людях, которым я была благодарна. Казалось, у меня наконец получится немного поспать. Впервые за долгое время.

И вот я стала сиротой. Я осознала это, только когда после похорон оказалась одна среди тишины нашего дома. Слезы потекли сами собой.

Наверное, именно с тех пор у меня появилась эта привычка трясти головой. Поначалу я так делала, когда вспоминала о маме с папой. Иначе слезы тут же подступали к глазам и катились по щекам, как бы я ни сдерживалась. А стоило пролиться одной слезинке, и остановить их было невозможно.

Демонстрировать свои слезы мне не хотелось. Особенно учитывая, что я целый день проводила в школе. Поэтому каждый раз я мотала головой. Так и родилась новая привычка.

К счастью, благодаря наследству родителей мне было где спать. Проблема же заключалась в бытовых расходах. Тогда я впервые осознала, сколько у людей уходит денег даже на то, чтобы просто дышать. В родительской тени было так удобно. Узнай я обо всем этом раньше, могла бы ведь дать им гораздо больше, так почему же мы ощущаем благодарность, когда уже слишком поздно?

Когда обнародовали записи с камер, запечатлевшие случившееся, все внимание было приковано ко мне. Часть пожертвований мне передала школа. Присылали также и все необходимое: рис, лапшу, туалетную бумагу, зубную пасту.

И это стало проблемой.

Ко мне пришли люди, назвавшиеся сотрудниками районного управления. Это были две приятные на вид женщины средних лет, которые свалилилсь как снег на голову, чтобы забрать меня. Они без конца говорили, что хотят помочь, и пытались увести куда-то.

– Куда вы меня ведете?

Когда я задала этот вопрос первый раз, они промолчали, а когда спросила еще, они ответили, что нам нужно в районное управление, что уже все решено и меня в любом случае отправят в детский дом.

Я не хотела никуда идти. Работницы заявили, что их затопили жалобами и они ничего не могут сделать, просили войти в их положение, уверяли, что нужно сначала подать необходимые документы и разузнать обо всем, а для этого я должна была пойти с ними. Говорили, мол, потом все равно сможешь выйти, поэтому пойдем с нами – это все, что от тебя требуется. Я пыталась узнать, кто именно подал эту жалобу, но они как заведенные твердили, что не могут разглашать личные данные заявителя. Мир взрослых ужасно подлый. Они узнали, где я живу, и заявились сюда как ни в чем не бывало, а я даже не могла узнать, с кем имею дело.

Жалобы гласили: «Как можно оставлять несовершеннолетнего ребенка одного?» Это касалось меня напрямую, но моя судьба почему-то оказалась в руках совершенно незнакомых мне людей. Женщины все так же просили отнестись к ним с пониманием. А я, естественно, не могла понять. Я даже не понимала, что именно я должна была понять.

– Что вы себе позволяете в чужом доме, да еще и с ребенком?

За моей спиной раздался низкий твердый голос – он принадлежал тете Минсо. Я впервые видела, чтобы ее глаза были настолько широко распахнуты. За руку ее держал Лиам, с криком «Чухэ!» он подбежал ко мне и крепко обнял. Тетя Минсо тем временем обвела глазами собравшихся, оценивая ситуацию, и сказала:

– Эта девочка живет с нами.

Женщины-работницы застыли в недоумении, а тетя Минсо без промедления схватила меня за руку и отвела в соседний

Как только дверь за нами закрылась, мама Лиама шумно выдохнула, обхватила ладонями мое лицо и спешно поинтересовалась, в порядке ли я, – казалось, она вот-вот заплачет. Я кивнула, и несколько слезинок предательски скатилось по моему лицу. Лиам глядел на нас обоих, и в глазах его плясали искры.

«Гостей» прибавилось. Двоюродные дяди и тети, троюродные дяди и тети, женщины и мужчины из различных органов по очереди заявлялись к нам домой. Им мало было просто звонить в дверь, они в нее ломились. Эти люди пересекались друг с другом, беседовали о чем-то, в том числе и на повышенных тонах. И пока «гости» топтались снаружи, я сидела внутри, сжимая в объятиях урны с прахом. Когда они наконец уходили, наступала долгожданная тишина, и в такие моменты я чувствовала себя в безопасности.

Беззаботной и радостной жизни пришел конец. Я думала лишь о том, как обернуть время вспять. Сидела, глядя в пустоту и целый день предаваясь иллюзиям. Друзья постепенно перестали связываться со мной, учителям тоже стало все равно, чем я занимаюсь. Не злились, даже если я приходила без домашнего задания или необходимых для занятий материалов. Я весь день лежала на парте – так было проще всем.

Причина, по которой я все еще ходила в школу, была проста. Там можно было избежать встречи с «гостями». Они, правда, заявлялись и в школу, но им каждый раз преграждали путь охранник и учителя. Я насмотрелась на это достаточно, чтобы в любом прохожем на улице или слоняющемся на парковке человеке видеть очередного «гостя».

После школы у меня не было особого выбора. Каждый раз моим убежищем становился дом Лиама. Когда приходили госслужащие, когда заявлялись родственники седьмого колена, я постоянно пряталась там. Прятаться приходилось все чаще, и в конце концов это стало нормой.

Пока я скрывалась от пришедших поглазеть на меня, наступал голод, и тогда мы ели вместе с Лиамом. Когда он ныл, что хочет лапши, мы варили ее и потом дремали, а иногда засыпали вместе, когда я читала ему книжки. Так прошло несколько дней – и вот я уже стала почти что частью их семьи.

Лиам впитывал информацию как губка. Запоминал все, что видел или слышал. Чем больше пространства и времени мы с ним делили, тем больше он повторял за мной. Я ложилась – он ложился, я сидела в оцепенении – и он сидел. Когда я погружалась в свою скорбь, Лиам тоже скорбел, хотя повода для скорби у него не было.

Спустя полтора месяца после похорон я увидела маму с папой во сне. Они ненадолго проникли в мой дневной сон, подарив мне тоску и тепло. А еще позволили мне кое-что осознать. Родители бы поняли мою горечь, однако хотели бы, чтобы я как можно скорее оправилась и зажила нормальной жизнью.

Медленно открыв мокрые от слез глаза, я обнаружила спящего рядом Лиама. Я погладила его волосы, и он тоже разлепил глаза. Некоторое время мы сидели молча.

Лиам помолчал вслед за мной, а потом задал мне вопрос с намеком:

– Что значит «жить по чести»?

Смысл этих слов объяснить было невозможно. В других языках, наверное, у этой фразы совсем другой смысл. Но я все же нашла ответ:

– В корейском языке это значит жить, уважая собственное достоинство.

Мне стало стыдно от своих же слов.

Я стыдилась того, что жила все это время в апатии, оправдываясь горем. Я отнимала свое собственное время, оскорбляла собственное эго. Но, что важнее, Лиам перенимал и эту часть меня.

Поэтому я решила больше не стыдиться. Решила, что пора перестать упиваться горем; решила стать той, с кого Лиам будет брать пример. Когда я читала книгу – читал и Лиам. Когда я делала домашнее задание – занимался и Лиам. Я даже стала ради него смотреть мультфильмы на английском языке, потому что он постепенно начал забывать родной язык.

Одним из моих ежедневных занятий стала ревизия школьной коробки с подержанными вещами. В выброшенных пособиях и задачниках все было исписано решениями и ответами, но это даже сыграло мне на руку. Достаточно открыть подобранную книгу, чтобы понять, хорошо учится ее бывший владелец или плохо, выйдет ли из него что-то в будущем или нет.

Я начала с материалов первого года старшей школы, и мне понадобилось не так много времени, чтобы догнать программу второго семестра второго года. Очень пригодилась и моя привычка читать. Мое детское развлечение – придумывать вопросы и ответы на них во время игр с землей и песком – переросло в привычку копаться в теме до мельчайших деталей. Во время решения заданий с выбором ответа я прикрывала рукой данные варианты и могла думать над ответом по десять, а то и по тридцать минут. Благодаря привычке копать глубже я смогла за счет математики изучить физику с химией, а за счет истории Кореи понять географию, этику, общество и культуру.

Когда моя концентрация ослабевала или мне хотелось отвлечься на что-нибудь другое, я тут же вспоминала маму с папой. Представляла, будто они наблюдают за мной, и начинала бормотать вслух, постепенно снова вовлекаясь в учебу. Они помогали мне даже после того, как покинули этот мир.

Все дети вокруг по-разному меня воспринимали. Близкие знакомые полушутливым тоном интересовались, не сошла ли я с ума, а те, с кем я не общалась, говорили, что я и в самом деле сошла с ума от психологического шока. Кроме того, большинство ребят верили, что это продлится недолго. Так или иначе, в учебу я погрузилась с головой.

Классная руководительница помогла мне со многими формальностями: от проведения похорон до подачи уведомления о смерти и распоряжения мелким и крупным наследством. Она по-прежнему держалась со мной холодно и даже часто ругала меня, но именно эта женщина дала мне базовые знания и социальные навыки. Благодаря ей я научилась в одиночку разбираться с административными документами.

С тех пор как я взялась за учебу, с меня не спускали глаз, но вовсе не отличники.

– Что? Ты собралась в СНУ?![21]

Слова так называемых разгильдяев буквально сочились сарказмом – подобное даже не сымитируешь. Они кучковались небольшими группами и в открытую выражали свою неприязнь к моей подготовке, зная, что я никак на них не отреагирую, но их нападки в конце концов привели

В этой ситуации я тоже очень долго размышляла над тем, какие меры стоит предпринять. В моей голове, как в каком-нибудь словаре, развернулся целый список личностей, с которыми я познакомилась опосредованно, через книги. Большинство нормальных людей не выносят, когда у других что-то получается. Если человек, которого они считали себе подобным, хочет покинуть их территорию, они просто тащат его обратно. Люди, что привыкли вставлять другим палки в колеса, чувствуют внутреннее спокойствие, только когда находят сообщников. «Я курю, значит, и ты должен» – типичный пример этой логики. Есть и те, кто готов даже дорогие сигареты раздавать, лишь бы заставить кого-то курить и тем самым успокоить самих себя.

Тем не менее эта ситуация абсолютно отличалась от жалоб в органы, с ней нельзя было разобраться за двадцать тридцать минут. То ли они думали, что я одна из них и должна стать частью их общества, то ли пытались сами таким образом обрести чувство сопричастности; так или иначе, они решили, что я их предала и собираюсь покинуть их особый мирок. Настолько сильно им не понравилось, как я себя веду. И это даже несмотря на то, что я никогда не была членом их группы, не была с ними хоть сколько-нибудь близка.

Я несколько дней мучилась в размышлениях, когда кое-что произошло. Как и всегда, они сбились в кучу и бросались язвительными словечками так, чтобы я четко их слышала, и тут одна высокая девчонка с татуировкой на лопатках, которая постоянно жевала жвачку, загоготала так сильно, что эта жвачка выпала из ее рта. И прицепилась эта жвачка, как назло, именно к моей школьной юбке. Вместе со жвачкой у нее вылетело одно лишь «опаньки».

Все мои мысли и переживания вмиг испарились, сознание помутилось. Очнулась я уже после того, как выбила из нее всю дурь. Мой мозг отключился, как только я начала избивать ее, и в итоге я ничего не помнила. Я пришла в себя, когда меня оттаскивали от девчонки другие ребята. Из носа и рта ее текла кровь.

«Опаньки», да? Если бы не это «опаньки», я бы не накинулась на нее с кулаками. Эти семь букв, беспечно слетевшие с ее языка, просто вывели меня из себя. Я даже что-то говорила ей, но совершенно не помню, что именно. Если сложить все, что мне позже рассказали друзья, то смысл был следующий: таких, как она, кто встает у других на пути, нужно стереть с лица земли.

В кабинете для консультаций, куда меня вызвали после драки, классная руководительница сказала мне:

– Все потому, что вы еще незрелые и неопытные. Хотя даже взрослые и зрелые себя так ведут. Но это вовсе не значит, что они плохие люди.

Она также рассказала мне, что девочка, которую я избила, призналась, что заслужила это, и решила не предавать случившееся огласке.

Вернувшись в класс, я несколько часов пялилась на шторы. Не на пейзаж за окном, не на само окно, а на старые шторы, что беспорядочно колыхались от ветра, проникавшего сквозь открытое окно.

Успокоившись, я сама подошла к той девчонке и извинилась за то, что ударила ее. А еще поблагодарила за то, что она не воспользовалась моими слабостями, например смертью родителей, хотя вполне могла это сделать. Тогда она, исцарапанная и покрытая синяками, взглянула мне в глаза и сказала:

– Я, конечно, чокнутая, но не настолько, чтобы говорить подобное.

Это было так по-человечески. Это была всего лишь неопытность, а не зло. Если бы девочка делала все это, чтобы ранить меня или испоганить мне настроение, она бы заговорила о моих родителях, и у нее было достаточно возможностей для этого, но она ими не воспользовалась. Даже типичные хулиганы так не делали.

Я вышла из себя из-за одной плохой мысли и дошла аж до насилия. Возможно, стоило чуть-чуть подождать, и это «опаньки» сменилось бы на другие семь букв: «Мне жаль». Но я не стала ждать, и случилось то, о чем я теперь никогда не смогу забыть.

С того дня вокруг стало твориться нечто странное. Эти ребята, что еще недавно абсолютно не интересовались учебой, стали заглядывать в свои учебники. Мои близкие знакомые – тоже. Сменилась и тема наших разговоров. Конечно, были и те, на кого случившееся никак не повлияло, но даже они, признавая, что учеба не для них, сосредоточились на поисках других занятий.

Теперь мне было во что погрузиться с головой, отчего время летело с бешеной скоростью. И я смогла наконец заменить свою скорбь от потери родителей на что-то иное. Вот так даже после смерти они оставались моей опорой.

Пока я занималась, Лиам был со мной. Тетя Минсо и дядя Арон в качестве поддержки постоянно баловали меня вкусной едой. Я чувствовала себя обязанной им и каждый раз с низким поклоном говорила: «Я глубоко вам признательна», после чего съедала угощение. Особенно сильно эта церемония нравилась дяде Арону.

Приготовленная ими еда, даже остыв, хранила в себе тепло.

Тетя Минсо и дядя Арон относились ко мне как к родной дочери. Мы вместе спали, ели, мечтали о будущем. Со временем я и к Лиаму стала относиться как к своему младшему брату. Я следила за своим физическим и психическим состоянием, усердно занималась, чтобы не стать обузой и не доставлять ни малейшего беспокойства тем, кто обо мне заботился.

Так и прошли мои последние дни в роли старшеклассницы. В школе я целый день училась, с Лиамом мы тоже в основном проводили время за учебой, а расходы на жизнь, если я экономила, легко покрывались за счет пожертвований. Рабочие тетради мне доставались либо от других детей, либо от школьных учителей.

По результатам второй промежуточной аттестации в выпускном классе я была четвертая. Небывалое событие – оказаться на четвертом из ста пятидесяти мест. Мне очень помог мой подход к решению заданий, в особенности привычка не зацикливаться на одном вопросе. Я не нервничала, поэтому и ошибок делала мало. В вопросах, где ответ был мне неизвестен, я уверенно выбирала наугад. Даже эти задания я удивительным образом решила верно.

Резкий рост моей успеваемости стал причиной для пересудов о жульничестве сразу же после объявления результатов. В основном возмущались родители учеников. Несколько мамочек, которые во всех подробностях знали о рейтинге и принимали активное участие в жизни школы,

Они близко к сердцу приняли тот факт, что их сыночков и доченек подвинули в рейтинге, но чужие усилия их, как ни странно, абсолютно не волновали. Им был важен только конечный результат. Какая-то незнакомая женщина внезапно прицепилась ко мне по дороге в школу и стала допытываться, где я занимаюсь дополнительно. Она полчаса мучила меня своим ворчанием, но, так и не добившись желаемого ответа, обозвала меня упрямой стервой и засыпала проклятиями с пожеланием завалить экзамены, после чего ушла прочь.

Через несколько месяцев прошли итоговые экзамены, и в следующем году я поступила на свободное обучение в лучший вуз Республики Корея. Первым новости узнал Лиам. Тетя Минсо не только отпросилась с работы, но и подарила мне рюкзак в честь поступления. Он был цвета слоновой кости, с простым дизайном, легкий, но при этом крепкий на вид, одним словом – классика. Если бы это было возможно, сто лет бы с ним на плечах ходила.

Тетя обняла меня и расплакалась. В тот момент мы вспоминали о моих маме и папе. Тетя Минсо сказала, что, если бы они были здесь, их радость не сравнилась бы с ее и что она гордится мной вместо них. Я улыбнулась ей в ответ.

Время шло, настал день информационного собрания перед поступлением. Лица будущих студентов светились надеждой. Я тоже была полна надежд.

Однако надежды надолго не хватило.

Я никак не могла стать жертвой насилия со стороны здоровенного мужчины: не было ни причин, ни мотивов, ни каких-либо предзнаменований. Этот зверь действовал так, будто ему с самого начала было нечего терять. В его взгляде не было ни цели, ни эмоций. Я никогда не видела его в нашем районе до этого: он бродил по округе в поисках чего-то, когда наткнулся на меня и уверенно подошел ближе. А после без предупреждения схватил меня и швырнул на землю.

Я плакала, спрашивала, за что он так со мной, молила отпустить меня. Рыдала так громко, что сорвала голос, но так и не смогла остановить этого психа. Его кулаки – клыки зверя. Каждый раз, когда они обрушивались на меня, казалось, будто кровь брызжет во все стороны, а боль пронзает до самых костей. Я пыталась дать отпор, пыталась сбежать, но он нападал на меня с еще большей силой. Мои крики и сопротивление лишь больше распаляли его гнев.

Вдруг откуда ни возьмись выскочил Лиам.

Желая спасти меня, он набросился сбоку на огромного мужчину всем своим маленьким тельцем. Однако тот лишь усмехнулся, взглянув на него. Усмехнулся презрительно.

Тот тип поднял Лиама одной рукой и швырнул к стене. Мальчик врезался в нее с глухим стуком, разорвавшим мне сердце на мелкие кусочки.

Еще даже не успев встать на ноги, на четвереньках Лиам вновь бросился к нему, схватил за ногу и начал кусать мужчину. Однако, каким бы крупным по сравнению со своими сверстниками он ни был, со здоровой тушей спятившего взрослого ему было не справиться. Не обращая ни малейшего внимания на боль, этот монстр впал в еще большее безумство и прижал Лиама ногой к земле. А мальчик все продолжал без разбора кусать его. Я тоже напрыгнула на монстра, стала бороться с ним.

В какой-то момент я оказалась на земле. Хотела подняться, но тело меня больше не слушалось. Из носа текла кровь, и я не могла дышать, руки и ноги свои я больше не чувствовала. Сквозь пелену перед глазами я увидела, как Лиам вновь отлетел от пинка монстра. На этот раз очень далеко. Ударившись о стену, он рухнул наземь – сцена была настолько ужасной, что нельзя было поверить, что это происходит на самом деле.

Кулаки и пинки один за другим обрушивались на маленькое тельце. Я ничего не могла сделать. Не могла пошевелиться. Не могла издать ни звука. Я задыхалась. Только слезы текли по лицу.

Лиам затих. Он лежал на земле лицом вниз, будто свернувшаяся калачиком игрушка.

Застыв на месте, я позвала его по имени. Голос звучал слишком тихо, и Лиам меня не услышал. Я позвала снова. Он по-прежнему молчал. А монстр тем временем шел обратно ко мне. Медленно, не спеша, играючи, легкой поступью он подходил все ближе.

Вдруг зазвучала сирена и рябь в глазах прорезали красно-синие огни. Прибыла полиция и арестовала его на месте преступления.

Я хотела подойти к Лиаму, но не могла сдвинуться с места. Перед глазами стоял только залитый кровью асфальт: то ли это мое лицо все вокруг забрызгало, то ли она вытекла из чужого крошечного тела.

Тут я потеряла сознание.

Лиам умер.

От кровоизлияния в мозг, вызванного травмой головы.

А я не умерла. Этот монстр выследилменя, вот только я жива, а прибежавший мне на помощь Лиам погиб. Он умер, спасая меня. Вот как я выжила. Я была жива.

Такого не может быть. Так неправильно. Столь чудовищную смерть невозможно описать простым медицинским термином.

Я услышала новости, едва выписавшись из больницы, и тут же снова потеряла сознание. Но Лиама больше нет. Я не могла принять этот факт.

Публичных похорон не было. Жители района и незнакомые люди, узнавшие о произошедшем из новостей, организовали поминки. После того как пришла в себя, я целый день только и делала, что плакала, затем вновь отключилась, а оказавшись дома, уснула, проснулась, снова плакала, блевала – и так по кругу. Бывало, я открывала глаза и обнаруживала себя лежащей на полу в ванной в луже собственной мочи. Даже в такие моменты перед глазами возникало лицо Лиама, после чего я снова начинала выть буквально до потери сознания.

Поминки прошли на уже закрытой детской площадке, оклеенной лентой с надписью «Не подходить». У столба в самом центре люди складывали письма, мягкие игрушки, свечи и цветы. Это был тот самый столб, на котором все дети делали отметки, измеряя свой рост: самая высокая была сделана мной, когда я мерила рост Лиама в последний раз.

Я знала, что как только, в прямом смысле этого слова, доползу до места, все взгляды будут прикованы ко мне. И действительно, около тридцати человек тут же зашептались между собой. «Если начнут бросаться упреками, – думала я, – приму их безропотно, если накинутся толпой с кулаками или начнут кидаться камнями, буду стоять не шелохнувшись». Я даже смирилась с тем, что могу умереть на этой площадке.

Тут из толпы вышла женщина. Она подошла ко мне – на вид лет тридцать,

Женщина протянула мне цветы.

– Ты ни в чем не виновата.

От неожиданности я медленно подняла голову. Все смотрели на меня. Я оглядела присутствующих: каждый, встречаясь со мной взглядом, ободряюще кивал мне в ответ. В их глазах – тепло зари.

Люди подходили ко мне, говорили, что это не моя вина, что виноват лишь тот подонок, что я не должна винить себя, что понимают мою ненависть к себе. Я снова разрыдалась, но в этот раз сознание все-таки не потеряла.

Тетю Минсо и дядю Арона я не видела несколько дней. Я терпеливо ждала, пока они примирятся со своим безутешным горем. Нам понадобилось много времени, чтобы встретиться снова, и когда это произошло, их отношение ко мне осталось неизменным. Они могли возненавидеть меня, имели право, но вместо этого одарили меня все той же теплой улыбкой.

Они держались со мной так, будто ничего не произошло. О случившемся даже не упоминали. Не говорили ни слова и об убийце. В новостях его прозвали «господином А», ни имя, ни фамилия не раскрывались, и родители Лиама делали вид, что не знают даже этого.

Мне было так тошно, что я прильнула к ним и заплакала, стиснув зубы. Тетя с дядей успокаивали меня, говорили жить так, будто ничего и не было, не оглядываясь назад. Говорили, что помнить об этом не мое бремя. Говорили не прокручивать в голове, не возвращаться, не позволять произошедшему оставить на мне след. Говорили забыть.

Детей, лишившихся своих родителей, называют «сиротами». Я сама сирота. Но нигде в мире нет слова, которым можно назвать родителей, потерявших своих детей. Они по-прежнему остаются «родителями».

Я знаю, как чувствуют себя те, кто остался без мамы и папы. Мне ли не знать. Но как себя чувствуют родители, потерявшие ребенка, я не знаю.

И я могла догадываться лишь об одном: их горе совершенно несопоставимо с моим.

Тетя Минсо и дядя Арон в конце концов решили уехать.

– Вы меня не ненавидите?..

Мой вопрос остался без ответа. Я сказала, что они могут винить во всем меня, но тетя с дядей и здесь промолчали. Однако сказали мне, что им будет непросто видеть меня. Каждый раз глядя на меня, они, должно быть, сдерживали свое горе, искренне заботясь обо мне.

Дядя Арон сказал и мне оставить все позади, перестать думать об этом. Потому что, если я буду постоянно мысленно возвращаться к прошлому, воспоминания поглотят меня живьем. Поначалу будет трудно, но я должна выбраться из этого бесконечного круга рефлексии, иначе мне будет становиться только хуже.

Но для меня еще ничего не кончено. Я не могла оставить все позади. Потому что не разобралась до конца? Потому что мне было жаль? Потому что мне было тревожно? Потому что было обидно? Или потому что это было слишком важно? Потому что я была одна такая, кто хранит эти воспоминания, кто все это пережил сам? В таком случае пусть лучше зовут меня одержимой. Ведь для одержимости не нужно особых причин. Да, я становилась одержимой. И совершенно неважно почему.

Родители Лиама уехали, даже не собрав должным образом вещи, но напоследок сказав: «Давайте забудем обо всем и станем жить дальше». Мои вторые родители, мои ангелы, заботились обо мне до самого конца.

Они уехали, а я рухнула на землю на том же месте и долгое время провела в прострации. Я сидела посреди дороги, не могла и пальцем пошевелить, раздираемая криком в голове. Все, кто был рядом со мной, либо умерли, либо сбежали, а значит, я проклята – эта мысль укоренилась во мне, и я все больше верила в то, что так оно и есть.

Барьер несчастий, окружавших меня, становился все прочнее и прочнее. Несколько дней я даже воду не пила, отчего мои губы потрескались, как земля в засуху. После меня везде оставались клочки выпавших волос. Я готова была уступить смерти. Одиночество и отвращение к себе стали моими закадычными друзьями. У меня больше не было никакого желания открывать дверь, ведущую обратно в мир, прочь от отчаяния. С рассветом я садилась в одиночестве, подставляя тело солнечным лучам, а там, глядишь, и день уже к закату клонился.

Я сидела в скрюченном состоянии, будто пациент с болезнью позвоночника. Зимний оранжевый закат тем временем разливался по району, постепенно поглощая его, и одна за другой стали загораться вывески. Раньше всех светом озарилась обрамленная черным контуром вывеска спортивного зала и очерченный белым церковный крест.

Ноги сами несли меня. Когда я подошла к спортивному залу, мужчина, похожий на владельца, вытаращился на меня изумленными глазами. Я хотела заговорить, но голоса не было, только губы шевелились – увидев это, мужчина протянул мне бутылку воды, что была у него в руках. Только осушив ее одним глотком, я наконец смогла выговорить:

– Если обрести силу… можно ли защитить человека?

Владелец пристально вгляделся в меня и сказал:

– Заходи.

* * *

Я тихонечко вошла в церковь в самый разгар службы.

Внутри было много людей. Настолько, что мне негде было присесть, и я все время простояла у входа. Они пели и молились. Вскоре зазвучала тихая музыка, и пастор начал свою проповедь:

– Он прощает вас. Боже, исцели раны детей своих своею же рукою. Даруй нам спасение.

Ноги мои ослабли, и я в изнеможении рухнула на пол. Сидя на холодном полу, я бормотала про себя: «Можно ли мертвым даровать покой?»

Будто услышав меня, пастор сказал:

– Аминь.

* * *

Однажды владелец спортзала позвал меня:

– Я взял тебя к себе из-за твоего взгляда…

За окном шел снег.

Он продолжил:

– Вот же ж, подумал тогда я, самый настоящий зомби явился.

Разговор шел о том, не лучше ли мне будет вернуться к учебе. Возможно, он заговорил об этом, поскольку я перестала ходить в университет, только в зале и торчала, но я тогда, наоборот, думала взять академический отпуск.

* * *

Однажды пастор сказал:

– Мы тоже возрождаемся. Отодвигаем могильные плиты и выходим наружу. Ведь мы – дети Божьи. Так же, как вы стараетесь не отправить других по реке забвения, не подвергайте забвению самих себя. Все, кто сломлен духом, кто лишился опоры, кто решается со всей искренностью воззвать к имени Иисуса Назарянина, все они воспрянут. Давайте же вместе создадим жизнь. Боже, исцели нас. Даруй нам милость исцеления. Вера в воскрешение порождает жизнь в

Именно тогда я решила на время оставить учебу.

Ходить в университет казалось мне теперь странным. Необходимость сталкиваться с людьми в метро или автобусе по дороге на занятия перестала быть для меня чем-то обыденным. Я стала странной девчонкой, что взяла академический отпуск, толком даже не успев побыть студенткой.

Никто не извинялся, когда толкал кого-то плечом, продираясь сквозь толпу людей в процессе пересадки. Никто не злился и не матерился, если кто-то протискивался внутрь, едва откроется дверь. Часто можно было наблюдать, как кто-то уступает место пожилым или помогает с тяжелыми сумками. Мир спокойно двигался вперед. Выйдя из метро, нужно было пересесть на автобус, который довозил до здания университета, и на протяжении всего этого пути люди в одежде с логотипами нашего университета жаловались на то, как им скучно и что вокруг ничего интересного не происходит.

Хорошо, что мир живет тихо, скучно и однообразно. Однообразие – счастье. Скука – роскошь. Но у меня не было возможности ни для одного, ни для другого. Мне нужно было постоянно быть начеку и избегать столкновения с людьми. Когда кто-то поднимал руку, мне казалось, будто меня хватают за волосы; когда кто-то задевал плечом, казалось, будто сейчас этот человек развернется и набросится на меня.

Люди ходят в одиночку и после десяти вечера. Даже будучи пьяными в стельку, хорошо если просто идут, так они еще и дерутся, спят на асфальте посреди улицы. Насколько должна быть скучна и однообразна твоя жизнь, чтобы быть на такое способным? Когда я смогу так же, как они, прочувствовать эту скуку? Когда и я признаю однообразие этой жизни?

* * *

По пути на занятия меня нагнала подруга. Это была моя одноклассница, с которой мы парой слов перекинулись во время собрания перед началом семестра. Я заметно отстранилась от нее, а она извинилась, что доставила мне неудобства, и ушла.

Из коротких разговоров я выяснила, насколько циничным человеком все меня видят. Пусть я сама знала, что они ошибаются, но это совсем ничего не значило. Теперь мне было все равно, что другие думают обо мне и понимают ли меня. Конечно, у меня не было ни мыслей, ни даже шанса что-либо им объяснять, но главное – не было воли. Вот в кого я превратилась.

Весь этот университетский фарс закончился с уходом в академический отпуск. Я не знала, вернусь ли я туда или поставлю на этом точку, но решение было уже принято.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Теперь, когда я учусь в средней школе, я решила, что больше не буду ставить число в дневнике.

Потому что… решила больше не ставить число в дневнике. Хе-хе-хе, теперь я буду писать так, как сама захочу!

Что ж, кчертупрощай, дневник из началки, больше никто не стоит над душой![22]

Я же все равно в будущем не буду перечитывать, что написала, а даже если и буду, конкретная дата мне ничего не скажет. Да и «дневник» – это громко сказано, конечно, я ж могу и по несколько дней зараз описать. Ну, как-то так. Неважно, как часто я буду писать: раз в неделю, раз в месяц или даже раз в год, – просто не хочу зацикливаться на датах. Учитывая, что я и так пишу впервые за шесть месяцев или вроде того, то не хочется привязываться к тому, в чем у меня у самой уверенности нет. То, что я вообще пишу, уже хорошо.

Зафиксировать красоту на бумаге – не проблема.

Такая фиксация – сама по себе уже красота.

Вот так-то!

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Отныне я ненавижу дождь.

Учебников гора. Рюкзак тяжеленный.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

жареный говяжий язык

сушеная сайра

мясо в соусе из красного перца (по маминому рецепту)

суп от похмелья, какой делают в Янпхёне[23]

угорь

сябу-сябу с щучьим угрем

Это список «того, что хочется съесть школьнице в 11 вечера», который я не так давно составила. Папа был в по-олном восторге. Интересно почему?

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Вау! Я такого необычного мальчика видела. Белая кожа, светлые волосы. Я чуть не завопила: «Огни горят!»[24], но сдержалась.

Взгляд его тоже завораживает… как бы описать… хм…

Как солнечные лучи в чашке зеленого чая?

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Лиам теперь хорошо ладит с другими детьми, играет с ними. По-корейски тоже стал лучше говорить. Правда, до сих пор делает ошибки – например, путает окончания и числительные. Но дети со смехом учат его, как правильно. Они добрые.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Мы играли с Лиамом на детской площадке, когда мимо проходили две злыдни – мои бывшие одноклассницы. Завидев нас, они подошли ближе, ухмыляясь и талдыча: «Ты только глянь!» Эти малявки все кудахтали и кудахтали («А что вы тут делаете, ой, какой красивый у тебя братик, а почему он такой белый, а почему у него такой диковинный цвет глаз» и прочую ерунду), хватали Лиама, вели себя просто ужасно, да как они…

«Ты сама ведь поздний ребенок, так твои родители еще более позднего заделали? Потрясающе».

