Не отрекаются от Музы

Глава 1

— Я начинающий писатель, — тихо сказал господин Загогулистый, беззвучно барабаня пальцами о стол, точно печатал свою речь на клавиатуре. — Выкладываю сказки для взрослых на одном литературном портале. За год накопил целый сборник сюжетов и решил обратиться за помощью к топовому автору «Нынешнего Писаки».

— В чем должна была заключаться помощь? — поинтересовался я, с большим любопытством разглядывая Валерия Петровича — человека, чья фантазия была явно интереснее его внешности: Загогулистый был маленького роста, бледным и очень близоруким — толщина стекол его очков свидетельствовала о сильной миопии.

— Анатолий Федорович Бздернутов — таков его ник на портале — предлагал написать рецензию каждому, кто к нему обратиться. За вознаграждение, разумеется.

— Это уже не помощь, а оказание услуги, — заметила Сара. Мы находились в нашем офисе в селе Рождество, за окном стоял невыносимый зной, и ведьма то и дело меняла температуру на кондиционере, рискуя заморозить меня и клиента.

— Согласен, — ответил Валерий Петрович. — Но я не против подобных вещей. Понимаете, на литературных порталах своя атмосфера. Чтобы тебя увидели, нужно либо платить за внимание, либо быть там двадцать четыре на семь. Реклама на тот момент меня не интересовала — мне нужно была именно мнение. Приток читателей от рецензента выступал бы в качестве бонуса, не являясь самоцелью. Конечно, сетевые авторы их пишут часто по обмену, но, увы, у меня мало свободного времени — я преподаю в колледже. Кроме того, — тут он приподнял очки, — слишком часто жертвовать остатками зрения ради хобби не могу физически. Есть, конечно, аудиокниги и голосовой ввод, но мне некомфортна такая работа со словом. В общем, я решил, что однократная трата не нанесет урона кошельку и порадует меня результатом. Анатолий согласился написать мне рецензию и, более того, даже сказал, что напишет их две: на сборник сказок и — уже бесплатно — на мою старенькую повесть о двух детективах, так же опубликованную на портале. Я удивился, осуществил перевод и стал ждать.

— Простите, — встрял я, — а почему вы выбрали в рецензенты именно Бздернутова? Его посоветовали?

— Николай, это хороший вопрос! — Загогулистый снова поправил сползающие с носа очки. — Видите ли, Бздернутов входит в топ «Нынешнего Писаки», как я уже говорил. Это значит, что на него подписано много людей, ему доверяют, его рецензии читают и комментируют десятки лиц. Вот, полистайте сами…

Он протянул мне смартфон с открытой вкладкой. У Бздернутого был несколько отталкивающий аватар — нарочито несимпатичный мужчина с прилизанными волосами, созданный с помощью нейросети. В друзьях у него действительно имелось много пользователей, работы его были приняты благосклонно — и лайков на них было достаточно, и комментариев, на которые он неизменно доброжелательно отвечал.

— Что касается рецензий, — продолжил Валерий Петрович, — то лично я читал лишь несколько из них. Почти все они производили впечатление качественно проведенной работы — оценивалась структура произведения, язык, идея. Одна из рецензий меня, правда, смутила: она напоминала больше пересказ истории, но я счел ее проявлением деликатности со стороны Анатолия. Я подумал, что произведение настолько слабое, что его в другой форме и не преподнести, не оскорбив при этом автора. Честно говоря, здесь я сам виноват — надо было насторожиться, самому прочитать и оценить оригинальный текст… Однако после драки кулаками не машут. Николай, откройте раздел его рецензий…

— Все хорошо приняты, — хмыкнул я. — Но отзывы какие-то однообразные. Эмодзи, формализм типа «классно», «спасибо за знакомство с повестью»… Накрутка?

— Дайте взглянуть, — попросила Сара, понизив температуру в комнате еще на пару градусов. Трехсотлетняя ведьма обычно стойко переносила все сюрпризы погоды, но в тот день стремилась создать атмосферу холодильника. — Кажется, реальные пользователи. У всех полноценные профили с собственными работами и блогами.

— Позвольте пояснить, — улыбнулся Валерий Петрович. — На литературных порталах принято дружить. Многие ставят оценку и смайлики просто из вежливости, даже не знакомясь с текстом. К этому можно относиться по-разному, но у большинства нет никакого злого умысла, напротив, это желание авторов поддержать друг друга.

— «Относиться по-разному»? — не понял я, открывая «Нынешнего Писаку» на своем ноутбуке.

Валерий Петрович посмотрел на меня с такой нескрываемой грустью, что я окончательно запутался.

— Николай, — обратился он ко мне, — книги бывают разными, правда? Некоторые из них столь мрачны и тяжелы, что видеть под ними улыбающийся смайлик почти физически больно… Собственно, это часть и моей истории тоже. Откройте предпоследнюю рецензию Бздернутого. Она как раз на мою повесть про детективов.

Я пробежался глазами по тексту рецензии. Я мало что в этом всем литературном смыслю, но разбор показался мне вполне логичным и структурированным — даже захотелось ознакомиться. Отзывы к ней были стандартными: эмодзи, формализм и неизменные ответы Бздернутого с фирменной скобочкой-смайликом. Некоторые его комментарии сильно превышали по объему читательскую фразу, если она вообще имелась. Иногда это даже напоминало разговор Бздернутого с самим собой: он видел в одиноком эмодзи нечто большее и развернуто отвечал на смайлик чем-нибудь вроде: «СпасиБо, друг мой, мне очень приятно, я полностью разделяю твое мнение)». Все эти задушевные беседы сопровождались взаимным лайканием, «рукопожатием» и круговертью безликой любезности, явно поднимая рейтинги всех участников, а прежде всего — Анатолия Федоровича Бздернутого, готового беседовать день и ночь, судя по датам и времени отправки комментариев.

— Кажется, ему нечем заняться больше в этой жизни, — резюмировал я. Валерий Петрович пожал плечами. — Рецензия как рецензия, кстати.

— Верно, Николай. Абсолютно адекватно сделанная работа. А теперь откройте следующую.

Рецензия, так желанная господином Загогулистым, являла собой грубый продукт нейросети. В первом же абзаце звучала такая фраза: «Детективы в книге Загогулистого в принципе я считаю что они хорошие ну и правильно расследуют».

