Наводнение

[ Глава I ] «Прилив»

Запах сгорающего фитиля свечи прожигал слизистую носа, виляя запахом гари перед самым лицом, обжигая очи своим ярким пылающим огнём. Тонкие и плавящиеся свечи были в руках у меня, двоих мужчин и одной женщины, склонившихся пред гробом, свои лица и умирая от странных мучающих чувств. Рядом предстоял священник, своим громким и даже чересчур вульгарным голосом прощаясь с покойным. В деревянном длинном гробу лежало бледное тело моего собственного начальника, который погиб в этом же поместье, где пел и жил, работал и служил. Подчинённые, включая меня, нагнули свои головы и поцеловали покойного в лоб по указанию церковного служащего.

Сегодняшний день обещал быть особенно пасмурным — уже пару часов с начала дня лил сильный дождь, а на рассвете уж пылал белоснежный туман. Здешние края были грустными и далёкими, совсем никому не родными. Они рыдали и совсем отчаялись, что слёзы их лились бесконечно долго и терпко. Всё горевали и горевали, изредка вытирая слёзы со щёк. Сегодняшние сутки не были исключением, лишь новостью этого дня стали поминки в этом уже давно знакомом мне поместье нашей организации. Начальник мой под именем Бенкендорф проживал свои уже законченные счётчиком дни очень скрытно, мало кому было хоть что-то известно о его серьёзной персоне. Он был строг и важен, заведовал всеми бумагами дома, его секретами и заполняющими подставами. Хранил собственный алтарь в кабинете, о котором я поведаю вам минутою попозже, а ещё был строг к чистке пыли и уборке, так что наша нянечка не успевала убираться.

Этот большой трёхэтажный дом хранил в себе много рабочих кабинетов, пять занятых сотрудниками спален, а ещё две гостевые. Освободилась одна из занятых ранее спален на третьем этаже, открывая все секреты этих бордово-красных штор, уже совсем безразличных собственному хозяину лачуги.

Священник закончил. Несколько мужчин закрыли гроб, аккуратно поднимая его на массивные плечи. Мы аккуратно шли, подглядывая отвлечёнными глазами друг на друга. Флоренс кидала в меня собственные взгляды чаще всего — ей наверняка было особенно скучно. Подобные мероприятия её скорее утомляли. Наш архивариус никогда не отличался чувствительностью к людям, знаете ли, дорогие читатели.

Я отвёл чёрную прядь за ухо, которая была близка к поджогу от яростного огня. Очки почти сползли с носа, но я успел грациозным взмахом руки поднять их на переносицу. Девушка слегка улыбнулась, выдавливая из себя совсем тихий и лёгкий смешок, стараясь продолжать делать вид глубокой потери. Мы со стороны кажемся жестокими и неэмпатичными сотрудниками, но прошу заметить, мы все далеко не такие, как кажемся на первый взгляд.

Гроб внесли из особняка, медленным шагом проходя мимо кухни, на чьей я часто пребывал, следя за всем и помогая. Я был заведующим по делам этого особняка, в коем располагалось так много народу. Мне повелено было следить за порядком, готовкой, чистотой спален и коридоров, гостевых комнат. Но в кабинеты сотрудников заходить не разрешалось, таковы были законы уж данных святых мест. В кабинетах было много тайн и информации сия работ, что аристократичному следящему дело до них быть не должно; если что, и сами уберутся, что крайне самонадеянно, учитывая, сколько работы лежит на плечах таковых работников.

Гроб вынесли из широкой тёмно застеклённой двери особняка, пробивая к ноздрям чистый воздух. Я одной рукой в темпе накинул чёрный кружевной капюшон, скрывая собственное лицо ото всех. Предстояло пройти небольшой путь... Посмертный, так сказать. Глубоко в лесу, от глаз чужого люда, хоронились сотрудники нашей организации уже не один десяток лет, что пылили могилы. Ногами, большими шагами, мы проходили траву и тротуар, так давно мне знакомых видов из окон. Приходили к лесу еловому, под ногами его могущественными, которого валялись случайно упавшие шишки и иголки, создавая хруст под ногами. Земля была немного рыхлой, всё ещё лил сильный ливень, а свечу приходилось охранять от влажности рукой. Мы прошли к тонкой и разваливающейся дощечке, под силой времени и мук. Она лежала, как, собственно, построенный руками человека мост, переправляющий его на другую сторону сырой земли, через совсем тонкую и почти не текущую речушку, в которую уже пару часов падали мелкие капли долгого ливня, проливая в неё новые силы.

Мужчины, несущие гроб, прошли по дощечке, заставив из-за веса её окончательно сломаться, упасть в реку и тихонько уплыть. Настигло молчание и задумчивость, тихие взгляды.