Ну… Я им сказала, чтоб они научились национальности различать, а они в ответ выдали лишь короткое «О!» и ушли, прикрываясь дополнительными занятиями, – как ветром сдуло. Предрассудков у них нет, да как же! А сами ведь красотки.

Это их «О!» так сильно меня насмешило, что я решила удостоить его чести оказаться в моем дневнике.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Лиам уже перевыполнил план для своего возраста. И зубы чистит сам, и умывается сам. Даже я иногда только зубы чищу, а на умывание забиваю…

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Сегодня мамы с папой не стало.

Погода ясная.

Я поела.

Даже поспала.

Словно они все еще рядом.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Мне приснились мама с папой.

Во сне, нарезвившись на улице, я возвращаюсь домой, с головы до ног

Они притворяются, словно не узнают меня, и говорят:

– Вот бы ты каждый день так веселилась!

Потом они проходят мимо меня, открывают дверь и уже собираются выходить, но оборачиваются в последний раз и говорят с улыбкой:

– Будь здоровой и счастливой. Веселись, что бы ни случилось. Гляди на мир с интересом.

А потом:

– Давай встретимся как можно позже.

И с этими словами они уходят.

Тогда-то я наконец осознала, что это сон, впопыхах кричу им вслед, бегу, пытаюсь поймать, но ни ногами, ни ртом пошевелить не могу. А они с широкими улыбками уходят вдаль.

Снитесь чаще.

Мам, пап, я скучаю.

Люблю вас навеки.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Я так давно ничего не писала… сколько же времени прошло?

В старшей школе меня как только не называли: сначала «Тошнин»[25], видите ли, потому что от общения со мной тут же блевать тянет; потом «Инферно»[26], якобы со мной только в ад можно, а теперь я для всех «Индивид»[27]. Индивидом теперь стала, понимаешь ли. Поэтому так и зовут. Блин… Будто я виновата, что у меня фамилия Ин. Дети как увидят меня на автобусной остановке, так тут же с криками «Индивид!» убегают прочь. Стыдобища-то какая! Ко мне даже недавно мужчина какой-то подошел, спросил, действительно ли меня так зовут, а что делать, пришлось сказать: «Да, да, так и зовут Индивидом». И учителя теперь между собой меня так называют.

Учиться в какой-то степени даже интереснее стало.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Мам! Пап!

Я поступила!!!

Если бы вы только это видели – сердце бы точно выскочило! Серьезно! Правду говорю: вы себе и представить такого не могли! А у меня получилось. Мам, пап, я справилась. Поэтому можете мной гордиться. Хвалите от всей души!

Меня приняли в университет, по которому я с ума сходила!

Да, так и есть. Я трудилась не покладая рук. С особым рвением. Вы же поэтому не снились мне, специально, чтобы не мешать мне готовиться?

Теперь можете о своей дочке не беспокоиться. Мам, пап, как вы и сказали, я попробую жить счастливой, беззаботной жизнью.

Спасибо. Люблю вас. Но все-таки приходите ко мне хоть иногда. Я ведь скучаю.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Лиам. Кровоизлияние в мозг, вызванное травмой головы.

Я благодарна всем взрослым за их поддержку, но она не приносит мне утешения. Я с ними не согласна. Это моя вина. Если бы я только сбежала от того сумасшедшего; если бы я вообще не стала жертвой беспричинного насилия с его стороны; нет, если бы я с самого начала не пошла той дорогой, тогда Лиам бы не бросился мне на помощь и тогда… тогда… Лиам и сейчас был бы жив, играл бы вместе со мной…

В психиатрической клинике мне сказали, что из-за психологической травмы, полученной вследствие сильного потрясения, я не могу вспомнить детали произошедшего и мои воспоминания с большой долей вероятности могут быть искажены. Что это естественный процесс, результат работы моего подсознания.

Но я хочу помнить. Хочу вспомнить. Я бы хотела выгравировать этого монстра на коре своего мозга и однажды, кто знает, может, даже смогла бы отомстить ему.

Я оставляю эту запись, потому что не хочу забывать.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Сама не знаю, как давно не писала в дневнике.

Одно омерзительное создание сотворило зло (одна мысль об этом до сих пор заставляет все тело содрогаться от страха), отобрав у девушки, не знавшей скуки и горестей, драгоценного ей человека, разрушив жизнь и испепелив ее прошлое, а она теперь должна собирать себя по кусочкам, разбитую на части, стертую с лица земли.

Такими темпами я стану мазохисткой. Мирная жизнь бежит от меня – только пятки сверкают. Боюсь, что такая жизнь, как сейчас, превратится в мою обыденную.

Хочу стать человеком, который счастлив настолько, что впадает в скуку, для которого скука и есть счастье. Эти два понятия должны стать базовыми ценностями для всего человеческого рода. Я должна стать той, кто живет припеваючи в своей скуке и однообразии. Я прекрасно это понимаю. Вот только я пока что так не могу.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Однажды я сказала владельцу зала, что буду работать на него. Точнее, я сказала: «Пожалуйста, дайте мне работу».

А он ответил: «Людей с темным прошлым не нанимаю. Проблем потом не оберешься».

У людей, что находятся на определенном уровне развития в какой-либо области, формируется особая проницательность, которая позволяет им оценивать окружающих. Владелец сказал мне учиться усерднее, а я взяла и ушла в академ. Он устало вздохнул со словами: «У этой малявки проблемы множатся в геометрической прогрессии».

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

После службы меня пленил запах еды, защекотал мне нос. Обычно я просто наблюдала издалека и уходила домой. Первый месяц я совсем не чувствовала голода; в последующие два месяца, начав есть ради того, чтобы выжить, я лишь понемногу начала вспоминать, что такое голод; а потом со временем аппетит рос и я начала чувствовать голод, как и раньше, но мне просто не хватало наглости есть в церкви. Как говорится, амбар пустой, желудок – тем более, зато жива и с жалкой честью.

Пастор подошел ко мне со спины, абсолютно бесшумно, и сказал: «Сила Его и в миске риса, и в ложке. В таких местах Он как раз таки частый гость».

Я чуть не свалилась от испуга, но еле-еле все же сдержалась. Пастор жестом пригласил меня к столу:

«Поешь. От лишней ложки хуже не будет».

Благодаря этому я смогла сегодня вкусно поесть.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Мы уже долгое время тренировались, когда мой спарринг-партнер заговорил со мной. Это был полупрофессионал, который готовился к соревнованиям, и он спросил меня, не тренируюсь ли я с той же целью. Я сказала ему, что такую цель себе не ставила, а он заметил мне, что первый раз видит, чтобы обычный человек так выкладывался на тренировке. И что

Владелец, будто бы смекнув, отчитал меня: «Разве я не говорил тебе не налегать на тренировки? Потому-то я и не занимаюсь с проблемными детишками. Слишком вы отчаянные. Будто свою жизнь на кон ставите».

А мне тогда казалось, что я живу так, как надо.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Владелец предупредил, что много платить мне не сможет, и назначил короткую смену. Но при этом поручал мне не работу, а упражнения. Вместо того, чтобы работать, я тренировалась и получала деньги на карманные расходы. Мне было совестно, и я пообещала ему, что найду что-нибудь подходящее, но владелец лишь заворчал, чтобы я не тратила время на чушь, и назначил еще больше упражнений. Год моя жизнь двигалась по одному сценарию: я забегала в церковь, шла «на работу» в спортивный зал, а потом опять шла в церковь. Там я делала только одно – молилась. Больше ничего. С социализацией у меня так себе, как мне казалось.

И вот однажды я сидела одна в темной капелле, когда пастор подошел ко мне.

«Ему, конечно, очень нравится, когда юные овечки часто забредают в церковь, однако больше Ему нравится наблюдать за тем, как они резвятся в поле, вкушая траву и попивая воду, глядят на небо и наслаждаются жизнью». Так он сказал.

Впервые за долгое время я задумалась над тем, что однажды такой день действительно настанет. Но не сейчас.

Если я возвращалась к закрытию, чтобы прибраться, владелец пинками выгонял меня прочь. Его мидл-кик[28] – это нечто.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Владелец постоянно на ножах с тем типом, полупрофессионалом, что готовится к соревнованиям.

«Почему вы макколли пьете из винного бокала?» – «И что? Макколли – это рисовое вино, придурок».

«Вы только посмотрите, владелец в протеиновый коктейль “Джек Дэниелс” подливает».

Я раньше думала, что «Джек Дэниелс» – это протеиновый порошок или другая добавка, только потом выяснила, что это, оказывается, виски. Полупрофессионал протянул мне тот самый коктейль. Владелец тут же вырвал его из моих рук и заботливо прижал к себе, будто ценность какую.

«Ну, наливаю я лишнюю добавку в коктейль, что не так-то?»

Вот так я узнала, что он пьет макколли из винного бокала и воспринимает виски как добавку.

Когда владелец говорил полупрофессионалу разложить маты, тот обкладывал его матом. Вот такой из них вышел прекрасный тандем.

Однажды владелец всерьез раздумывал над тем, чтобы сделать флаер с надписью: «Ради подработки у нас даже студентка престижного университета ушла в академ» – и на этот раз уже он получил от меня лоу-кик[29].

Понемногу возникают поводы для улыбок. Впервые за бог знает сколько месяцев.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Как-то раз во время одной из проповедей пастора отключили свет.

Все лампы погасли, замолчали и люди, стало темно и тихо.

Тогда пастор звонким голосом и с улыбкой говорит: «Я обычно молюсь со словами “Помоги нам, Боже, стать светом в этом темном мире”. Так вот, взгляните, пожалуйста, на мою голову – молитвы наконец были услышаны».

Для справки: пастор – лысый. У меня все больше и больше поводов для улыбок.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Высказывания владельца зала:

Потеряешь голову – с большей вероятностью проиграешь. Неважно, что идет в ход: кулаки или же слова.

Я верю в себя.

Всегда найдется кто-то сильнее меня.

Когда поступаешь правильно – ты прав. Других причин действовать не нужно. (Полупрофессионал: «Вы поэтому так странно алкоголь употребляете?»)

Как только с помощью упражнений обретешь уверенность в своей физической форме, для тебя сразу же откроется новый путь.

Все, что не убивает, делает сильнее. (Полупрофессионал: «Вы поэтому в таких количествах алкоголь употребляете?» Владелец: «Да заткнись ты уже».)

Нет ничего важнее концентрации. Требуется предельный ее уровень.

Умей извиняться. Но нужно отделять зерна от плевел: не извиняйся за то, чего не делала.

По возможности избегай схватки. Не лезь. В драке лучшая стратегия – ее не затевать. А если избежать невозможно – наслаждайся.

Увидишь человека с оружием – беги во что бы то ни стало.

Жизнь – ценный ресурс. Бей в критически важные точки и беги. На улице только так и поступай.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Высказывания пастора:

Плачьте и смейтесь не ради Господа, а ради самих себя. Ему это не нужно.

Живите как можно более разумно. В этом и состоит путь Божий.

Хотите исцелить тело – отправляйтесь в больницу. Здесь же лечат душу.

Хотите долгой жизни – отправляйтесь в спортзал или больницу. Здесь у нас церковь.

Хотите много денег… А об этом я не разумею. Куда можно податься в таком случае? Знаю только, что точно не к нам.

Если не будете прощать других, вам же в большинстве случаев хуже будет.

Не останавливайтесь лишь на прощении – возлюбите врага своего. (Это пока еще мне непонятно, но оставляю здесь.)

Если глубоко поразмыслить и все тщательно взвесить, то в большинстве случаев виновными оказываемся мы сами.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

У спортивного зала и церкви есть кое-что общее. Точнее, у спорта и молитвы.

Разговоры наедине с собой.

Мне казалось, что это вполне по-человечески: говорить с собой, когда никто не слышит, или делать вид, что тебя никто не слышит. Это и стремление, и просьба.

Я тоже стала чаще говорить про себя. А значит, мне стало гораздо лучше.

Мам, пап, я уже могу улыбаться?

Так скоро?..

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

С момента, когда я сделала перерыв в учебе, прошло уже два года.

Время летит с бешеной скоростью.

Часть III. Живая игрушка

После «того дня» я долгое время жила с мыслью, что большинство людей в этом мире – враги. Любой человек в моем понимании мог напасть

Неужели все дошло до того, что теперь я слышу то, чего нет? Мысли клубились в голове, цепляясь друг за друга и становясь все страшнее. Может, это повреждение мозга, вызванное максимальным уровнем стресса? Или у меня расщепление личности? Или вообще шизофрения? На ум приходило множество знакомых болезней. Да нет, не может быть. Я мотала головой, чтобы отогнать прочь эти мысли, но это не помогало: стоит тревожности зародиться, она уже тебя не отпустит. «Нет, не может быть», – лишь бормотала я себе под нос.

Вдруг я вспомнила слова одного известного человека – он как-то приходил к нам в старшую школу с лекцией о лечении душевных болезней. Лектор говорил не пытаться справиться в одиночку, не думать безостановочно о проблемах, которые невозможно решить, не возвращаться вновь и вновь к прошлому, не подпитывать воспоминания. А я, выходит, напротив, взяла за правило то, что специалисты велятнеделать.

По словам все того же лектора, путать день с ночью нельзя, поскольку достаточное количество солнца помогает поддерживать здоровым разум. Ладно, тогда пойдем смотреть на солнце. Я решила выйти на улицу, но перед этим еще раз выглянула в окно: я, видимо, настолько глубоко погрязла в своих мыслях, что не сразу заметила отсутствие Хёгу.

К моему великому облегчению, Хёгу во мне не нуждался. Я пришла к выводу, что в моем текущем состоянии со всеми этими слуховыми галлюцинациями мое присутствие здесь не имеет абсолютно никакого смысла. Я молила, чтобы время пролетело как можно быстрее. Только это мне и оставалось – надеяться, что супруги скоро вернутся с работы и я смогу спокойно убраться отсюда.

Солнце радости мне не принесло. На мне была кофта с длинными рукавами и длинные брюки, как и вчера, но сегодня мне было неприятно ощущать, как воздух вместе с солнечными лучами проникает под кожу. Я не чувствовала пальцев на ногах, икры свело судорогой. Есть ли вообще польза от этого солнца?

Только выйдя в коридор, я заметила, что до сих пор сжимаю в руках свой рюкзак. Отнимать у меня его никто не будет, да и воров тут не встретишь, тем не менее я неосознанно забрала его с собой. Наверняка конверт с деньгами ценнее какого-то рюкзака, но я находилась не в том состоянии, чтобы здраво оценивать ситуацию.

Я решила выйти в сад – тот, что не был виден со стороны ворот, но зато виден из гостиной, с другой стороны дома. И дело было вовсе не в любопытстве. Просто подумала, если не сейчас, то когда еще я смогу там прогуляться, вот и решила навернуть кружок вдоль забора. Мне по-прежнему было паршиво, зато сад находился на солнечной стороне.

За домом на два метра вперед тянулся газон, за ним – забор. Честно говоря, это казалось мне пустой тратой дорогущей земли, однако, судя по саду перед домом и его интерьеру, никого это не волновало. Даже немного жаль, что со двора за забором высотой с человеческий рост не было видно, что происходит снаружи.

Едва я провела пальцами по краешку забора в самом дальнем углу, все вокруг задрожало, вибрация тут же передалась от прижатой к ногам сумки к рукам. Заработала система вентиляции. Снаружи наблюдать за тем, как в полу образуется дыра, было еще более захватывающе, точнее, еще более странно: этот дом будто бы вышел из какой-то волшебной сказки или компьютерной игры. Пыль сметалась с поверхностей внутри дома в пространство в полу, после чего растворялась в потоках воздуха, скопившегося в прогретой в течение дня земле. Правда, никакой пыли я не увидела. Вентиляция затихла, и створки в полу начали медленно закрываться, но я все еще чувствовала вибрацию, которая будто бы шла из глубин моего рюкзака.

Вдруг сквозь сужающееся отверстие под ногами я услышала голос Хёгу. Сначала я подумала, что ослышалась. У меня никак не получалось понять, что он говорит. Я вообще не была уверена, что он зовет именно меня, к тому же сквозь тонированное стекло ничего нельзя было разглядеть.

– Что такое? Ты меня звал? – крикнула я как можно громче, надеясь избавиться от странного чувства, нарастающего в груди.

– Говорю, иди сюда!

– Зачем?

– Надо! – прокричал мальчик и перед тем, как дверь в полу окончательно закрылась, добавил: – С тобой я чувствую себя в безопасности!

А после воцарилась тишина. Словно все звуки исчезли. С улицы ничего не было видно, так же как и изнутри было плохо видно, что происходит снаружи, но Хёгу ведь искал меня.

– Вот как?

Я тут же воспряла духом. Оказывается, каким бы циничным ни был этот мальчонка, со мной ему все же лучше. Мне достаточно находиться с ним в одном пространстве, чтобы он «чувствовал себя в безопасности». Что это за выражение такое, даже друзья мои так не говорят. С другой стороны, пусть он и выражается как взрослый, судя по тому, что ему нужно, чтобы я была рядом, он все-таки еще ребенок.

Однако теперь я находилась в той точке, где утратила к себе всякое доверие. «Нужно прийти в себя, срочно», – повторяла себе без перерыва. Когда я вошла обратно в дом, довольная, но все еще снедаемая беспокойством, Хёгу даже не взглянул на меня. Он был все так же холоден и отстранен по отношению ко мне, ну да ладно. Главное, что я поняла его чувства. Осталось только найти способ унять прожигавшую меня тревогу.

Для начала – установим дистанцию. Будем наблюдать за ним издалека. «Только присматривать», как и просили хозяева.

В гостиной я застала Хёгу за разглядыванием собственных картин. Как и собиралась, я встала поодаль, возле тоннеля.

– Куда-то собралась? – не оборачиваясь, поинтересовался он.

Наверное, увидел у меня в руках рюкзак.

– А, это? – Я приподняла сумку. – Да так, просто привычка.

Мальчик все так же не отрывал взгляда от рисунков. Я опустила рюкзак – все равно он не смотрит.

Хёгу молчал. Просто стоял, и

– Может, расскажете немного о своих рисунках, художник Со Хёгу?

Его голова слегка наклонилась в мою сторону. Со спины было видно, как вздернулся уголок его губ.

– Скоро все узнаешь.

Мальчик ответил на мой вопрос, но распространяться о своих работах все же не стал. Он совершенно точно отличался от своих сверстников. Как и его картины. Родители поместили их в раму и повесили на самом видном месте в доме, а это доказательство того, что они вполне признают способности и потенциал своего ребенка.

– Тебе повезло, что у тебя такие потрясающие родители.

Эти слова вырвались у меня внезапно. Но я и правда так думала. И дело не в зависти, жадности, ревности или еще в чем – я сказала это с искренним уважением к ним.

– А у тебя их нет?

Я была поражена. Каждый раз он задает обескураживающие вопросы. От обычного восьмилетнего ребенка ожидаешь вопрос вроде: «И чем же они потрясающие?» – в крайнем случае: «А твои родители не потрясающие?» Разве нет?

– Да, они отправились на небо.

– А-а.

Хёгу кивнул ровно один раз, а потом резко подбежал ко мне. Я вздрогнула. Он же побежал дальше – к лестнице.

Внезапно топот его стих и откуда-то сверху послышался голос:

– Даже не думай уйти.

Он снова побежал вверх, и топот потихоньку стих. Не поняла, это он так пытается мне показать, как хорош в «притяни – оттолкни» или, наоборот, как он в этом плох? «Какой же странный мальчишка», – заключила я.

* * *

Безделье оказалось трудным занятием. Все, чем я занималась, – это беспокоилась и переживала о том, что супруги все еще не вернулись домой, и присматривала за Хёгу на расстоянии. Иногда наши взгляды встречались, но он, как обычно, не выражал ни единой эмоции.

Система вентиляции успела включиться и выключиться несколько раз, когда вдалеке наконец послышались чьи-то шаги. Супруги ушли на работу, когда солнце еще было высоко, а вернулись только к закату.

Хозяева шептались между собой, на их лицах читалось недоумение. Они больше были похожи не на супругов, а на двух специалистов в разгаре совещания. Я стояла у входа в тоннель, готовая в любой момент уйти. Супруги, пребывая все в том же недоумении, подошли ко мне. Хозяйка выглядела мрачнее тучи.

– Может, останешься еще на денек?.. – начала она.

Им нужно было уехать в командировку – должно быть, возникли трудности на работе. Я предположила, что ситуация серьезная, учитывая, что эти люди даже собственный автобус запустили, лишь бы оградить свою личную жизнь от работы. Да и их пристыженные лица с опущенными бровями было довольно сложно прочесть неверно.

Однако я стыдилась еще больше, чем они. Пока я копалась в своих переживаниях, следующие слова директора поразили меня словно громом:

– Вознаграждение, разумеется, будет соответствующее.

В голове тут же всплыл образ толстого конверта, лежавшего в рюкзаке. Я хотела забыть о нем, а он тем временем притаился где-то в глубинах разума и решил заявить о себе в такой момент. За день я заработала на целый семестр учебы и даже больше – столь невообразимую сумму никакими мыслями не вытеснишь.

Но мне нужно было кое в чем убедиться. Не буду отрицать, что эта соблазнительно огромная сумма без конца пыталась затуманить мой разум, но я держалась изо всех сил. Ведь было кое-что поважнее. Я решила признаться и рассказать о том, что со мной происходит и что сама чувствую по этому поводу, и выложила все без утайки.

Эти люди вполне могли бы счесть мои слова неуместными, но, вопреки ожиданиям, они спокойно и внимательно меня выслушали. Даже время от времени сдержанно отвечали на заданные вопросы. Я поподробнее расспросила также об устройстве дома и произошедшем накануне, но они никак не могли понять, о чем я говорю, заверив, что такого попросту не могло быть. По их словам, это не могло быть делом рук кого-то извне, поскольку в дом не так-то просто пробраться, а открыть ворота могут только они сами.

Раз так, настало время для того самого разговора. Я сделала глубокий вдох, чтобы набраться смелости. Хозяева же оказали мне прекрасный прием, несмотря на собственное замешательство.

– Понимаете, я сейчас в таком состоянии…

Я замялась, но супруги по-прежнему не сводили с меня глаз.

И я рассказала обо всем как есть. О слуховых галлюцинациях, о странных видениях, о том, что мне страшно. Не стала скрывать и то, что боюсь причинить вред Хёгу. Эти слова тенью опустились на лица супругов. Они наверняка переживали, что за их сыном больше некому присматривать, но я была им искренне благодарна за беспокойство и обо мне тоже.

– Поэтому будет лучше, если я как можно быстрее уйду.

– Нет, – сказала хозяйка, спокойно глядя на меня.

Ее ответ застал меня врасплох.

Все еще будто бы вглядываясь мне в душу, она продолжила:

– Тебе не нужно этого делать. Нет ничего странного в твоем состоянии, Чухэ. Я по глазам вижу.

Директор кивнул, также не придавая особого значения ситуации:

– Это просто яркие сновидения. В юном возрасте всегда так. У меня тоже так было. Ты еще слишком молода, вот гормоны и шалят.

Кажется, их решительный взгляд и твердая речь меня убедили.

– Может… и правда так?

– Да. Взгляни на меня.

Глаза хозяйки смотрели прямо в мои, и было в них что-то сверхчеловеческое. Она напоминала мне провидицу, гипнотизершу, ведунью, колдунью или еще кого-то магического. Словами не описать, но такие глаза точно не принадлежат обычному человеку.

– Ты не сможешь навредить Хёгу. Поняла?

Я утонула в ее глазах. Кивнула ей – она кивнула мне в ответ. Кивнул и стоявший рядом директор. Затем женщина отвела свой пристальный взгляд в сторону. Похлопала по плечу, погладила по спине.

– Ничего страшного. Твое подсознание Хёгу не тронет.

– У тебя не получится его тронуть, – вставил директор.

Теперь я не могла отказать им в просьбе остаться еще на один день. Основная причина – отдать им должное за все, что они для меня делают, но я хотела справиться с задачей и по другим причинам. У меня нет выбора, мне нужно оставаться в ясном уме. Что ж, сосредоточимся на этом.

Я молча кивнула. Посильнее сжала лямки рюкзака.

– Какое счастье. Скоро случится что-то хорошее.

Хозяева согласно закивали.

* * *

Тем временем наступила ночь, а я снова раскладывала свои вещи в гостевой комнате на втором этаже. Хозяева же в спешке собрали

Я чувствовала, что получаю теплый прием за одно только свое существование. Самый странный опыт за последнее время. Кто они, если не ангелы, способные безоговорочно принять меня, столь сломленную и ничего не делающую? Отвернувшись от меня, они с сияющими лицами посмотрели друг на друга. Интересно, что скрывается за их улыбками?

Когда хозяева ушли, я некоторое время стояла без движения, а когда пришла в себя, заметила стоящего передо мной Хёгу. Он смотрел на меня и улыбался. Странно, это совсем не в его духе.

Пока я пребывала в недоумении, мальчишка замахнулся кулаком. Я рефлекторно отразила удар, отчего на лице его мелькнуло удивление, тут же сменившееся улыбкой, и он вновь накинулся на меня. Хёгу без разбора махал кулаками и ногами, поначалу я даже подумала, что он так шутит: мало ли, принял меня за боксерскую грушу или спарринг-партнера.

Молчит, ничего не говорит; что с ним вдруг такое? Неужели хочет поиграть со мной? Он что, подумал, что мне скучно? Теперь-то все не так. Может, узнал, что я подрабатывала в спортивном зале? Я, конечно, привыкла к такому в течение рабочего дня, так что, наверное, надо просто смириться, и все же: он ведь не срывает на мне злость из-за того, что я недавно открывала дверь?

Блокируя удары предплечьями и голенями, я никак не могла избавиться от раздражения. С моим солидным опытом в спарринге я научилась инстинктивно определять, по-настоящему атакует противник или нет. То ли у этого малыша силы бьют через край, то ли ему что-то очень не понравилось, то ли он просто презирающий девочек мальчуган. Так или иначе, он вел себя подло: едва завидев возможность, наступал с контратакой или подходил ближе и толкал меня, после чего раздражался сильнее и нападал с еще бо́льшим остервенением. Он без продыху кидался на меня, отчего становилось все труднее и труднее даже просто защищаться, но мне ничего не оставалось, кроме как двигать ногами в попытке избежать ударов.

Я вовремя выставила свою голень навстречу его – они столкнулись не так уж и сильно, но мальчишка осел на пол в приступе боли. В душе я обрадовалась, но намеренно не подавала виду. Хёгу резко вскинул голову – его лицо заливал пот.

– Эй, ты че, драться умеешь, что ли?

Он смеялся. Заключив, что это все-таки была определенного рода шутка, я немного расслабилась и ответила:

– Так уж вышло.

Тут мальчишка стремглав бросился на второй этаж. Я хотела последовать за ним, но едва решила, что он и без меня вполне справится, как тут Хёгу появился снова – с моим рюкзаком в руках.

– Отдай. Не трожь его.

Я ощутила, как напрягается мое лицо. Он же тем временем специально, наверняка чтобы позлить меня, скривил морду и с мерзким смехом рванул к входной двери. На этот раз я почувствовала, что должна догнать его, и побежала следом. Никому не позволено брать этот рюкзак в заложники, пускай даже в шутку.

Миновав узкий тоннель, я вышла на улицу – солнце к тому моменту уже село, вокруг темно, хоть глаз выколи. Благодаря нескольким фонарям поблизости можно было хоть как-то различить очертания предметов.

Хёгу стоял в дальней части сада – на вершине зигзагообразной лестницы из темно-серого камня, что вела от главных ворот к полуподвальному хранилищу. Мальчишка не отрываясь смотрел на меня, как коты или щенки, когда зовут следовать за собой.

– Свой рюкзак… забери сама.

Он снова издал мерзкий смешок и устремился вниз по лестнице. Я раздраженно вздохнула. Совершенно вылетело из головы, что это очень в духе его сверстников: когда им говорят чего-то не делать, они принимаются за дело с еще бо́льшим рвением. А этот мальчишка уж подавно. Он и слушать никого не станет.

Я последовала за Хёгу и стала спускаться по лестнице к хранилищу. У меня вырвался очередной вздох. Да уж, второго такого Лиама на свете не найдешь: он и послушный, и добрый, и… Как бы мне ни претило их сравнивать, я ничего не могла с собой поделать, ведь воспоминания о нем без конца всплывали в голове.

Мальчишка резко свернул в сторону и направился к полуподземному тоннелю. По одному только его виду было ясно – входить туда не хочется. Тоннель был низким и узким настолько, что взрослому приходилось нагибаться, поэтому поспевать за ребенком было тяжело. Еле протиснувшись внутрь, я широко распахнула дверь и застала Хёгу, как бурундук нырнувшего в небольшое, всего тридцать сантиметров в высоту, окошко. Я кинулась за ним и выбросила руки вперед, но его ноги успели вывернуться из моей хватки.

Подвал выглядел как типичное складское помещение. Внутри было пусто, за исключением висящего на стене креста и стула, по которому Хёгу взобрался к окну; освещение отсутствовало, и даже слабый свет, проникающий сквозь окно, не позволял что-либо разглядеть.

Мальчишка оставил мой драгоценный рюкзак на стуле. Я подобрала его, первым делом отряхнув от пыли, и полезла за телефоном, чтобы воспользоваться фонариком, однако внутри его не оказалось. «Понятное дело, ребенку интересен телефон, но раз так, он ведь мог просто его попросить, а не заходить настолько далеко и творить бог знает что» – с этими мыслями я успела вздохнуть целых два раза. К тому же мне казалось, что Хёгу в этом смысле отличается от других детей, даже немного обидно, что, в конце концов, он такой же, как они.

Я попыталась выйти через ту же дверь, в которую и вошла, но она не поддалась. На всякий случай даже проверила, раздвижная она или обычная, – без толку, закрыто. Я дергала и дергала за ручку, потом сдалась и просто встала в растерянности, когда за дверью послышался раскатистый смех Со Хёгу.

Встав на стул, я убедилась в том, что окно тоже закрыто. Пока я тщетно пыталась открыть его, за стеклом блеснула вспышка и раздался щелчок фотокамеры. Я встала на цыпочки и увидела, как Хёгу фотографировал свои кривляния на мой телефон. «Вот чокнутый», – вырвалось у меня. Единственный источник света в темноте был направлен на него, так что все было прекрасно видно. На мой телефон попадали просто отвратительные гримасы, даже издалека было невозможно смотреть на них. Где он только такого понабрался?

Вспышка перестала мигать. Судя по бормотанию мальчишки, он переключился на видеорежим и решил устроить целое шоу.

Хёгу оделся, в упор глядя на меня, запертую внутри. Я еле сдерживала гнев, так и норовивший выплеснуться наружу. Думала, нужно ли что-то говорить, и если да, то что именно. Прогнала в голове несколько сценариев, например, где я говорю: «Хёгу, будь хорошим мальчиком и открой дверь» или: «Открой дверь, пожалуйста»; даже тот, где я угрожаю ему: мол, считаю до трех – и ты открываешь дверь, иначе… Вот только ни один из вариантов меня не устроил.

Так, минуточку. Я же тут не в роли кухарки или горничной. Его мама с папой ведь обращались со мной как с «воспитательницей». С этой мыслью я решила действовать соответствующе, без лишних слов и телодвижений.

– Ну, Хёгу, смотри внимательно.

Я сорвала со стены крест величиной с ладонь, прочитала краткую молитву и, замахнувшись, разбила им окно. Форма креста идеально подошла для того, чтобы избавиться от стекла. Его стоимость можно возместить позже. Надо будет честно признаться, что мне пришлось так поступить во имя воспитания. Тем более что сейчас в ситуации, когда я нахожусь взаперти, мне показалось более важным не умолять его выпустить меня, а дать понять, что я не недооцениваю его.

И вот я просунула в узкую оконную раму сначала голову, затем и туловище с вытянутыми вперед руками.

Вдруг в мою ладонь воткнулся осколок.

А держал этот осколок Со Хёгу.

Неужели это взаправду? Сначала я не могла поверить своим глазам. Сцена эта была настолько невообразимой, что моему мозгу потребовалось время, чтобы обработать увиденное глазами. Хлынула кровь, вслед за ней вспыхнула боль. Она сковала все тело. От шока я ни слова нормального не могла выдавить, сквозь мои трясущиеся губы вырывалось лишь невнятное мычание.

Мальчишка смотрел на меня в упор, не моргая.