Весь объем псевдорецензии занимал совершенно халтурный пересказ книги, что понял даже я, ее не читавший. Комментарии же к «разбору» были ровно такими же, как и к адекватной версии за исключением одного удаленного. Похоже, кто-то посмел критически мыслить относительно «труда» Бздернутого, за что и поплатился.

— Ну как? — с надеждой спросил Валерий Петрович. Чувствовалось, что от моего ответа зависит чуть ли не вся его дальнейшая писательская карьера.

— Хрень полная. Он даже не открывал книгу. Что касается нейронки, то это какая-то дремучая версия. Дипсик, например, разберет в тыщу раз лучше. Ощущение, что это сделано осознанно. Над вами и аудиторией, которая проглотит все, просто поглумились, — оправдал я ожидания Валерия Петровича и продолжил изучать страницу Бздернутого. — Этот Анатолий умеет работать с текстом, но перемежает собственное сочинительство с нейронкой. Он сознательно вас унизил.

— Я тоже так подумал. Видите ли, я человек неконфликтный и как-то сразу растерялся от подобной жестокости. Такое откровенное зло ставит меня в тупик и просто парализует. Обратите внимание: там есть комментарий — был, точнее — в котором рецензента обличили в использовании ИИ. Анатолий удалил его, а мой, подтверждающий слова комментатора, оставил и написал в личном сообщении, что нейросетью он не пользовался, что может подправить рецензию, если мне что-то не нравится… Честно — я отправил его в черный список. Денег не вернуть, перевод был добровольный, но мне жаль не столько их, сколько, как ни странно, самого Анатолия Федоровича.

— Он вас обокрал, — снова напомнила Сара, чихнув. Не отрываясь от изучения профиля Бздернутового, я пожелал ей доброго здравия, не получив в ответ ни малейшей благодарности. Ведьма продолжила: — Юридически нет, но если по совести — да.

Валерий Петрович издал протяжный стон.

— Сара. Николай. Я пришел к вам за помощью не для того, чтобы вернуть деньги или что-то кому-то доказать. Дело в том, что, кажется, я его проклял.

Я завис, не сразу даже поняв смысл сказанного, и вперил взгляд в писателя.

— Бабка что ли колдуньей была? — прямо спросила Сара у Загогулистого, подойдя к нему и положив шестипалые руки на темечко писателя.

— Да, — виновато кивнул он из-под кистей ведьмы. Его голова при этом дернулась, но Сара тут же вернула ее в исходную позицию, после чего отпустила. Снова раздался чих, но на этот раз я, наблюдавший за действиями начальницы, понял, что источником звука является кто-то иной — ни Сара, ни я сам, ни Валерий Петрович. — Все так о ней говорили, но лично я бабушку не помню — мал был, когда она умерла… Бздернутов уже больше суток не выходит на связь.

— Это еще не значит, что вы в чем-то виноваты. Времени прошло совсем немного, — заметил я, откидываясь на спинку кресла и пытаясь сохранять невозмутимость: в комнате был кто-то еще — невидимый для Загогулистого и меня, но вряд ли оставшийся незамеченным для Сары.

— Он пришел ко мне во сне и сказал, что если мне что-то не нравится в рецензии, он непременно исправит, сделает ее красивее… Понимаете, — кивнул Загогулистый на смартфон, лежащий на столе, — это нельзя исправить. Это провокация, где каждый абзац сказки пережеван и выплюнут. Каждое его слово было глумлением, издевкой. А этот сборник… Там каждый персонаж имеет прототип. В этих сказках живут мои любимые ученики, учителя, друзья, там моя жена. Я всех их вписал туда, чтобы те, кого уже нет на белом свете, обрели вечность. Это глубоко личная книга, а он…

— …туда плюнул, — закончила Сара. — Вы были в гневе?

— Я был ошарашен подлостью, разочарован, но гнев, если и имелся, то так, сиюминутная вспышка… Однако в первый миг я что-то пожелал ему, даже произнес вслух, а вот что — не помню.

— Смерти?

— Нет, что вы, я знаю цену жизни: я сел за книгу, когда моя Анечка проиграла войну с лейкозом. И… — он как-то замялся, хотя до этого был словоохотлив.

Я попросил его продолжить:

— Договаривайте, Валерий Петрович.

— Как сказать-то… У меня язык черный. В смысле, если я брякну что-нибудь нехорошее по отношению к кому-либо, оно сбывается. Уверяю, я никому не желал зла, но совпадения случались: мои обидчики по странному совпадению плохо кончали. Слава богу, у меня их было немного, но две автокатастрофы, возможно, на моей совести.

Загогулистый посмотрел на Сару. В его взгляде явно читалась надежда на последующее опровержение его теории. Ведьма Саммерс ожиданий не оправдала и брякнула:

— Может, и еще больше. Ведьминский дар, переданный через поколение от отца, проявляется у мужчин непредсказуемо и зачастую неподконтролен. — Она невозмутимо вернулась к «Нынешнему Писаке» на экране смартфона. — Я вот смотрю на комментаторов Бздернутового, а ведь многие из них числятся вашими «друзьями».

— Вы правы. — Валерий Петрович снял очки и стал протирать их краем рубашки. — Это было вдвойне неприятно — наблюдать, как мое унижение никто не замечает. Кто-то хотел поддержать меня и обрадовался, увидев рецензию на мою книгу у «топа», но не стал тратить время на прочтение, а кому-то конкретно мои чувства были безразличны, для него было важнее традиционно отметиться у любимого рецензента/автора. У него ведь есть и реальные поклонники — он пишет стихи и рассказы, регулярно пополняет блог. К вопросу, почему именно он: я читал очень мало его постов, но в одном из прочитанных меня зацепила деталь — Бздернутов говорил, что работал когда-то редактором и умеет видеть перспективный текст даже там, где иные отвернутся. Мол, владение грамматикой и пунктуацией не всем дано, но при этом автор может обладать уникальным видением и стилем, которые в литературе ценятся дороже — ошибки исправит редактура, а вот научить писать интересные глубокие книги куда сложнее. Меня подкупили эти слова, за ними стояло истинное понимание, ориентир на суть истории, а не технику.

— Что вы еще о нем знаете? — спросил я, скользя глазами по строчкам на мониторе и прислушиваясь к каждому шороху в комнате. — Учитывая количество выложенных постов в месяц, у нас уйдет уйма времени на поиск личной информации о нем, и скорее всего это будут лишь крупицы. Сара, хватит нас морозить! Я дрожу уже!

Ведьма послушно отложила пульт и подняла ладони вверх в качестве капитуляции. Цифра на кондиционере показывала шестнадцать градусов.