— Кхм, господа, что будем с этим происшествием делать? — поинтересовался я у коллег.

— Перепрыгивать? — отвечал на мой вопрос Рудольф.

Совсем забыл. Рудольф — ещё один сотрудник нашей закрытой организации. Мужчина является инспектором, который каждый день в большинстве своём проводит на скрытом объекте, смотря за его работой. Простой человек, я бы даже сказал, бытовой, — никакой в нём аристократии и не увидишь даже крупицы.

— А свечи? — опровергла его вариант наш архивариус Флоренс.

— Вы идите, молодые люди, мы вас догоним, — передал слова на другую сторону Фридрих, не желая задерживать людей с тяжёлым гробом.

А Фридрих же — секретарь, больше всего, по крайней мере, работавший раньше с начальником. Умный человек.

— Оставим свечи здесь, тут всё равно никого не бывает, вернёмся и заберём, главное — потушить, — предложил я оптимальное решение.

— Как скажете, господин Демьян, — пожал плечами Рудольф, ставя собственную свечу на ближайший пенёк, аккуратно задувая её.

Хотя необходимости в этом нет — она сама погаснет от дождя.

Друг за другом мы аккуратно перепрыгиваем на другую сторону, оставляя свечи в чёрных, будто кружевных, подставках на пеньке.

Оказавшись на противоположной стороне земли, мой капюшон слетел с головы, обличая лицо. Я накинул его вновь, усердно прячась от долгого вещного ливня. Люди, несущие гроб, уже ушли, оставив нас одних. Мы стояли среди гущи леса, наблюдая на пробивающиеся потихоньку мелкие лучи солнца, пытавшиеся развеселить сегодняшнее небо. Мы прошли дальше к фамильному кладбищу нашей организации.

Кладбище — редко посещаемое нами всеми место. Никто и никогда не приходил самостоятельно обновлять здесь цветы, выдирать сорняки или же, упаси Боже, господа, плакать над чьей-то могилой. Люди в принципе — материал быстро расходуемый, а уж работники тайных организаций тем более. К ним может быть мгновенная «любовь», но она на то и мгновенная, что быстро кончается, а вместо неё встаёт смерть. Удивительная смена всего живого.

Потому здесь было не очень ухоженно, но и не совсем уж всё заросшее — иногда приходили рабочие. Но как таковых их было мало и приходили они изредка, потому место оставалось всё так же скрытным и не совсем пафосным. Заметить этот объект было сложно, даже с вертолёта.

Таковым тут и было место... Загадочным.

Мужчины уже стояли близ предполагаемого места захоронения, откапывая яму для гроба. Дыхание всё ещё не до конца стабилизировалось, грудь двигалась быстрее обычного. Земля оскверняла грязью лаконично чёрную обувь. Атмосфера кладбища нагнетала, хотелось смеха. Но всё же смех был бы глубоко истеричным, господа.

Сотрудники стояли рядом друг с другом, будто боясь восстания. Начальника? Он уже мёртв. Этих мужчин, закапывающих гроб? Ну, крайне маловероятно. Так кого же? Неизвестно, но душа кого-то ждала.

Люди опустили гроб в яму, закапывая его вглубь земли. Грусть не пожирала душу, она оставалась лёгкой слезой на поверхности.

Мне, господа, вспомнилось наше знакомство с тем самым Бенкендорфом, собственным бывшим начальником. Это был на удивление светлый и благословлённый Господом день. Я давно был в подобных домах, в основном помогал богатым семьям и влиятельным людям налаживать быт. У них было множество слуг, может быть, даже дорогих... Но ведь все они не договорятся, они глубоко необразованные граждане. Для того и существовал я, уже глубоко разумный и образованный, кто сможет наладить организацию дома. Ведь дом без Демьяна, как говорил бывший владелец поместья, где я работал, совсем похож на балаган из случайных людей, награждённых тряпками. Тогда я потерял работу: тот самый добродушный ко мне мужчина переехал в другой населённый пункт, куда я уже был не готов уехать... Из-за определённых... Сложностей, я бы сказал вам. Работа нашла меня быстро, словно давно искала.

В тот самый солнечный будний день я, надевший элегантный костюм с галстуком, повесивший привычную цепочку с часами, а также уложивший свои длинные чёрные волосы в пучок, пришёл к владельцу этого особняка, как тогда мне казалось. Но сам Бенкендорф вовсе не был владельцем, лишь начальником закрытой организации. Он познакомил меня с домом... Назначил, и я любезно согласился.

То воспоминание очень далёкое... Даже стеснительное. Я был тогда совсем другим, столько ночей прошло! Я кажусь себе в тот момент молодым, совсем ничего не знающим, так многого не увидевшим... С одной стороны, я сам совсем скоро это познаю, но с другой... Грустно осознавать, что это неотвратимо.