– Даже так не плачешь? А ты забавная, – сказал он и расхохотался, запрокинув голову. – С окном ты здорово придумала! Я видел, как ты его разбила! Обычные люди так не делают, ага.

Он замолчал и, не дав мне и слова вставить, зарядил мне ногой по лицу.

Я потеряла равновесие и рухнула со стула, ударившись сначала головой об оконную раму, а затем ладонями о подвальный пол. От удара впившийся в ладонь осколок стекла выскочил наружу.

Я лежала на холодном цементном полу, чувствуя, как сознание покидает меня, а сверху до меня доносился затихающий голос:

– Ах, как весело нам бу-у-уде-е-ет.

Мои веки сомкнулись.

* * *

Я очнулась. Все тело била мелкая дрожь. Я с трудом разлепила глаза – в уголках скопились слезы. Я сделала глубокий вдох и часто-часто заморгала, чтобы не дать им вырваться наружу. В тусклом, чуть голубоватом свете, мерцая, кружили пылинки.

Стоило мне приподняться, как голову со всех сторон пронзила боль. Я сильно ударилась, поэтому невыносимость этой боли была вполне объяснима, но то ли от пыли, то ли от грязного воздуха на деле она ощущалась гораздо хуже. В носу стоял запах плесени, губы пересохли. Все тело онемело, меня одолел озноб, как при температуре.

Во рту чувствовалась сухость. Кровь на ладонях превращалась в корочку. Едва коснувшись раны, я почувствовала боль, а с болью вспыхнула и злость. Еще вчера, понимаешь ли, я спала на королевском ложе, а уже сегодня – на бетонном полу. Мне снова пришлось глубоко вдохнуть, чтобы подавить накатившие слезы. Благо раны были неглубокие, и я могла игнорировать боль, когда сжимала руку в кулак.

В первую очередь я проверила раны на теле, но потом осознала, что есть проблема и поважнее. Нужно попытаться объяснить это внезапное происшествие, пусть оно и не поддается никакому объяснению. Я абсолютно не понимала, как мне быть с моим нынешним состоянием и этим мальчуганом, и при этом думала только о том, что хочу поскорее сделать ответный ход и отбить его карту своей.

Степень моего раздражения не выразить словами. Я была в шаге от тотального безумия. Слезы так и норовили хлынуть, и вовсе не от боли, а от несправедливости и количества усилий, требуемых для обуздания клокочущего внутри гнева. Этот ребенок всегда такой? Только при родителях добренький? Хотя нет, я эту его «добрую» сторону толком и не видела ни разу. Если уж совсем по-честному, он с самого начала вел себя как полный негодяй. И все же. С какой радости он начал вытворять невесть что, стоило только родителям уехать подальше?

Дверь в подвал была все так же заперта, окно разбито. Я снова залезла ногами на стул, высунула голову в окно и пристально осмотрела округу, после чего с трудом выбралась наружу. Уж не знаю, к счастью ли, но мальчишки и след простыл.

Бледно стелющийся закат лишь сильнее распалил мой гнев. Это сколько ж времени я провела в отключке? Мало того что игрой это даже с натяжкой не назовешь, как он посмел нанесколько часовбросить человека без сознания! Одна только мысль об этом выводила меня из себя. Какая разница, ребенок ты или еще кто: что будешь делать, случись какая-нибудь беда?

На этот раз я точно должна что-то сделать. Нельзя просто спускать все на тормозах лишь в угоду его юному возрасту. Гнев накрыл меня с головой вплоть до кончиков волос и отступать так просто не собирался. Простыми словами, следуя зову сердца, мне жутко хотелось связать этого мальчишку и задать ему хорошую трепку.

Тут на глаза мне попалась небольшая земляная горка возле моих ног. Чтоб такой, как он, да могилку для птенца сделал? Да скорее ад замерзнет, смех да и только. В отместку Хёгу я пнула могилку. Вдруг из земли показалось нечто белое – я взглянула всего лишь мельком, но это нечто показалось мне до того странным, что я не верила своим глазам.

Это была частичка разорванного в клочья птенца.

Шея и крылышки были изуродованы настолько, что в них нельзя было угадать их первоначальный вид. Что ни говори, но ребенок в своем уме на такое не способен. Он даже с игрушками так поступать не станет. Даже если игрушка сделана из бумаги. Но это ведь был живой птенец. Зачем кому-то творить такое с уже мертвым существом? А что, если он сделал это, когда птенец был еще жив? Тогда он точно чокнутый.

Стоп, минуточку.

В это мгновение мои подозрения по поводу меня самой негромко, но все же дали о себе знать: а что,

Я осмотрелась вокруг в попытке развеять сомнения. Все тот же безлюдный сад, тот же черный каменный забор и то же единственное дерево в углу. Тепло почему-то сюда не проникало. Хозяева говорили, что здесь не требуется отопление, поскольку солнце от рассвета до заката греет своими лучами территорию, и все же я ощущала странную зябкость. И дело было явно не в температуре.

Мой взгляд охватил дом, где сейчас находился Хёгу. И здание внезапно начало казаться мне странным. Хотя, наверное, оно только сейчас предстало передо мной в истинном облике. Только сейчас я осознала всю его несуразность. Стоило лишь разок войти и выйти оттуда.

Глядя на форму здания снаружи, я осознала, что в моей комнате никакого окна попросту быть не может. Ведь, чтобы сделать там окно, нужно было либо прорубить для него отверстие, либо значительно расширить площадь комнаты с помощью внешней стены. То есть в комнате, где я спала, на самом деле окна не было. Раз так, то что я тогда там видела, если не окно?

Массивные ворота закрыты. Как открывать их, я не знаю, к тому же из-за огромной тени, которую они отбрасывают, ничего толком не разглядеть. Потоптавшись немного по округе, я поняла, что выбора у меня нет – остается только вернуться обратно. Поблизости нет ничего, что хоть сколько-нибудь напоминало бы кнопку.

Входная дверь была не заперта. Из-за пережитого недавно взыграло беспокойство. Вроде бы всего лишь маленький мальчик, а сердце скачет и руки трясутся. Я твердо решила, что если он до сих пор внутри, если мы с ним встретимся и он вновь нападет на меня, я надеру ему задницу – пусть никакой пощады не ждет. Эта мысль меня немного успокоила. Проблемы оставим на потом, а сейчас будь что будет. Окно и так уже разбито, небольшой погром ничего не изменит. Оставив беспокойство о последствиях на будущее, я для начала решила не надевать тапочки, чтобы не было слышно моих шагов.

Я побоялась, что даже босиком меня будет слышно, поэтому вошла внутрь тихо, на цыпочках, осматривая по пути каждый уголок. На первом этаже пусто. Еще бы, небось, сидит в своей комнате за закрытой дверью. Мне хотелось последовать зову сердца и вломиться к нему, но, вспомнив о том, какие люди обитают в этом доме, смогла удержать себя в руках.

Поднявшись на второй этаж, я осмотрела ванную, где не обнаружила ничего необычного, после чего направилась в свою комнату. При виде закрытой двери сердце забилось чаще, руки задрожали. Мне было ужасно не по себе от незнания, что находится внутри.

Я резко открыла дверь – внутри никого не было. Сама не знаю, что именно принесло мне облегчение. Оставив рюкзак, я уселась на краешек кровати и машинально вздохнула. Небольшое затишье успокоило нервы, но при этом тут же сковало затылок.

Нужно удостовериться, действительно ли все это со мной произошло. У меня по-прежнему оставалось много вопросов к себе. Я сжала и разжала кулак. Боль все еще чувствовалась. Нажала на рану на ладони. Больно. Нажала сильнее. Очень больно. Еще сильнее. Так, будто намеревалась продырявить плоть. Меня затрясло. Сквозь плотно сжатые зубы вырвался стон.

Едва оторвав руку от раны, я глубоко вдохнула. Пока я жадно ловила ртом воздух, все тело до самых костей пронзило холодом от выступившего пота. Теперь сомнения насчет галлюцинаций можно было отбросить. Я сделала вдох, настолько глубокий, что грудь достала чуть ли не до подбородка, и снова выдохнула. Голова закружилась, зато разум прояснился. Пошарив в рюкзаке, я еще раз убедилась в отсутствии телефона.

В процессе восстановления дыхания мой взгляд упал на нечто четырехугольное, что никак не могло быть окном, и у меня возник существенный вопрос об устройстве этого дома. В чем же заключается назначение этой штуки? Раздумывая над этим, я решила выйти из этой неуютной комнаты и разузнать обо всем самостоятельно.

Я покинула комнату и прошлась вдоль коридора на втором этаже, ощупывая стены. Сквозь окно в коридоре проникала тонкая полоска света, но тоннель все так же утопал в темноте. На стенах ничего не обнаружилось. Зато я осознала кое-что странное: между вторым и третьим этажом отсутствовала лестница. Я шла все глубже по проходу, задумчиво трогая стены, даже постукивая по ним, и в конце концов очутилась возле комнаты Хёгу.

Надо действовать.

Я встала возле двери и сказала:

– Признайся, что был неправ.

Ответа не последовало. А отсутствие ответа обычно только сильнее распаляет людей. Я не просто постучала: я сжала кулак, представив, словно срываю злость не на двери, а на загривке этого мальца, и со всей силы ударила им в дверь.

Почти сразу же дверь передо мной отъехала в сторону. Осторожно, будто испуганно, она отворилась всего сантиметров на пять, и Хёгу одним глазком выглянул наружу.

С трудом сдерживая гнев, я заявила:

– Открой дверь, сейчас же. Ты же у нас провинился, не так ли?

– Чухэ, ты чего?..

– Дверь, говорю, открой, сопляк!

Я резко потянула дверь в сторону. Она не поддалась. Низко, почти на уровне колена, висела дверная цепочка. Я схватилась за дверь левой рукой и обреченно вздохнула, как тут Хёгу дрожащим голосом запричитал:

– Чухэ, ты чего меня пугаешь? Что с твоей рукой?.. У тебя что, кровь?..

В испуганных, наполненных слезами глазках читалась мольба. Его звонкий плаксивый голосок будто бы говорил: «Я правда не понимаю, о чем ты».

Я снова погрузилась в раздумья. Учитывая, что я все-таки могу быть не в своем уме, мне приходилось постоянно сомневаться в себе. Только избавилась от подозрений – и все по новой.

На руке все так же красуется рана, ноющая боль никуда не делась. Я стояла столбом, навалившись на дверь, когда почувствовала легкую вибрацию – должно быть, заработала вентиляционная система. Едва тело задрожало, дверь вдруг раз – и закрылась, прищемив мои пальцы.

Не в силах даже закричать, я осела на пол. Окровавленной правой рукой я обхватила ушибленные дверью пальцы левой, убаюкивая их. На месте ушиба выступили синюшные кровоподтеки. Я сидела, опустив голову, когда из-за двери раздался пронзительный визг:

– Пха-ха-ха! Вот дура, опять попалась?! Ха-ха-ха! Вот умора!

В тот же миг я почувствовала, как в солнечном сплетении взорвался фейерверк. Ни секунды не дав себе на раздумья, я со всей силы пнула дверь. Сжав зубы, ударила еще раз и еще. Казалось, изо рта у меня извергался огонь. Я остановилась, чтобы перевести дух, и ударила ногой в дверь еще раз, навалившись

Одновременно с этим дверь резко распахнулась. Пнув ее, я удивилась в очередной раз. Дверь открылась вовсе не потому, что я ее выломала. Она будто бы и до этого была открыта, а теперь ударилась о стену, задрожав, и снова медленно закрылась. Только что эта дверь совершенно точно была раздвижной, но вдруг открылась внутрь. От шока сердце прыгало как бешеное. Крепко сжатые в кулаки руки дрожали.

Что важнее, внутри комната оказалась пустой. Даже стены были абсолютно другого цвета. И я стояла там одна, пытаясь отдышаться. У меня закружилась голова. Чувствуя, что схожу с ума, нет, что уже сошла с ума, я вышла в коридор и побежала к лестнице. Облокотившись о перила, оглядела дыру гостиной, но неприятное чувство все никак не покидало меня.

Замешательство достигло своего пика, и мой мозг будто бы завис. Я стояла как вкопанная, ни единой мысли в голове. Потерла ладони. Понажимала на раны, сконцентрировалась на боли. Сморщила лоб. Боль тем не менее меня взбодрила.

Если я все правильно увидела, то комната была пустой. В прошлый раз там было много декора: рисунков, карандашей и всего в таком духе – теперь же не было ничего. Ситуация просто не укладывалась в голове, меня замутило.

Сколько бы ни осматривалась вокруг, ничего не менялось. Так я и стояла в полном изумлении, обездвиженная и телесно, и психически.

Вдруг мои волосы встали дыбом, крича об опасности.

За всю мою жизнь такое случалось со мной единожды – зов инстинкта, сопровождаемый неприятной дрожью. Именно это чувство во мне вызвал тот чокнутый ублюдок, что набросился на меня.

Ощущение, будто кто-то схватил тебя за волосы. Кожу головы покалывало. Я чувствовала этот взгляд, прожигающий меня насквозь.

Я обернулась и посмотрела наверх – там стоял Хёгу.

С улыбкой на лице мальчик словно бы случайно выпустил из рук некую черную массу. Пятикилограммовая гантель с бешеной скоростью неслась вниз, пока Хёгу глядел на меня, полный предвкушения, с балюстрады третьего этажа.

Я наблюдала за этим куском металла в свободном падении точно в замедленной съемке и еле успела увернуться. Мне чудом удалось спасти голову, но с левой ногой я ничего поделать уже не смогла. С глухим стуком гантель раздавила мой безымянный палец.

Боль врезалась мне в голову, стирая все мои переживания. Эта боль совершенно отличалась от той, что я испытывала из-за раны на руке, она буквально очистила мои мысли. Если бы этот кусок железа упал мне на голову, я бы потеряла сознание или того хуже – умерла. Мальчишка совершал максимально опасные поступки.

Я никак не выдала свою боль. Да, мне было до безумия больно. Однако мне показалось, что если я издам хоть звук, это доставит мальчишке удовольствие. А мне этого совершенно не хотелось, поэтому я лишь крепче стиснула зубы.

Едва сдерживая стоны, я откатилась к тоннелю, уселась на пол и сняла носок, чтобы проверить рану. Безымянный палец топорщился вверх, казалось бы, ничего серьезного. К тому моменту боль я уже не чувствовала.

Вернувшись в комнату, первым делом я более-менее вправила свой сломанный палец на ноге и завязала волосы резинкой. Учитывая, что я еле-еле избежала смерти, проблема с пальцем казалась не такой уж существенной.

Мальчишка – вот реальная проблема. Эта мелочь заманила меня в подвал, в одну руку воткнула осколок, вторую прищемила дверью, а теперь и вовсе сбросила мне гантель на голову. Как только родители ушли из дома, он сразу же получил возможность сильно ранить меня и даже убить. Если это игра такая, то этот шкет – зверский ублюдок, которому абсолютно побоку, что со мной станется, а если он хочет навредить мне по-настоящему, то своей цели он добьется.

Однако он сильно ошибается, если думает, что меня так легко достать.

Хёгу тем временем ретировался. Я не знала, когда и откуда мне ждать очередного удара. Осмотревшись по сторонам, я приняла решение забраться на третий этаж. Было ясно одно: чтобы почувствовать себя в безопасности, я должна в первую очередь нейтрализовать мальчишку, связав его, заперев в комнате, не важно как.

Не покидая тоннеля, я по очереди осмотрела сам тоннель и лестничный пролет второго и третьего этажей, обдумывая возможность забраться наверх. Высота этажей здесь была больше, чем в других домах, поэтому просто подпрыгнуть, кажется, было бы недостаточно. После долгих раздумий я наконец нашла выход. Всего лишь нужно было сосредоточиться.

Поверхность перил была плоская, по высоте они доходили до моей груди. Если бы я забралась на них и подпрыгнула как можно выше, то смогла бы достать до пола третьего этажа. Выступающий каменный пол казался идеальным вариантом, чтобы ухватиться. Раны все еще сильно ныли, но если перетерпеть, то я смогла бы повиснуть на руках. Потом нужно будет зацепиться ногами – этот прием я каждый день практиковала в спортивном зале.

А забраться наверх будет проще простого. Настоящая же проблема возникнет, если во время подъема откуда ни возьмись выскочит Хёгу и нападет на меня. Так или иначе, опираясь всем телом о колонну балюстрады, я медленно, но уверенно взобралась наверх. Миновав перила, я в конце концов ступила на третий этаж. Аналогично второму этажу, коридор расходился в две стороны, однако здесь не было окна. Комнаты в обоих концах коридора были заперты. Занозы – ребенка – нигде не было.

Во время осмотра третьего этажа меня поразила одна неожиданная мысль.

А что, если наложить план третьего этажа на второй?..

Тогда все встает на свои места. И эти звуки в моей комнате, и эти мистические явления вроде стука в дверь ванной. Планы второго и третьего этажей были до ужаса похожи. Если исключить то, насколько выпирает лестничный пролет, все остальное идеально накладывалось друг на друга.

Внезапно я ощутила, что весь этот дом сам по себе – гигантская игрушка. Это дало мне понять, что если Хёгу воспользовался особенностями здания, чтобы поиграть со мной – не знаю, правда, как именно, – то все, что я до этого видела или слышала, не просто моя фантазия. Очевидно, что дизайн и устройство этого дома разработаны с неким намерением.

Теперь осталось только изучить, что находится в комнатах на третьем этаже. Справа от прохода располагалась лестница, по всей видимости, ведущая на четвертый этаж. Чуть дальше за ней располагалась еще одна дверь – в том же месте, где и комната Хёгу на втором этаже. Именно в этой комнате сокрыт секрет всего дома. Устройство его казалось поначалу таким

Неосознанно я потерла губы – кожа пересохла и огрубела от покусываний. Лоб и затылок сдавило, нервы обострились до предела. Чтобы открыть дверь, потребовалось всего несколько секунд, но для меня они ощущались как несколько десятков минут. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди.

Наконец я открыла дверь.

За ней оказалось знакомое мне помещение – комната Хёгу.

Шкаф с чучелами разнообразных животных и насекомых, разбросанные в беспорядке остро заточенные карандаши, черные стены. Все выглядело так же, как и в тот раз.

Растерянность и изумление я ощутила лишь на мгновение. Их тут же смели, точно шторм, радость и восторг.

Ну вот, я все-таки не сумасшедшая!

Я понимала, что в данной ситуации радоваться и восхищаться абсолютно нечем, и тем не менее чуть не закричала от восторга. Уверенность в том, что у меня нет никаких подавляемых психических отклонений или повреждений мозга, накрыла меня взрывной волной. С самого начала у меня не было ничего такого. И комната – наглядное тому подтверждение. Само собой, это косвенное доказательство подвергало меня немыслимой опасности, но даже так его обнаружение стало самым счастливым событием за последние несколько дней.

И все же нельзя было просто стоять тут и радоваться. Я тряхнула головой, чтобы собраться с мыслями и сосредоточиться. Попробуем мыслить рационально: здесь точно должно быть какое-то устройство, позволяющее менять комнаты местами. Нужно найти кнопку или какой-нибудь секретный переключатель. И устройство это точно припрятано где-то здесь. Сконцентрируемся – и все получится.

Однако уже через секунду моим вниманием овладело чужое присутствие за спиной. Ведомая инстинктом, я обернулась: Хёгу бежал на меня, глядя строго вперед, в высоко поднятой руке – карандаш, повернутый грифелем вниз.

Первым отреагировало тело. Левой рукой я отбилась от летящего на меня карандаша, а правую выставила вперед в виде «пасти крокодила».

И сжала. Сжала горло мальчишки.

Чувство чужой кожипод пальцами отрезвило меня. В следующий миг я инстинктивно закричала:

– Нет!

Его шея была такой мягкой и хрупкой – вот-вот сломается, – что это заставило меня резко прийти в себя и попятиться. Я отняла руку – чувство вины въелось мне в мозг, тяжелым грузом легло на мои плечи. Гнев до скрежета в зубах, что еще мгновение назад переполнял меня, вмиг утих, оставив после себя лишь пустоту и угрызения совести. Этот поступок по отношению к маленькому, хрупкому живому существу, совершенно отличающемуся от множества моих спарринг-партнеров в зале, иначе как жестоким нападением не назовешь.

И тогда я наконец осознала, что впервые за всю свою жизнь применила насилие к человеку. К столь уязвимому созданию.

Я пустыми глазами посмотрела на свою ладонь, затем подняла голову – мальчик лежал на полу.

– Что же делать, прости меня…

Больше я и пальцем не смогу притронуться к этому крохотному, нежному существу. Я ненавидела его, опасалась, ждала, что он нападет на меня снова, но все равно ничего не могла с этим поделать. Ему восемь лет, и он все еще ребенок, но я и подумать не могла, что он окажется настолько хрупким. О связывании и заточении тут даже речи не шло.

Мальчик лежал на спине и откашливался, а меня при виде этого разрывало изнутри от боли. Слабый стон острым шилом проникал мне в уши, по барабанным перепонкам прямо к сердцу. Мою голову заполнило лишь одно слово: «Прости».

– Нет, я не такая. Я не чудовище.

Чувство вины за то, что я чуть не превратилась в того типа, захлестнуло меня. Я извинялась снова и снова. Если я, помня, как мои пальцы коснулись столь нежного и мягкого создания, тем не менее еще раз ударю его, то попросту перестану быть человеком.

Распластавшись на полу в коридоре, Хёгу немного отдышался и стал медленно подниматься. Было видно, что ему все еще больно, и я хотела подойти к нему поближе, но не смогла сдвинуться с места. Мальчик тем временем вскочил и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Я было последовала за ним, но застыла у двери. Я просто не могла ее открыть. Рука словно забыла, где находится дверная ручка, и беспомощно повисла в воздухе. Мне казалось, что если я сейчас кинусь ему вслед, то он еще больше испугается меня, возненавидит меня; что ему все еще больно.

Мне хотелось повернуть время вспять. Хотелось вернуться ровно на пять минут назад, сдержать себя, поймать ребенка и успокоить его – решить все по-взрослому. Но я прекрасно понимала, что это невозможно, поэтому решила сделать то, что по силам мне именно сейчас.

– Очень больно, да?.. Испугался, наверное? Прости меня. Я тоже очень перепугалась. Поэтому так вышло. Прости, – заговорила я сквозь дверь.

Между нами была стена, но я надеялась, что даже так смогу донести свои чувства. Еще больше надеялась, что теперь отношения между нами потеплеют.

Хёгу за дверью очень по-детски, недовольным голоском прокричал:

– Ты ударила меня!!!

Слова мальчика опустились мне на сердце тяжелой кувалдой. Я прислонилась к двери грудью, скованной болью, и с трудом выдавила слова, без конца вертевшиеся на языке:

– Да, прости меня за это. Давай прекратим. Давай просто перестанем себя так вести, а? – Я искренне на это надеялась. – Ты не был добр ко мне, а я не была добра к тебе, так что давай наконец разорвем этот порочный круг. Уладим все распри между нами. Хёгу, прекрати все эти далеко не детские, ужасные поступки, которые язык не повернется назвать игрой, а я перестану злиться. Давай нарисуем новую картину вместе – ты и я.

Объектом моей ненависти должен быть не Хёгу и не я сама. А горстка чокнутых ублюдков, что растворяются в толпе обычных людей и живут припеваючи. Сейчас не время вымещать свою давнюю обиду на невинном ребенке.

Вместо ответа раздалась вибрация. Наверняка вентиляционная система. На этот раз вибрация ощущалась сильнее и ближе, чем в гостиной или саду, но я не обратила на это особого внимания.

– Хёгу, я помогу. Подскажу, как быть дальше в такой ситуации. Мы все с тобой решим.

Я стучала в дверь и звала его. Но он молчал. Вибрация спустя некоторое время стихла. Тогда я набралась смелости и схватилась за ручку.

Вот только на то, чтобы повернуть ее, смелости не доставало.

Не отнимая руку от двери, я звала его и звала, но он так и не ответил. Да уж, я и представить не могу, насколько большую опасность он во мне видит.

Мне тоже нужно было открыть свое сердце. Если бы я смотрела на мир шире, возможно, смогла бы решить проблему, не прибегая к насилию. Нужно объяснить ему. С чувством и с толком объяснить, что игра или шутка перестают быть таковыми, если подвергают опасности другого человека.

– Я буду ждать.

Я снова убрала руку от двери. Так и стояла в ожидании, пока ребенок не откроет мне дверь и вместе с ней – собственное сердце. Я решила ждать, смиренно принимая наказание. Чувствовала, что так будет правильно. Ведь я ударила ребенка в самое уязвимое место и мне не было прощения.

Может быть, Хёгу запомнит этот случай на всю жизнь. Может, мой удар останется шрамом на его душе и будет мучить его.

Теперь я твердо решила: с этого момента и до самого последнего вздоха я буду стараться искупить свою вину за те воспоминания, с которыми будет вынужден жить этот мальчик.

* * *

Я просидела в комнате, пялясь на дверь, довольно долгое время. В темноте мне слышалось, как гудит мотор автомобиля или открываются ворота, но сейчас я только и могла, что прислушиваться к шагам Хёгу, прижимаясь ухом к двери. Ответом мне была звонкая тишина. Казалось, что дверь не просто заперта, не просто не открывается. Она будто бы наглухо запечатана. Но я все равно ждала. В надежде, что скоро Хёгу откроет эту дверь и вместе с тем впустит меня в свое сердце.

Тем временем в отдалении послышалось, как открывается входная дверь. Сердце замерло от звука приближающихся шагов. Надежда и тревога схлестнулись во мне. Шаги принадлежали двум людям: директору и хозяйке.

Меня накрыла паника. Как они воспримут случившееся? Да, они люди мягкие и разумные, но на этот раз могут так просто не понять. Могут разочароваться во мне или рассердиться на меня за то, что пришлось пережить их сыну. В голове все мысли спутались.

Едва заслышав шаги, я тут же направила свой взгляд к двери, не успев даже обдумать происходящее. Дверь комнаты открылась, в проходе показались два силуэта. Меня переполняло не радостью от их возвращения, скорее сожалением и виной. Я не могла и рта раскрыть: еще чуть-чуть, и из меня вырвался бы еле сдерживаемый плач. Вместе со слезами я проглатывала и то, что хотела им сказать.

– Я-а, э-это все я-а, – запинаясь, выдавила наконец я, когда директор вдруг протянул мне напиток.

– Для начала сделай глоточек. И вдохни поглубже.

– Сразу станет получше.

Их заботливые слова помогли мне выровнять дыхание, но только усилили желание расплакаться. Видимо, я слишком сильно нуждалась в ободряющем напитке и взрослых, которые мне бы этот напиток дали. Не желая демонстрировать им слезы, я опустила голову, якобы в знак приветствия. Я взяла протянутую мне бутылочку и села на пол, от слез перед глазами все плыло.

Я открутила крышку тоника размером с ладонь, и меня вдруг осенило.

Бутылка уже была открыта.

Должен был прозвучать характерный треск, но его не было. Содержимое оставалось нетронутым, но вот крышку уже кто-то открывал.

Я внимательно рассматривала бутылку, и тут директор мягко поторопил меня:

– Моносахарид очень полезен при стрессе. Пей скорее.

– Давай-ка скорее делай глоток, чтобы взбодриться! – настаивала хозяйка.

На этот раз речь обоих казалась несколько чудной. Я подняла голову – в их глазах был такой же странный блеск. Они смотрели на меня так, будто уже стерли меня с лица земли; стояли, загородив собой проход. Я почуяла неладное – мороз по коже, даже слезы высохли. Дыхание, наоборот, выровнялось.

Их речь, взгляд, крышка от бутылки, вчерашнее вино, от которого я быстро уснула, план этого дома – все это складывалось в единую зловещую картинку, и одновременно с этим внутри меня что-то ломалось.

Мои инстинкты завопили.

Не пей.

– Это все моя вина, но…

Супруги с натянутой улыбкой прервали меня:

– Да что ты, какая вина. Ничего такого. Ты неважно себя чувствуешь, пей скорее.

– Вот-вот, здоровье – не пустой звук. Пей, ну же.

Они вели себя так, будто уже были в курсе того, что со мной стряслось, хотя только-только вернулись; успокаивали меня, уловив мое моральное состояние. Холодок ужаса пробежал по затылку, когда я по очереди оглядела их.

Взглянула им прямо в глаза.

Я узнаю этот взгляд. Он впился корнями в мой мозг, так что теперь мне его не забыть. Никогда. Он слишком мне знаком. Я прекрасно знаю, что скрыто там, в глубине.

По мере того как я опускала руку с бутылкой, странная улыбка хозяев расползалась все шире. Только сейчас стало заметно, насколько вымученным и холодным было выражение их лиц, как бы ни старались они это скрыть.

– Почему не пьешь? Тебе такое не нравится?

Хозяйка решила взять все в свои руки. Я увидела, что она приближается ко мне, и инстинктивно выпрямилась. Переставила ноги, чтобы перенаправить центр тяжести и подготовить себя. Глаза женщины сверкнули.

– Пей.

Как по сигналу, двое тут же набросились на меня. Я моментально плеснула содержимым бутылки в лицо директору Со Помсу. Он с криком упал на пол, а я между тем плеснула остатки жидкости в глаза Чин Игён, следом бросила и бутылку. Хозяйка закрылась руками, и я, воспользовавшись моментом, толкнула ее плечом и побежала прочь.

Я выскочила за дверь, и мой мозг словно застыл. Это второй этаж.

Комната совершенно точно находилась на третьем этаже, а теперь оказалась на втором. Все здесь перевернулось вверх дном – от пространства до людей и их характеров. Этот дом двигался сам по себе, будто живой лабиринт, дурачил меня. Встроенный в него необычный механизм – вот что с самого начала подорвало мое состояние.

Меня захлестнула паника, а сзади послышались голоса хозяев:

– Кого ждешь?!

Голос Чин Игён существенно отличался от того спокойного голоса, что был мне знаком. Со Помсу застонал:

– Ай, дорогая, погоди. Прямо в глаза попало.

– Ты меня с ума сведешь.

– Боже, как же бесит. Только недавно коррекцию зрения ведь сделал!

– Что отец, что сын – одного поля ягоды, от любой ранки вопите как резаные.

Я совершенно не узнавала этих двоих: их диалог за моей спиной, неуместная ругань Чин Игён и последовавший за этим раскатистый смех Со Помсу – все это было мне чуждо. Подобная грубость и вспыльчивость в голосе, насмешка в словах и обыденная беседа, которая в данной ситуации воспринималась как сценка из анекдота, присущи только свихнувшимся людям.

Прихрамывая, я сбежала на первый этаж. Ноги не слушались, тело било дрожью, но останавливаться было нельзя. Нужно двигаться дальше и все обдумать. Взять себя в руки и все обдумать.

Некоторое время спустя хозяева вышли к балюстраде второго этажа. Выражение лица, с которым они оглядывали пространство, казалось мне совершенно им несвойственным. Холодный блеск в глазах, искаженные, почти звериные лица. Их больше нельзя было назвать людьми – они превратились в монстров.

Хозяйка ледяным, абсолютно бесчувственным тоном возмутилась:

– Почему ты все еще жива?

– Ты прямо-таки не оставляешь нам иного выбора.

Голос директора звучал точно так же.

Теперь все ясно. Да, я оказалась здесь не в качестве горничной или кухарки, но и никакой «воспитательницей» тоже не была. Единственная причина, по которой я здесь, – стать игрушкой для их развлечения. Еще точнее, для развлечения Со Хёгу.

Странным образом это меня даже внутренне успокоило.

Этого было вполне достаточно. Чувство вины и сожаления, что еще несколько минут назад тяжелым грузом лежала на моей груди, растворилось без следа. Уважение, трепет и другие чувства исчезли. Я уже искренне была готова умереть от сожаления. Однако теперь во мне не осталось ничего. Смерть маячила перед моим носом, а я чувствовала себя так легко, освободившись от тяжести на сердце.

– Эй, Со Хёгу! Это что вообще такое?! – закричала Чин Игён невообразимым тоном.

В ответ на ее слова Хёгу высунул макушку с третьего этажа.

– Она же еще ни разу не заплакала!

– Псих, – вырвалось у меня, когда я услышала, что он сказал.

– Плакала не так давно. Ты разве не видел, сынок? – спросил Со Помсу сочувствующим тоном.

Хёгу энергично покачал головой, дав понять, что ничего не видел. На это отец его с еще бо́льшим сочувствием заметил:

– Эх, ну что ж ты, сынок.