— Честно говоря, больше ничего не знаю, — ответил Валерий Петрович. — Я не следил за ним, лишь случайно вылавливая из общей ленты «Нынешнего Писаки» ту или иную активность Бздернутого. Я попытался высказаться в своем блоге и поделиться негативным опытом с друзьями, но пост сразу изъяли модераторы, расценив как провокацию конфликта.

— Может, они в доле? — хмыкнул я. — Поэтому и не позволяют портить репутацию топового пользователя?

— Не имею понятия, — покачал головой Загогулистый.

— Как думаете, ваши товарищи по порталу могли бы помочь в поиске Бздернутого?

— Наверняка кто-то что-то о нем знает, но это нужно писать в личных сообщениях: пост об этом снесут модераторы. Это займет много времени, а его, возможно, у Бздернутого уже нет.

— Его и самого уже может не быть, — заметила Сара. — Две автокатастрофы, говорите?..

Валерий Петрович стал еще бледнее. Я мысленно выругался: старая карга — внешне, разумеется, она выглядела существенно моложе своих трех веков — иногда демонстрировала проблемы с эмпатией не хуже Бздернутого.

— Ясно! — попытался я увести беседу в безопасное русло. — На этом закончим сегодня. Мы ведь сможем продолжить уже без Валерия Петровича?

Сара вернула телефон господину Загогулистому, мы распрощались, и клиент покинул офис в еще более угнетенном настроении, чем заходил в него. Я проводил его по лестнице до самого выхода и следил взглядом до тех пор, пока его машина с успехом не покинула парковку. Только убедившись в целостности писателя, я пулей помчался обратно в кабинет.

— Сара! — крикнул я, еще будучи на лестнице.

— Да, Николай? — спокойно отозвалась она, когда я с грохотом открыл дверь.

— Мальчик, кофейку нам принеси, — попросил голос из дальнего угла комнаты, предвосхищая дальнейшие вопросы. Я вздрогнул от его мелодичности и глубины звучания, а принадлежал он девушке лет двадцати-двадцати пяти на вид, белокурой, в меру пышнотелой и привлекательной той очевидной для всех красотой, когда хочется открыть рот и поправить ремень на брюках. Несмотря на прохладу в комнате, она, не переставая, обмахивалась веером. — Две ложки сахара и молоко.

— Давно вы тут? — выдохнул я.

— С самого начала, — ответила за нее Сара. — Знакомьтесь, Николай, это Муза Ильинична. Я пригласила ее для консультации.

— И чья вы? — отчего-то разволновался я, наблюдая, как колышется высокая пышная грудь гостьи под легким белым платьем.

— Общественная, — отрезала Муза. Кажется, я не слишком ее вдохновлял. — У меня климакс, если что. Полтинник, как ни крути…

Она встала со своего места во весь рост и, величаво ступая, приблизилась к моему рабочему месту. Роста в ней имелось что-то около двух метров, а ее фигура — точно амфора — была столь гармоничной, что я не мог оторвать взгляд. Муза склонилась ко мне, и я ощутил насыщенный запах винограда изабеллы — большой любви моего деда — мускусный и одновременно земляничный. Она колыхнула возле меня веером, и сладость ее духов погрузила меня в транс из воспоминаний и невнятных желаний. Мелькнула мысль, что неплохо бы уже сесть за мемуары, а то и сборник анекдотов.

Смирившись с «мальчиком», я действительно пошел варить нам всем кофе, успев накидать штук двадцать вступлений для грядущего бестселлера. Когда вернулся в кабинет, Муза расположилась уже за моим столом — он стоял как раз под кондиционером — закинув ногу на ногу. На удивление маленькие ступни ее были обуты в сандалии на завязках. Я так и не понял, было ли это простым совпадением или данью греческой моде многовековой давности, но изображение черепов и черный лак на ногтях больших пальцев ног явно были личной инициативой.

— Ильинична говорит, что Бздернутового найти не так уж просто, — сообщила мне Сара.

— Да, — приняла из моих рук чашку с кофе Муза. Я замер рядом с открытым ртом, чтобы вывалить на нее пару идей для будущего романа, однако, когда мои глаза встретились с ее небесно-голубыми, понял — ничего-то и никогда я не напишу. Муза улыбнулась мне и пояснила: — Увы, но мир меняется быстрее нас. Сетература живет своей жизнью, и хотя Музы принимают непосредственное участие в зарождении историй, мы не может проследить стандартную дорогу до конкретного автора. Этот путь закрыт для нас в электронном формате.

— Но у Бздернутого могут быть публикации и в бумажных вариантах, — отхлебнул я эспрессо, чувствуя, как тепло разливается по телу — я порядком замерз, в отличие от Музы, которой, похоже, всегда было жарко. — Надо покопаться. Тогда сможете поймать связь с ним? Ну, или что вы там имеете с авторами…

— Ищи, мальчик, — вздохнула Муза. — Сарочка, я тоже хочу такого, только без этих ужасных…

Она скривилась, кивнув на мои татуировки. Сара кисло возвела глаза к небу, ничего относительно меня и моей роли в ее жизни не поясняя. Кажется, они были знакомы с Музой целую вечность.

Я смиренно пристроился в кресле посетителя, пристроив ноутбук на колени, и продолжил мотать ленту блога Бздернутого. Выкладывался он ежедневно и не по одному разу, так что искать крупицы личной информации среди нейросетных пародий и старых стихов, педантично датированных началом века, было сродни поиску иглы в стоге сена без магнита.

— Много старых стихов, но они нигде не публиковались. — Я отставил пустую чашку. Дамы были поглощены изучением творчества Бздернутого. — Странный тип, конечно. Скользкий. Среди работ много вторичного — переосмыслений, пародий, подражаний. Аудитория лайкает все, но комментарии, честно говоря, не те, что он бы хотел видеть: развернутая благодарность на смайлик в сотый раз выглядит жалко. Ему и впрямь нечем больше заняться. Он смеется над читателями, многие из которых и не читатели вовсе, а мимокрокодилы какие-то. Он считает себя выше их.

— Определенно много самолюбования, — подтвердила Сара.

— Такие сами себе обычно отсасывают, — добавила Муза. — Что? Не смотрите так на меня…

— У меня вообще ощущение, что он свою Музу грохнул, — сказал я, натыкаясь на очередной нейросетный «разбор» произведения среди рецензий, неизменно благосклонно принятых. Я поймал взгляд Ильиничны и понял, что сморозил что-то не то. Сара и Муза переглянулись. — Ой. Простите, ничего личного против вашей сестры…

Сара откинулась на спинку стула и сцепила перед собой руки в замок. Муза вытянула губы трубочкой и задумчиво причмокнула.