Первой со мной познакомилась Флоренс, наш низко поставленный архивариус. Почему я употребляю слово «низко поставленный»? Флоренс — женщина, это уже для этой организации многое значит, а другое её значение в этом обществе — «архивариус», то есть не дословное, но переводящееся в совокупности как бесполезное. Ну, кому же нужны эти бумажки, да, господа? Лежат эти отчёты, документы, да лежат. Кому понадобятся бумаги за сотни лет работы? Никому, верно.

Но несмотря на это архивариус серьёзно относится к своей работе. Она держит собственную самооценку и планку высоко, что доставляет особую «игру удовольствия» — принизить её. У меня, господа, если вас интересует, таких «игр» в голове нету, у меня всё в порядке с самооценкой и личной занятостью. Пусть женщины живут своей жизнью, я им ничем не обязан.

Тогда солнечным днём она выходила из дверцы её архива, переворачивая глубокую чашку вверх ногами, проверяя, не осталось ли что-то на её дне. Она думала о своём, но взглянула на меня, легко улыбаясь. Я помню тот диалог... Глупый и немного несуразный.

— Здравствуйте, вы пришли устраиваться? — спросила у меня архивариус тогда.

— Здравствуйте, глупый вопрос, госпожа, само собой.

Я взглянул на неё в тот день высокомерно, надменно, совсем её не зная.

— И чем же будете заниматься, господин Демьян?

— А откуда же вы знаете моё имя, Флоренс?

Мы издевались друг над другом.

— А вы? — спросила дама.

— От вашего начальника, — отвечал я ей.

— От него же, своего любовника, — отвечала мне архивариус.

Неожиданно так я и узнал об их странной связи... Больше о ней никто, кроме меня и вас, не ведает, если вам интересно. Это была мелкая ребяческая перепалка, не свойственная моему статусу, но... Я был глуп и молод, как я и отмечал. А госпожа Флоренс просто сумасшедшая, на фоне своего окружения особенно. О подробностях этого союза я расскажу позже... Голова не этим забита.

Мужчины закопали тело. Мы развернулись и ушли первыми, вновь перепрыгивая речку. Свечей на пеньке не оказалось, вы осмотрели всё вокруг и не нашли. Вернулись в особняк.

***

Жители особняка разошлись по зданию. Как ни в чём не бывало, они уходили работать, отдыхать, и ни один из них не горевал. Бенкендорф даже после смерти остался безлик.

Я прошёл по кухне, спускаясь в подвал под лестницей. В злополучном подвале была морозильная камера для трупов, простое холодное помещение. Мы не убийцы, что могло до вас, господа, дойти в головы. Это всего лишь меры осторожности.

Ну, представим: погиб начальник секретной организации, о чьей смерти и личности простому люду знать нет необходимости. Для того мы и кладём тело в камеру, сохраняя его дольше, чтобы позже захоронить. Что сообщается властям от нашей организации? Простое «умер».

У них не возникает вопросов. О нашей организации известно властям, но совсем не известно обычным людям, ведь власти в большинстве не люди, чаще всего животные, эволюционирующие в монстров. Но да, господа, вы правы, не все, безусловно, но большинство.

Подвал оставался немного грязным и неубранным, дела похорон задержались, надо было побыстрее убрать его... Ах, я забыл, совсем забыл... Никому, кроме Бенкендорфа, беспорядок особо не мешал, до истерического крика. Я бы даже сказал, он был не в себе. Когда он начинал кричать и впадать в истерику, некомфортно становилось всем господам в доме. Этот яростный, глупый, даже невероятно абсурдный крик извращал. Он давил, я бы передал это как давление ботинком на грудь, крича и возражая. Ты вроде сделал всё возможное и организовал... Всё было чисто, но так казалось лишь всем, кроме него. Потому триггер остался, ха-ха! Значит, можно будет убрать чуть позже, нужно бы передать нянечке...

Ох, да... У меня был невыполненный план.

Я вышел с кухни, встречая одну из уборщиц, распределённых сегодня на кухне и в подвале.

— Доброе утро, вы не могли бы убрать в ближайшее время подвал? Тело немного насорило там, — улыбаясь, смотрел я на неё.

— Да, конечно, но, господин, сейчас уже не утро... — косилась прислуга.

— Безусловно, но знаете, мне комфортнее утром, пусть оно было бы всегда. Светлое время. Говорите и здоровайтесь, будто утром, я бы посчитал это правильным.

— Хорошо, как прикажете, господин...

Девушка ушла, поворачивая на кухню.