Я находилась прямо здесь, рядом с ними, но со мной обращались как с пустым местом.

Чин Игён возмутилась холодным тоном:

– Будешь и дальше так себя вести, следующего раза не будет!

Следующего раза?

Что значит «и дальше», что еще за «следующий раз»? О чем эта женщина вообще говорит? Конца и края нет безумию этой семейки.

И тут Чин Игён перевела взгляд на меня.

– Он вообще-то очень башковитый, но иногда все-таки тупит. Уж пойми его.

За ее спиной показался Со Помсу. В одной руке у него был молоток, в другой – бейсбольная бита, откуда он только вытащил их, непонятно.

– Мы же тебе говорили. Он у нас особенный.

– Единственный в своем роде. Прямо-таки уникальный.

Даже сейчас супруги идеально поддерживали друг друга в разговоре. Только от их окутанного безумием тандема теперь бросало в дрожь.

Со Помсу продемонстрировал оружие, самодовольно дернув плечами. Весь его вид говорил о том, как сильно его веселит эта ситуация.

Губы Чин Игён изогнулись в явной усмешке.

Та другая, безмятежная улыбка оказалась всего лишь иллюзией. Сейчас это было лицо, полное гордыни и презрения, такое, которое строят люди, взирающие на собеседника свысока и желающие его раздавить. В такое лицо хочется плюнуть, а то и затрещину по нему прописать.

Спускаясь по лестнице вниз, хозяева любезно разделили между собой оружие. Со Помсу взял биту, Чин Игён – молоток. Я спешно ретировалась на кухню.

Я все обыскала и перерыла, всю голову себе сломала, но не нашла ничего, чем можно было бы вооружиться. Сгодилось бы что угодно, но в этом доме даже это просчитали.

Со Помсу и Чин Игён уже успели настигнуть меня.

– Что ищешь? – с явной насмешкой в голосе спросила хозяйка. – Какая жалость, здесь нет ничего опасного для жизни. Мы все-таки люди осмотрительные.

– Ага. Мы, если честно, тоже этого мальчишку побаиваемся.

Они рассмеялись в унисон. Глядя на них, я даже на секунду подумала, что это со мной здесь что-то не так. Будто бы все, что я знаю, теперь подвергалось сомнению.

– Вы вообще адекватные? Это, по-вашему, нормально? Если даже родители своего ребенка боятся, надо же что-то делать с этим!

На мою жалобу с примесью негодования супруги и бровью не повели. Я хотела выиграть побольше времени, но они решительно приближались ко мне. Еще бы, раз дошло до такого, кто ж вообще теперь будет меня слушать?

Чин Игён продолжала провоцировать:

– Конечно, ненормально. Думаешь, надо лишний раз упоминать об этом?

– Ну что, дорогая. Разве можно тут что-нибудь сделать?

– Вот именно. Что тут сделаешь?

Это их явно веселило. Мой страх, разговор со мной.

– Хёгу представляет опасность, понимаете?!

Со Помсу и Чин Игён переглянулись, словно услышали какой-то бред. А потом вдруг залились хохотом.

– Глянь-ка на нее. По-твоему, мы не в курсе, что ли?

– Потому мы все и убрали. И особенно острые предметы, – сказал Со Помсу так, будто совершил выдающийся поступок, будто прекрасно меня понимает.

– Он опасен, но в той же степени очарователен.

Директор Со кивнул, выражая глубокое согласие с женой. От теплоты их взглядов, которыми они обменялись друг с другом всего на мгновение, у меня пробежали мурашки по коже.

– Да вы спятили! Вы дураки? Нет же. Вы же оба крайне умные люди. С головой-то у вас все в порядке!

В ответ на мою тираду Со Помсу фыркнул:

– И что же? Раз это наш сын, то нам теперь в тюрьму его упечь надо? На всю жизнь в психушку сдать? Столь одаренного ребенка?

– Жуткая потеря для нашей страны.

– Одаренный?! И это, по-вашему, одаренность?! – задыхаясь, продолжала кричать я.

Чин Игён шумно вздохнула и покачала головой, постукивая молотком по ладони.

– Мы пробовали отдать его в школу, так, на всякий случай. Но в школе ведь нужно общаться с другими детьми. И вот на тебе – он стал по одному делать других детей изгоями, а потом и вовсе начал встревать между детьми и настраивать их на драки! Жалко, правда, что учительницу обмануть не

– А после его что, выгнали из школы? Тогда надо было как минимум о помощи попросить! Консультаций, специалистов целая куча! У вас же полно денег!! Можно же как-то озаботиться! Ваша беспечность – это же насилие над ребенком!

Сколько бы я ни возражала, лица этих двоих оставались неизменны.

– Кажется, она все еще не понимает, – заметил Со Помсу. Чин Игён, хихикая, покачала головой:

– Исключили? Из начальной школы-то? Какой там! Да мы сами его из школы забрали. Боялись, что ребенок наиграется собъектами, что испытывают эмоции, да понаберется от них всякой человечности.

– Боялись, что загубит свои врожденные таланты.

– И он ведь реально начал меняться понемногу. Жалость-то какая. Начал с людьми взаимодействовать, отношения какие-то строить.

– Поэтому мы тут же его и забрали.

Мои слова до них, очевидно, не доходили. Мне с самого начала не стоило ни заговаривать с ними, ни тем более надеяться на что-либо. Сумасшедшим логика не требуется. То, что я надеялась до них достучаться, – мой промах.

Со Помсу повеселила моя реакция:

– Ты только глянь на ее лицо.

А если точнее, то они просто издевались надо мной. Не знаю, какое у меня там было выражение лица, но стоило Чин Игён последовать примеру мужа, она тут же прыснула от смеха.

– Что с лицом? Ха-ха, боже, вот умора. Теперь ясно, почему Хёгу было так весело.

Я специально напрягла глаза и скорчила гримасу.

Чин Игён тем временем подняла молоток вверх и замахала им в мою сторону со словами:

– Ну и что дальше? Забота? Раз уж ты заговорила о заботе, расскажу тебе еще кое-что. Вот эта вся масса из питательных веществ. Это тоже забота. На все свои причины.

– Ага. Если ты постоянно открыт для разнообразия вкусов, то они ведь незаметно начинают влиять на твои органы чувств. А мы боялись проявления эмоций. Поэтому именно в контроле даже таких аспектов жизни, в желании укрепить врожденный темперамент – во всем этом и заключается наша родительская любовь и забота!

Судя по тому, с каким лицом Со Помсу завершил свою речь, он сам оказался под сильным впечатлением от сказанного. Вслед за ним Чин Игён преувеличенно театрально вздохнула и заметила:

– Мы только ради этого компанию и купили.

В голосе этих двоих отчетливо слышались нотки превосходства над остальными людьми, будто они любое свое действие считали великим успехом.

Со Помсу шаг за шагом приближался ко мне.

– Чувства лишь препятствие на пути к успеху, – отчеканил он.

Чин Игён восхищенно закивала, будто муж ее только что показал необычайное представление.

– Вау… Теперь-то поняла? Вот она, наша забота. Куда еще больше? Мы даже тебя сюда притащили.

В довершение они начали петь самим себе дифирамбы. Их слова просто дышали уверенностью и гордыней.

– Да вы психопаты!..

У меня вырвался искренний вздох. Это все, что мне оставалось в подобной ситуации. Очевидно, что ни говори этим психам, толку никакого.

– Тебе кто слово давал? Говорит без разрешения, да еще и гадости всякие.

Какое это сейчас имеет значение? У меня даже дар речи пропал.

Чин Игён разочарованно покачала головой.

– Проехали. Что ты вообще можешь знать? – вздохнула она. – Все родители одинаковые. Ради своих детей становятся дураками, больными на голову, психопатами, да кем угодно.

– Родители должны на все идти ради своих детей, – добавил ее муж.

Тут хозяйка вытаращила на меня глаза и с застывшим лицом произнесла:

– Честно говоря, если бытвоиродители сделали все возможное, ты бы ведь тут не оказалась. Согласись.

В этот момент я вдруг почувствовала, как все мое тело охватило огнем. Да как эти психопаты вообще посмели приплести сюда маму с папой? Пламя вихрем распространилось от затылка. Жар достиг кончиков пальцев на руках и ногах, застилая глаза красной пеленой.

Вмиг я стала одержима своими вновь вспыхнувшими инстинктами, но тут резко вспомнились слова владельца зала.

«Потеряешь голову – с большей вероятностью проиграешь».

Сделав глубокий вдох, я вернула себе самообладание. Вот же, чуть не слетела с катушек от их жалкой провокации. Я с трудом успокоилась, но гнев все равно не отступил. Была бы возможность, голыми руками избила бы этих психопатов до смерти.

Я стиснула зубы, выровняла дыхание и наконец сказала:

– Потому что мои мама с папой были в своем уме.

Чин Игён загоготала, откинув голову.

– Так потому ты и оказалась здесь! Если бы они с ума из-за тебя сходили, ты…

В тот же миг я схватила одну из тарелок, что лежали передо мной, и изо всех сил швырнула в нее. Мне так сильно хотелось заткнуть этот неугомонный рот, что руки потянулись сами собой. Это застало хозяев врасплох: они завопили в растерянности, не успев защититься.

Тарелки, на удивление, оказались довольно прочными; несколько их, брошенных как попало, даже угодили в цель. Чин Игён с воплем осела на пол. Я надеялась жахнуть ей по зубам и выбить хотя бы один, но, к несчастью, попала лишь в глаз. Со Помсу спешно подбежал к жене.

– Чего застыла? Вставай давай!

– Ай, она мне в глаз попала.

– Ты меня с ума сведешь, боже.

– Что сказал?

Чин Игён не могла нормально глаза открыть, но все равно повернула голову и пристально уставилась на него. Со Помсу тут же одумался и двумя руками заботливо обхватил жену.

– Ничего-ничего, дорогая, это я не тебе. Так, мысли вслух.

– А ну повтори! С ума свожу?!

Даже с одним глазом хозяйка умудрялась оказывать сильное давление на мужа. От ее вида Со Помсу еще больше сконфузился. Я не стала терять времени, подскочила к ним и ударом ноги оттолкнула их. Они кубарем отлетели в сторону, издавая странные звуки.

Пока хозяева валялись на полу, я снова сбежала.

– Да что за фигня! Сейчас это вообще неважно!

– Ясно. Позже поговорим.

Пока двое разыгрывали нелепую сценку, я уже успела взобраться по лестнице на второй этаж. Сначала я думала выбежать через входную дверь, но сразу же отбросила эту идею. Иначе пришлось бы перелезать через забор, а потом еще и вниз прыгать. Если вывихну ногу, мне конец. Поэтому выбора нет. Нужно искать возможность внутри здания.

Запыхавшись, я вошла в комнату Хёгу. Очевидно, что все в этом доме подчиняется его владельцам. Запрешь дверь – они смогут открыть ее и войти, когда захотят. Здесь больше ничему нельзя доверять.

Казалось, будто ответа нет, но я не могла сдаться так просто. Я второпях обыскала комнату. Руки тряслись, воздуха не хватало. Мне нужно было составить план действий до того,

Хозяева, то ли специально, то ли для забавы, до последнего не спешили подниматься наверх – так обычно хищник загоняет в угол свою жертву. Даже звуки шагов они усиленно пытались сделать громче. Было слышно, как они перешептываются, продолжая свой недавний разговор.

Они по очереди открывали двери. Специально стучали молотком и битой по стенам. Каждое подрагивание моего тела больно ударяло по моей решимости.

Вскоре шаги стихли прямо возле комнаты, где я затаилась.

Бум-бум.

Раздался не стук в дверь, а гром ударов биты.

– Тук-тук, кто там? Когда ты успела сюда забраться? – весело спросил Со Помсу, словно в руках у него была какая-то игрушка.

Следом зазвучал саркастичный голос Чин Игён:

– Хорошо быть молодым. Энергии хоть отбавляй.

– Пока Хёгу не подрастет, надо бы повременить с молодняком.

– Еще рановато ему, да? А я ведь говорила.

От их бесцеремонности и пренебрежительных слов я разозлилась только сильнее. Они будто намеренно демонстрировали мне, что происходящее – дело само собой разумеющееся, а я – пустое место.

– Что ж, весело было поболтать с тобой. Развлекла нас на славу. Но пора и честь знать.

Они были полны уверенности и самодовольства, как и всегда. Чему там радоваться, я ведь и слова не вставила, а они уже там между собой что-то порешали. Однако я еще ничего не решила. Я не сдамся до последнего. Не отрывая глаз от двери, я торопливо двигала руками, прикладывая максимум усилий в поисках переключателя.

– Если подумать, это же наш первый раз?

– Это? Ты про задушевную беседу перед завершением дела?

– Ага; мы первый раз разделяем последний миг чьей-то жизни.

Мне было противно присутствовать при этом фарсе – что еще за «задушевная беседа» и «последний миг»? Их попытки приукрасить свои поступки оскорбляли уже саму речь.

– Есть такое. До этого Хёгу сам со всем справлялся.

– А это, оказывается, не так уж плохо. Полезно. Да и весело к тому же.

– Вроде хочешь побыстрее закончить, а они то и дело убегают от тебя. Хотя немножко жаль, что все идет не так гладко.

– Что ж, ради хорошего куска мяса и битой помахать не грех.

Судя по тому, что диалог продолжал набирать обороты и становился все более и более напыщенным, этих двоих по праву можно было назвать родственными душами, то есть парой, созданной на небесах. Им даже особых усилий прикладывать не нужно было. Наверное, именно это и привлекало их друг в друге.

Я продолжала обыскивать комнату – наконец в глаза мне бросились старые обои с рисунком, напоминающим раскрытый веер. Среди декоративных рисунков и чучел насекомых и животных в обрамлении была одна рамка с бабочкой, названия ее вида, правда, я не знала.

В отличие от других предметов декора, эта рамка висела криво. Отодвинув ее в сторону, я обнаружила кнопку. Мое сердце затрепетало. Снаружи в дверь все еще ломились супруги – родственные души. Как только дверная ручка дрогнула и дверь уже начала открываться, я тут же нажала на кнопку.

Комната задребезжала и начала двигаться.

– Эй, уже отыскала, что ли?

– Мда-а, а с головой у нее и правда все в порядке.

– Может, нам тогда оружие сменить? Уж очень мне твоя бита приглянулась.

– Как скажешь, дорогая.

Издевательский смех за дверью постепенно отдалялся. Мне чудом удалось уйти от опасности, а они вовсю веселятся. Моему раздражению не было предела, и все же на ум не приходило ни одного блестящего решения в этой ситуации.

Сейчас в голове у меня был один-единственный способ избавления от этих супругов-маньяков.

Взять Хёгу в заложники. Иных вариантов не было.

Комната перестала вибрировать. Мне хотелось проверить, что изменилось, но времени медлить не было. Я тут же открыла дверь. Как и ожидалось, я оказалась на третьем этаже. Стоило оглядеться, и сразу же стало ясно, что особых возможностей для побега и здесь не найдется. Очевидно, что скоро они поднимутся сюда. Хёгу во время разговора с родителями находился на третьем этаже, а раз вниз он не спускался, значит, сейчас должен быть на четвертом. Поэтому мне нужно подняться наверх первой и схватить его.

Не теряя времени, я скорее направилась к лестнице. Это была узкая лестница в двадцать ступенек, изогнутая посередине и соединенная с проходом на четвертом этаже. Я никак не могла успокоиться. Нервничая из-за того, что этот мелкий негодяй мог в любой момент напасть на меня, я все время, пока поднималась наверх, чувствовала жжение в позвоночнике и тяжесть в желудке. Дыхание сбилось, стук сердца начал отдаваться в ушах, а потом и в темени. Глаз задергался.

Вдруг я вспомнила слова владельца зала:«Когда нервы на пределе и область зрения сужается, в первую очередь нужно восстановить дыхание». В давящей темноте я с трудом смогла выровнять дыхание и повернула за угол. Лестница вела в никуда.

Я пошарила рукой – ничего. Вокруг сплошная чернота. Я никак не могла понять, зачем кому-то понадобилось строить здесь лестницу.

Какой же все-таки странный дом. Логово психов, не поддающееся ни логике, ни воображению нормальных людей.

В моей голове засела одна-единственная мысль: это конец. Надежда умирала, и я уже была готова сдаться. Но не тут-то было. Я не опускала руки и в более серьезных ситуациях, так что не сдамся и теперь. Я вновь овладела собой. Нужно сосредоточиться.

До сих пор у всего в этом доме было свое объяснение. Парадоксальный дизайн комнат, заставшая меня врасплох вибрация, низкий проход в подвал, через который может ходить только Хёгу, даже странная еда в контейнерах – все это является частью подготовки для мальчика. У всего здесь есть цель. Так… Как только я сосредоточилась на первопричине, смысл тут же стал очевиден, как было при решении экзаменационных заданий.

У этой лестницы точно есть особое предназначение. Блуждающими по стене пальцами я ощутила холод металла. Дверная ручка. Трудно представить, что посреди лестницы окажется дверь. У хозяев денег куры не клюют, вряд ли они бы стали создавать нечто столь неэффективное. Этот дом со следами явного безумия – пространство, идеально соответствующее целям его обитателей.

В миг, когда я повернула ручку, чтобы открыть дверь, меня одолели сомнения, ведь существовала опасность внезапного нападения. Однако иного выбора не было – только резко распахнуть дверь и приготовиться.

Я вдохнула поглубже и рывком отворила дверь. Яркий свет ослепил меня. От рези в глазах поплыло. Я инстинктивно закрыла дверь, моргнула несколько раз, изо всех сил стараясь восстановить зрение. От моих потуг будто бы, наоборот, становилось только хуже.

Я терпеливо ждала, пока зрение вернется ко мне. Затем снова открыла дверь и протиснулась внутрь. Сощурившись, я настороженно осмотрелась: вокруг никого не было, зато все пространство заливал солнечный свет. Между тем благодаря глубоким вдохам я наконец смогла выровнять дыхание, как меня и учили.

Первым делом я заперлась и внимательно изучила помещение. Четвертый этаж буквально тонул в лучах солнца и разительно отличался от всего, что мне довелось видеть. Пространство напоминало комнату под крышей[30] и вместе с тем теплицу, поскольку было окружено прозрачным стеклом. Здесь было тепло и влажно. Кажется, был полдень.

В отличие от других этажей, здесь чувствовалась жизнь. Вдоль стены в рядок стояли желтые и зеленые горшки – первые краски, что я увидела в этом доме. Повсюду виднелись бутоны цветов, готовые вот-вот распуститься. Было здесь и нечто похожее на систему полива, а пол застилал брезент, как на автомойке. Судя по тому, что с каждым шагом ощущалась мягкость и при этом слышался скрип, под брезентом прятался деревянный настил. По бокам тянулся слив, какой бывает на кухне в ресторане.

Снаружи теплицы была обыкновенная крыша, на которой, однако, виднелись диковинные агрегаты, по виду напоминающие холодильники, а также нечто похожее на громоотводы и солнечные батареи. В углу располагалась спутниковая антенна: она была перевернута и направлена не в воздух, а в сторону самого дома.

Тут и там – линии водостоков. Наверняка этот неопознанный механизм связан с системой вентиляции. Парапет был сделан из толстого мрамора и не превышал пятидесяти сантиметров в высоту, то есть едва доставал до поясницы. Никаких перил в качестве дополнительной защиты от случайного падения не было.

Я спешно осмотрела каждый уголок, но Хёгу так и не нашла. Видимо, я ошиблась, предположив, что он окажется на четвертом этаже. В конце концов, прийти сюда, чтобы поймать мальчишку, было плохим решением.

Бежать некуда. Спрятаться негде. К тому же, оказавшись на крыше, я теперь не знала, что творится в остальных частях дома. Надежда вновь разбилась, но вместе с ней в этой тупиковой ситуации исчез и страх.

Я направилась к похожей на холодильник штуковине. Потянула за какой-то рычажок, и тут же вместе с плотной струей воздуха пространство заполнил пугающий запах. Тот, что слабо исходит от измельчителя для еды, чуждый, но вместе с тем столь знакомый – запах крови.

Теперь я была уверена вполне. Это не просто странный дом. В этом месте избавлялись от трупов. Не знаю, сколько людей умерло на этой скотобойне, но я намерена найти способ выбраться отсюда живой. Больше меня нечем шокировать, нечем удивить, я больше ничего не страшусь, ни о чем не тревожусь. У меня вырвался смешок.

Послышался грохот за дверью. Кто-то выламывал ее тяжелым предметом, и удары эхом отзывались в ушах.

Они здесь.

Все только начинается.

Мне некуда бежать. Но в одном я уверена наверняка: когда они ступят на крышу, ненадолго лишатся возможности уловить взглядом все сразу. Нужно только дождаться этого момента.

Покончим же со всем.

Дверь грубо отворилась – как и ожидалось, внутрь ворвались двое. В тот же миг я двинула Чин Игён по подбородку и, запрыгнув на спину Со Помсу, начала его душить. Таков и был мой план: как только они откроют дверь и ослепнут от солнца, я первым делом атакую Чин Игён как самое слабое звено; затем, пока она приходит в себя, вырублю Со Помсу при помощи удушающего захвата; а после уже разберусь с его женой.

Вот только в этом доме ничто не идет по плану. Подбородок Чин Игён оказался крепким, как и подобает человеческим костям: она замешкалась всего лишь на пару мгновений после удара и почти сразу же оправилась. Для того чтобы вырубить обычного человека вроде Со Помсу, достаточно десяти секунд, но едва я повисла на его шее, Чин Игён резко поднялась и начала размахивать битой, которую уже успела взять вместо молотка. Надо было сначала целиться в узкий подбородок ее мужа…

Поскольку мы с Со Помсу были примерно одного роста, даже повиснув на нем, я все равно касалась ногами пола. Благодаря этому я могла извиваться, уклоняясь от ударов биты, однако долго продержаться у меня бы все равно не получилось. Из-за лишних движений захват не получался столь крепким, так что толку от него было мало. К тому же Со Помсу размахивал своим молотком.

– Да перестань ты дергаться! – прокричала Чин Игён, и Со Помсу вынужденно замер.

Хозяйка прицелилась поточнее и сжала биту в руках так сильно, что костяшки побелели. Сумасшедшие глаза ее налились кровью, казалось, она была готова навредить не только мне, но и заодно своему мужу. Так и коньки отбросить недолго.

Я ослабила хватку и ткнула в глаза Со Помсу, чуть ли не выдавив их. Тот повалился на пол и завизжал как резаный.

– А-а, твою ж мать, я только недавно лазерную коррекцию сделал, говорю же!!!

Он долгое время не мог разлепить глаза, только кашлял, задыхаясь, и бился в истерике, как маленький ребенок, дергая руками и ногами. Прежде неслыханный визг его достигал таких высоких нот, на которых лопаются зеркала.

Чин Игён подошла к нему на помощь, и они тут же будто и вовсе забыли про случившееся.

– Уж слишком она резвая даже для молодежи. Совершенно иной уровень по сравнению с той, что была в прошлый раз.

В этот момент Чин Игён напомнила мне старую ведьму: и тем, как она постоянно ворчала про молодежь, и своим взглядом, и даже формой рта.

– Видала, как она меня душила? Точно тренированная.

– Вот сучка, учебу бросила, не пойми чем занималась, наверняка дралась где-нибудь или еще как-то приемчиков понабралась. Стоило ударить разок, чтоб тебя осенило.

– Нет же, меня осенило после того, как она меня чуть не прикончила.

– Ну, осенило тебя, и что теперь, в потолок плевать?

Комичный ответ жены рассмешил Со Помсу: он усмехнулся сквозь слезы, часто-часто моргая. Даже в опасной для жизни ситуации эти двое умудрялись вести шутливые беседы, до абсурдного естественные. Парочка на невообразимой стадии невменяемости.

Я сменила позицию, медленно отступив назад. Чин Игён взяла биту поудобнее, а успевший прийти в себя Со Помсу уставил на меня сощуренные глаза.

– Почему вы все пытаетесь сбежать, поднимаясь наверх? Почему не бежите вниз?

Несмотря на севший от удушья и слез голос, Со Помсу продолжал лепетать без остановки.

– Раз уж ты поднялась сюда, может, не будешь терять время и поскорее отправишься ко

Затыкаться, они, оказывается, оба не умеют – и в самом деле родственные души.

– Мы тебя к нему доставим. Оставь этот мир другим людям, а сама наслаждайся там бессмертием.

– Вот-вот, будешь нам благодарна.

Их красноречие больше меня не вдохновляло. Я никак не реагировала на их насмешки, только пристально смотрела на них, ни на секунду не отводя взгляд.

– Слушай, – продолжала Чин Игён, – ты язык проглотила, что ли? Еще недавно вроде бы дерьмом нас поливала.

Она выплюнула эти непристойные слова столь естественно, словно для нее это было в порядке вещей, что, впрочем, очень вязалось с ее теперешней манерой разговора.

– Ну скажи хоть что-нибудь, на пороге смерти все-таки стоишь, – внес свою лепту Со Помсу.

Мне не хотелось с ними говорить. Вместо этого я бросила взгляд на ряд горшков у стеклянной стены. Лучше уж на них обратить внимание. Я отступила к стеклу и схватила один. Ярко-зеленый горшок будто бы смотрел на меня.

Супруги почуяли неладное. Их глаза расширились, но мои руки оказались проворнее. Горшок полетел в незащищенных хозяев, а они не успели толком среагировать. Как ни прикрывайся руками, как ни поворачивайся, какую часть тела ни подставляй, будет одинаково больно.

Горшки то и дело попадали в цель. Хозяева сопротивлялись моим залпам, уворачиваясь и отбиваясь руками, но я не останавливалась, бросала их один за другим. Они были пластиковыми, но до краев заполненными землей, а потому весили немало. Более того, с каждым броском нарастала и скорость полета. Если бы я ударила точно по уязвимым местам, то смогла бы нанести смертельные раны.

Мелкие частички земли кружились в бешеном танце, застилая глаза. Я позабыла обо всех проблемах и продолжала набирать скорость. Работала двумя руками, бросаясь всем подряд. Повсюду валялись осколки горшков.

– Слышь, ты больная?! Они дороже твоей жизни! – неистово заверещала Чин Игён, сплевывая попавшую в разинутый рот землю одновременно с проклятиями.

Несколько горшков пролетели мимо и попали в стеклянную стену, оставив трещины, а где-то даже целые сколы. Горшков было полно, и кидаться ими было одно удовольствие.

Вдруг Со Помсу побежал на меня с пронзительным криком. Он накинулся на меня, скрестив руки перед собой, но я тут же бросила несколько горшков ему прямо в колено. Первый промахнулся, зато второй попал куда нужно. Когда мужчина повалился лицом на пол, сзади, размахивая битой, выскочила его жена.

Выступление этого комедийного дуэта застало меня врасплох, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и подставить спину под удар биты. Он был такой силы, что я согнулась пополам, тем не менее изловчившись с разворота заехать локтем ровно в висок Чин Игён. Это был маневр, совершенно неожиданный даже для меня, и смогла я его выполнить благодаря предельной концентрации и тому, что моя жизнь висела на волоске. Как здорово, что я натренировала удар локтем с разворота!

Хозяйка зашаталась, оглушенная атакой, а я тем временем отобрала у нее бейсбольную биту и ударила ее по голове.

– Дорогая!!!

Едва Чин Игён упала без сознания, Со Помсу резко вскочил с залитыми кровью глазами и бросился в мою сторону. Мы одновременно взмахнули оружием: я – битой, он – молотком. Схлестнувшись, орудия вылетели из наших рук, а меня по инерции отбросило назад. Со Помсу же схватил меня сзади, не давая мне двигаться.

– Как ты посмела ударить мою женушку?! – скрипя зубами, взревел он. – Я сам и пальцем ее никогда не тронул бы, так кто тебе-то разрешил?!

Директор Со тряс головой, словно в припадке, попутно осыпая меня целым градом ругательств, и несколько раз атаковал лбом мой затылок. Каким бы скромным ни было его телосложение, силу взрослого мужчины недооценивать не стоит. Со Помсу крепко сжал меня обеими руками – я была абсолютно обездвижена. Голова загудела, закружилась, сознание поплыло. «Дорогая!» – не ослабляя хватки, продолжал звать Со Помсу в попытках докричаться до жены. Такими темпами Чин Игён снова очнется и прикончит меня.

Я – труп.

Инстинкт выживания привел мои руки в движение. Одной рукой я смогла дотянуться до промежности Со Помсу и как могла сжала ее. Как назло, из-за раны силы мне недоставало, но я постаралась направить в захват всю энергию, что у меня только была. Поначалу мужчина терпел, но вскоре уже не мог сдержать боль: изо рта вырвались стоны, тело напряглось, и руки наконец опустились. Я тут же вывернулась и со всей дури пнула его ногой по тому же месту.

Глаза Со Помсу готовы были вылететь из орбит, к шее и лицу прилила кровь. От боли он упал на пол, схватившись за мои руки, выворачивая их. Рана на ладони снова зверски заныла.

Затем Со Помсу потянул меня на себя и впечатался своей головой в мою. Боль пронзила череп, и мое сознание помутилось. Кто знает, может, я даже отключилась на короткое мгновение. С трудом мне все же удалось поймать ускользающий разум, и я смогла сконцентрировать свой взгляд на мужчине.

Он улыбался.

Даже сейчас Со Помсу продолжал улыбаться. Улыбаться с кровавой пеленой в глазах, со взбухшими на лбу и шее, чуть ли не готовыми взорваться венами, с неустанной бранью и причитаниями на губах.

Раздражение разлилось по телу до самых кончиков волос. И я возвращаю тебе тем же. Смейся, смейся, сукин сын. Набравшись энергии и спонтанно выплеснув парочку ругательств, я нанесла несколько ударов головой прямо в губной желобок Со Помсу. На третьем ударе у того брызнула кровь из носа, на четвертом – вылетел один из зубов. Боль во лбу была невыносимой, но на пороге смерти и не такие страдания можно вытерпеть.

Стоны Со Помсу зазвучали тише, чем раньше. Они разрывали мне сердце, но не время было давать слабину. Воспользовавшись его ступором, я отстранилась и нанесла еще один удар по его промежности. Со Помсу издал стон сквозь опухшие губы и, поверженный, рухнул на пол. Я подняла брошенную биту и уже занесла ее для удара по голове, как вдруг из ниоткуда раздался крик и Чин Игён на последнем издыхании бросилась на меня всем телом.

Мы сцепились с ней и, потеряв равновесие, навалились друг на друга. Я отбивалась как могла, но все равно завалилась назад. В борьбе мы разбили одно из стекол и вывалились на улицу. Хозяйка опрокинула меня и уселась сверху.

Мои дыхательные пути оказались перекрыты, но я, как меня и учили в зале, извернулась, сбросив Чин Игён с себя, и, развернувшись на сто восемьдесят

Вдруг Чин Игён впилась ногтями в мою раненую ладонь. И все силы тут же покинули меня. Она же, воспользовавшись этим, снова забралась на меня и стала душить двумя руками. Прижатая к полу, я замахала кулаками, но длинные руки и ее вес на мне не позволяли дотянуться до цели.

– Сдохни! Умри красиво, стерва! В этом вся твоя польза. Это причина, по которой ты родилась на свет! Бесполезная сучка, проклятая тварь!

Чин Игён выплескивала на меня свою желчь, яростно сдавливала шею, трясла, мучила. Она превратилась в самого настоящего демона: издавала то ли смех, то ли плач, то ли вой, злорадное лицо ее исказилось в порыве безумия.

Эта женщина столько сил вкладывала, у нее даже голос дрожал, что тем не менее не мешало ей болтать без умолку.

– Поскорее становись картиной нашего мастера монохромной живописи Со Хёгу, а? Почитай за честь и умри же красиво.

Ну вот, даже это не стало исключением. Еще бы. В конце концов, те самые картины «мастера монохромной живописи» Со Хёгу, что с гордостью висели в гостиной и были продемонстрированы мне в самом начале, оказались жутким свидетельством смерти таких же принесенных в жертву, как и я, а для хозяев этого дома стали трофеями.

Я задергалась еще сильнее, но стоило мне только слегка повернуть голову, Чин Игён тут же прижимала меня обратно к полу. Каждый раз, когда мой затылок ударялся о пол, рассудок заволакивало туманом. Силы покидали меня. Сквозь пелену перед глазами я заметила, как в теплице Со Помсу с трудом поднимается и бредет к крыше.

Мужчина весь был залит кровью: рот, грудь, брюки. И вот он, шатаясь, приближался ко мне. Чин Игён внимательно оглядела мужа. Страдальческий вид его отразился болью в ее глазах.