— А что, такое бывает? — ахнул я.

— И не такое случается, — ответила Муза. — Стихи старые, им лет по двадцать и больше. Бздернутый не юн.

— Я отмотал на начало, и тут стихи 2000 года. Кажется, более раннего и не найдем. «…У опаленной юности сижу двухсотым пассажиром, а Муза шепчет, что пора инжиру зреть еще не наступила, о, мама-мама, ты меня сгубила…». М-да. Я в поэзии не силен, но это…

— Не нравится? — резко спросила Муза Ильинична, подавшись вперед. — Почему?

— Я не говорил, что нет, — так же резко парировал я. — Техника ужасна, но здесь есть свой пульс — назову это так, будучи полным профаном… «Опаленная юность» — яркий образ. «Двухсотый пассажир» — возможно, это отсылка к погибшему на войне. «Инжиру зреть» — что-то библейское, древнее, сакральное. «Мама-мама» — звучит как детский лепет… «Ты меня сгубила» — мощный посыл в контексте упоминания матери. Учитывая, что эти строки датированы первыми, они могли быть созданы на фоне каких-то душевных потрясений, а не быть банальной первой пробой пера…

— А говоришь, что профан! Разобрал по косточкам… — похвалила меня, немного смутившегося, Муза Ильинична. — Суть важнее формы и идеальной шлифовки текста. Это понимает и Загогулистый, и сам Бздернутов. Последний и впрямь профи. Не тогда, когда писал это четверть века назад, но сейчас. Наверняка где-то работал в сфере литературы, может, и редактором, как сказал ваш клиент. Предположу, что выгорел, но без творчества жить не может, потому и зависает на портале.

— Что ты имеешь в виду под «выгорел»? — спросила Сара, вставая со своего места. Как и всегда, когда ей предстоял мозговой штурм, она предпочитала мерить комнату шагами, гоняя кровь по сухощавому телу. Из Музы Ильиничны можно было скроить двух рыжеволосых Саммерс. — Перестал писать?

— Скорее, окончательно разочаровался в имеющейся тенденции публиковать почти исключительно то, что гарантированно принесет деньги — клишированное и «поп-корновое».

— А что плохого в литературном «поп-корне»? — не мог не спросить я, почитывавший изредка перед сном легкие незатейливые истории.

— Ничего, — ответила Муза Ильинична. — Всякая книга имеет своего читателя, свое настроение и свое время. Даже самая примитивная нужна для расслабления мозгов, а в трудные времена — особенно. Не все готовы принять это и любят хаять вершины топов ресурсов подобных этому. Дескать, это создано для деградантов, это — для глупеньких наивных барышень, а вот это — это для элитарного потребления, то бишь для них… Самоутверждение за счет чужого запроса на определенную модель истории — вещь сомнительная.

— А Бздернутов не смог это понять… — задумался я.

— Или принять, — добавила Сара. — Отказывая гениям, коммерчески невыгодным, и выводя на печать тысячную историю Золушки из Хацапетовки, он мог сломаться. Несомненно, он считает себе талантом, который выше «плебса», что его лайкает, даже толком не читая до конца. Не понимать рынок, на который работал, он не мог, но вот существовать в данных условиях ему могло и опостылеть. Тогда он озлобился и решил играть так, будто он один в белом плаще, а остальные мухи над сельским сортиром… Все ждет развернутых отзывов, но получает эмодзи и выписывает в ответ ироничные благодарности. Все это, конечно, замечательно, но мы понятия не имеем, в каком он городе, а то и государстве. Портал русскоязычный, но это еще ничего не говорит. И псевдоним этот дурацкий…

— Теоретически можно было бы вычислить IP, — почесал я затылок, — но в век VPN это не факт, что поможет. Он может сидеть с общественного Wi-Fi, скажем, в гостинице или пользовать прокси… Даже если вычислим город, дальше-то как? Муза, вы сможете его почувствовать как-то?

Та покачала головой. Сара в очередной раз прошествовала мимо меня, и полы ее свободной юбки зацепили мою пустую чашку из-под кофе. Я поймал ее на лету и неловким движением захлопнул ноутбук, словно признавшись в собственной беспомощности.

— Перерыв? — с надеждой поинтересовался я у дам.

— Боюсь, что у товарища Бздернутого нет времени, — отвергла мое предложение Сара. — Не хотелось бы сделать господина Загогулистого невольным убийцей. Сесть, конечно, не сядет, но груз на душу примет. Давайте версии. Самые безумные.

— А если и впрямь будем отталкиваться от того, что он убил свою Музу? — осторожно предположил я. — Имеются же какие-то базы данных?

— И с какого года искать? — откликнулась Муза Ильинична. — С нулевого? С 2001? За эти годы умерли сотни женщин с таким именем.

— А что, все Музы — Музы? — продолжил я цепочку вопросов нашей дискуссии.

— Да, — Муза Ильинична тоже встала во весь рост, разминаясь, и теперь обе дамы возвышались надо мною сидящим. — Когда в мире рождается новая Муза, родители так и называют ее, сами не зная, что ей предначертано. Многие из нас живут обычную жизнь — точнее, думают так, — но ткань бытия создана столь хитроумным способом, что одновременно мы и смертные женщины, и Музы. Избранные осознают свою принадлежность к искусству, как я, например, и их жизнь чуть длиннее прочих…

— Тонкие материи, — с видом знатока заявил я, неоднократно слышавший этот термин от Сары.

— В точку.

— А у вас нет чата какого-нибудь рабочего?

— У них почта голубиная, — неожиданно хихикнула Сара. — Какие чаты…

— Юноша, средний возраст Музы составляет семьдесят лет, ну какой ча… — тут Муза осеклась и положила мне руку на плечо. Я снова почувствовал почти непреодолимое желание заняться чем-нибудь вроде сочинения эротических рассказов (не знаю даже почему именно их). Муза села подле меня и извлекла невесть откуда телефон. — Вообще-то есть чат, просто им мало кто пользоваться умеет. Мы все больше по старинке, лично, так сказать, из уст в уста.

Я хотел сказать, что отметка возраста в семьдесят лет мало что нынче говорит о человеке как о пользователе мессенджеров, но предпочел промолчать: Музы могли иметь какие-то интеллектуальные особенности, о которых вслух говорить было непринято в силу специфики их профессии.