Да... Давно пора было, да я бы даже сказал, что достоин этого, спустя столько труда! Да, это я поговариваю насчёт того, что столько лет не видел кабинет Бенкендорфа. Я видел его единожды, этот момент был самым первым, когда я пришёл в особняк. Я не разглядывал там стены, не нюхал их запах и не проверял пыль, совсем не занюхивал корешки открытых книг! Просто неведение. Не рассматривал камин и его узоры, не смотрел в окно, украшенное каплями дождя. Я совсем и неточно помнил, как же он выглядит. Пора было заглянуть, раз больше мне никто не помешает.

Я по привычке постучал кулачком в дверь, но оглянулся, вспомнив, что никого там уже нет... Он говорил стучаться, чтоб самостоятельно выйти.

Я тихо закрыл дверь, издавая неудобный, едва слышимый скрип двери. Кабинет открылся тёплым светом от свечей, комната оставалась тёмной, не стал включать свет даже я. Оглядел комнату, она казалась абсолютно другой. Тогда она казалась обычной, самой неинтересной, даже пресной. Сейчас кабинет казался пыльным, страстным и так был похож на запретный плод, который сам «Господи» скрывал от меня.

Мои глаза примкнули к картине, висящей над камином: на ней был изображён Иисус Христос, распятый на кресте. Изображение было выполнено длинными мазками маслом, тёмных оттенков и тонов — от нагнетающих тёмно-серых до бордово-красных. Она вызывала чувство траура и ненужности здесь находиться. Точно Господом было мне запрещено сюда заходить.

Я оторвал взгляд от картины и решил медленно идти.

Меня привлёк рабочий стол бывшего начальника. Это был массивный, деревянный и тёмный стол. Множество ящичков с золотыми маленькими ручками, отсвечивающими свет, отдающийся от свечей, играли с мебелью. Было множество бумаг на столе, разложенных уголок к уголку, скрепок и справок. На столе не стояло ни одной семейной фотографии, хотя тот был, по моим известиям, господа, женат. Не было ни одной памятной записи. Лишь выше всего была приклеена салфетка, указывающая на два номера телефона... Чьи они были и связано ли это было с работой, сказать было сложно...

Я переключился к окну. На подоконнике лежали стопкой книги, перекрывающие виды окна. С него открывались высокие виды на такие же богатые особняки других миллионеров или их же компаний. Глупость для и только, кукольный театр из самолюбивых в себя людей.

Я подошёл к камину. Сам он был выполнен из белого камня, завитки его, изображающие цветы и ангелов, узоры были покрыты лёгким слоем пыли. Он так тянулся к чистоте... Но сам сейчас покрыт грязью... А кабинет его — пылью. Смех, да и только.

На верху камина стояли свечи. Обычные белые, давно горящие, льющие ручейками воск прямо на поверхность камина. Посередке стояла чёрная свеча... Напоминавшая изгоя, запертого среди общества. Она ярче всех освещала изображение Иисуса Христа. Что будто говорило, что самая потерянная душа светит ярче всего для имени Его... Свеча погасла. Чёрная, что была выше всех и массивнее, погасла.

Я закатил глаза, пошёл дальше... Под ногами оказалась зажигалка. Я попытался зажечь свечу. Не получилось, фитиль раз за разом отвергал пламя. Положил её рядом.

Уже устав, я решил вернуться к осмотру кабинета.

Большой застеклённый книжный шкаф стоял неподалёку у двери, заставив угол. На полу лежал тёмный чёрный ковёр с бахромой, рисунком напоминавший бесконечные кресты. Стоял кофейный столик, обляпанный чьими-то отпечатками. Это меня раздражало!

Быстрыми шагами я направился рыскать по ящичкам стола, надеясь найти какие-то салфетки или тряпку. В ходе поисков я обнаружил тёмно-красную тряпку, спрятанную в последнем ящике у пола. Ринулся вытирать поверхность стола. Разочаровался: тряпка была заляпана чем-то красным, я выкинул её на пол. Предстояло найти что-то другое!

В другом ящике я нашёл пачку салфеток и наконец был спокоен: от отпечатков не осталось и следа.

Я присел. Утомился.

Разглядывая книги на полках сквозь прозрачные дверцы, я каждый раз натыкался на разных авторов: Оскара Уайльда, Достоевского, Пушкина и менее мне известного Толстого. Наш начальник не отличался уникальностью.

Это мне тоже наскучило. Кабинет должен был принести мне радость, даже азарт... А стал каким-то разочарованием. Мне в голову пришло порыться в бумагах.

Собственная моя туша села в кресло, пододвигая к себе всякие бумаги: налоги, расчёты, предсмертное завещание, опять официальное письмо... Предсмертная записка?! Это было уже интригу...

В кабинет ворвались! Вот это наглость, на самом интересном.

Передо мной стоял мутный облик Бенкендорфа, я закричал, как испуганная женщина. Глупость!