Я же воспользовалась моментом: крепко сжав руки хозяйки и изо всех сил оттолкнувшись ногами, я вырвалась и пнула ее в живот.

Чин Игён взмыла в воздух с криком «Мамочки!», так непохожим на нее. Ее тело отшвырнуло прямо к краю, и она повисла на парапете. Я хотела столкнуть ее, но женщина, наполовину свисая вниз, до самого конца не выпускала краев моей одежды из рук. Она в любую секунду была готова упасть, но даже так умудрилась с перекошенным от раздражения лицом закатить истерику:

– Ау-у! А эта сучка полна сюрпризов!!

Ее раздраженный тон выдавал упорный отказ от признания собственного поражения.

Со Помсу между тем торопливо хромал в нашу сторону. Тогда я, все еще лежа на полу, дернула ногой и зарядила ему по голени, одновременно с этим отрывая от себя руку Чин Игён. Со Помсу потерял равновесие и вместо того, чтобы ударить меня, схватился за край одежды своей жены.

Шокированный происходящим, Со Помсу без конца мотал головой и кричал: «Нет!»

– Нет, дорогая! Нет. Не двигайся, – шепелявил он сквозь дырку на месте выпавшего зуба.

С каждым судорожным вздохом из его опухшего рта выплескивалась кровь. Одной рукой он крепко держал жену, второй – хватался за пустоту в попытке поймать жалкую надежду. Чин Игён наполовину свисала со стены, и они держались из последних сил, глядя друг другу в глаза.

Со Помсу опасно балансировал, точно акробат на канате. Стоял на дрожащих мысках, то касаясь поверхности пятками, то вновь отрывая их. Они ни на секунду не отводили своих жалостливых взглядов друг от друга и в этот момент напоминали пару, обреченную на трагическую любовь.

Со стороны подрагивающих от напряжения супругов пропиликала скрипка. Мелодия, которая стояла у Чин Игён на звонке телефона и которую мне уже доводилось слышать, – «Кампанелла» Паганини. Та самая композиция, которую можно сыграть, лишь продав душу дьяволу.

И тут я поняла, что хочу сказать им кое-что перед смертью.

– Проваливайте в ад.

Я медленно подошла к Со Помсу и пристроила свою ногу к его трясущимся пяткам. Он отреагировал и на мои слова, и на мои действия, но на этот раз мог только плавно повернуть голову и оглянуться на меня. И вот он, усилием воли удерживая дрожащую шею на месте, окинул меня взглядом. Его залитые кровью глаза наводили ужас, но я не отводила взгляд и пристально смотрела на него в ответ. Взгляд Чин Игён за его спиной также переметнулся на меня. Они оба зашевелили губами, как будто им было что сказать.

– Ах ты мерзкая…

Даже в последние мгновения своей жизни они ругнулись в унисон. Наверное, в этом их единство и судьба. Однако я слушать их больше не желала: мне было совершенно неинтересно, что именно они собирались сказать, да и в целом не хотелось давать им возможность говорить.

Без лишних колебаний я лишила Со Помсу равновесия. Он даже не вскрикнул. И секунды не прошло, как их тела с приглушенным шумом исчезли внизу.

Я высунула голову и поглядела вниз – зрелище оказалось не таким ужасным, как я себе представляла. Созданная на небесах пара до самого конца крепко обнималась и, несмотря на потрепанный вид, выглядела вполне мирно. На лицах виднелась даже тень улыбки.

Тревога отступила, и ноги тут же обессилели. Я плюхнулась на пол. Облокотившись о парапет, почувствовала, как прохлада мрамора растекается по телу. С губ сорвался короткий стон. Сначала я откинула голову назад, но тут же передумала и развернулась всем телом, чтобы прикоснуться к мрамору лбом. Отрезвляющая боль пронзила рану на лбу, доказывая, что я все еще жива.

Взгляд зацепился за шланг в углу теплицы. Мне захотелось ополоснуться водой с головы до пят, но даже просто выпрямиться казалось непосильной задачей. Покачиваясь из стороны в сторону, я все-таки смогла подняться; когда я распрямила спину, передо мной наконец развернулся полный вид на теплицу.

Различные механизмы, видневшиеся вдалеке, неожиданно развеяли все мои сомнения. Телефон Чин Игён трезвонил до тех пор, пока она не перевалилась за ограждение. Возможно, этот дом не был полностью отрезан от сигнала с ближайшей БПС, просто те странные штуковины специально его блокировали. Натура этих людей, черная как смоль что снаружи, что внутри, ярко отразилась на этом полном разнообразных загадок доме.

Я схватила бейсбольную биту и стала, прихрамывая, бродить по теплице, крушить все, что попадалось под

Я хватала все подряд, бросала, разбивала, сметала, переворачивала, срывала, роняла. Все, что было подключено к электричеству, отключала или выдирала с корнем. Пошатываясь, добрела до шланга и превратила все вокруг в море. Так же, как играла с водой в детстве.

Вода, смешавшись с землей и кровью, исчезала в водостоках. Долгое время я разбрызгивала воду и наружу. Заливая все вокруг, я и сама промокла насквозь. Солнечные лучи отражались в каплях воды, то и дело отливая радугой. Обливаясь тонной прохладной воды и глядя на проблески этого света, я наконец осознала: разум вернулся ко мне. Теперь ясно, что мне нужно сделать.

Теперь и я могу найти свое счастье и зажить спокойной жизнью.

Теперь я имею право на счастье. Все-таки я как-то продержалась до этого момента и осталась жива. У меня был трудный путь, поэтому отныне я не буду больше взращивать чудовище внутри себя. Ведь мне тоже положено счастье.

По крайней мере, теперь.

Однако для поисков счастья оставалось еще много нерешенных вопросов. Первым делом нужно спуститься вниз, отыскать телефоны тех двоих и сделать заявление в полицию. От одной только мысли о том, что мне придется рыскать в карманах умерших на заднем дворе людей, стало не по себе. Стоя на полусогнутых ногах, я ненадолго погрузилась в свои мысли, а потом повертела головой в разные стороны. Застрявшие в волосах капли воды разлетелись водопадом. Сквозь них все так же бледнела радуга.

Комната Хёгу, служившая лифтом, перестала работать. Как и ожидалось, она имела тесную связь с механизмами на крыше. В нынешнем состоянии, если я спущусь вниз, обратно подняться уже не смогу. Хотя нет, неизвестно еще, смогу ли я вообще безопасно спуститься. И все же, каким бы безрассудным ни было это решение, других вариантов у меня нет.

Ковыляя еле-еле и используя расколотую пополам вдоль биту в качестве трости, я спустилась по лестнице так, как спускаются те, у кого нет будущего. Каждая косточка ныла, несколько раз я поскальзывалась, и мне чудом удавалось избежать непоправимого. Добравшись наконец до первого этажа, я снова осела на пол.

Меня удивляло, насколько сильно трясутся мои руки. Холод не был первостепенной причиной, но, поскольку я вся промокла, дрожь была весьма ощутима. Я закрыла глаза, сосредоточившись на вдохах и выдохах. Остатки адреналина все еще стесняли мое тело. Хуже того, разум заволокло туманом. Казалось, сам мозг дрожит так же, как и конечности.

Я убила даже не одного – двух людей, но в голове не было ни единой мысли. Не было и чувства вины. Раз так, то, может, я изначально была плохим человеком? Идея о том, что я могу быть во всем виновата, сбивала с толку.

Я просто хотела жить.

Да, и до этого, и сильно-сильно до этого, когда умерли мои родители, когда я стала жертвой ужасающего насилия, когда умер Лиам, и вплоть до этого момента – мне хотелось всего лишь жить. Если и оправдываться перед кем-то, то больше сказать мне нечего.

Неожиданно меня одолел лютый голод. Я практически поволокла ноги на кухню. Для начала я пошарила в мусорном ведре и вытащила печенье, выброшенное хозяйкой. Плюхнулась на пол, разорвала упаковку и с хрустом засунула лакомство в рот. Набила его битком и хотела проглотить, даже не прожевав, но оно застряло в горле. Вытащила первую попавшуюся бутылку из холодильника и опрокинула в себя. Жидкость выплеснулась мне на подбородок и ручьями стекла вниз. Некоторое время я сидела и поглощала все, как полоумная.

Печенье таяло во рту, оставляя мягкое послевкусие на кончике языка. В памяти пробудились жалость, скорбь и тоска. Во вкусе этого печенья переплетались друг с другом драгоценные воспоминания о Лиаме, благодаря которым я смогла на время выпасть из реальности.

Вдруг по телу пробежали мурашки. Наличие этого печенья здесь может быть чистым совпадением, но что, если нет? Что, если та женщина знала о моей связи с Лиамом и этим печеньем, а потому намеренно выкинула его у меня на глазах? В таком случае, даже если я прямо сейчас побегу к ее телу, чтобы разорвать его на мелкие кусочки и развеять прах по всему миру, это не усмирит мой гнев. Мое чувство вины по отношению к этим людям давно испарилось; хотя нет, даже не так: для подобных созданий столь драгоценное чувство – роскошь. И все же я старалась отыскать хотя бы одну причину, чтобы компенсировать это самое чувство вины. Мне хотелось признаться самой себе в том, что я все сделала правильно, учитывая, насколько отвратительными людьми они были.

Интересно почему? Почему все дошло до такого?

И тут я поняла.

Возможно, все дело в Хёгу.

Я нервно тряхнула головой. Мне хотелось избавиться от самой способности мыслить. В голову мне без конца лез этот мальчишка: его детские глаза, тело, манера речи.

Можно ли оставить все как есть?

Мне стало нечем дышать.

* * *

Было еще немножко не по себе – видимо, слишком сильно трясла головой, – но зато, от души отведав излюбленного печенья, включая порцию Лиама, я смогла набраться немного сил. Тут мой взгляд упал на картины вдалеке.

Нарисованные глаза не имели фокуса, но точно были куда-то устремлены.

Меня передернуло. Эти картины – результат превращения в игрушки нескольких драгоценных жизней по абсолютно невообразимой причине, коей являются «способности» сына семейства.

То ли от гнева, который вызвали во мне эти изображения, то ли благодаря печенью Лиама, то ли от всего сразу – кто знает? – силы захлестнули меня, и я в мгновение ока очутилась возле картин.

– Подобный мусор и картинами-то не назовешь, – глядя на них, произнесла вслух в надежде, что мальчишка услышит меня, хоть я и была в комнате одна.

Мне хотелось вернуться назад к тому моменту, когда хозяйка спрашивала меня, что я думаю об этих картинах, и прямо ей в глаза высказать эти слова.

Я сорвала со стены все три рисунка и бросила на пол. Одна черная деревянная рама беспомощно развалилась на части; лицевая часть, однако, не

Тело все еще ощущалось тяжелым, но, почувствовав легкость на душе, я вышла на улицу. Солнечный свет, озаряющий все вокруг, по-прежнему был мне чужд. Даже хвойное дерево, что наблюдало за мной, пока я ковыляла на задний двор, было недовольно. Каждая частичка природы внимательно за всем следила.

Я завернула за угол дома. Оба трупа уже успели побледнеть и теперь белым светом отливали в лучах солнца. Глубоким вдохом я успокоила свои нервы и порылась в их карманах, но телефонов в них не обнаружила. Единственное, что можно было увидеть сквозь разорванные в клочья брюки Со Помсу, – шрамы и раны на его бедрах. Да и вывернутые плечи и поясницу Чин Игён отсюда тоже было видно гораздо лучше.

Мне просто не могло показаться: я точно помню, что слышала мелодию, ведь она мне сильно нравится. Это не может быть галлюцинацией. У меня никаких галлюцинаций нет и не было. Я однозначно ее слышала. Из кармана Чин Игён точно доносилась «Кампанелла».

Тут сзади послышалось шуршание ног по траве. Я оглянулась – там стоял Хёгу. Мальчишка – главное мое бедствие – глядел на трупы своих родителей, в обеих руках держа телефоны. Один – мой, второй – мамин. Я потрясенно отступила назад, а он так и продолжал стоять на месте. Лицо Хёгу ничего не выражало, зато у меня от его вида защипало в носу.

– Тебе… разве не грустно?

Оставив вопрос без ответа, мальчишка моргнул пару раз и тупо уставился на меня. Жалость чуть не захлестнула меня, но я подавила ее в своем сердце: не знаю почему, но это чувство все равно было готово выплеснуться через мои слезные железы. В его внимательно изучающих меня глазах блеснул огонек. Это шоу уже выводило меня из себя.

– Вот оно, то самое лицо! Это же оно, да? Что оно значит?

У меня встал ком в горле. Он и правда не понимает. Не распознает человеческих эмоций. Такой урод до самой смерти не поймет, сколько чувств скрывает это выражение лица. Такова природа человека. Он грустит, радуется, плачет, смеется, злится и снова успокаивается – в этом вся суть человека!

Внутри я буквально кричала, а мальчишка снова склонил голову набок в недоумении.

– Эй, да что за фигня! Почти ведь получилось. Почему ты не плачешь?

Его глаза смотрели на меня как на объект исследования или испытуемую. А это был весьма отвратительный эксперимент. Моя нижняя губа затряслась, и я прикусила ее. Мальчишка буквально умолял:

– Ну, поплачь разочек. Я правда хочу увидеть.

В его словах звучала такая искренность и нетерпение, что мне аж тошно стало. Я твердо решила, что ни за что, даже при смерти, не покажу этому мальчишке своих слез.

Если бы я ответила сразу, наверняка тут же разрыдалась бы, поэтому я сначала немного помолчала, с трудом проглотила слезы и наконец смогла заговорить:

– Твоя мама, твой папа, они умерли. Мы с ними повздорили.

– Блин, вот досада! Ты ж ведь чуть не разревелась только что. Я прав?

Мальчишка такой же чокнутый, как и его родители. Психопат без возможности реабилитации. У меня пропал дар речи, а Хёгу, воспользовавшись моим замешательством, продолжил с сомнением:

– Но почему именно сейчас?.. Никак не пойму.

Я не могла вдохнуть, горло сжало в тиски. Макушку объяло огнем. Кулаки, спина и даже пальцы ног – все напряглось. Глаза будто застелило марево. Воздуха не хватало, в глазах помутнело, словно я оказалась под водой.

Вот так я и стояла, задыхаясь, и ничего не могла сделать. Мне срочно нужен был какой-нибудь стимул, возможность все это преодолеть.

– Ты что, не слышишь? Твои родители умерли!!! – прокричала я, и дыхание тут же прорвало.

Я сделала глубокий вдох. Мне было абсолютно непонятно, что говорить и как себя вести, и это отчаяние неизвестного происхождения никак не хотело меня покидать. Мальчишка закатил глаза – видимо, так на него подействовал крик.

– А.

Он тихо кивнул, а я, глядя на это, впала в замешательство и разозлилась не на шутку.

– «А»? «А» – и все?! Тебе не грустно? Мама с папой умерли, а тебе даже не грустно, что ли?! Что ж ты за мразь такая? Что с тобой не так вообще?!

Мальчишка смотрел на меня так, будто это я здесь какой-то диковинный зверь. У меня вырвался раздраженный вздох.

Он пожал плечами:

– Ну, немного жалко, конечно.

В конце концов я плюхнулась наземь. Хёгу продолжал сверлить меня взглядом. А вот двое лежащих передо мной мертвецов, казалось, отринули все беспокойства.

– Что за монстра вы вырастили…

Эти слова, что тихо вырвались наружу, предназначались вовсе не тем двоим. Даже не мне самой. Это была моя жалоба и обеспокоенность; переживание с ноткой разочарования; незначительная, но искренняя молитва о том, чтобы хоть кто-нибудь исправил случившееся. Бесчисленное множество комментариев про себя, молитва, а еще крик отчаяния.

Как вы могли меня бросить наедине со всем этим? Что мне вообще теперь делать?

Неожиданно мой мозг пронзило острое предчувствие. Если я пробуду здесь еще хоть сколько-нибудь, если я не сбегу отсюда как можно быстрее, я, возможно, просто изничтожу этого мальчишку. И причина, по которой это беспокойство пугающе нарастало во мне, заключалась в излишней логичности этого предчувствия. Я снова покачала головой, остервенело. Эта была попытка прояснить сознание, но на деле стало только хуже.

– Пойдем в дом, – сказал Хёгу, вытянув ладони. В руках у него было три маленьких черных предмета. Даже слишком маленьких, чтобы рассмотреть их. Я глядела на них, сощурившись. – Если победишь меня на этот раз, я тебе все это отдам. И телефон тоже.

Я не стала спрашивать, что это такое. Мне даже неинтересно было. Ну, получу я их, и дальше что? Все, что мне осталось, – это выйти через ворота, написать признание, объяснить все как есть и расплатиться за свои грехи.

Мальчишка нервно вздохнул, явно теряя терпение.

– Положишь в карман, и двери откроются автоматически. Я про внешние ворота. – Хёгу говорил так, будто прочитал мои мысли, хотя, может, это было типичное для этого дома развитие событий. В тоне его чувствовалась неприкрытая снисходительность. – А если не положишь? То они ни-и за-а что-о-о не откроются! Не ожидала такого? Хи-хи-хи.

Наконец я смогла

Я медленно выпрямилась. Только сейчас обнаружила широкую улыбку на его лице. Я улыбнулась в ответ. Вроде бы та же улыбка, но что скрыто за ней на этот раз, мальчишке понять не дано.

Я решительно подбросила в воздух остатки биты, которую использовала в качестве трости. Ничтожный кусок дерева больно ударил мальчишку по руке. И детский крик, последовавший за этим, явно принадлежал восьмилетке.

Часть биты отлетела далеко, до самого забора, а устройства посыпались из рук Хёгу на землю. Я схватила одно из них и бросила взгляд на мальчишку. Тот прижимал руку к груди, на лице его отражались боль и немалое потрясение. И я спросила у него одними глазами: «Что, не ожидал от меня подобного?»

Я знала, что мальчишка смотрит на меня, и намеренно развернулась. Пошла прочь в противоположную от него сторону. Теперь можно просто уйти. Голова все тяжелела, мысли путались, но я уже не могла остановиться. Мне хотелось обернуться, но я сдерживалась, помня, что он наблюдает за мной.

* * *

Спускаясь по лестнице, прихрамывая, я чувствовала, как усталость тяжестью давит на все тело. Я миновала двор и уже была на середине лестницы, когда ворота отворились. Радиус действия у этого беспроводного устройства оказался шире, чем я думала. И тут меня осенило. Ворота открывались таким же образом, когда хозяева выходили из дома. Но тогда я еще не осознавала сущности этого механизма.

Я добралась до подножия лестницы и встала возле ворот, как вдруг в голове стало пусто. Собственное дыхание отдавалось в ушах. В голову взбрела мысль, что если я сейчас вот так запросто уйду, то вернуться уже не смогу. Очевидно же, выйду отсюда и больше никогда не вернусь, да и не то это место, чтобы возвращаться, но все же я не двигалась, словно кто-то удерживал меня.

– Сбегаешь?

Пока я мучилась в сомнениях, Хёгу встал на вершине лестницы и взирал на меня со двора, подставив спину солнцу. Я без конца морщилась как от света, слепящего глаза, так и от странного чувства дискомфорта, вызванного тем, что мне приходилось смотреть на мальчишку снизу вверх.

– Уже уходишь? Эх, так неинтересно. Ты еще нуднее, чем тетя с бабулей. Скука смертная.

Какая радость. Ему скучно. Ах, если бы только существовала возможность реабилитировать в моих глазах этого мальчишку, который и не догадывается о всей прелести скуки!

– Ты правда просто возьмешь и уйдешь?

И я наконец осознала. Вот почему встала у ворот как вкопанная.

Обыкновенный побег – это не то, чего я хочу. А хочу я поставить точку. Вот что я должна сделать. Если смогу всыпать мальчишке по первое число – хорошо, если смогу наставить его на путь истинный – еще лучше. Казалось, будто мой собственный голос, спрятанный где-то глубоко внутри, говорил мне: ты должна уйти только после того, как увидишь, как всему этому придет конец.

Я обязана своими глазами увидеть истинное завершение этой истории.

– Ты и правда плохой ребенок.

Я обернулась. Опять начала шаг за шагом с раненой ногой подниматься по зигзагообразной лестнице навстречу мальчишке. На удивление, при спуске нога сильно болела, а сейчас двигалась гораздо лучше.

– Плохие детишки нуждаются в хорошей трепке.

Хёгу с радостным хохотом развернулся и устремился обратно в дом. Его смех и удаляющийся силуэт, без сомнения, напоминали детишек его возраста. Ему очень шло вот так непринужденно бегать, именно так он и должен был расти. И я иду, чтобы положить этому конец.

Не знаю, что за сюрприз он мне там приготовил, но поддаваться я не собираюсь, пусть даже не мечтает. Я надеялась хотя бы схватить его, тем самым оставив неизгладимое впечатление, чтобы отныне он больше не недооценивал людей.

Хоть я и сказала, что нога болела теперь куда меньше, это не значит, что мне стало от этого легче. С трудом взобравшись по лестнице, я все с тем же трудом похромала через сад и наконец очутилась перед входной дверью. Вокруг стояла тишина, не было слышно ни единого звука, но внутри наверняка что-то меня ждет. В конце концов, это дом, построенный для малолетнего убийцы.

Когда я открыла дверь, передо мной неожиданно развернулось пустое пространство. Стен больше не было. Тут точно должно было невыносимо давить с четырех сторон, но вместо этого по правую руку четко виднелась ведущая на второй этаж лестница, а по левую – кухня. До меня дошло. У мальчишки есть еще одно устройство, контролирующее дом. Непонятно, правда, как оно работает.

Самого ребенка нигде не было. Я поднялась на второй этаж – аналогично. Стены в проходе исчезли, зато появилась лестница между вторым и третьим этажом. Она была припрятана за комнатой, где я спала.

На третьем этаже на месте отсутствующих стен появились несколько скрытых до этого комнат. В каждой из них находились всяческие телескопы или перископы, отрегулированные под рост Хёгу, полно было и различных непонятных приборов вроде мониторов или огромных сфер. Скорее всего, именно эти вещи использовались в качестве инструментов пыток для меня и людей, что попадали сюда до этого. Меня передернуло от уровня извращенности, на котором кто-то получает удовольствие, исподтишка наблюдая за реакцией других.

Он так по-детски распоряжался людьми, игрался с ними, а я купилась на все это. Душа кровью и горем обливалась за ту меня, что последние несколько дней сомневалась в самой себе, винила себя, мучилась. Неужели я настолько ослабла духом? Как же сильно хозяева насмехались надо мной, когда я искренне поделилась с ними своими чувствами?

Ради чего я так старательно размышляла над собой? Из-за козней полоумных супругов и еще более полоумного их сына, что мне довелось пережить, я, наоборот, смогла очнуться, будто бы заново возродиться. Не знаю даже, радоваться, благодарить или обозлиться на них за это.

Миновав третий этаж, я поднялась на крышу, где и обнаружила Хёгу. Дрожащей рукой он проводил по разломанным механизмам. Когда он оглянулся на меня, лицо его было перекошено от гнева. Как у жнеца смерти или одного

Черты лица Хёгу медленно разгладились, и он холодным тоном спросил:

– Зачем ты все поломала?

Я хранила молчание. Не говорила ни слова, даже намеренно стерла эмоции с лица. Это еще больше разозлило ребенка, сильнее его раззадорило.

– Это мое! Мое, ясно?! Кто тебе разрешил ломать мои вещи?!

Хёгу кричал на меня так, будто еще чуть-чуть, и из него сам дьявол полезет, но вдруг, сделав глубокий вдох, он вмиг успокоился. Для него происходящее сейчас было гораздо важнее смерти родителей. Я чувствовала, как его гнев ядовитыми испарениями проникает внутрь меня.

– Теперь-то ты злишься? – спросила я делано холодным тоном.

Мальчишка даже губы прикусил в попытках подавить свое раздражение.

– Ведь все сломано, кроме той штуки, – ответил он.

Всего восемь лет, а в каждой нотке голоса слышится, как внутри у него все корчится от переизбытка чувств. У меня было ощущение, будто это все не реальность, а сцена из голливудского фильма, сыгранная актером-ребенком: и то, как он яростно отреагировал не на смерть родителей, а на сломанные игрушки; и то, как тыкал в меня пальцем.

– Меня это не касается.

Услышав это, Хёгу затрясся всем телом и заверещал:

– Вот же ж сучка!!

– И что дальше, сученыш? – ответила я, ни секунды не колеблясь.

Мальчишка даже опешил. Возможно, это первый раз за все его восемь лет жизни, когда кто-то обращается с ним так грубо и по-детски. Нормальные взрослые ведь не повели бы себя как я.

Брань из его уст звучала невероятно естественно, под стать сорокалетнему актеру со стажем, что только усиливало неприятные ощущения. А я решила возвращать ему все сторицей. Все-таки теперь я знаю его чуточку получше.

– Матерись сколько влезет, меня таким не запугать.

Может, он раскусил, что я специально веду себя с ним по-детски, поэтому резко напустил на себя спокойный вид и стал похож на интеллигента чуть за тридцать.

– И как теперь поступишь? Все равно тебе меня не убить.

Ах ты ж… Казалось, на моем лбу даже вена вздулась от злости. Он был прав. Что злило еще сильнее.

– Если со мной что-то случится, наказание будет более суровым.

– Ишь какой умный, – пробубнила я. Мне тут же захотелось ответить еще более по-детски: – И кто так сказал? – спросила я издевательским тоном.

– Мама с папой.

– А где они, твои мама с папой-то?

На мгновение лицо Хёгу дернулось. Только я начала думать, поведется ли он на эту детсадовскую провокацию…

– А у тебя их тоже нет!

Мальчишка продолжил отбиваться. Судя по всему, моя атака попала ровно в цель. На душе было так хорошо – и неважно, что я издевалась над восьмилеткой. Я не стала прятать улыбку.

– У меня-то есть. Они в моем сердце, – возразила я, глядя ему прямо в глаза. – А вот у тебя их нет. Что в реальности, что в сердце.

Хёгу сделался красным как рак, подбородок его задергался.

– Сейчас… ты ведь со мной борешься, а не с моими родителями.

Он выхватил кучу каких-то предметов из сломанного ящика позади себя.

– Ты же развлечение.

В руках мальчишка сжимал остро заточенные карандаши. Часть их рассыпалась по полу, сверкнув, будто оружие с добротным лезвием.

– Разве не в курсе? Ты, Чухэ, мое развлечение, моя игрушка. Прямо как те, что ты тут поломала, – сказал он, перекатывая разбросанные карандаши мыском.

Голос его был спокоен, но холодом меня пробрало от скрытого в этом спокойствии детского подразнивания.

– Поиграй со мной, пока не закончатся карандаши. А потом можешь идти.

Я аж прыснула. «Могу идти?» По чьей это милости? Я шагнула вперед и оказалась с ним лицом к лицу, не желая уступать.

– Благодаря своим прекрасным мамаше и папаше ты еще ни разу не проигрывал, поэтому, похоже, не в курсе, что такое настоящий страх.

Хёгу продолжал перекатывать карандаши, словно раздумывал, во что поиграть на детской площадке.

– Сейчас ты поймешь, насколько близкими людьми, насколько драгоценными созданиями были твои родители, – размышляла я вслух, не особо заботясь о том, слушает он меня или нет.

Я была настроена твердо. Гаденыш этот тем временем и ухом не вел, все глядел на несколько десятков валяющихся на полу карандашей. В тот момент в моей голове промелькнула мысль: пока его родители боролись со мной не на жизнь, а на смерть, он даже не подумал помочь, а сидел в своей комнате, карандаши точил. Более того, если бы его родители узнали об этом, они бы наверняка лишь умились да похвалили своего сыночка. Я покачала головой, цокнув языком, и как следует приготовилась.

– Тебе тоже будет больно.

Хёгу замахнулся и всадил карандаши мне в голень и бедро. Он прекрасно знал о моих слабых местах. Так или иначе, я находилась в проигрышной позиции: как он и сказал, я не стану умышленно нападать на него. Да, я была твердо настроена, но, учитывая, в каком ужасном состоянии было мое тело, единственный вариант – своевременно предупреждать атаки.

Несмотря на то что противник был мал, справиться с острыми карандашами, без разбору втыкающимися в тебя, невозможно. Они впивались в бедра и голени, в некоторых местах даже грифель застревал. Каждый раз, когда кончик ломался, мальчишка тут же хватал и вонзал в меня новый карандаш. В моих хуках[31] и киках уже не было особой силы, поэтому серьезной травмы ему нанести они не могли. Обладая молодым организмом, он моментально восстанавливался после пары ударов и бросался на меня снова.

Тело потяжелело. Ноги ослабли, и я упала на колени, продолжая защищаться. Грифели торчали уже отовсюду: из рук и ладоней, груди, подбородка, плеч, ребер и даже макушки. В застывшей позе уклоняться стало гораздо сложнее. Я потихоньку теряла зрение, а огонь в глазах мальчишки, наоборот, горел только ярче.

Когда в ход пошел последний карандаш, я повалилась на четвереньки, окончательно опустив руки вниз. Кровь стекала вниз к пальцам. Ровным ритмом капала на пол.Кап, кап.

Гаденыш на приличном расстоянии ловил ртом воздух. Однако на лице вместо усталости сияла чудаковатая улыбка. Уголок рта его медленно пополз вверх, обнажая неестественно белые зубы.

Хёгу медленно сунул руку в карман. Эти нарочито медленные движения выглядели демонстративными. Каждый нерв в голове бил тревогу. Тело дрожало в ответ на мольбы инстинктов бежать сейчас же. Но я не могла пошевелиться. В тот момент, когда рука его вылезла из кармана и

Бритвенное лезвие – вот что вынул мальчишка. Остро заточенный кусок металла сиял в лучах солнца, поверхность его, словно ранами, была усеяна черными пятнами от грифеля. Но самым жутким было другое: выражение лица мальчишки говорило мне приготовиться к тому, что это лезвие разрежет мою кожу и кровь брызнет во все стороны.

Хёгу медленно поднял лезвие в воздух. Оно, слегка подрагивающее на его пальцах, казалось мне острым настолько, что способно перерезать даже звук моего выдоха. Я машинально задержала дыхание и съежилась. Несмотря на жару и сырость на крыше, мое тело было холодным как лед.

– А это мое секретное оружие – о нем даже мама с папой не знали.

Этот максимально легкий инструмент в моменте виделся мне орудием экзекуции, что собирается искромсать меня на кусочки. Я сжала окровавленный кулак. Хотя должным образом сделать этого не вышло. Мое тело было искалечено и не двигалось, будто ноги приросли к полу.

Мальчишка приближался ко мне, лихо размахивая лезвием, как на параде. С каждым взмахом лучи отскакивали от поверхности, озаряя пространство вспышками света. С каждым его шагом дышать становилось труднее. Сокращающие расстояние движения были беспорядочными, но вместе с тем четкими. Он будто играл со мной: то резко останавливался, то вновь срывался на бег.

Вдруг Хёгу поднял лезвие над собой и стремительно бросился к моему лицу. Я инстинктивно вытянула руки вперед и накрыла само лезвие и его руки своими. Он остановился перед самым моим носом, и теперь наши взгляды прожигали друг друга.

Лезвие разрезало ладонь и вышло с другой стороны – оно было холодным, словно острая льдышка, и горячим, словно остроконечный фейерверк. Подобную боль я испытывала впервые, но держалась благодаря образу Лиама, что однажды мучился и боялся в разы сильнее меня. Рассудок помутнел оттого, что плоть оказалась разрезана и кровь хлынула во все стороны, но руку я не отнимала. Было ясно как день: если я ослаблю хватку хотя бы на секунду, лезвие тут же окажется в моем глазу или затылке.

– А-а-а! – взвыла я.

Крик – вопль – напоминал спазм. Пальцы напряглись. Вместо слез только сильнее брызнула кровь из ладони, что сжимала лезвие.

Мальчишка тоже издал короткий крик в изумлении. В попытках вырвать свою руку он брыкался как безумный, но я только сильнее сжимала пальцы, игнорируя боль.

Каждый раз, когда он неистово дергался в сторону, лезвие все глубже входило в мою ладонь. Но я терпела. Вдруг Хёгу потянул меня в другом направлении – я едва не потеряла равновесие, зато, приложив достаточно усилий, умудрилась заломить ему руку. Он с визгом согнулся пополам, и я наконец стряхнула ее с себя вместе с зажатым в ней лезвием.

Оружие отлетело далеко, блеснув на свету. Я прижала свою изуродованную руку к груди, распластавшись и задыхаясь на полу. Меня трясло. Накрывало холодом.