— А что, собственно, спрашивать у девочек? — растерялась Муза. — Не умирала ли у них знакомая Муза в последнюю четверть века? Бред какой-то. И с чего мы вообще взяли, что она умерла?

Повисло молчание. Вопрос был по существу. Я снова открыл ноутбук и стал пролистывать стихи Бздернутого. Что-то подсказывало мне: ответ был в начале его творческого пути — тогда Анатолий Федорович явно еще был вдохновлен своей Музой, как я — Музой Ильиничной. И хотя технически его первые стихи были куда слабее последующих, души в них явно имелось больше.

«…ах, мама-мама, ты меня сгубила…»

— Это может быть его мать, — неуверенно сказал я, застопорившись на том самом первом стихотворении. — В смысле, его Муза — его мать.

— Можно попробовать, — одобрила Сара и обратилась к Музе: — Спроси, есть ли у кого из живых и покойных Муз сыновья, работавшие редакторами в книжных издательствах. Это вообще частое явление в вашей среде?

— Нет, отнюдь, — спешно стала набирать Муза Ильинична текст. — Наши дети редко выбирают творческие пути. По наследству это не передается… Ну, и? Пока эти клуши прочитают, пока ответят… Конкретики все равно мало.

— Время — это деньги, — сказал я. — Или, в нашем случае, трупы.

— Николай! — одёрнула меня Сара.

— Что? Я просто констатирую факт. Мы ищем человека, который, возможно, уже не дышит. А мы тут чатимся с Музами, которые не умеют пользоваться клавиатурой. Это как вызывать скорую по телеграфу.

Муза Ильинична подняла на меня глаза. В них была смесь усталости и любопытства.

— Ты всегда такой жизнерадостный?

— Только когда кто-то пропадает без вести, — ответил я. — Это мой способ справляться.

— Ясно. Раз ты такой креативный, может, еще идей накидаешь?

Тепло ее плеча и запах изабеллы были так близко, что у меня помутилось в голове от навязчивых творческих идей. В основном они касались поз соития между героями, несколько похожих на меня лично и саму Музу Ильиничну. Я крепко зажмурился и сделал вдох поглубже. Мне уже приходилось попадать под чары разного свойства, но вдохновением меня еще не душили.

— А что, если там все буквальное? — предположил я, деликатно отодвигаясь от Музы и рискуя свалиться с кресла. — «…У опаленной юности сижу двухсотым пассажиром, а Муза шепчет, что пора инжиру зреть еще не наступила, о, мама-мама, ты меня сгубила…».

— В смысле, он инжир выращивает? — обновляя чат, спросила Муза.

— Не знаю… Что-то есть в этих строчках глубоко личное. Я чувствую. Двухсотый пассажир… Может, у него и впрямь служил кто-то близкий в горячей точке и погиб?

— Насчет двухсотого с ходу не скажу, но есть книга под названием «Опаленная юность», о том, как школьники ушли воевать под Москвой в 1941 году.

— Действительно, — открыл я поисковик и сразу же нашел книгу Юрия Ильинского, после чего полез читать ее предысторию. — Ух, ты. Я вам, дамы, больше скажу…

— Не томи, — томно положила мне на плечо подбородок Муза, от чего у меня чуть не заискрило в глазах.

— Есть улица с таким названием. Вот, смотрите на карту поселка Ильинский Московской области. — Я развернул ноутбук к своим собеседницам и те с большим энтузиазмом стали разглядывать его. — Может, нам нужен двухсотый дом?

— Нет такого, но направление мысли мне определенно нравится, — отметила Сара. Может, «двухсотый пассажир» все-таки нечто другое… Муза, что там с чатом?

— Пока ничего. Все, кто видел сообщение, ответили отрицательно.

— Что ж, будем надеяться на лучшее и за неимением лучшего скатаемся до столичного региона. Держись, Бздернутый Анатолий Федорович…

Мы ехали почти пять часов, нигде не останавливаясь, кроме заправок. Старый форд Сары летел по трассе так, что казалось, у него и впрямь отросли крылья. К счастью, дорога была свободной, а сотрудникам ГИБДД мы были, как всегда, неинтересны.

— Что там с чатом? — то и дело интересовалась с водительского сидения ведьма Саммерс.

— Да ничего, — мрачно отвечала ей Муза Ильинична.

Я, не зная, чем толком заняться, делал наброски рассказа на телефоне и удивлялся ограниченности своей фантазии. Муза периодически мне улыбалась, но творческий процесс шел туго. Кажется, в литературном плане я был бездарен.

— Ну? — нетерпеливо оглянулась в очередной раз Сара, когда мы уже въехали в Московскую область

— Слушайте, а если его Муза это его мать, — заметил я, — то, может, ее фамилия Бздернутова?

— Коленька, — обратилась ко мне Муза Ильинична, — как ты себе вообще представляешь, чтобы Муза — Муза! — носила такую фамилию?

— Не знаю, — честно и просто ответил я. — Но с чего, кстати, мы вдруг негласно решили, что «Бздернутов Анатолий Федорович» — псевдоним? Что он не мог публиковаться под реальным пусть и незвучным именем? Мы даже ведь не пробовали его искать в сетях…

— Кстати, да, — тихо сказала Сара. — С чего мы вообще взяли, что его нельзя банально искать по этим ФИО?

— Ну, на порталах а-ля «Нынешний Писака» чаще публикуются под псевдонимами, — стала оправдывать нас Муза и ойкнула, глядя на экран смартфона. — Кажется, мы нашли ее. Она реально Бздернутова. Бздернутова Муза Васильевна. Девочки пишут, что она действительно живет в поселке Ильинском Московской области на улице Опаленной Юности.

— Ох, ты ж ежики святые! — присвистнул я. — Адресок бы поточнее…

— Дом сто шестьдесят девять, квартира двести… Двухсотый пассажир! — тут же ответила Муза Ильинична, черпая информацию из оказавшегося столь полезным чата Муз. — Говорят, что на связь не выходила уже лет двадцать, но умершей не числится. Есть только нюанс: там жила или живет его Муза, а сам он?..

— Ой, не нагнетай, — попросила ее Сара, лихо въезжая в Раменский городской округ Москвы. — Чуть-чуть нам уже осталось. Может, он маменькин сынок.

Дом сто шестьдесят девять улицы Опаленной Юности встретил нас симпатичными желто-зелеными стенами, яркими клумбами и новенькой детской площадкой, где активно резвилась малышня разного калибра.

— Миленько, — резюмировала Муза Ильинична, вылезая из машины. — Лучше вашего унылого N-ска и окрестностей.

— Ну дак… — не знал я как защитить родные просторы. — Мы ж провинция…

— У нас зато вдохновение для триллера черпать можно, — захлопывая дверь, заметила Сара. — И для фильмов ужасов.

— Для чернухи в стиле Балабанова, — вздохнула Муза Ильинична и так гордо взошла на ступеньку перед нужным подъездом, будто то бы пьедестал. — И как вы обычно попадаете в подъезд?

Я нажал сто девяносто девятую квартиру, и когда голос из домофона поинтересовался, а кто я, собственно, такой, уверенно заявил: «Врач. Откройте, пожалуйста! У соседей не срабатывает…»

Без лишних вопросов добрые люди разблокировали замок, впустив нас внутрь.

— Рутина, — пояснил я Музе Ильиничне, пропуская спутниц вперед. — Разъезды, подъезды, пороки людские…

В лифте уже молчали, морально готовясь к встрече. Муза Ильинична обмахивалась веером, и запах изабеллы заполнил все замкнутое пространство. Меня лихорадило от желания вытащить что-то — хоть что-то — из своей головы и выплеснуть в текстовую форму.

Инстинктивно я коснулся холодной руки Сары, словно дитя, ищущее защиты у матери. Она не ответила мне на это движение, но я почувствовал, как сразу стало легче. Муза посмотрела на нас и прекратила обмахиваться, опустив веер.

Двухсотая квартира ничем не выделялась среди прочих — стандартная железная дверь, современный звонок, аккуратный чистый коврик. Наша маленькая делегация застыла на пороге на одно мгновение, а потом я нажал на кнопку, и началось оно — томительное ожидание и полная неизвестность впереди.

Прошла минута, мы сменили тактику и стали стучать в дверь, но все было тщетно. Если кто-то внутри и находился, то идти на контакт с нами он явно не собирался.

— Приплыли… — вздохнул я и сделал то, что незваному гостю делать не полагалось — потянул дверь на себя. Увы, чуда не произошло. — А вот теперь что?

Сара прильнула ухом к двери, сосредоточенно глядя в одну точку.

— Там есть как минимум одно человеческое сердце.

Распространяться подробнее ведьма не стала. Она присела на корточки перед замком и что-то шепнула ему, после чего в гробовой тишине подъезда раздался отчетливый щелчок. Сара схватилась за ручку и распахнула дверь.

— После вас, — сказала она Музе Ильиничне, пропуская старую знакомую вперед. Змейкой мы вошли внутрь.

— Муза Васильевна! — позвала Ильинична. — Я из отдела литераторов… Муза Васильевна!

Это была самая обыкновенная квартира с самой обыкновенной планировкой, морально устаревшей мебелью и пожелтевшими, но когда-то аккуратно поклеенными обоями. Предельный аскетизм и ощущение какой-то душевной болезненности сразу бросились мне в глаза, как человеку уже неоднократно бывавшему в подобных местах: ноги липли к грязному полу, мухи летали вокруг своих товарок, намертво приклеившихся к лентам, свисающим с потолка, пыль густо покрывала все вокруг серой массой.

В нос ударил запах прелых яблок, очень интенсивный и до тошноты приторный. С учетом жары атмосфера помещения была просто ужасной, не хотелось делать ни единого лишнего вдоха, но вопреки желаемому после двух-трех поверхностных дыхательных движений тело непроизвольно делало очередной глубокий вдох, и вся эта мерзость заходила внутрь.

Мы заглянули на кухню, давно нуждавшуюся в генеральной уборке и ремонте, расположенную напротив нее гостиную, забитую тряпками и всяким прочим хламом, но лишь с третьей попытки нашли то, что, к сожалению, никогда не покинет моей памяти.

— Ой… — удивилась Муза Ильинична.

— Хм… — скупо отреагировала Сара.

— …ять! — грязно выругался я.

На разложенном диване покоилось нечто, смутно напоминавшее баранку — или бублик, если хотите, — полностью состоящую из плоти. Бледная кожа с родинками, проступающими венками и волосами разной густоты и длины на разных участках очень походила на человеческую. «Баранка» слабо дергалась, точно пытаясь «разомкнуться», издавала едва слышные утробные стоны и была покрыта влагой — судя по всему, этому был пот.

Рядом с диваном на журнальном столике стоял раскрытый ноутбук с погасшим экраном, подле него лежали два смартфона, планшет, а чуть дальше, в углу комнаты, находился стационарный компьютер. На подлокотнике дивана лежали застиранные до ветхого состояния мужские плавки, тут же была сложена домашняя одежда — бриджи и воняющая потом футболка.

— Это как это? — спросила Муза Ильинична.

— Вы сами сказали, что такие сами себе… — в шутку начал я и заткнулся.

— А ведь похоже на то. — Муза ткнула «баранку» ручкой веера. — Здесь волосы помягче, с башки, наверно, а здесь жесткие… Гибкий малый. Йог, может? Знаю одного Мальвиныча, сына подопечной моей подруги, так он хвастался, что губами как-то достал до головки своего пистончика, но этот малый его явно уделал. Не знаю, что там Загогулистый такое брякнул, но проклятье, похоже, застало Бздернутого во время счастливого времяпрепровождения…

На обоих смартфонах и планшете были открыты вкладки «Нынешнего Писаки» с разных учетных записей. Стационарный компьютер и ноут я включать не стал, нисколько не сомневаясь, что и там, и там будут дополнительные профили Бздернутого.

Сара распахнула окно, и горячий воздух, показавшийся мне свежим бризом, ворвался в комнату, разрежая тяжелый запах немытого тела и гнилых фруктов.

— А тут что у нас, — дернул я дверь в последнюю комнату и тут же захлопнул — запах яблочной гнили чуть не сбил меня с ног, но испугал меня не он, а нечто иное.

Я даже не сразу понял, что именно: отчего-то захотелось плакать, выплакать какую-то глубинную боль, извлечь ее из себя как гной из раны. Я снова прикоснулся к липкой ручке и потянул дверь на себя. Мне стало трудно дышать — не столько от вони, сколько от того, что камнем упало мне на душу. В голове завертелся вихрь образов, темных и полных какой-то древней хвори, не знаю уж как вам объяснить. Это было странно, мучительно и сродни снам при температуре под сорок.

Муза Васильевна сидела у окна. Мое появление ее ничуть не удивило, она как будто не заметила меня вовсе. Сложно сказать, сколько ей было лет, но ее седые волосы почти до пят не мыли и не расчесывали годами — сплошь торчали колтуны, запутавшийся в них давным-давно мусор и даже чья-то мелкая косточка.

Платье в цветочек было порвано во многих местах, обнажая бледную кожу со следами шелушений и расчесов. На ногах когда-то были то ли гольфы, то ли чулки, но их не снимали уже очень давно — остатки черной ткани въелись местами в плоть. Пораженные грибком ногти на ногах больше напоминали когти зверя, подгибались и опускались к полу, прорезав «носки» чулок.

-Мы нашли ее, — глухо выдавил я, обращаясь к своим спутницам, но это уже и не требовалось — Муза Ильнична ворвалась в комнату, резко оттолкнув меня. Сара тут же потянула меня за локоть поближе к окну и свежему воздуху.

— Дышите! — приказала ведьма. — Смотрите на небо, на горизонт и дышите как можно глубже!

Я послушно стал пялиться в синеву. По-прежнему хотелось плакать, однако глаза мои оставались сухими. Прошло, наверно, больше минуты, прежде чем я понял, что дрожу, вцепившись в подоконник, и что-то быстро говорю.

Я попытался остановиться, но беззвучная речь продолжала литься из моего рта. Тогда я захлопнул его ладонью и к собственному неудовольствию прокусил кожу, кровь заструилась по подбородку и на пол.

Я перестал что-либо слышать, в глазах темнело, квартира сжималась вокруг меня, сжимая и меня самого, словно я был какой-то мелочью, попавшей в толщу резины, перебираемой взволнованной рукой.

Очнулся я уже на кухне с перевязанной кистью. Окно было открыто настежь, я полулежал на табуретках, на меня падали закатные лучи солнца. Запах гнили немного выветрился, но все еще явно ощущался, привыкание к нему так и не развилось. На пошатывающихся ногах я прошел вдоль стола. Трогать липкие стены для дополнительной опоры не хотелось даже в полуобморочном состоянии.

Оказавшись в коридоре, я застыл. Пожелтевшие обои были сплошь исписаны кровью по нисходящей линии от высоты моего роста и до пола. Где-то слова обрывались в полосы, где-то все было смазано. Вчитываться не стал, боясь, что не смогу остановиться. Текст явно создавался по вдохновению — его наносили на обои спешно и жадно, прямо окровавленными пальцами. Теперь все застыло коричневой коркой и устранению явно не подлежало.

Бздернутов все так же лежал на диване, издавая протяжные стоны. Сара стояла у распахнутого окна, не заходя внутрь той комнаты, где я нашел Музу Васильевну, а Ильинична находилась внутри, за плотно закрытой дверью.

— Зачем вы встали, Николай… — начала Сара, но я помахал перемотанной рукой, демонстрируя, что более-менее адекватен и не собираюсь лезть, куда не стоит. — Как вы себя чувствуете?

— Вдохновленным, — нервно хихикнул я и мотнул головой в сторону коридора: — Моя писанина?

— Угу.

— Бездарное графоманство…

Сара улыбнулась мне, что делала нечасто, и я подумал, что когда-нибудь все-таки начну писать о наших с ней злоключениях хоть и на том же самом «Нынешнем Писаке».

Дверь в комнату Музы Васильевны распахнулась, и в проеме появилась Ильинична, едва не задев притолоку белокурой головой.

— Оклемался, малыш? — спросила она меня. — Не бойся, она тебя больше не тронет.

— Было бы славно, — буркнул я, тяжело опираясь о батарею. Перед глазами рябило, но чувствовал я себя лучше. — Она вообще…

Я хотел сказать «нормальная», однако понял, что это бессмысленно. Муза Васильевна была далека от «нормальности». Ее чары, возможно, вообще были непроизвольными, но мне от того было не легче.

— Какой у нас расклад? — поинтересовалась Сара, осторожно заглядывая внутрь комнаты. Похоже, ведьма тоже предпочитала обходиться без дополнительного стимулирования творческих порывов. — Ей требуется реабилитация, но какого характера? И, главный вопрос, что будем делать с Бздернутовым?..

— Реабилитация, — заправила за ухо прядь золотистых волос Ильинична, обводя глазами потолок, точно там могли быть ответы, — это замечательно… Было бы желание, да потенциал.

— А их нет, — тихо заметила Сара.

— Их нет, — еще тише ответила Ильинична. — Он ее выпил. До дна. Точнее, она его сама поила до поры до времени… Я покопалась в ее мыслях: там страшно. Хочешь сама?..

— Нет. Не хочу. В ваших венах кровь богов, пусть и разведенная сотни раз, а я все же смертна.

— Ой, да каких богов, я тебя умоляю… Впрочем, как хочешь, — не стала настаивать Ильинична. — Я отведу ее в наш центр, там о ней позаботятся.

— А этот? — кивнул я в сторону «бублика» на диване. — И что значит «выпил»?

— Я так поняла, что Бздернутов имел хороший литературный потенциал, но пошел срать не в те кусты, как у нас говорят. — Ильинична обернулась на Музу Васильевну. Я мельком увидел ее — она все так же сидела у окна, но смотрела теперь на свои собственные руки. — Не тот жанр выбрал, к которому душа лежала, а тот, что хорошо продавался.

— Это преступление? — фыркнул я. — Да каждый первый зарабатывает на хлеб не тем, чем в теории мог бы!

— Если у тебя истинный дар — преступление. — Ильинична пожала плечами. — В том-то и дело, что для вас, творцов, это мелочь, а для Муз — нет. Мы дарим вам авторский голос, и если вы не то что не используете его, а даже применяете не в той тональности, это отражается на нас. — Ильинична нахмурилась и горько вздохнула: — Она его мать, и он не мог не видеть, что с ней происходит! Вот почему наши дети редко идут по этому пути — близкородственная связь разрушает.

— Литературный инцест, — цокнула Сара языком.

— Грубо, но по сути, — согласилась Ильинична. — Бздернутов годами писал и редактировал других, пуская в печать, чуждое его Музе. Он знал, что идет наперекор своей природе, и когда исписался, — а такой подход быстро растрачивает внутренние силы и творца, и его Музы, — обозлился и стал завидовать другим авторам. Пытался вернуться к истокам в самиздате а-ля «Нынешний Писака», но было поздно. Муза Васильевна больше не могла ему ничего дать — все было растрачено прежде. Остались только переосмысления, рецензии для чужих работ, да перевыкладка старого.

— Скилл прокачал, а свет выключился, — резюмировал я. — Так как нам помочь?..

— Я оставила бы его в этом виде, — сверкнула глазами Муза Ильинична. — Он токсичный. Миазм для литературных порталов.

— Дело в нем, а в Загогулистом, — напомнила Сара. — У него уже на совести две смерти как минимум, третьей я ему не желаю. Похоже, в сердцах он сказал что-то вроде «Пусть тебя хоть кто-то полюбит!», а магия сработала грубо, иронично подловив интимный момент…

— М-да, звучит логично. А Загогулистого жаль, хороший дядька, — подтвердил я. — Не пойму только, зачем две рецензии надо было ему писать? Унизить дважды? Типа, смотрите, я могу хорошо на то, что выберу сам, а могу плохо — на то, что вам нужно?

Мы помолчали. За окном уже начало темнеть, но жара не спешила спадать. Запах гнили потихоньку исчез — его вытеснил аромат изабеллы. Когда-то от Музы Васильевны тоже приятно пахло — теми же яблоками, и кто-то сходил подле нее с ума от желания писать. Когда-то и она была цветущей Музой, покровительницей грез и фантазии, а теперь ее не стоило показывать никому кроме специалистов во избежание инфарктов и преждевременных родов.

— Думаю, есть способ, — Сара почесала спинку носа, — и весьма кардинальный. Ильинична, что насчет отречения Музы от подопечного?

— Хм… — оглянулась та на Васильевну. — Загвоздка, видишь ли, в ее дееспособности. Наши контракты писаны кровью…

— Моя подойдет? — тут же откликнулся я, оттягивая окровавленную футболку. — Там еще на обоях пол-литра.

— Нет, Николя, твоя — вряд ли. Да и нет у вас с Васильевной уз, так, даже не интрижка…

— А если иначе рассуждать, — стала развивать тему Сара, явно сталкивающаяся в прошлом с магическими контрактами. — Если кровь Николая расценить как обоснование для признания неадекватного состояния Музы Васильевны, то все ее ранее заключенные союзы требуют пересмотра, так как являются потенциально опасными для одной из сторон.

— Можно проще, — вздохнула Ильинична. — Проблем потом не оберусь, конечно, но что ради тебя, Саммерс, не сделаешь… Муза Васильевна! Музочка! Давай, моя хорошая, вставай…

Без всякого отвращения Ильинична помогла Васильевне подняться с кресла, перекинув руку старухи себе через шею. Они оказались примерно одного роста, что удивительно — мне показалось прежде, что Васильевна совсем небольшая и согбенная. Яблочная гниль снова ударила мне в ноздри, но наваждения больше не было — то ли у меня уже развилась устойчивость к «темному вдохновению», то ли Ильинична нейтрализовала силы коллеги.

Тем не менее, мы с Сарой предпочли держаться подальше от этой пары и отошли в дальний угол комнаты, став рядом с диваном, где лежал Бздернутый.

Каждый шаг Васильевны сопровождался «клацанием» длинных ногтей на ногах о пол. Ее платье задралось сзади, а спутанные длинные волосы рассыпались по плечам чуть раскрасневшейся и от того еще более притягательной Ильиничны.

Они двигались мучительно медленно — младшая Муза практически тащила на себе старшую, тяжело дышащую, но ни я, ни Сара не дернулись, чтобы помочь — это была не наша битва. Даже в таком состоянии Муза Васильевна была опасна для смертных.

Наконец, они остановились возле ложа Бздернутова, окруженного гаджетами. Муза Васильевна буквально упала рядом с плотью сына на диван. Ее неосознанный взгляд нисколько не прояснился, а вот «бублик» затрясся и громче застонал.

Ильинична взяла руку Васильевны в свою и приложила к Бздернутову. Тот замер от прикосновения и притих.

— Именем Музы мы отрекаемся от тебя, — громко произнесла Ильинична, и голос ее полетел прочь с уст — вглубь вселенной, вглубь грядущих времен, приумножаясь и неся весть через сознание каждой живущей и каждой еще не родившейся девочки с красивым именем Муза. Не знаю как — но я понял это. — Отныне ты сам по себе. Отныне — и во веки. Отрекаемся. Отрекаемся. Отрекаемся все до единой.

Ильинична отпустила руку старшей Музы. Та еще мгновение удерживала ладонь на коже сына, потом отдернула ее и стала быстро, почти истерично, пытаться подняться. Сил ей не хватало, но Ильинична сразу же пришла на помощь, рывком поставив старуху на ноги. Не оглядываясь, они побрели из комнаты.

Бублик же тем временем пришел в более активное движение. Со стороны казалось, что по нему бегут волны и сокращения, набирая скорость. В какой-то момент я моргнул, а когда открыл, обнаружил изможденного мужчину в столь непристойной позе, что озвучивать вам даже не буду ее детали. Одно скажу: Ильинична была права, когда произносила шокирующую фразу насчет самоудовлетворения.

Я бросил Бздернутову его одежду и буркнул, уходя вслед за уже развернувшейся Сарой:

— Благодарите Валерия Петровича.

Уточнять, что и винить в случившемся следовало того же Валерия Петровича, я не стал. Продолжать знакомство мне не хотелось. Состояние Бздернутового я расценил как удовлетворительное, а потому с чистой совестью покинул квартиру вслед за остальными. Однако возле входной двери я все же замер, кинув прощальный взгляд на испорченные мною обои.

— Сара, — окликнул я ведьму. — Не хотелось бы оставлять следы своего творчества вот так…

Сара совершенно театрально щелкнула пальцами, даже не оглядываясь. В квартире раздался одномоментный шорох слетающих со стен обоев. Я рассмеялся.

Когда мы спустились вниз, обеих Муз уже не было. Закатное зарево алело вдалеке, мысли мои неслись одна быстрее другой, и я чувствовал с какой-то недосягаемой прежде ясностью: мне непременно захочется в ближайшее время ощутить запах изабеллы рядом.

— Сара, откуда вы знакомы с Музой Ильиничной? — спросил я, пристегиваясь.

— Над мемуарами работать помогала.

— А почитать дадите?

— Вам не понравится.

— Отчего же?

— Крепко страшно, — вздохнула ведьма. — Пляски в испанских сапожках другими и не могли быть…