– Победа пока не за мной.

Я перевела глаза на мальчишку. Он, конечно же, улыбался.

– Чтобы победить, нужно больше. И времени, и оружия. Согласна?

Я кивнула – сил говорить у меня не было.

– Ты ведь не поверила, что я отпущу тебя?

Я снова кивнула со вздохом, подразумевающим усмешку, – он кивнул в ответ. И достал из кармана мой телефон.

Мобильник вибрировал. Мальчишка с гордостью продемонстрировал мне экран. Номер был плохо виден, поскольку глаза застилала пелена.

– Я в тюрьму не попаду. Соображаешь?

Он искусно поднял трубку и внезапно засюсюкал детским голоском:

– Дяденька полицейский!

И тут перед глазами у меня пронеслось кое-что.

Три концовки, три варианта будущего.

Мой выбор был ограничен ими.

Что же мне выбрать?

Помоги мне, Лиам. Помогите, мама, папа.

Часть IV. Три разные истории

Сэтого момента завершение истории разворачивается в трех разных вариациях.

Последняя глава в истории Со Хёгу и Ин Чухэ полностью зависит от вашего выбора.

Концовка 1. Шанс на добродетель

Мое сознание мерцало, точно сломанный «Флэш». Я была бессильна. А если что и могла, то только держаться до самого конца, не навредив мальчишке. Если честно, я не знала точно, что это значит. Что яне смогуему навредить или что попростуне стануэтого делать.

Теперь, раз уж я приняла решение не трогать его, у меня больше не было возможности сбежать, поэтому мне осталось только опустить глаза в пол и смиренно ждать полицию – это лучший способ отстоять свою невиновность.

Мне было не просто больно, мне было невыносимо больно, но я лишь усмехнулась. Голову будто заполнила неизвестная мне субстанция. Картинка перед глазами была слишком яркой и светлой, словно кто-то отретушировал ее. Слегка мутные, но яркие цвета солнца, воды, крови. А вдалеке – глаза Со Хёгу.

Тело человека – удивительное творение. На пороге смерти оно не спасает тебя, но зато позволяет насладиться этим мгновением по полной. Как будто именно сейчас я действительно видела галлюцинации. На душе становилось все легче и легче. Не знаю, почему я до сих пор еще не мертва.

В этом состоянии время летело быстро. Интересно, почему этот гаденыш, Со Хёгу, не торопится прикончить меня? Не то чтобы я жажду умирать. Просто решилане убиватьего.

Мальчишка делал вид, что меня не существует, и, стоя ко мне спиной, наблюдал за тем, как солнце вдалеке медленно клонится к закату. Оно тем временем меняло свой цвет с желтого на красный. Интересно, о чем же думает, глядя на солнце, этот чокнутый восьмилетний ребенок, что вырос под крылом таких же чокнутых родителей?

Силуэт Хёгу расплывался. Солнечный свет, напротив, становился только ярче. И тут мальчик обернулся. На лице его не отражалось ни единой эмоции, как и в первую нашу встречу. Не знаю, что у него на уме, возможно, он специально дожидался этого момента.

Как и ожидалось, мальчишка поднял с пола один из разбросанных карандашей и кинулся на меня. Угол зрения будто бы расширился, и я уловила все: и с силой сжимающие карандаш пальцы, и решительный взгляд, и остервенело несущиеся вперед ноги.

Когда он в конце концов набросился на меня, я направила остатки сил на то, чтобы оттолкнуть его. Я была настолько не в себе, что даже не видела, куда толкаю его и как. А когда обернулась, мальчик уже лежал на полу, дыхание его было слабым.

Этот силуэт. Маленький и хрупкий, такой же, как у Лиама.

Прямо сейчас было не важно, как его

Карандаш торчал из ребер маленького тельца. Острый грифель слишком легко проткнул слабую детскую плоть.

Я обняла Хёгу и забормотала себе под нос, качая головой: «Что же делать? Тебе больно, я знаю. Наверняка очень больно. Нет, не обращай внимания на эту боль. Прости. С тобой все будет хорошо». Затем начала плакать и молиться сама не знаю кому.«Прошу, если вы спасете это маленькое существо, обещаю, что я со всем справлюсь, поэтому, пожалуйста, если вы меня слышите, помогите мне». В надежде, что хоть кто-нибудь услышит меня, я не своим голосом закричала:

– Мы на крыше! Быстрее, прошу!

Вскоре дверь с грохотом отворилась и внутрь ввалились полицейские. Хватаясь за остатки разума, я прошептала:

– Спасите его.

И на этом мои воспоминания обрываются.

* * *

В неожиданно поглотившей все вокруг темноте брела, оглядываясь по сторонам, очень похожая на меня девочка. На ней была летняя школьная форма, но при каждом выдохе из ее рта шел пар, как бывает в холодное время года. На ее руках и ногах не было ни единой царапины. Девочка села за письменный стол и начала заполнять семейный дневник наблюдений, порученный в школе. В графе «семья» она записала имена мамы и папы и уже собиралась указать имя Лиама в графе «младшие братья и сестры», но вовремя опомнилась, выдавив неловкую улыбку.

В детстве, когда произошла авария, папа назвал меня не только Бастером, но и Адамантом[32]. Сказал, что если я буду и дальше сохранять твердость духа, то смогу справиться с чем угодно, где бы ни оказалась. Тогда я не знала значения слова «адамант» и никак не могла понять, почему речь идет о духе, а не о теле.

Девочка продолжала тихо сидеть за столом. С ручкой в руках она еще раз внимательно проверила дневник наблюдений, после чего все-таки вывела имя Лиама чернилами – только не на бумаге, а на столе.

Я долгое время плескалась в океане воспоминаний, изучая все вокруг. А затем тьма задребезжала и рассеялась.

* * *

Очнулась я в больнице. Все тело было в пластырях, из него торчал уретральный катетер. Женщина, что уснула, сидя на стуле рядом со мной, резко подскочила от моих шуршаний. Она доложила по рации о том, что я очнулась, и в палату в считаные секунды прибежало несколько человек. Каждый из них показал мне свое полицейское удостоверение, больше похожее на игрушечное, и заверил, что мне не о чем беспокоиться.

Синяки, ссадины, порезы – каких только ран у меня не было. Коллектив специалистов, включая докторов и полицейских, оказался в целом неплохо осведомлен о том, что произошло. То и дело приходили люди и задавали мне вопросы, но детали о тех беседах в моей памяти не сохранились. Помню только, что вопросы мне задавали с осторожностью.

Сотрудница полиции, которая сидела у моей койки до тех пор, пока я не очнулась, рассказала, что сопровождала меня все время от места преступления до больницы. По ее словам, когда они оказались на крыше того дома, уже по одному моему виду поняли, что я не в себе. Они хотели поднять и увести меня, но я сопротивлялась, плакала как ребенок, кричала, что хочу к маме с папой. Сотрудница полиции отчитала меня с улыбкой за мое детское поведение. А еще заметила, что я без конца повторяла одно и то же имя, и даже записала его: после проверки выяснилось, что этим именем, очевидно, было «Лиам».

Женщина на секунду замялась, после чего начала разговор, который связала с «вопросом личного характера».

– Слушай, тот малыш на крыше… он ведь показался тебе странным?

Я намеренно не отвечала, только спокойно глядела на нее. Мы несколько раз успели моргнуть, прежде чем сотрудница полиции продолжила:

– Он… Едва он увидел, как ты плачешь, начал тут же тыкать в тебя пальцем и кричать: «Наконец-то она плачет!» И смеялся.

Я ненадолго погрузилась в свои мысли, а затем, будто вспомнив что-то, поинтересовалась:

– Как именно он смеялся?

Женщина попробовала вспомнить и ответила:

– Смеялся от души. Крайне радостно. Как новорожденный.

Следователь по делу поначалу угрожал, что возьмет меня под арест, но в результате решил, что делать этого не будет. Через неделю меня выписали из больницы, и когда я вышла на улицу, около входа толпились журналисты. Полицейских больше не было, вместо них вопросами меня стали заваливать новые люди; кто они – бандиты или следователи, – определить было невозможно. С тех пор и вопросы, и отношение людей ко мне стали грубыми, жестокими. Я несчетное количество раз приходила в тот дом, где велось бесконечно долгое расследование.

Я по сто раз повторяла одно и то же, но им было все мало. Кто знал, что следователей будет так много? Каждый раз я рассказывала одну и ту же историю разным людям – это бесконечно нервировало и раздражало. Эти многочисленные походы были лишь пустой тратой моего времени и денег.

В статьях говорилось, что, согласно первичной оценке полиции, я страдаю от психического заболевания. Было еще что-то про жестокость, а еще про моих родителей и Лиама – уж не знаю, откуда им об этом стало известно. Всех телепередач по теме я посмотреть не смогла, да и не хотела, однако для специального репортажа интервью взяли у полицейских, врачей, психиатра, профессора-психоаналитика, соседей и даже учителя из моей школы. Все эти люди по-разному оценивали обстоятельства в семье Со Хёгу.

Вот так и получилось, что это интервью состояло сплошь из чужих мнений – мне же и слова не дали вставить. Даже человек, представившийся учителем из моей школы, мало того что не был моим классным, так и вовсе оказался просто левым человеком с улицы. Естественно, если бы это была моя классная руководительница – говорю это, хорошо зная ее характер, – она бы с огромной вероятностью вмешивалась бы во все процессы от съемок до монтажа, обругивая съемочную группу на чем свет стоит.

Участок земли во дворе того дома оказался самым что ни на есть кладбищем. Там был закопан не только птенец, но и люди. На основе моих показаний полиция начала

Жертвы – шестидесятилетняя М. и сорокалетняя Т. – были убиты с разницей в три месяца. И только одна из них (та, что пострадала полгода назад) оказалась в списке пропавших без вести – и то ее включили туда только два месяца назад. Вот насколько обособленно жили эти люди.

Телефоны обеих были обнаружены в их собственных домах. Супруги специально выбрали в качестве жертв одиноких женщин, убили их, а затем на такси доехали до их дома и напоследок оставили там телефоны.

Мой телефон они также планировали подбросить к нам домой. Видимо, поэтому в процессе не стали вытаскивать из него сим-карту. Они не могли допустить, чтобы я навсегда перестала выходить на связь, оказавшись в их доме. Пользоваться общественным транспортом они не могли, поэтому нанимали водителя такси премиум-класса и расплачивались наличкой, по той же причине и мне заплатили не переводом на счет, а именно наличными. Да и деньги в конверте все равно вернулись бы к ним после моей смерти.

Наибольшие подозрения у полиции вызвал тот факт, что в столь богатом доме была куча разнообразных механизмов, но при этом ни одной камеры видеонаблюдения. Полицейские совершенно не могли понять, в чем дело, но я, кажется, догадываюсь. Этот дом – одна большая игрушка Со Хёгу, а значит, его родители специально не установили их, чтобы подарить ребенку больше острых ощущений и азарта. В этом вся причина. Однако сказать об этом я не решилась.

В результате все мои действия были признаны самообороной, и меня отпустили, назначив условный срок.

Долгое время я находилась в прострации и не знала, куда себя деть. И время, и мои чувства – все казалось мне иллюзией, спроецированной на возникший из бездонной темноты экран. Я ощущала, будто свободно парю в мире, где нет никого, кроме меня.

Люди объединялись в группы поддержки, где спорили и находили общий язык в комментариях. К счастью, мои личные данные практически не были слиты, возможно, стараниями моих друзей и классной руководительницы. Мне передали, что вне публичного поля мощную помощь оказали ребята-хулиганы, с которыми у меня был конфликт.

Между тем в обществе произошло еще несколько более резонансных событий, так что обо мне сразу же позабыли. Вскоре начался сезон дождей. Мне нравилось, что меня оставили в покое. Я натягивала на плечи рюкзак и гуляла под проливным дождем, не замечая, как пролетает время. Телефон я, естественно, восстановила и отключила. Дни проходили один за другим, пока я сидела дома в шумоподавляющих наушниках. Несколько раз, кажется, кто-то стучал в дверь, но я не обращала на это внимания. В такие моменты безразличие было верхом моих усилий.

Шел уже не знаю какой по счету день, в голове засела одна мысль, словно кто-то нашептывал ее мне.

Надо помыться.

Я зафиксировала лейку душа, не стала даже настраивать температуру – просто подставила голову под струю холодной воды, открыла рот и начала пить. Тщательно вымылась. Когда я вышла из ванной, на улице уже стемнело. По еще не высохшим волосам стекала вода. Резко захотелось есть.

Выйдя из дома, в зоне отдыха поблизости я обнаружила двух людей с зонтиками. Один из них сидел под своим скрючившись, и только по одной этой неправильной – в хорошем смысле – позе можно было узнать в нем владельца спортивного зала. Я даже прыснула от смеха. Напротив него, вытянувшись по струнке, стоял пастор.

Они пришли сюда не сговариваясь. Оба приходили по отдельности несколько раз и по чистой случайности именно сегодня твердо решили ждать до последнего.

– Говорят, случайность за случайностью создают реальность, – заметил пастор.

– Если что-то выдумано слишком хорошо, значит, это правда, – почти что одновременно с ним сказал владелец зала.

Пастор извинился передо мной. Я заверила, что в случившемся нет его вины. На что он ответил, что в этой ситуации виноваты все, кроме меня.

По словам владельца зала, у всех, кто пережил тяжелые события, свой собственный путь, но первый шаг для всех един – определиться с целью. А после они ушли без лишних слов. Так долго ждали меня, а встреча не заняла и пары минут.

Мне захотелось увидеть солнечный свет. Точнее сказать, мне хотелось увидеть само солнце. Мне нужно было сказать ему кое-что глаза в глаза. Казалось, если я предстану перед ним, то смогу отыскать ответы, которые приведут меня к тому, что я хочу и должна буду сделать. Хотя это скорее будет обращение к самой себе, как во время молитвы или занятий спортом.

Однако стоял сезон дождей, и солнце не показывалось. Я решила ждать. Я не знала, сколько времени мне потребуется, но была готова ждать так же, как меня ждали владелец и пастор.

Как вдруг – я не верила своим глазам – дождь прекратился, облака рассеялись и выглянуло солнце. Лучи залили все вокруг, подобно потокам воды. И я, пусть всего лишь на пару мгновений, направила на него свой беззащитный взгляд. Тогда солнце четко указало своим перстом на кого-то.

И этим человеком была я.

Когда облачная завеса полностью спала и солнце явило себя во всей красе, лучи его упали на меня, являя миру мою прежде сокрытую тень. И в этот момент я наконец осознала ее существование. Пока солнце не появилось, я даже не знала, что она у меня есть. И я вспомнила, как хныкала тогда на крыше. Молилась, сама не зная кому, сама не зная о чем, пообещала, что со всем справлюсь. Взглянув на солнце еще раз, я решила сдержать то единственное обещание.

Я решила отомстить.

* * *

Нетронутые деньги в шелковом конверте – цена моей жизни – пришлись очень кстати. Первым делом я восстановилась в университете, что помогло избежать исключения. Благодаря в том числе и правительственной стипендии мне удалось покрыть стоимость обучения в государственном вузе, а оставшаяся сумма пошла на ежедневные расходы.

Когда я разобралась с вопросами выживания, у меня появилась возможность двигаться дальше. Я поспрашивала вокруг и узнала, в каком приюте содержится Хёгу. Редкая фамилия[33] значительно облегчила поиски. Необходимость встречи с ним никак не выходила у меня из головы.

В приюте меня принять отказались. Запретили даже приближаться к нему. Сотрудники пытались заверить меня, что это не ради Хёгу, а ради меня самой.

Тогда я предложила им сделку.

– Вы, вероятно, уже в курсе, поскольку провели с ним какое-то время. Контролировать его невозможно, и все же я готова взять ответственность на себя.

Мое предложение вызвало

Лицо мальчика по-прежнему ничего не выражало. Встретил он меня разочарованным вздохом.

– Боже, скука смертная, – такими словами он наградил меня в нашу первую за долгое время встречу.

Я догадывалась, почему ему было скучно. И у меня вырвался невольный смех.

– На этом все, конец? – спросил мальчик, прожигая меня взглядом.

– Нет, – покачала я головой.

Я приблизилась к нему еще на шаг, а он отскочил назад.

– Потребуется немало времени, – сказала я, полная решимости – даже лицо посерьезнело. Хёгу выпучил глаза в недоумении.

* * *

Я приходила почти каждый день и все время проводила подле него. Мальчишку это невероятно раздражало. Когда он спросил меня, за что я с ним так поступаю, ответ мой был следующим:

– Потому что ты чудовище.

У гаденыша в ответ одновременно вырвалось два звука: «пха» и «мда».

– Сейчас меня сдерживает только возраст, но вот через пару лет я наберусь сил, и что ты тогда делать собираешься?

Я не удостоила его ответом, а он продолжал болтать сам с собой:

– Сделаем вид, что я вообще тебя слушаю. Ты еще пожалеешь потом, когда получишь от меня по полной, так что не приходи больше. А если продолжишь, пеняй на себя. – Он опять звучал как типичный взрослый.

В данном случае мне потребовалась вся моя фантазия. Что мне делать, если по прошествии двух или трех лет мальчишка так и останется неисправимым психопатом? Как будет продвигаться его развитие? Нет уж, если я оставлю все как есть, исход очевиден. В лучшем случае, предположим, он вырастет таким же чудовищем, как тот урод, что убил Лиама; в худшем случае он наверняка превратит нашу страну в очередную нацистскую Германию или поднимет восстание.

И тут солнце, в свете которого мы смотрели друг на друга, засияло в моей голове.

– Что ж, тогда буду пенять.

Отныне я решила не искать причин для поступков мальчишки и не ждать от него никаких ответов. Вместо этого я решила просто верить. Я тоже буду стараться, поэтому однажды все точно будет хорошо. Именно этому я и решила довериться.

Одновременно с этим в уголке моей души тихонечко припряталось обещание: если состояние Хёгу не изменится, то я оборву все концы до того, как он станет сильнее.

* * *

В течение первого семестра после восстановления в университете почти все время после занятий я проводила в приюте. Воспитательницы были только рады избавиться от лишней головной боли. Директор был и вовсе на седьмом небе от счастья, ведь мне не нужно было платить зарплату. Мое пребывание там засчитывалась как волонтерская работа, что даже немного помогало мне со льготами на учебу.

Вот так, чередуя академические отпуска с восстановлениями, я за два года смогла завершить годичный курс. Когда же настал момент беспокоиться из-за оплаты учебы и текущих расходов, я договорилась о получении зарплаты в приюте. Нужный сертификат можно было получить после второго курса. Я подалась в очередное учебное заведение, а когда окончила второй курс, сразу же получила сертификат и стала работать по контракту.

Времени мне не хватало, и посвящать себя только учебному процессу у меня возможности тоже не было, поэтому приходилось один семестр учиться, второй – проводить в академе. Моей инвестицией закономерным образом стало образование. Образование Со Хёгу.

И начать я решила с еды. В мое отсутствие ничего нельзя было поделать, но до тех пор, пока Хёгу находился со мной, я заставляла его описывать вкус еды. Я не ждала от него абстрактных выражений в духе: «От этого блюда чувство, будто бежишь по полю» или: «Этот вкус способен разделить сам Атлантический океан» – вместо этого я побуждала его описывать ощущения конкретными словами. Несколько месяцев потребовалось на то, чтобы он научился различать вкусы: начали мы со сладкого, кислого, соленого, горького и острого, продолжили пикантным, постным, свежим, жирным.

Для мальчишки еда была лишь источником энергии, концепции наслаждения и досуга в ней он не видел. Мало того что он не поддавался контролю и абсолютно никого не слушал, у него даже базовые представления о жизни сильно отличались от таковых у других людей, поэтому времени понадобилось предостаточно, но я все равно не сдавалась и день за днем давала ему новые ориентиры. Каждый день по чуть-чуть, шаг за шагом проникала в его представления, будь то о спорте, учебе или вере.

И вот в один из дней, когда мы ели сахарную вату, Хёгу с безучастным видом заметил:

– Слышал, ощущение такое, будто облако ешь.

Мальчик добавил «или типа того» и пробурчал, что вата никак не может быть по вкусу как облако, потому что облака – субстанция без какого-либо вкуса. Следом он еще вставил пару слов о том, что люди описывают вкус до невозможности абсурдными и нереалистичными выражениями.

– Получается, людям нравятся столь детские вкусы.

Он по-философски задумчиво хмыкнул и откусил еще один кусочек. В тот момент его лицо выглядело очень довольным. В глазах читался интерес пусть и не к вкусу самой ваты, но к другим ее характеристикам.

– И не только вкусы. Если подумать, людям вообще все детское нравится.

На мои слова Хёгу нахмурился, совершенно не понимая, о чем я.

Параллельное изучение основ общества и общепринятой этики тоже давалось ему непросто. К примеру, при ответе на вопрос Хёгу, почему нельзя переходить дорогу на красный свет, подходящим аргументом оказалось то, что так он нарушит закон и ему придется платить штраф, а если будет нарушать это правило очень часто, то отправится в тюрьму, где будет жить взаперти. А еще лучше до него дошло, когда я сказала: «Если произойдет авария, то ты умрешь». По случайности Хёгу однажды попался постер фильма под названием «Переходите дорогу на красный». Он тогда спросил: «Разве ж можно в государстве, где трепетно относятся к законам, так фильм называть?» Ему было всего девять лет.

На вопросы о том, почему нельзя мучить людей, играть с ними в злые игры и контролировать, ответы вроде «Попробуй поставить себя на место этого человека», естественно, не работали. Слова «человеку будет плохо», наоборот, лишь провоцировали его. Потому что это всегда и было целью мальчишки. Легко было объяснить ему, что подобные действия поставят крест на его жизни в обществе и повлекут за собой наказание, поскольку являются нарушением определенных законов и предписаний. Что нельзя тыкать в людей

С возвращением в начальную школу Хёгу начал проявлять признаки гениальности. Он, само собой, значительно превосходил сверстников в рисовании, а еще у него была феноменальная память. Однако он сильно отставал от других детей в областях, которые понять можно, только обратившись к чувствам. Мальчик на лету усваивал правила языка и различные математические формулы, но сколько ни читал он сказок, понять их не мог. Одноклассники дразнили его за то, что у него нет родителей или что он живет в приюте, и ладно если бы Хёгу в ответ просто забирал у них какой-нибудь ластик без разрешения – вместо этого он и глазом не моргнув вершил самую настоящую месть, например ломал все школьные принадлежности обидчика.

Мальчик не задевал и не толкал одноклассников, когда никто не видел. Подобное казалось Хёгу теперь лишь детской забавой, тем более что он уже успел выяснить, что повсюду развешаны камеры видеонаблюдения. Этот гаденыш ловко манипулировал детьми, встревал между ними, натравливал друг на друга или же, наоборот, помогал им сплотиться, подбивая нападать на старших. Последним же оставалось лишь беспомощно подвергаться этим нападкам. Чтобы предотвратить все это, нужно было убедить Хёгу в том, что иначе его могут выгнать из школы, а в других заведениях ужасно неудобные условия. Иными словами, мальчишку надо было не воспитывать, а прагматически убеждать.

Процесс шел медленно, но верно, по крайней мере, так казалось, пока не произошел один инцидент.

В приют попал новый мальчик: вместо приветствия он выплюнул трубочку от напитка в ближайшую клумбу – настолько он был невоспитан. Он был крупнее и полнее своих сверстников, поэтому было довольно трудно определить его возраст; к тому же из-за своей смуглой, похожей на змеиную чешую кожи от него прямо-таки веяло опасностью. Намеренно сморщивая свои глазки под тонкими бровями так, что они походили на семена клена, мальчик этот стремился продемонстрировать всем свое дурное поведение.

Когда новенький – в качестве предупреждения или чего-то в этом духе – плюнул Хёгу под ноги, забеспокоилась я вовсе не о своем подопечном, а о самом новеньком. Сказать по правде, я по одной только спине поняла, что Со Хёгу пришел в восторг. Он почти завилял несуществующим хвостиком, как пес, что нашел себе новую игрушку. Интуиция подсказывала, что, если оставить все как есть, тот салага может попросту распрощаться с жизнью.

Первые несколько дней обошлись без происшествий, но я все понимала. Едва Со Хёгу увидит новенького, он тут же претворит свой план в жизнь. Вот только разузнать сущность этого плана у меня не вышло. Когда я увидела, как новенький, запыхавшись, бежит к детской площадке, меня будто потянула невидимая сила, и я побежала за ним.

– Такой свинорылый мешок дерьма, как ты, сюда и забраться-то не сможет, да?

Как и ожидалось, на самой крыше детской горки стоял Со Хёгу, а новенький, купившийся на дешевую провокацию, крайне возбужденно карабкался наверх, намереваясь во что бы то ни стало добраться до него. Со Хёгу буквально зевал от скуки, демонстрируя, насколько легко и просто ему удалось все провернуть.

И тут я будто увидела будущее, в котором новенький летит вниз с высоты. В результате так и случилось. Толком не разглядела как: возможно, Со Хёгу пнул его или наступил ему на руки. Я же бросилась к новенькому, поймала его, и мы покатились кубарем. Приняв на себя тяжелый вес мальчика, я чувствовала, будто осталась теперь без рук и без ног. Убедившись, что он не пострадал, я подняла взгляд на Со Хёгу – лицо его выражало явное недовольство.

Новенький даже вздохнуть не мог, будто отключился с открытыми глазами. Я привела его в чувство: едва он задышал, тут же зарыдал во все горло. Сбежались воспитательницы. Тяжелую тушу новенького смогли поднять только вдвоем. Он вцепился ногами и руками в воспитательниц и, продолжая заливаться слезами, побрел в здание приюта.

С трудом опираясь на руки и ноги, я поднялась и сказала, будучи не в силах толком разогнуться:

– Сейчас я спасла не того мальчика, а тебя.

Хёгу медленно спустился вниз. Я же ощупала свое скрюченное тело. Ощущение было такое, будто на обоих плечах, руках, пояснице и лодыжках порвались связки. В полусогнутом положении мой взгляд находился на одном уровне со взглядом Хёгу.

Мальчик немного постоял, а затем, цокнув языком, спросил:

– И вот обязательно было так делать?

Да, так и есть: я спасла вовсе не новенького, а Со Хёгу. И причина была проста.

– Только так ты станешь человеком.

Хёгу немного помолчал, а затем закатил свои глазки цвета шоколада.

– Тот тип слишком легко ведется на детские подколы. У него был такой смешной вид, разве ж можно тут устоять?

Я усилием воли разогнулась и посмотрела на мальчика сверху вниз.

– Когда подкалываешь кого-то по-детски, сам становишься ребенком.

Хёгу хмыкнул протяжнее обычного и кивнул.

– Крепко ж тебе досталось.

Он уставился на меня, вытянув губы трубочкой. Я дотронулась пальцами до его волос. У меня дрожали и руки, и сердце, а мальчишка не шелохнулся, хоть на его лице и было написано недоумение. Я тихонько погладила его по отливающим блеском волосам. Он выпучил на меня свои глаза, но по-прежнему молчал.

От нескольких поглаживаний мое тело разболелось с новой силой. Некоторое время мне пришлось походить к ортопеду, зато Хёгу с тех пор больше новенького не трогал.

* * *

Однажды Хёгу засыпал меня вопросами о том, почему то или иное преступление считается преступлением и можно ли сделать так, чтобы не попасться. Вместо того чтобы ответить самой, я включила ему одну передачу.

В этой телепередаче профайлер – ее постоянный гость – рассказывал о различных преступлениях. Хёгу не мог глаз оторвать от телевизора, будто приклеился к нему. Он был поглощен просмотром, когда профайлер сказал: «На данный момент в мире нет возможности идеального преступления. Любого преступника в конце концов поймают. Поймают во что бы то ни стало». От этих слов у мальчика необычно заблестели глаза.

После этого он несколько дней не говорил ни слова.

О чем думал Хёгу в течение этих нескольких дней, проведенных в молчании? Что породило в его голове заявление о том, что идеальное преступление невозможно: отчаяние или пламя вызова? Еще до того, как узнать ответы на эти вопросы, я решила для себя, что буду наблюдать за мальчишкой до самого конца.

* * *

Я сама не заметила,

В день, когда я перешла на третий курс, мальчишка огорошил меня вопросом:

– Наверное, стоит тебя поблагодарить?

Я как раз куда-то уходила, поэтому застыла посреди дороги и уставилась на него. Хёгу перевел дыхание и продолжил:

– Ты ведь могла меня убить. Возможностей у тебя было полно.

Я не думала смешить его. Тем более не думала доводить его до слез. И ангела из него делать не хотела, как и не собиралась заставлять его жить праведной жизнью. Или учить его распознавать эмоции.

Верно, все это я делала ради мести. Я считала, что идеальной местью тем, кто меня ранил, будет помочь мальчику влиться в нашу обыденную жизнь. Мне хотелось дать им всем понять: таких людей, как мы, гораздо больше вас, чудовищ, и мы гораздо более влиятельны, чем вы.

Тем не менее мальчишка этот говорил теперь так, будто стал разбираться в эмоциях, что, конечно же, просто невозможно. Я была сильно обескуражена.

– Ты – моя месть, – сказала я невозмутимо, как и всегда. Скрывать от него мне было нечего. – Моя месть свершится, только если ты будешь жить.

Хёгу промолчал, только слегка, градусов на пятнадцать, склонил голову. «И что это значит?» – таков получался смысл этого жеста при переводе на язык самого мальчишки. Поразил меня и тот факт, что его вообще можно было интерпретировать.

– Я задумала отомстить тем, что ты будешь жить, и жить будешь правильно, вырастешь здоровым и телом, и душой, не будешь никому доставлять проблем, не будешь бездумно ранить других, станешь полезным для общества человеком.

Мальчик на мгновение задумался, затем кивнул.

– В этом есть смысл, – протянул он, оглянувшись назад, а затем снова посмотрел на меня. – Хотелось бы уточнить: ты же имеешь в виду месть моим родителям, да?

Чтобы ответить на этот вопрос, мне тоже требовалось подумать. Поразмыслив над ответом и решив, что теперь мальчик сможет меня понять, сказала следующее:

– Не только им. Но и им тоже.

Хёгу все так же по-философски хмыкнул и с сомнением кивнул.

* * *

Как и Лиам, Хёгу рос как на дрожжах. Крепкое строение тела он унаследовал от матери, глаза его были похожи на отцовские – такие же большие и темные. Брови, как и у матери, по форме напоминали чаек, а текстурой волос, слегка торчащих в стороны и потихоньку собиравшихся в завитки, он был похож на отца. От мамы ему достались длинные руки и ноги, от отца – острые черты лица. Черные глаза стали еще чернее – темнее, чем комната, в которой выключили свет.

Я не сдавалась и продолжала заботиться о нем. Хотя забота эта скорее напоминала опеку игроков в баскетболе. У сотрудников приюта глаза на лоб лезли. Мальчик день ото дня становился все больше, а говорил, напротив, все меньше и меньше. Он целыми днями читал книги, все чаще стал сидеть в одиночестве и размышлять, наблюдая вид за окном. Читал он в основном труды по гуманитарным наукам, чаще всего – по философии. Иногда названия прочитанных им книг откладывались у меня в памяти, и я тоже начинала читать, но они часто оказывались такими скучными, что я бросала чтение на середине.

Однажды он подошел ко мне и протянул книгу со словами:

– Мама с папой были неправы.

Тема разговора сама по себе была неожиданной, но протянутая книга поразила меня еще больше. «Управляй людьми» – книга, которую Со Помсу и Чин Игён написали в соавторстве. Удивило и то, что я абсолютно не подозревала о ее существовании.

– Способности людей невозможно оцифровать. Наш мир – не игра, люди – существа не плоские.

У мальчишки по-прежнему имелось свойство говорить легкомысленно, используя при этом выражения, понятные только ему самому. Я взяла книжку у него из рук и взглянула на обложку. Судя по многочисленным следам времени, достать ее было трудно.

– Я тоже так думаю.

– Поэтому можешь больше не приходить.

Я уставилась на него в недоумении. Хёгу уставился на меня в ответ – своими черными, глубокими, как бездна, глазами.

– Я имею в виду, что уже все понял. Люди – не пешки.

Не знаю, сколько ступеней он умудрился перепрыгнуть, но его слова значили, что отныне он больше не будет причинять вред людям и строить козни. Я решила избавить его от дальнейших расспросов, вместо этого протянув ладонь.

– Пожмем руки.

Мальчик скользнул взглядом по моей руке и отрезал:

– Не, все равно еще увидимся.

Затем он развернулся и ушел прочь.

По дороге домой мне было трудно справиться с нахлынувшими эмоциями. Все тело подрагивало, затылок полыхал огнем, а икры напряглись. Наверное, это и было то самое чувство свободы: казалось, будто я наконец расправилась с домашним заданием, которое висело на мне долгое время.

Следующие несколько лет мы с Хёгу не виделись. По слухам, он вышел из приюта и вернулся к себе, после чего стал активно участвовать в управлении компанией, унаследованной от родителей. Больше о нем я ничего не слышала. Отсутствие иных слухов я приняла за хороший знак. Время от времени, правда, сердце билось в груди от страха, что я случайно что-нибудь о нем услышу. И все же я всем сердцем верила в старую поговорку о том, что отсутствие новостей – уже хорошая новость.

Спустя девять лет после поступления в университет я наконец смогла выпуститься по двум специальностям сразу: основной стало социальное обеспечение, второй – право. Философию я посещала в качестве вольной слушательницы, потому что выбирать ее в качестве специальности показалось мне нецелесообразным. И выбор этот оказался правильным: я убедилась в том, что философия – абсолютно не моя стезя.

После долгих раздумий я все-таки поступила в магистратуру: параллельно с учебой я работала ассистентом профессора, поэтому время пролетело незаметно. Мой опыт наблюдения за Хёгу сильно помог мне с выбором темы. Название моей работы, как и ее содержание, было довольно провокационным – «Влияние психопатического воспитания на детей». Мое исследование также было опубликовано в научном журнале «Будущее детства», благодаря чему я смогла сравнительно быстро получить степень.

Хёгу к тому моменту уже юридически стал взрослым и сразу же занял должность покойных родителей. Его даже вызвали свидетелем обвинения по делу против политика, злоупотреблявшего властью во время предвыборной кампании. Точнее сказать,

Во время судебного слушания Хёгу обвел людей взглядом, совершенно не понимая, почему они так на него реагируют, а когда шум в зале стих, начал свою речь так:

– Я психопат.

Зал взорвался от смеха. Словно это была крайне остроумная шутка.

Концовка 2. Тяжесть зла

Я пристально наблюдала за Хёгу все время его разговора с полицией. Он тоже смотрел на меня. Глаза в глаза. Скрючившись на полу и прижав к себе раненую руку, я задействовала всю оставшуюся энергию, чтобы не сводить с него глаз. Гаденыш тоже взгляд не отводил.

Хёгу завершил звонок и, выдержав короткую паузу, медленно приблизился ко мне. Глядя на меня, он сказал с кривой улыбкой:

– Че зыришь?

С таким видом бандиты затевают драку в переулке. Роста небольшого, одна кожа да кости, силенок нет, зато ведет себя как самый беспечный на свете человек.

– Че зыришь, спрашиваю? Ты мне все равно ничего не сделаешь.

Мальчишка купался в своем самодовольстве. Он знал, что я не трону его, что я не буду бездумно вредить ему. Знал и пользовался этим. Я сама прекрасно осознавала, что творится у него в голове, и это злило меня еще больше.

Дыхание стало тяжелым, кровь внутри забурлила. В разодранной ладони отдавались удары сердца. В глазах жгло, словно их окутало огнем.

– Ого, а у этой девчонки взгляд просто жуть, – шепотом дразнился он, приближаясь. – Знаешь, что я сделаю дальше? А я продолжу. Буду и дальше творить все это. Снова и снова. Жуть как весело ведь. Реально весе…

В эту секунду мой кулак уже летел в мальчишку. Удар пришелся ровно посреди реплики, поэтому он издал удивленный возглас и шмякнулся о пол, кувырком откатившись в сторону.

– Так не пойдет. Наподдать бы тебе как следует.

Собрав волю в кулак, я встала. Ноги тряслись, но аномальная сила мышц поддерживала меня. Мальчишка тем временем катился по полу, как мячик, издавая странные звуки то ли от боли, то ли от смеха.

Я же пыталась справиться с трясущимися ногами. Мальчишка резко вскочил после долгих кувырканий.

– Ну? Что ты теперь будешь делать?

Сейчас мне даже стоять было трудно, но выбора нет – поддаваться ему нельзя.

– А тебе знать не обязательно. Не то еще помрешь от моего удара.

Мальчишка захохотал.

– Помру? Я ж сказал, что ты ничего мне не сделаешь!! Не сможешь. Зато я – могу! Бе-бе-бе! – Чем больше Хёгу говорил, тем больше детских насмешек проскальзывало в его речи. – Я и дальше буду этим заниматься, до са-а-амой своей смерти. Все больше, все серьезней, все совершенней, слышишь?!

Он подскочил ко мне, еле удерживающейся на ногах, и нарочно подставил свое лицо. Смотрел на меня снизу вверх, а в глазах и уголках губ его читалась ядовитая насмешка, мол, давай же, ударь меня.

Внезапно лицо его стало серьезным, и он процедил холодным тоном:

– Давай еще разок. Кулаком.

И тут я на себе прочувствовала, что значит «шарики за ролики заехали». Мне привиделось будущее этого мальчишки. Уже повзрослевший, он при помощи своих выдающихся способностей заманивает множество людей в свои коварные сети, удерживает их, мучает, издевается над ними и, в конце концов, порабощает все вокруг.

Вдруг откуда-то прибегает маленькое существо. Оно кусает взрослого мужчину за бедро. Это мой маленький, но храбрый спаситель – Лиам. Я поднимаю голову и пристально вглядываюсь в лицо мужчины. Это его лицо – Со Хёгу.

Под влиянием этих мимолетных видений я точно осознала кое-что. Я была неправа. Нельзя спускать ему все с рук, только потому что он ребенок.

Такое надо пресекать на корню.

И сделать это можно сейчас или никогда.

Я схватила мальчишку за грудки. Тело сработало быстрее головы. Хёгу же был по-прежнему расслаблен. Кровь стекала с моей ладони по его подбородку за шиворот.

Сквозь хрипы он что-то бормотал.

– Подумай хорошенько… Так хочешь в тюрьму?..

Мальчишка продолжал толкать свои речи вопреки тому, что горло его находилось в тисках удушья. Но я уже решила прикончить его. Мне было абсолютно все равно, что со мной будет потом. Чем тверже становилось мое решение, тем более сильный всплеск энергии я ощущала. Хёгу скреб ногтями по кистям моих рук. Но я уже даже боли не чувствовала. Я держалась изо всех сил, но тут мальчишка впился зубами мне в руку. Его клыки были готовы проткнуть кожу и чуть ли не обглодать мои кости.

От этой атаки моя хватка ослабла, и мальчишка, воспользовавшись этим, забрыкался и высвободился. Мое тело разрывалось от боли, но я смогла направить оставшиеся силы к пяткам. Словно цепляясь за последнюю надежду, я кинулась на мальчишку.

В схватке с ним мои конечности болели настолько, что даже сознание поблекло. Я хотела было взять гаденыша за шею, но он, благодаря своей прыткости, смог без проблем увернуться. Более того, избегая моих ударов, он каждый раз противно посмеивался.

В столь израненном состоянии одолеть этого мальчишку было не так-то просто. Малыш малышом, но он так дрался, царапался, в общем, сопротивлялся всем телом, что успел заехать мне ногой по носу, а кулаком – в глаз. И не забывал бить по ранам. Но я все равно не отпускала краев его одежды. Футболка Хёгу порвалась, штаны наполовину спали. Мы переплелись друг с другом в борьбе так, что кровь моя буквально смешалась с его.

Я цеплялась за свою жизнь. Мальчишка то и дело посмеивался, наслаждаясь происходящим. И его насмешливое лицо бесило только больше. И все же что-то без конца вылезало на поверхность и заставляло сомневаться – не знаю, что именно, может, мое здравомыслие.

– Ну вот видишь. Не можешь же? Не сможешь же?!

Вот так я вновь и вновь упускала свой шанс, а Хёгу все больше насмехался надо мной. Только хочу ударить – останавливаюсь, только хочу наброситься – останавливаюсь. Пока мы, сцепившись, бились друг с другом, наша борьба переместилась к краю крыши.

Ноги ослабли, и на этот раз уже я повисла на парапете. Тут кулак мальчишки врезался мне в шею. Когда только успел выучиться таким приемам? Что до чувства боли, то оно пропало, но дышать и оставаться в ясном уме все равно было крайне трудно.

Меня потянуло вперед, и я толкнула Хёгу

Сил в пальцах постепенно становилось все меньше. Скорее всего, виной тому проткнувшие кисти грифели от карандашей. Внизу, за парапетом, к которому я прижимала Хёгу, виднелся сад, где рядышком лежали его мать и отец. Казалось, и для него там припасено местечко. Справиться с голосом тела, что безустанно сопротивлялось, было трудно, но я изо всех сил игнорировала его, сосредоточившись на том, что мальчишку еще можно сбросить.

– Отправляйся-ка и ты к своим маме с папой.

Только я собиралась столкнуть брыкающегося гаденыша вниз, как меня оттянула назад неведомая мне сила. Я рухнула на пол, отпустив при этом Хёгу. Тот повис на парапете. Внезапно нечто синее подлетело к нему и успело схватить едва не упавшего с крыши мальчишку – это был полицейский.

Я заревела, лежа на полу. Сверху меня накрыли полицейские. Я била кулаками по полу и верещала. Сзади раздавались крики Со Хёгу, сопровождаемые заливистым хохотом: «Она плачет!»

Это было последним, что я запомнила в тот день.

* * *

В результате мне дали два года за покушение на убийство, приняв во внимание самозащиту, психическую невменяемость и иные смягчающие обстоятельства. Благодаря общественному резонансу мое дело двигалось с молниеносной скоростью: меня изолировали от общества в полицейском участке, а затем сразу же отправили в тюрьму.

Заключенные начали издеваться надо мной с первой же секунды. Все потому, что я хотела убить ребенка. Больше всех возмущались матери. Они начали точить на меня зубы, едва услышав о моем заключении. Видимо, считали, что таким образом могут компенсировать свои собственные злодеяния.

Чтобы выжить среди этих людей, оказавшихся здесь за самые разные преступления, но желающих выглядеть белыми и пушистыми на моем фоне, мне приходилось каждый день сталкиваться с бранью и физической агрессией. Каждую секунду я дралась за свою жизнь, так что кулаки не находили отдыха.

И стычек становилось только больше. Меня окружали исключительно враги. Я ждала, что в любое мгновение на меня может кто-то накинуться, благодаря чему мои чувства день ото дня обострялись все сильнее. Характер стал заточенным, как шило, а враждебность в отношении мира стала прочной, как несущая стена. Мне казалось, что, даже выйди я отсюда, весь мир так и будет против меня.

В конце концов именно я постепенно начала превращаться в чудовище.

В тюрьме я думала каждый божий день. Наверное, если бы я успела быстрее расправиться с мальчишкой и убить его, получила бы двадцать или даже тридцать лет, но чувствовала бы меньше несправедливости и обиды.

Мысли эти крутились в голове не переставая, мозолью твердели на моем сердце.

* * *

Большинство тех денег из конверта, полученных ценой моей жизни, разлетелись за время в тюрьме на выплаты по просроченным коммунальным и налоговым платежам. В день, когда я вышла на волю, меня ждали владелец зала и пастор – ума не приложу, откуда они об этом узнали.

Оба по старой доброй традиции протянули мне тофу[35]. Я лишь уставилась на него. Пастор завернул тофу обратно в пакет и вложил мне в руки. Владелец же с напряженным лицом молча сверлил меня взглядом.

Так мы и стояли некоторое время. Я и слова из себя не выдавила.

Не смогла.

Потому что я лучше кого бы то ни было знала, что мне стоит делать дальше.

Прямо на их глазах я бросила тофу на землю. Белыми пятнами он разлетелся по черному асфальту. Я повернулась спиной к их окутанным разочарованием лицам.

* * *

Той ночью я впервые за долгое время оказалась дома, но уснуть все равно не смогла. В голове без конца вспыхивали взгляды владельца и пастора. В одних этих взглядах было столько смысла. Я примерно понимала, что они чувствуют ко мне, но было столь же очевидно, что сейчас их чувства мне ничем не помогут. И факт этот давил на меня только сильнее.

Меня бросило в жар. Холодный пот, высыхая, дарил прохладу. В ушах стучал пульс, как на водокачке. Нос заложило, дыхание участилось, в глазах защипало. В такие моменты я обычно прокручивала в голове одну и ту же мысль.

«Психопаты и социопаты очень умны и отлично анализируют ситуацию. Отсутствие чувств избавляет их от ошибок. Поэтому, совершая преступления, они не колеблются. В непредвиденной ситуации они искусно разбираются с последствиями, а когда строят план, немного времени тратят на его исполнение».

Я вычитала об этом в интервью со специалистом, еще когда сидела в тюрьме. Эти слова о тех, кто меня достал в край, о том, чему нужно положить конец прямо сейчас.

Со Хёгу – потенциальный серийный убийца. Когда этот гаденыш вырастет, хотя нет, даже раньше, он перестанет колебаться перед тем, как совершить какую-нибудь жестокость. И существование такого человека решит участь второго, третьего, какого угодно Лиама.

У меня же был шанс предотвратить это. Я столько всего пережила, но в итоге все равно несколько раз сомневалась в последний момент, как дура, оправдываясь тем, что он «еще ребенок». Второй раз я подобной ошибки не допущу. Буду искать новую возможность. Нельзя просто так оставить на свободе серийного убийцу, чье будущее столь прозрачно.

Когда я вновь обрела твердость духа, с ним наконец пришел и сон.

* * *

Вроде бы прошло не так много времени, но мир успел сильно измениться. Словами не выразить. Будто поменялось расстояние от Солнца до Земли, будто сменилось направление ветров, будто облака теперь другого цвета. И все же мне эти перемены нравились. Я решила думать только о предстоящей миссии.

Оказавшись на воле, я сразу же стала искать Со Хёгу. Когда я позвонила в приют, где он должен был содержаться, мне сказали, что такого ребенка у них нет. Было сразу понятно, что они соврали, поэтому пришлось посетить лично. Я надавила на главного, взяв того за грудки, но смогла выяснить только то, что мальчишку уже забрали в какое-то другое место. Потом разузнала, в какой именно приют он был переведен, сходила туда, но и там его, естественно, тоже не оказалось, и мне не рассказали, где он теперь.

Я едва сводила концы с концами, живя только мыслями о поисках Со Хёгу. Прошло полгода, но прогресса не было никакого.

Потом вдруг я увидела одну картину, и меня тут же словно молнией поразило. Это была его работа.

Чтобы найти Со Хёгу, я долгое время в панике оббегала все библиотеки и компьютерные клубы, пока на чьем-то светящемся экране не увидела его рисунок. Я резко остановилась и отпихнула человека в сторону. Он стоял позади вместе с остальными, шепотом называл меня психованной, снова и снова просил уйти, но я игнорировала его. Зато теперь я все поняла. Я была уверена, что это рисунок этого гаденыша, Со Хёгу.

В одном онлайн-сообществе нашелся пост под названием «Рисунки потерявшего родителей младшеклассника», к которому и была прикреплена его работа. В отличие от предыдущих, в глазах поделенного на фрагменты человеческого тела, изображенного на черном фоне, искрилась жизнь. Как ни посмотри, главной героиней, что плачет, распластавшись на полу, была я. Благодаря своим выдающимся навыкам рисования мальчишка успел заработать славу художника.

Хёгу величали «художником» или «автором», а также представляли его как ребенка с синдромом Аспергера[36]. У меня аж зубы свело. Для меня было вполне очевидно, что он просто разыгрывает спектакль. Я залилась истерическим хохотом. Этот гаденыш скрыл свою личность, прикинулся ребенком с особенностями развития и живет себе теперь припеваючи. У меня внутри все переворачивалось от одной только мысли о людях, которых он выставлял идиотами, и о маленьком мире, над которым он теперь доминировал, считая его своей игрушкой.

Причин медлить не было. И я направилась прямо к нему.

* * *

– Как вы можете так поступать с этим бедным ребенком?!

– Слышь! Ты что, совсем из ума выжила?

– О, а я знаю эту девку! Это она, та самая!

– И правда! Это же она убила его родителей!

– Мало было родителей прикончить, теперь и за него самого принялась?!

Когда я очнулась, вокруг бушевали только слова ненависти. Тело не двигалось. На стороне мальчишки уже были люди. Они хватали меня, лапали своими руками.

Сколько я ни сопротивлялась, пересилить нескольких мужчин у меня не получалось. Вот так меня и удерживали, изолировав ото всех и заставив слушать их болтовню. Они без устали твердили о том, насколько гнусное преступление я совершила.

А мне хотелось возразить им. Но голос пропал. Казалось, я и вовсе разучилась говорить. Стоило мне открыть рот, как пульс отдавался в груди электрическим разрядом. Затылок сдавило настолько крепко, будто его зажало между двумя валунами.

Спустя почти два с половиной года из меня с трудом вырвался лишь рев дикого зверя.

Не выговаривая ни единого слова, я лишь пыхтела и мычала, точно немая. Ошеломленные взгляды людей стрелами вонзались в меня.

Все вокруг бегали как заведенные, даже полицию вызвали. Каждый норовил выплюнуть хоть словечко проклятий в мою сторону, но тут вдруг все переключились на голос с задних рядов.

– Хватит вам.

Это была седовласая женщина, которую все звали директрисой. Она тихо подошла ко мне.

– Она тоже жертва.

Я подняла голову и взглянула в ее влажные глаза, направленные прямо на меня.

– Но это ничего не меняет. Так нельзя! Мы будем защищать этого ребенка столько, сколько придется, пока он не достигнет зрелого возраста. Поэтому… просто оставьте все как есть.

Я уставилась на мальчишку. Гаденыш притворялся больным с синдромом Аспергера и старательно делал вид, что не смотрит на меня своими расфокусированными глазами, но я знала, что он все прекрасно видит. Он наслаждался происходящим с едва заметной улыбкой на лице.

Тогда я повалилась на землю.

И заплакала. Заревела навзрыд, во все горло, распластавшись на асфальте. Выплескивала всю имеющуюся во мне печаль, то и дело поглядывая на мальчишку.

На мгновение уголки губ Со Хёгу, что отлично имитировало отставание в развитии, дернулись, и я заревела еще громче. Ничего не говорила, лишь продолжала все громче выть.

Тут наконец прорвался едва сдерживаемый смех. Все обернулись на звук и по одному заохали.

В том месте, куда обратились взгляды присутствующих, прикрыв рот, стоял Со Хёгу и из последних сил держался, чтобы снова не засмеяться, – из глаз его даже слезы потекли.

Люди потрясенно глядели на мальчишку, пока он силился успокоиться. Когда его зрачки обрели фокус, Хёгу прокашлялся несколько раз, указал на меня пальцем и четко, вдумчиво произнес:

– Ужасно смешно, согласитесь?

Окутанные тревогой взгляды по очереди метались от меня к мальчишке.

Хёгу оглядел всех в недоумении и пожал плечами:

– Только мне смешно, что ли? Это же умора.

После этого он снова закряхтел в попытке сдержать рвущийся наружу смех. Люди стояли с каменными лицами, каждый не забывал вставить свое слово в общий гул. И чей-то возглас особенно встревожил мой слух.

– Боже, да чтоб его молнией сразило!

Я прервала свои завывания и резко выпрямилась. Люди отцепились от меня и постепенно расступились. Теперь я наконец-то смогла заговорить.

– Молния тебя точно не сразит.

Мальчишка склонил голову набок в недоумении.

– Потому что грозы обрушиваются на хороших людей.

Улыбка медленно сползла с лица Со Хёгу. Женщина, которую все звали директрисой, обхватила мальчишку за плечи и увела его внутрь. Хёгу развернулся без всякого стеснения, с улыбкой на лице. Остальные последовали примеру директрисы и разошлись каждый по своим делам. Вот так Со Хёгу абсолютно фривольно вернулся с защитниками в свою берлогу.

В конце концов я тоже засмеялась – прямо-таки черный юмор. В нашем мире насилие бывает и в подобной мягкой форме. Но почему же в мою сторону это так не работает?

Шрам на ладони неприятно заныл.

* * *

Я так и не сдалась.

После продажи унаследованного от родителей дома я жила на оставшиеся деньги, питаясь по минимуму и буквально влача жалкое существование. Все ждала, когда мальчишка пойдет в среднюю школу. В это время дети начинают добираться до школы самостоятельно, что давало мне шанс.

Долгое ожидание и предварительное расследование позволили мне отыскать Хёгу. Когда я увидела его издалека, мне показалось, что сердце вот-вот взорвется. Не от страха, тревоги или беспокойства, вовсе нет, а от предчувствия, что у меня наконец-то все получится.

Однако мальчишка никак не хотел показываться в безлюдных местах. Я несколько дней наблюдала за ним в компании армейского ножа с коротким, но широким лезвием, но так и не увидела возможности для нападения.

Неделю спустя, когда Хёгу вышел из минимаркета и завернул в какой-то переулок, я в кои-то веки ощутила всплеск жизни внутри себя и последовала за ним. Кровь забурлила, все чувства достигли пика, казалось, впервые

Я снова оказалась в тюрьме, получила четыре года. Где-то между делом мне пришло письмо: отправителем, естественно, значился Со Хёгу.

Состояло это письмо всего из пары предложений:

«Что ж ты все украдкой-то смотрела? Эх, а я-то думал: когда ты наконец набросишься? Чуть не помер со скуки».

Сам мир встал на защиту этого мальчишки. Потому что он тоже уродился человеком, потому что имеет человеческую форму, и теперь все остальные люди защищают его.

В тот же момент я решила, что обязательно покину это осточертевшее место. Вернее, осознала, что иного выбора у меня больше нет.

* * *

Меня нельзя было назвать примерной заключенной, более того, я чуть что лезла в драку. В конце концов я отсидела все четыре года и вышла на волю. Срок мой был настолько ужасным, что можно было только радоваться тому, что мне лишние пару лет сверху не накинули.

После освобождения я ездила по удаленным от цивилизации деревням, а потом и вовсе оказалась в Канаде – она-то и пришлась мне по душе. Причина, может, и дикая, но так у меня появилась возможность встретиться с тетей Минсо и дядей Ароном. Казалось, если я, пускай и случайно, встречусь с ними на этой огромной земле, то смогу набраться смелости. Однако в подобном виде и в столь плачевном состоянии показаться им на глаза я не могла.

И вот с того момента, как я покинула Корею, миновало десять лет. Пролетели они как один миг. Третий десяток я уже разменяла, пошел четвертый. В канадской глубинке не было других азиатов, кроме меня, но я работала на складе, где строить диалог не требовалось. Когда приходила домой, занималась спортом, колотила боксерскую грушу, читала, спала. Один белый парнишка с золотыми кудрями, на вид мой ровесник, правда, заговаривал со мной время от времени, но я отвечала ему лишь кивая или качая головой.

Пропускать занятия спортом было еще тяжелее. Если я решала передохнуть денек из-за болей в запястьях или коленях, стоило мне только взглянуть на свою рану на ладони, превратившуюся ныне в еще одну линию жизни, мне становилось тревожно без тренировок и я не могла уснуть. Каждый день я буквально чувствовала, как перегружаю суставы, но из-за неразрешенной душевной травмы даже при физическом комфорте я испытывала моральный дискомфорт.

Однажды, когда весна уже собиралась вступить в свои права, златовласый парнишка позвал меня выпить пива. Я ответила, что не пью алкоголь. Он заверил, что в таком случае вполне подойдет и кофе. На это я ничего не сказала. После работы парнишка молча последовал за мной.

Мы уселись друг напротив друга на террасе кофейни. Немного поболтали, но особого смысла эти разговоры не несли. Он называл и свое имя, но оно вылетело из головы. Парнишка сказал, что работает на складе уже третий год. А это означало, что он уже три года подряд присматривается ко мне.

Как бы то ни было, я ничего поделать в этой ситуации не могла. Даже в кофейню я пришла впервые за десять лет жизни в Канаде, так о чем речь?

Парнишка отошел в туалет, и когда источник разговоров испарился, вокруг воцарилась тишина. В канадской деревне было тихо и спокойно. По обеим сторонам узкой деревенской дороги возвышались все еще лысые коричневые деревья, обочина была усеяна зеленой травой, такой короткой, будто по ней прошлись машинкой. Несмотря на поздний час, небо не алело, а, наоборот, сияло ярко-голубым цветом. Здания вокруг были низкими, благодаря чему небо представлялось взору во всей красе. Даже просто постоять так и посмотреть по сторонам мне довелось впервые с переезда.

Я почувствовала, как кто-то подходит ко мне с другой стороны, но оборачиваться не стала, потому что прекрасно знала, кто это. Сейчас я впервые по полной наслаждалась видами Канады. Только теперь я по-настоящему ощутила, что оказалась не дома.

Сделав глубокий вдох, я повернула голову – мои глаза встретились с бездонными зрачками высокого черноволосого мужчины.

– Вот ты где, – сказал он, расплывшись в улыбке.

* * *

В конце концов я убила его.

Не знаю, правда, как именно. Просто так вышло. Он сам пришел ко мне, мы дрались с ним насмерть, и мне повезло чуть больше, чем ему: в конце схватки, на которую ушло полдня, я наконец смогла его прикончить.

Услышать о том, почему он меня искал, не вышло, но я и так знала, в чем дело. Ему не нужно было исключить угрозу в моем лице. Со Хёгу был вовсе не таким человеком. Он пришел ко мне просто потому, что это показалось ему возможностью для забавы. Сделать из меня последнюю жертву было сродни самому настоящему развлечению.

В тот день – наверное, впервые в жизни – я спала глубоким сном. Нос не закладывало, даже голова не болела. Все тело ныло, но я и без всякого обезболивающего умудрилась проспать целых двенадцать часов.

Я испытывала дикое желание сразу же вернуться обратно в Корею, но из-за отвратительного состояния моего тела это было попросту невозможно. На восстановление мне понадобилось около месяца. Сложнее всего во время оздоровительного затворничества было представлять, что я не дома. Когда мне показалось, что я способна более-менее передвигаться, я буквально притащила свое тело в Корею и по приезде тут же добровольно сдалась.

После этого все завертелось само собой. Расследование полностью опиралось на мое признание, хоть следователям и пришлось самим ехать в Канаду, чтобы подтвердить мой рассказ.

Люди, вопреки ожиданиям, проявили ко мне повышенный интерес. Многие захотели написать статью о том, что мне довелось пережить, – запросы на интервью лились рекой. Откопали подробности моей жизни, даже пообщались с теми, кто хоть сколько-нибудь был со мной связан, чтобы придать истории объема. Больше всего меня поразил запрос на интервью от какого-то то ли кинопродюсера, то ли режиссера, но я, естественно, его отклонила.

Так или иначе, я предстала перед судом и в результате долгого слушания получила семь лет тюрьмы. Мнение любителей чужих межличностных конфликтов и сочувствующих всем подряд слились воедино, что фактически сыграло мне на руку. Хотя тех, кто причислял меня к монстрам, безусловно, было еще

После судебного заседания один журналист поинтересовался, что я могу сказать по этому поводу, и я ответила ему:

– Для меня это была всего лишь игра с огнем, как в чвибуллори.

Люди вокруг освистали меня, отовсюду полились оскорбления.

А я лишь прибавила:

– Какое облегчение.

Как ни крути, это было облегчение. Самое что ни на есть облегчение. Я рада, что убила его. Ведь можно считать, что я спасла нескольких людей.

Вот так моя первая в жизни работа няней наконец завершилась.

Концовка 3. Пожизненная месть

Я вновь открыла глаза и какое-то время глядела на небо, распластавшись на полу. Солнце уже клонилось к горизонту, сверху на мне лежало одеяло. Казалось, я прикрыла глаза всего на мгновение, но в конце концов умудрилась то ли уснуть, то ли потерять сознание. Временами мне чудился Хёгу.

Совершенно непонятно, откуда взялось это черное одеяло. Бледные облака, вобравшие в себя тепло поздней весны, окрасили небо широкими розовыми мазками. В голове все еще царил туман, и слабость не отступала: возможно, тому способствовал и диссонанс, который возникал от сочетания пастельного, похожего на неброский цветочный букет неба и черного как смоль одеяла. Я пошарила пальцами по полу и заметила, что ладонь была перевязана. Так я и лежала на крыше, прижатая одеялом, не ведая, сколько времени прошло.

Несмотря на весеннее тепло, все тело пробивала дрожь оттого, что я лежала голая на холодном полу. На попытку подняться каждая косточка отзывалась болью. Я завернулась в одеяло и села, с трудом оторвав от пола верхнюю часть тела.

Повернув голову, я нос к носу столкнулась с Со Хёгу. От испуга я отшатнулась и почти сразу же ощутила резкий прилив стыда. Усилием воли я выровняла дыхание и вернула себе самообладание, после чего наконец смогла бросить обвинение в сторону мальчишки:

– Ты был очень близко ко мне.

Под этим я всего лишь подразумевала, что не ожидала увидеть его на столь близком расстоянии, но не уверена, что он понял мои слова правильно.

– В каком смысле? – переспросил мальчишка, обхватив колени руками.

– Мы ведь с тобой не в таких близких отношениях. Между нами дистанция.

Хёгу немного помолчал, а затем резко вскочил с пола. От долгого сидения он начал тянуть руки и ноги в разные стороны. Разминая колени пальцами, мальчишка сказал:

– Хотел тебя перенести, но ты тяжелая.

Он правда сказал, что я тяжелая и что хотел меня перенести? Зачем? И что, выходит, он накрыл меня одеялом, потому что не смог сдвинуть меня с места? Происходящее никак не укладывалось в голове. И все же уточнять я не стала.

Выдержав небольшую паузу, Хёгу продолжил:

– Я сказал полиции не приезжать.

Я все еще не до конца пришла в себя. Чувствовала, как меня шатает вперед-назад. То ли мой разум все еще отдыхал, хоть я сама не очнулась ото сна, то ли мозг перегрузило от навалившейся череды странных событий, то ли меня настолько все достало, что я впала в анабиоз, – так или иначе, мысли мои продолжали разбегаться в разные стороны. Будто меня наполовину погрузили в ванну с постепенно остывающей водой. Мое внимание снова привлекло розовое небо.

Хёгу руками сметал разбросанные по полу остатки карандашей и горстки земли. Я понимала, что он ждет моего отклика, но все равно никак не реагировала.

– Что теперь будешь делать? – спросил мальчишка, отряхивая руки.

Я вздохнула и ответила:

– Надо подумать. Но первым делом – отдых.

Со Хёгу поморгал немного, затем кивнул, вытянув губы в трубочку, и в этот момент он казался мне обычным взрослым, спрятавшимся за личиной ребенка.

* * *

К счастью, я снова уснула. Лежа в той самой комнате, что мне была отведена, в не принадлежавшей мне кровати. Тело по-прежнему ныло и болело, поэтому я просыпалась каждый раз, когда переворачивалась на другой бок. Один раз я полностью очнулась от резкого прилива тревожности, но, успокоившись, снова провалилась в сон.

День и ночь, отведенные на физическое восстановление, превратились уже в несколько дней кряду. Постельное белье понемногу стало привычным, а запасы еды и питья в холодильнике не убывали, хоть я и наслаждалась ими от души. В таком состоянии вполне по силам было продержаться несколько месяцев, даже из дома выходить не надо. То, что я умудрилась примириться с происходящим, конечно, очень неожиданно, но уже одно только отсутствие необходимости беспокоиться о пропитании даровало мне чувство безопасности. И все же еда была безвкусной; я то и дело задумывалась о приправах и соусах, но в конце концов решила сделать вид, что нахожусь на больничном питании.

Хёгу обычно не вылезал из своей комнаты. Не знаю, чем он занимался, но ради собственного восстановления я решила не трогать и не раздражать его понапрасну. Это начавшееся вопреки чьему-либо согласию сожительство тревожило меня, но мальчишка чувствовал себя вполне спокойно рядом со мной, поскольку находился в собственном доме. Когда мы ощущали чужое присутствие или сталкивались друг с другом, он лишь бросал на меня мимолетный взгляд и проходил мимо так, будто ничего не произошло.

* * *

– Почему ты оставил меня в живых?

Этот вопрос я задала, когда мы пересеклись на кухне, где Хёгу ужинал. Мальчишка отложил ложку и взглянул на меня, наклонив голову.

– Я поразмыслил и понял, что в убийстве нет смысла.

– Какого смысла? – спросила я.

Он покачал головой и продолжил:

– Больше никому ничего не надо доказывать.

– Доказывать что?

Мальчишка устало выдохнул и заговорил так, будто объясняет наипростейший факт:

– Мамы и папы ведь больше нет. А раз уж их нет, зачем мне продолжать? Причин больше нет. Мне все для тебя разжевывать надо, что ли?

Затем он добавил: «Ну что, теперь поняла?», на что я, естественно, дала отрицательный ответ.

Тогда Хёгу снова взял ложку в руки.

– Ладно, неважно. Теперь я – твоя ответственность.

* * *

Когда раны более-менее затянулись, я осмотрела их: под кожей на предплечьях и бедрах все еще оставалось несколько кусочков грифелей. Ладонь, которой я тогда схватилась за лезвие, до сих пор раскрывалась лишь наполовину. Я осматривала тело в ванной, при этом оставив дверь открытой, и очень кстати мимо прошел Хёгу.

– Ты только посмотри, – окликнула я мальчишку. – Это все ты натворил.

Он уставился на меня, после чего кивнул и ушел по своим делам. Не знаю, правда, что

В больницу обратиться было нельзя – слишком серьезные увечья. А обратись я, так врач бы сразу понял, что они были получены в ходе драки, да еще и вооруженной. Раны хоть и глубокие, но все же несмертельные, поэтому мне оставалось лишь ждать, пока они заживут сами собой. Шрамы я решила воспринимать как воспоминания, с которыми приходится мириться.

Полиция приезжала несколько раз. Поскольку супруги не появлялись на работе, несколько их сотрудников подали заявление о пропаже. Я, как могла, замаскировалась: оделась в кофту с длинными рукавами и брюки Чин Игён, а на лицо надела маску, якобы из-за болезни. Полицейским не показалось странным, что маленький ребенок остался со своей няней, да и в дом, к счастью, они ломиться не стали. Более того, приняли меня за добродушную студентку, что вызвалась присматривать за мальчиком в отсутствие его родителей.

Как только мне стало получше, я закопала тела супругов во дворе. Копать землю голыми руками оказалось сложнее, чем я думала. В процессе обнаружились другие останки: тогда я взглянула на Хёгу, а он в ответ лишь пожал плечами. В конце концов я решила и их похоронить в земле. Решила, что все это навсегда останется тайной.

Вот так мы вдвоем оказались заперты в этом доме, хотя лучше сказать – крепости. Периодически нам доставляли еду, а уборка проводилась автоматически. Моей задачей оставалось только присматривать за Хёгу.

* * *

– Мне скучно.

Вот что внезапно выдал мальчишка несколько месяцев спустя. Пока я думала над тем, как его развлечь, у нас завязался разговор, и я спокойно выложила ему свою историю. Рассказала о том, как потеряла Лиама; о том, почему собиралась изучать право в университете; о том, почему решила прийти в этот дом.

Мне казалось, что мальчишке и дела до всего этого не будет, но, к моему удивлению, он слушал очень внимательно. Взгляд его был чистым и прозрачным, ясным, как и у любого другого ребенка.

– Ты не хочешь его убить?

– Кого?

– Того мужика.

От неожиданности я вскинула голову. Больше всего меня поразило, что он умудрился прочитать мои мысли, но я заставила себя успокоиться. Мы молча смотрели друг на друга, а затем Хёгу послал мне многозначительный взгляд.

– Отвечай. Ты не хочешь его убивать?

Бывали и такие времена, конечно. Но я не могла произнести этого вслух.

– У тебя же возникла эта мысль. Вот только что. Ты ведь об этом подумала.

Я еще больше удивилась и захлопала глазами. Поразмыслив немного, я спросила:

– А что?

Тогда мальчишка ухмыльнулся:

– Все-таки думала об этом.

Поразительный ребенок. Между нами повисла тишина. Я кивнула, сама не знаю почему, и разразилась длинной, под стать целому письму, тирадой:

– Однажды, когда мы выйдем в мир, будем начеку. Вокруг нас и так поджидают всевозможные опасности. А когда ты окажешься снаружи, ты и сам станешь этой опасностью. Со мной тебе находиться безопаснее всего, и именно этот факт должен дарить всем счастье. Ведь мы уединились, обособились от мира, изолировались. Так что давай не будем порождать нового Лиама.

И тут глаза Хёгу, что все это время молча слушал, вдруг сверкнули. Так выглядит ребенок, только что отыскавший себе развлечение.

– Но ведь эту опасность вполне можно обернуть в свою пользу.

И этого дьявола бог наградил детским лицом. Я взглянула на мальчишку со всей серьезностью, он же ответил мне едкой ухмылочкой. Хёгу закивал в такт своим мыслям и расплылся в улыбке, после чего повернулся ко мне спиной: вопреки здравому смыслу, его вид вселял в меня надежду. Запал следом охватил и меня.

* * *

Хёгу всегда был спокоен. Никакого проявления чувств, никаких скачков и перепадов настроения. Поначалу я терзалась сомнениями, что причиной тому служило полное отсутствие в нем каких-либо чувств; и все же его внезапные всплески радости до сих пор пугают меня до чертиков.

Мальчишка подошел ко мне с таким видом, будто во всем разобрался, и, приплясывая, воскликнул:

– Давай убьем его!

Что? Я взглянула ему в глаза и только тогда наконец смогла, пусть и мельком, определить, что в них таилось. Хёгу был искренен. Пока я пребывала в неведении, он, видимо, успел многое обдумать.

– Давай убьем того мужика.

Ни за что. Я покачала головой. Нужно сказать, что так делать нельзя. По крайней мере, я знала, что это так.

– Он наверняка в тюрьме. Не знаю, правда, в какой.

Но в конце концов из моего рта сами по себе вырвались слова одобрения. Кажется, я впервые высказалась об этом вслух. Не владельцу зала, не пастору, не классной руководительнице, а мальчишке. Я сама себе удивилась, зато Хёгу расплылся в улыбке.

– Ничего, его ведь можно найти.

Мы возобновили шаг. Некоторое время оба молчали.

– Ничего же не будет, если избавиться от такого ублюдка? – спросил Хёгу, взглянув на меня.

– Нельзя только попасться, – ответила я неожиданно для самой себя.

Мальчишка в изумлении уставился на меня.

– Не будешь говорить, что нельзя никого трогать?

На этот раз я промолчала. Мальчишка изучил меня взглядом, после чего звонко рассмеялся.

– Наконец-то будет весело.

В итоге я согласилась на столь пустую месть. Что-то коснулось моей опущенной ладони. Взглянув вниз, я обнаружила ладонь Хёгу. Он посмотрел на меня, я – на него. Наши глаза встретились.

– А мы сблизились, – заметил мальчишка, еще крепче сжав мою ладонь и подергав ее, будто обмениваясь со мной настоящим рукопожатием, а затем добавил: – Отныне мы с тобой в одной команде.

* * *

С тех пор за десять лет не произошло ничего особенного. Я продолжала жить в этом доме, ни разу не ступив за порог. Так же, как и Хёгу. Мы жили вместе, не выходя наружу. Внешний мир для нас погрузился в молчание.

Со Помсу и Чин Игён тем временем были признаны пропавшими без вести. Управление компанией, согласно закону, по наследству перешло Хёгу с момента его совершеннолетия. Представители компании – совет директоров, или как их там, – пришли однажды к нам лично, после чего у нас больше не возникало поводов для встречи. Мы сполна наслаждались удобствами мира развитых технологий.

Всем можно было заниматься из дома. Он был напичкан различными мультимедийными устройствами вроде планшетов, к тому же в современном мире можно заказать на дом все что угодно, а в крайнем случае можно было попросить через сотрудников Хёгу. Двор и крыша были такими просторными, что на них можно было спокойно заниматься спортом, а денег поступало больше, чем мы тратили. Казалось, аргументов за то, чтобы не

Каждый год в «тот самый день» мы проводили поминальный обряд. А почему бы и нет: как ни крути, они похоронены здесь же. Поминальный стол, конечно, таковым назвать было трудно, ведь еда там была только из заставки; впрочем, они ведь и сами так по жизни питались, что уж тут. Пока я совершала два низких поклона, Хёгу делал вид, что его все это не касается. О происходящем снаружи мне было неведомо. Когда я уже было подумала, что меня тоже объявили пропавшей без вести, явился полицейский: он удостоверился в моей безопасности и сразу же ушел – заявление подали владелец зала с пастором. Полицейский решил, что я домашний преподаватель и горничная на пожизненном найме в богатом доме, в точности как Альфред у Бэтмена. Наоборот, позавидовал мне и даже поинтересовался, не лучше ли мне теперь живется.

Все это время мы с мальчишкой питались особой едой, что каждый раз доставлялась минута в минуту, и были теперь в гастрономическом плане как две капли воды. Я даже перестала скучать по вкусу разнообразных специй.

* * *

За десять лет Хёгу значительно подрос и окреп. Я ничего не дала ему, лишь наблюдала за ним. «Присматривала» – то самое слово. Десятилетие, вопреки ожиданиям, пролетело в один миг, а я между тем часто думала, не забыл ли Хёгу обо всем, не изменился ли сам. Он, в свою очередь, тоже ни разу не заговаривал о плане, лишь изредка задавал вопросы о жизни в обществе. Так я постепенно забыла о нашем договоре или похоронила его в глубине души и стала плыть по течению, а может, попросту погрязла в рутине, почувствовав облегчение…

– Много времени понадобилось, да?

Я взглянула на мальчишку и сразу смекнула, о чем речь. Хёгу бросил на меня взгляд сверху вниз – теперь его глаза находились выше моих.

– Ты же готова?

Получается, чтобы найти того типа, ему понадобилось долгих десять лет. Хёгу будто бы считал дни до того, как вырастет сам. Выжидал подходящего для себя момента. С тех пор как он предложил этот план и до самого совершеннолетия мальчишка умудрился за короткое время завершить все базовое обучение, а сразу после получения аттестата внезапно сдал экзамен на полицейского. Тогда же впервые за десять лет он покинул дом. Мы, конечно, открывали дверь, когда к нам приходила доставка или кто-то еще, но до того дня мы ни разу не делали этого с намерением выйти наружу.

Спустя десять лет мир за дверью никак не изменился. Я сделала всего несколько шагов к дороге возле ворот, чтобы проводить Хёгу на экзамен, но все равно была напугана до ужаса.

Хёгу махнул рукой в мою сторону и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

– Еще не время.

«Да», – ответила ему в душе я. Верно, еще не время собирать все силы для выхода наружу.

Даже завершив практическое обучение и став самым юным следователем, Хёгу продолжал посещать какие-то занятия и тренинги с мудреными названиями. Затем он внезапно бросил работу следователем и вернулся к работе в компании, где начал собирать различную информацию через локальную базу данных.

Подходящий момент становился все ближе. Однажды я вдруг окликнула его и сказала:

– Так дело не пойдет.

Тогда Хёгу ответил заготовленной фразой, будто ждал подобного исхода:

– Вспомни, почему ты изначально решила изучать право.

Мальчишка не забыл о том, что я однажды рассказала ему. Я умолкла, а он продолжил:

– Ты говорила, что хочешь предотвратить возникновение новых жертв. Аонскоро выйдет на свободу. Сама же понимаешь?

– Признайся, ты же не ради меня все это делаешь, – вырвалось у меня.

Мальчишка на миг замер, а затем усмехнулся.

– Я гонюсь за своим весельем, ты – за своим.

Растекаться мыслью по древу он не стал, вместо этого в его глазах сверкнул огонек.

– У меня ощущение, будто я тебя использую, – покачала я головой.

Я даже толком не высказала свою мысль, но мальчишка посмотрел на меня так, будто прекрасно понимал, что творится в моей душе. Я кивнула, и он, стерев улыбку с лица, кивнул мне в ответ.

– О чем ты? Как была дурой, так ею и осталась.

Я уже собиралась с ним согласиться, но мальчишка отреагировал совсем иначе.

– Давай по-честному, – начал он, сверкнув своими черными глазами-бусинками, – я же знаю, что ты мечтаешь о том, чтобы подобных ему людей стерли с лица земли. Именно этим я и собираюсь заняться. Благим для нашего мира делом.

– Все это лишь софистика.

– Мне побоку.

Здоровенный лоб, а выражение лица все то же. Мне было нечего ему ответить, я лишь пристально глядела на него. Хёгу поднялся с места, сообщив, что ему пора. Мальчишка взглянул на меня – такое же выражение лица у него было, когда он бросил меня на полу в подвале; глаза и рот сделались точь-в-точь как тогда, лицо просияло, и он сказал, полный надежд:

– Ах, как весело нам буде-е-ет.

* * *

Мне было забавно наблюдать за тем, с каким рвением Хёгу принялся за исполнение плана. Он намеренно не разглашал мне детали, но и я так же намеренно ничего не спрашивала.

Тот тип же вышел на свободу раньше срока за примерное поведение. Не знаю, может, Хёгу и здесь постарался, так или иначе, время совпало идеально. Однажды, когда наступили резкие холода, мальчишка посадил меня в такси и куда-то повез.

Внешний мир, который я увидела впервые за десять лет, оказался не таким, как я думала: никак не изменился и вместе с тем изменился слишком сильно. Не могу описать, в чем именно заключались эти изменения, и все же я их чувствовала. Разглядывая дорогу из окна такси, я ненадолго прикрыла глаза. В ушах стучал пульс. Эти небольшие несоответствия будто бы, наоборот, лишь будоражили меня.

В точке назначения был он. В закоулке, напичканном жилыми домами, окруженный людьми, бранящийся, но потерянный среди остальных.

Обступившие типа люди были поголовно молодыми, обладали экстраординарной внешностью и держали камеры в руках. У каждого был свой уникальный концепт: один был одет в свисающие беговые шорты, совершенно не по погоде, другой – в военную фуфайку, третья стояла в маске, несмотря на то ли размалеванное, то ли загримированное лицо.

Лишь после я узнала, что личные данные типа и следы его прошлого разлетелись по интернету и навели шороху. Только я пребывала в неведении, поскольку отгородилась стеной от остального мира. Анонимные спонсоры скидывали огромные суммы денег интернет-стримерам,

– Что ж, это мой тебе подарок. Смотри внимательно.

Хёгу понаблюдал за переполохом с задних рядов, а потом вдруг вскричал:

– Мочи его!!!

Я и не догадывалась, что всегда предельно тихий Хёгу способен на столь громкий и энергичный мужской возглас. Возбужденные же стримеры по похожему на рев сигналу вдруг с криками начали бить типа ногами. Это было зрелище какого-то невероятного накала: более двадцати человек лупят одну-единственную тушу, и не разберешь даже, кто из них зачинщик.

– Нынче требуется лишь одна маленькая искра. И гляди: они сами отлично справляются.

Я не могла оторвать глаз от сего действа. Тип сопротивлялся изо всех сил, но все же повалился наземь. Стримеры под разнообразные одобрительные возгласы продолжили топтать его ногами.

– Чего стоишь? Не присоединишься?

Хёгу подтолкнул меня вперед. Тип был прямо передо мной. Долгое время казавшийся мне монстром и внушавший страх, теперь он был окружен, истоптан, жалок. Впервые за долгое время я почувствовала, как мое сердце пустилось вскачь, а макушку обдало жаром.

И я слилась с толпой, очутившись в первых рядах, присоединилась к побоям. Тип собирался было встать, но я пнула его ногой и придавила к земле. Перед глазами все резко поплыло, я будто бы забыла, как дышать, чувствовала лишь, как мои руки и ноги касаются его – настолько погрузилась в процесс избиения.

Как вдруг тип схватил меня за ногу и резко потянул на себя. Я рухнула на асфальт. Пока стоявшие рядом стримеры помогали мне подняться, он замахал руками и ногами, разгоняя толпу.

Оказывается, довольно забавно наблюдать за тем, как человек пытается сбежать, оказавшись на волоске от смерти. Будучи обычными людьми, стримеры не могли дать должного отпора, поэтому отступили назад, а тип между тем прорвался сквозь них как танк и ринулся прочь. Я слепо понеслась за ним. Перед глазами был только он и больше никто.

Бежали долго, а когда у обоих от усталости сбилось дыхание, я оглянулась назад и осознала, что только одна погналась за ним. Солнце уже потускнело, и хотя светофор в «безопасном переулке»[37] освещал землю вокруг, тип, обернувшийся ко мне, всем своим видом источал превосходство.

– Одна осталась?

Он усмехнулся мне в лицо и стал подходить ближе, с хрустом разминая шею и разогревая мышцы ног. Я, как никто, знала, что мой противник – монстр, с которым бесполезно вести разговор. Поэтому сделала глубокий вдох и выпрямилась. Тип лишь рассмеялся.

Я усмирила излишний энтузиазм и оценила расстояние между нами. Когда тип подошел ближе, я врезала ему кулаком по подбородку и снова увеличила дистанцию. Сперва мне показалось, что удар ввел его в ступор, но он только еще больше распалился и с новой силой набросился на меня. Тип разогнался, словно вепрь, всем телом метнулся вперед и зарядил плечом мне по ребрам. От сильного столкновения я потеряла равновесие и отлетела в сторону. Куча отсортированного мусора разметалась по асфальту.

Тип запрыгнул на меня и сдавил шею. Он развел самую настоящую проповедь, бормотал всякую чушь, перемежая ее со всяческими ругательствами и сетуя, что какая-то девка посмела поставить себя выше него.

И тут тип вдруг замер.

– Постой-ка, ты… ты же ведь та самая девчонка? – протянул он и ухмыльнулся.

У меня же от его вида мурашки волной пробежали от пальцев ног вдоль по позвоночнику и прямиком к макушке. Даже будучи прижатой к земле, я, вопреки здравомыслию, умудрилась заехать ему кулаком прямо по роже. Мне было все равно, что меня ждет, единственным моим желанием было стереть эту грязь с его лица, коей являлась его ухмылочка. Залившись бранью, мужчина схватил меня за волосы и потащил куда-то. В боевых искусствах хватать кого-то за волосы против правил, поэтому научиться противостоять этому приему нельзя. Если схватили за волосы, тебе ничего не остается, кроме как беспомощно волочиться по земле.

У меня не было выбора. Я рванула в сторону в надежде сломать типу предплечье, пускай он и повыдирал бы мне все волосы. Повисла на его руке, на его теле, вывернула ему локти, и тип, не сумев противостоять моему весу, свалился на землю.

Даже падая вперед, он по привычке матерился и сыпал ударами в мою сторону. Я же продолжала изо всех сил выворачивать ему руки. Тип вскочил, развернувшись так, что меня окончательно пригвоздило к асфальту.

– Умри, сучка, – процедил он, взирая на меня с высоты, и в тот же миг в голову ему прилетела чья-то нога. Удар пришелся аккурат по кадыку и вполне смог повалить этого громилу; когда же тот распластался на земле, позади него возвышался, сверкая черными глазами, Хёгу.

Тут набежало полчище людей, и они вновь кольцом окружили типа. Хёгу схватил меня и вырвал из толпы. Я все еще не могла угомониться и порывалась к нему, но мальчишка оттащил меня и бросил с усмешкой:

– Нам пора, пойдем уже.

Хёгу, как и всегда, был спокоен, неподвластный эмоциональному возбуждению. Он тащил меня, а я все еще не могла прийти в себя; так мы вполне безмятежно выбрались из того переулка.

В такси по пути домой я была полностью обессилена, будто меня выжали до последней капли. Сердце не собиралось замедляться. Я без конца облизывала губы. Во рту ощущалась сладость.

Миг, когда я смогла по-настоящему ударить «того типа», меня не на шутку взбудоражил. После того как я побывала за гранью радости, физическое истощение ощущалось намного сильнее, чем ожидалось. С трудом втянув воздух, я встретилась взглядом с сидящим рядом Хёгу.

– Не думаю, что хоть кто-нибудь из собравшихся почувствовал укол совести. Наверняка даже полицейские в душе возрадовались. Может, и опоздали нарочно, – тихо пробормотал он.

Хёгу протянул мне планшет, чтобы на большом экране продемонстрировать реакцию людей. Комментаторы в живом чате хвалили стримеров, даже предлагали продолжить эстафету новой целью. Позже я узнала, что после нашего ухода тут же сбежалась небольшая группа полицейских и вскоре по их приказу все, кто был на месте, разошлись по домам. Нескольким людям предъявили обвинение в нападении, но в тюрьму так никого и не отправили, лишь вынесли предупреждение и отпустили.

В тот день по дороге я купила зажигалку и подожгла траву на заднем дворе.

– Это называется чвибуллори.

– Сколько ж чуши в твоей голове.

– Меня папа научил.

Хёгу спросил, откуда взялась эта игра, и я рассказала о том, что зародилась она как способ борьбы с вредителями.

* * *

– Это очень опасно.

То, чем мы занимались, было сравнимо с охотой на ведьм в Средневековье, принесением в жертву мирного населения во времена освобождения Корейского полуострова от японцев и войны с Севером. Мне хотелось сказать Хёгу, что общественные представления о справедливости не всегда верны.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Но все нормально.

Хёгу пристально уставился на меня. По его взгляду было видно, что он прекрасно понимает, о чем я думаю.

– Будем выбирать определенных людей.Определенных. Будем выбирать не сердцем, а умом, вот о чем речь.

Последние сказанные им слова внушали доверие. Потому что сердца у него не было.

* * *

После этого мы наказали крупные преступные группировки, в том числе наркодилеров, мошенников, наживавшихся на аренде в особо крупных размерах и телефонных звонках. Хёгу разнообразными, но при этом простейшими способами подстрекал и использовал специально отобранных людей, большинство из которых не сильно поддавались эмоциям. Сам же Хёгу называл наше дело «уборкой». Говорил, что наш мир, как и его собственный дом, должен проводить самоочистку. Мне хотелось возразить, что он на такое не способен, но теперь уже трудно провести черту между тем, что в детстве заставляли делать его Со Помсу и Чин Игён, а что он делал по собственному усмотрению. Я решила молчать так же, как молчала и о произошедшем в этом доме.

– На дворе век ярости, – заметил Хёгу, глядя в экран планшета. – Люди злы и жаждут мести. Именно сейчас настало идеальное время для вигилантов[38].

– И все же… Порядок – это…

– Боже, будь честна хотя бы с собой. Думаешь, мне есть дело до того, самосуд это или нет? Просто сейчас самое время. – На этих словах Хёгу замолчал и долго сверлил меня глазами, после чего продолжил: – Твой порядок – это абсурд, даже в твоей душе его нет.

Если подумать, Хёгу лучше бы смолчал, чем солгал. Он либо не умел врать, либо не понимал, зачем ему это. В конце концов, ложь можно считать порождением чувств – и Хёгу тому доказательство.

Да, он прав, если бы порядок в действительности существовал, Лиам не был бы мертв.

* * *

Мы работали в команде. Первостепенной задачей для нас было не попасться. Наша «уборка» продолжалась, пускай, конечно, и не одобрялась обществом.

Мальчишка был в восторге. И с каждым разом восторг этот только усиливался.

– Когда-нибудь нас поймают. Так предначертано.

– Мне все равно.

– Поймают – и мы больше не выберемся.

– Я же уже сказал, что мне пофиг, а ты все равно продолжаешь?

Я помолчала немного и кивнула.

– Нас ведь все еще не поймали.

Да, верно. Нас все еще не поймали. Впервые за долгое время я широко улыбнулась. Отчего-то теперь у меня была возможность говорить о грядущем так, будто оно с точностью определено.

– Да, нас не поймали. Могут не поймать и до самой нашей смерти. Но ведь мы можем пасть от руки кого-то похожего на нас.

– Ничего страшного, – как-то слишком спокойно ответил Хёгу. – Так будет даже правильно.

Я согласно кивнула.

Мы ведь с ним в одной лодке.

Я устало выдохнула, он же отрывисто дернул подбородком.

– А до тех пор мы с тобой команда, – сказал он и поспешно исчез по своим делам.

Послесловие автора. Следы неправильных решений

Помню, как летом, примерно десять лет назад, впервые увидела на экране УЗИ-устройства маленький живой организм, что тогда еще был единым целым с моей невесткой. Когда ребенок постепенно вырос и уже был вполне способен хватать меня за волосы, мы стали жить в одном доме. Это существо всегда было рядом со мной, встречало меня по возвращении домой. Над рукописями я в основном работала дома, благодаря чему малыш стал неотъемлемой частью моей жизни. Вот так я смогла с близкого расстояния наблюдать за тем, как растет новая жизнь. Совершаемые ребенком ошибки, весь его облик наводили на мысль, что он ценен одним только своим существованием. И вдруг я подумала: что, если бы все вокруг смотрели на него так же, как я?

В связи с этим вспоминаются некоторые эпизоды из моего собственного детства, которые я тогда не могла вполне осознать. Например, как меня отчитывали в детском саду за то, что я не могу нормально считать, как в начальной школе я загибала или отрывала уголки экзаменационных листов и просила их заменить, а в ответ получала оплеуху. Что такого плохого сделал маленький ребенок тогда, чтобы ни с того ни с сего получить наказание? Я не помню имен тех людей, зато в моей голове навсегда отпечатались их лица и глаза, что до сих пор мучают меня. Следы их неправильных решений в прошлом естественным образом ведут к настоящему времени, где за них расплачиваются учителя нового поколения. И, оглядываясь назад, я подумала, насколько же на самом деле игнорировались все эти незначительные только на первый взгляд поступки – поступки, не воспринимавшиеся обеими сторонами всерьез; а не вселяют ли они на самом деле ужас? «На кого нацелены такие маленькие и притом незрелые поступки?» – с такого вопроса и началась эта история. А после она разветвилась на три пути, между которыми нужно выбрать. И выбор этот полностью лежит на вас, дорогие читатели. Надеюсь, вам понравится размышлять над тем, какая концовка соотнеслась бы с вашим личным выбором. Напоследок хочу искренне поблагодарить вас за то, что были со мной на протяжении всей этой книги.

Вон Чангён

Сноски

В Южной Корее крайне популярна операция по изменению разреза глаз, после которой возникает эффект двойного века. –Прим. ред.

«Кампанелла» (ит.«La campanella») – один из этюдов по Паганини венгро-немецкого композитора Ференца Листа, написанный в 1851 году. –Здесь и далее, кроме особо обозначенных случаев, – прим. пер.

Трансцендентное– непостижимое разумом; в данном случае это касается, разумеется, божественного промысла. –Прим. ред.

Стратегическая настольная игра древнекитайского происхождения, в которой игроки с помощью фишек (камней) захватывают территории. –Прим. ред.

Цундэрэ– японский термин, характеризующий людей, которые прячут симпатию к другому

Система обучения, при которой первокурсникам дается некоторое время (например, семестр или учебный год), чтобы определиться с подходящим им направлением. В этот период они слушают общие курсы из различных областей знаний.

Ханбок– традиционный корейский наряд, в пошиве некоторых элементов которого обычно используется шелк или атлас.

БПС, или базовая приемопередающая станция, – система радиопередачи, объединяющая сотовые телефоны пользователей и сеть оператора в определенной зоне покрытия.

Корейский слабоалкогольный напиток на основе сброженного вареного риса. – Прим. ред.

«Троецарствие» (англ.Romance of the Three Kingdoms) – японская серия компьютерных игр в жанре пошаговой стратегии, сюжет которой отсылает к одноименному роману Ло Гуаньчжуна (XIV в.) и «Истории Трех государств» – историческим хроникам о периоде Троецарствия (220–280 гг.) в Китае.

«Цивилизация» (англ.Civilization) – американская серия компьютерных игр в жанре пошаговой стратегии, где игроку предлагается построить цивилизацию, контролируя различные аспекты ее жизнедеятельности: от экономики и политики до культуры и военных действий в отношении других цивилизаций.

Чжан Фэй,Чжугэ Лян– военачальники и государственные деятели эпохи Троецарствия.

Бастер(англ.buster – «крепыш», «удалый малый») – прозвище американского актера Джозефа Фрэнка Китона (1895–1966 гг.), американского актера, кинозвезды, который сделал его частью псевдонима и известен именно как Бастер Китон; он получил это прозвище после того, как в младенческом возрасте упал с лестницы и не получил ни единого повреждения.

Чвибуллори́– традиционная корейская игра, часть Чонволь Тэборым, или Праздника первого полнолуния, изначально нацеленная на избавление от полевых вредителей. Во время игры участники выходят в поле, где размахивают натянутыми на веревки банками с подожженной соломой внутри, очерчивая круги и создавая другие световые фигуры.

Сокращение от англ.flashlight– «фонарик».

Bisou(фр.) – разговорный вариант слова «поцелуй».

Да, да (фр.).

«До свидания, аллигатор // До скорого, крокодил» (англ.) – традиционная присказка, слегка измененные строки песни-хита 1950-х гг.

Просодия– совокупность приемов произношения.

Школа выделяет ученикам средних и старших классов кабинеты, где они после уроков самостоятельно занимаются и готовятся к экзаменам, часто до 22:00. Раньше такие занятия были обязательны, сейчас же в большинстве учебных заведений они либо отменены, либо официально являются необязательными.

Сеульский национальный университет– престижный южнокорейский университет, входящий в тройку лучших высших учебных заведений в стране (SKY) наравне с университетами Корё и Ёнсе.

Заполнение дневника является обязательным заданием для учеников начальной школы, которое обычно дается в рамках уроков родного языка. Считается, что так дети учатся не только грамотно писать, но и формулировать свои мысли, распознавать эмоции, анализировать происходящие события.

Уезд в провинции Кёнгидо, находится в полутора часах езды от Сеула. Местный суп от похмелья отличается особой густотой и остротой за счет добавления говяжьих кровяных колбасок или баранины, острого перца и овощей.

Отсылка к фразе из фильма «Властелин колец. Возвращение короля». «Огни горят! Гондор зовет на помощь!» – это популярный в Республике Корея интернет-мем, фраза, используемая для характеристики сильно бледной («светящейся») кожи.

Издевательство над именем героини. Тошни́н – Ин Тхохэ (кор.인토해; «Ин» (фамилия) + «тхохэ» (глагол наст. вр. «тошнит»)).

Инферно– Ин Тухел (кор. 인투헬;англ.into hell в корейской транскрипции).

В оригинале используется слово «человек» –кор.인간 [инган], и его можно действительно принять за имя, как и остальные прозвища.

Боковой удар ногой по корпусу противника. –Прим. ред.

Боковой удар ногой по ноге противника.

Обычно помещения под крышей считаются самым дешевым типом жилья в связи с ограниченными удобствами, например отсутствием отопления и кондиционера, плохой шумоизоляцией, отсутствием собственной душевой и т. д. Сейчас, однако, все больше арендодателей стараются переоборудовать их, улучшая жилищные условия и озеленяя крышу, за счет чего цены уже не такие низкие.

Хук– боковой удар рукой по голове или корпусу противника. –Прим. ред.

Адамант(др. – греч.«несокрушимый») – сверхпрочный материал из мифов Древней Греции, давший имя ряду реальных и вымышленных материалов высокой прочности.

В Республике Корея есть две фамилии Со, которые пишутся и произносятся одинаково, но различаются иероглифическим обозначением. Согласно данным на 2024 год, фамилия Со (蘇) занимает 69-е место (ок. 52,5 тыс. носителей), а фамилия Со (邵) – 151-е место (около 1,5 тыс. носителей) из 154 в рейтинге популярности корейских фамилий.

Оригинальный термин (갓 스물) имеет два значения: 1) чисто корейское (кат сымуль) – букв. «достигшие двадцати», т. е. люди, только-только ставшие взрослыми и еще не имеющие достаточно жизненного и практического опыта; 2) с опорой на английский (God twenty) – «божественное двадцатилетие», знаменующее начало самого важного периода в жизни человека, поскольку именно в двадцать человек закладывает фундамент для будущего и готовится продемонстрировать свой потенциал миру.

В Республике Корея и некоторых других азиатских странах принято покупать тофу тем, кто освободился из заключения, поскольку тофу символизирует новое начало и тем самым помогает очиститься от грехов в прошлом и отогнать неудачи в будущем.

Синдром Аспергера – вид аутистического расстройства (ныне не выделяется как отдельный синдром), для которого характерны трудности в социальной коммуникации, а также сильная заинтересованность и успешность в достаточно узком круге занятий, помимо которого носителя синдрома почти ничего не привлекает.

«Безопасный переулок» (более известный в англоязычной среде какCrime Prevention Through Environmental Design) – программа, разработанная с целью обезопасить жилые районы от преступности и снизить уровень обеспокоенности населения посредством переустройства городской среды и внедрения современных технологий. Среди таких мер, например,

Вигиланты– лица, преследующие и наказывающие преступников, не получивших, по их мнению, должного наказания в рамках закона.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге