На злобу дням

Одна из квартир

Атриум.

53-ий год от ухода Матери.

Вдоль дороги, замыкая цепочку низкорослых деревьев и обветшавших строений, стоял небольшой дом; крыша его давно прохудилась и дала течь, а краска с оконных ставен облупилась и осыпалась. Будучи на грани разрушения, он держался вопреки всем природным испытаниям. Все потому, что когда-то он дал обещание оберегать своих владельцев, и не удивляйтесь этим словам — каждая вещь имеет свое предназначение, ради которого она существует.

Щелчок диктофона при включении прозвучал в дремотной тишине жилища, словно удар в гонг. Но, даже спустя несколько минут, среди ночной темноты было слышно, как дом молчит. Только в одной комнате, в самом углу, подрагивал свет тусклой лампочки. Если прислушаться, можно было уловить очень тихий мужской голос:

«Усилившийся ветер принес с собой запах озона, а, значит, вскоре на город снова прольется ливень. Не тот приятный моросящий дождик, под который любит резвиться малышня, а самый что ни на есть аномальный. Скорее бы пришла зима».

Действительно, вскоре он обрушится на жителей, разбиваясь при ударе об асфальт на множество переливающихся всеми цветами радуги капелек. Такой чарующий, но смертельно опасный дождь стал идти все чаще. Бывали дни, когда он шел спокойно, а порой — бушевал настолько сильно, что оставлял после себя небольшие трещинки в бетоне. Многие дома, старые и ветхие, буквально развалились под натиском дождя. Сегодня синоптики пообещали, что он будет спокойным, поэтому стоило бояться только за местами продырявленную крышу.

Капли дождя прозвали слезами Матери. Интересно, насколько же испытываемая ей боль сильна, раз эти слезы могли убить?

Аппарат продолжал записывать диктуемую речь:

«Город никогда не молчит. Даже сейчас эхом разносятся гудки проезжающих машин. Люди спешат в свои теплые уютные гнездышки к милым женам, любимым мужьям и детям, желают прижаться к ним, согреться от пробирающего до костей холода. Бывает, что среди этих воющих монстров лениво проберется нечто громоздкое, издающее протяжные стоны сирен, сигнализирующих уступить дорогу. Оно напоминает огромного красного жука с множеством гибких кранов-щупалец, прижатых к туловищу. Следом машины пропускают второго, уже белого гиганта: по центру его металлического брюха красуется символическое сердце, обмотанное бинтом. Эти существа здесь всегда опаздывают, а люди спешат».

Вот неподалеку проехала городская охрана с оглушающей сиреной. Небритое лицо спрятавшегося под навесом автобусной остановки человека привлекло ее внимание. Проигнорировав сверлящий взгляд полицейского, мужчина продолжил рассеянно глядеть то на дорогу, то на проезжающие мимо машины. В рации служащего не смолкал прокуренный, кашляющий голос: «Прием... кхэ... вооруженное ограбление на Веллингтон стрит. Проклятые подростки ограбили очередной магазин... кхэ... конечно же, скрылись».

Черный картон небес разрезали ослепительные молнии-ножницы, осветив небольшую комнату маленького дома. За столом сидел мужчина в возрасте, лицо его было уставшим и недовольным. Он обратил полный печали взгляд на окно. Крыша его храма начинала подвывать от тяжелых ударов начавшегося дождя. Он набирает обороты. Не выдержав напора, одна из досок жалобно скрипнула, и на голову мужчины упала капля. В такой дождь даже дома нужно носить защищающую экипировку.

— Нужно определенно залатать крышу, пока ее окончательно не изрешетило, — пробурчал он, положив на стол диктофон и стирая холодную каплю, стекшую на щеку. — Куда только этот мир катится...

За спиной раздался негромкий юношеский голос. От неожиданности мужчина дернулся, но узнал в нем родные нотки и быстро успокоился. В дверном проеме стоял молодой человек лет семнадцати-восемнадцати:

— Куда бы ни катился — везде ему не рады, — он присел на диван, потирая сонные глаза.

Отец понимающе кивнул:

— Я тебя разбудил?

— Нет. Просто не могу уснуть под дождь...

— Уже слишком поздно, чтобы спать. Посиди со мной, я как раз размышлял о том, что наш мир инфицирован опасной болезнью, называется — неконтролируемое свободолюбие, но не могу определиться со стадией.

Сын кисло улыбнулся и бессильно развел руками.

Отец мальчика глубоко вздохнул и на выдохе проговорил:

— Вот и я не знаю. Ничего, не думай об этом. Я еще помню, что у вас, юношей, и так полно забот. Оставь это тем, у кого на старость лет больше ничего не осталось, — его взгляд устало перескакивал по предметам, лежащим на столе, время от времени задерживаясь на пыльных обложках энциклопедий.

— Твоим горе-пророкам? Что они там «предрекают» — новые катаклизмы? Позор метеорологии...

— А ты давно стал в этом специалистом? — поддел он ласково сына.

— Да просто не понимаю помешательства вокруг Матери. Если Она ушла один раз — рано или поздно уйдет снова. Чего тогда все ждут?

— У тебя львиное сердце, раз так рассуждаешь. Но не бросайся словами, ведь, если Мать вернется, то мы снова будем вместе, как семья. Продолжим с чистого листа, как будто никакой Катастрофы и не было. Я даже немного скучаю по тем вре...

Натаниэль прервал отца на полуслове. Они перебивали друг друга примерно одинаково часто, и им всегда было, что сказать, но порой складывалось впечатление катастрофической нехватки времени. Такая манера диалога не могла не превратиться во взаимную дурную привычку.

Он небрежно провел рукой по воздуху, будто отмахиваясь от назойливого комара:

— Тебе пудрят мозги сектанты и фанатики, а ты и не против. Матери нет никакого резона возвращаться обратно.

— Кроме того, что она — наша Мать.

— И это делает ей честь?..

— Натаниэль...

— Как книга, кстати? Готов закончить? — резко сменил он тему.

Отец поймал на себе укоризненный взгляд сына и понурил голову:

— Закончил... почти. Осталось внести финальные правки.

— Отлично.

— Не думай об огромном гонораре, он едва покроет затраты на восстановление крыши.

— Куда пропал твой боевой настрой? Когда тебя напечатают на настоящей бумаге, тогда еще сто раз вспомнишь о том, что сказал про гонорар, — произнес сын, погружаясь в фантазии по обустройству дома.

Отец не очень разделял оптимизма сына:

— Моя работа зачахнет в ближайшее время. Писательством занимаются только старые безумцы, как я. Так что это простая трата финансов, которые я и так потратил на личные черновики, — он мельком кинул взгляд на зеркало, но увидев в нем свое отражение, быстро опустил глаза. — Твоя мама была категорически против этой идеи и сказала, что получится бред, за который меня, вдобавок к штрафу и позору, упекут за решетку, — он хмыкнул и ненадолго зажмурил глаза. — Иногда мне кажется, что ее прогнозов стоит бояться куда больше, чем всю нашу помешанную власть.

На этом Самуэль поднялся, подтянулся, поскрипывая старыми костями, и сообщил, что все-таки решил пойти вздремнуть, пока дождь немного утих. В последнее время ему очень не хватало сна.

Пожелав отцу хорошего сна, выключив свет, Натаниэль вышел, тихо прикрыв дверь и унося в руках стопку каких-то бумаг. Он прошел мимо комнаты, где мирно сопели мать и младшая сестра, до лестницы, ведущей на чердак. Забравшись туда, Натаниэль сел возле старенького разломанного столика. Положил на него кипу бумаг, вытащил из кармана маленький фонарик на батарейках (подарок отца). Свет проскользил по отмеченному цифрой «один» листу. Бумаги пахли особым запахом, особенно те, что не так давно были покрыты чернилами. Такой запах ни с чем не спутаешь. Наверное, поэтому отец обходит современную технику стороной. В ней нет жизни. Нет души...

Парень довольно улыбнулся и, позабыв про все на свете, начал читать.

Новый порядок

«Можно долго сопротивляться переменам, и чем сильнее будешь сопротивляться, тем быстрее они придут».

Лоранс Гиттен — политический деятель, историк и публицист.

Минхет.

96-ой год после ухода Матери.

Заметил для себя, что многие истории начинаются с поезда. Он идет тише и тише, пока наконец не останавливается. Разноцветная возбужденная толпа выкатывается из него на платформу. Мелькают пестрые флаги и обклеенные стикерами чемоданы туристов. Стройной процессией они исчезают в подземном переходе. Небо налито свинцом, словно нависающие над городом тучи придавил к прозрачной стеклянной полке титан. Обычно Минхет встречает гостей неомраченным лазурным колоритом, однако на мою везучую долю будто выпала месячная норма осадков.

Когда последние попутчики торопливо скрылись из виду, а мысли уловили нужный вектор, решаю, что пора и мне приниматься за дела. На выходе с вокзала полноватый мужчина в джинсовом комбинезоне «Минхет Стейшен» пристает к новоприбывшим с водительскими услугами. Поправив на плече увесистую сумку, подзываю его. Короткими шажками таксист потешно семенит навстречу, приговаривая скороговоркой:

— «Минхет Стейшен» рада первой приветствовать гостя в негласной столице Аскаса. Всегда в пути, как ни крути. Куда Вам, сэр? — повторяет он на ходу, словно заклинает потенциального пассажира не испариться в воздухе.

— В центральный отдел полиции.

— Понял, понял. Одну минуту, сэр, — он замедляется и опасливо оглядывается по сторонам, будто ожидая облавы.

— Какие-то проблемы?..

— Да нет, все в порядке. Чуть было не подумал, что вы один из этих... пришли качать права, короче.

— Этих?

— Ну да, в форме. Не берите в голову...

— Мне и правда на секунду показалось, что вы испуганы.

Водитель кисло улыбается, словно обижен моим предположением, делает серьезное лицо и отрицательно мотает головой:

— Просто не люблю сюрпризы, — говорит он, потирая ногу. — От них не меньше вреда, чем от радиации.

— Вон как...

Я не стал приставать с расспросами. Мы подошли к машине. Усаживаюсь на мягкое кожаное сиденье и вскоре уже безмятежно осматриваю окрестности под россказни водителя. Слушаю его вполуха.

Город изменился со дня моего последнего приезда. Минхет теперь напоминает скорее объемную столбчатую диаграмму, где от длинного закольцованного и обсаженного зеленью проспекта лепестками отходят узкие асфальтовые улочки со своими кирпичными домами, мирно соседствующими с центральными городскими башнями-столбцами. В этих исполинских складках и «кормушечных» окошках есть что-то мистическое, хоть внутри и располагаются всего-навсего основные социальные организации, государственное управление и благотворительные фонды, а вокруг них по ниспадающей рассеяны торгово-развлекательные центры из огромных металлических конструкций, отели и различного рода рестораны и бары.

Мы миновали отданную под реновацию старинную пожарную часть и остановились напротив углового продолговатого здания из темного кирпича. Полицейский департамент Минхета.

Расплачиваюсь с такси. На проходной сообщаю плотному коренастому офицеру, что пришел с деловой встречей к мистеру Раймонду Ассору. Он просит предоставить паспорт.

— Пожалуйста, — передаю документ.

Служащий отрывает тяжелый взгляд от фотографии и скептически оценивает мой поношенный дорожный вид.

— Только что с поезда...

Офицер безразлично кивает в ответ и набирает заученный номер:

— Капитан, мистер Халонен ожидает Вас внизу... Хорошо, передам, — офицер повесил трубку и обратился ко мне. — Ждите, — только и буркнул он, а после равнодушно отвернулся. Кажется, он был рад моему приходу не больше, чем всему миру в целом.

Устраиваюсь на стуле, возле большого зеркала, и оглядываюсь. Примечательнее подвыпивших дебоширов в участке никого не оказалось, чему я совершенно не удивился. Зал разделен на несколько секций, но народу в них предостаточно. В ближайшей от меня камере сидит небольшая компания: двое пьяных тихо спорят, а третий стоит, прислонившись к решетке, и делится своими «наблюдениями».

К моему удивлению, офицеры улыбались остротам и только иногда для проформы били по просунутым между прутьями решетки пальцам. На мой взгляд, это было странно. Ни разу не видел, чтобы офицеры имели привычку бить по пальцам. Когда я поинтересовался, мне объяснили, что это такой ритуал. Или, скорее, негласное правило. Мне стало интересно, откуда оно берет корни, но офицер на пропускной пожал плечами и сказал, что ничего плохого в этом нет. Я улыбнулся и понял, что офицер точно не имеет нужного мне ответа.

Через пять минут капитан полицейского департамента неторопливо спустился по винтовой лестнице, и я поднялся, чтобы пожать ему руку:

— Лаури Халонен, рад знакомству, — представился я, а сам подмечаю, что Раймонд Ассор очень хорошо сложен, несмотря на несколько короткие ноги. Очки точно надел специально для встречи, придают солидности.

— Взаимно, и добро пожаловать. Не будем мешать коллегам, пройдемте в кабинет. Следуйте за мной.

Поднимаемся вверх по лестнице. Под тяжелыми шагами Раймонда ступени мягко поскрипывают. Капитан вполоборота поворачивается, словно услышав мои мысли:

— Участок кажется достаточно ветхим, не правда ли?

— Об этом и подумал, если честно...

— Скоро под нас выделят более современное помещение, — сказал он, делая акцент на слове «современное».

— Достаточно расплывчатое обещание, — подметил я в ответ.

— А в полицию, как ни странно, и идут не за деньгами, а за обещаниями, — капитан впускает меня первым, закрывая следом дверь.

И без того узкий кабинет плотно обставлен небольшими ящичками и картонными коробками.

Раймонд ловит мой взгляд:

— Как бы то ни было, уже готовимся к переезду, — он расстегивает однобортный темный пиджак и поправляет очки.

Посреди стоит стол из простого дерева с аккуратно разложенными бумагами и письменными принадлежностями. Капитан предлагает выпить немного виски, но получает от меня вежливый отказ. Вскинув плечами, наливает себе четверть стакана и быстро проглатывает:

— Чем Вам помочь?

— Мне нужна Ваша точка зрения, капитан. Сперва помогите подтверждением, что в будущем позволяете использовать полученную информацию по усмотрению редакции Атриума и меня лично.

— В мои цели не входит ограничение Вашей работы.

— Конечно. Тогда начнем, — говорю я и кладу на стол диктофон, а двумя пальцами нажимаю на кнопку «Play».

***

Вместо планируемого часа интервью затянулось немногим больше, и дождь хлынул внезапно, — мостовая мигом сделалась скользкой. Накрывая плащом голову и плечи, рысцой бегу вдоль шеренги припаркованных авто. Пожилого мужчину, выгуливающего мелкую кудрявую собачонку, осадки тоже застали врасплох. Однако питомца непогода только радует, — тот пуще прежнего виляет коротким хвостиком и вертится вокруг хозяина. Старичок поднимает болонку на руки, улыбается мне и скрывается в ближайшем доме.

А вот и «Хеланни» — рекомендованный капитаном полиции отель: «Думаю, он Вам подойдет, — Раймонд хитро улыбнулся, — управляющая компания успешно проводит реновацию номерного фонда, и дизайн специально сохраняет в гостевых комнатах и общественных зонах атмосферу эпохи Родителей, но в некотором современном переосмыслении».

Администратор — стройная высокая девушка — выслушав, что номер мне нужен ровно до полуночи, быстро разбирается с формальностями и отдает ключ. Комната оказывается на четвертом этаже, — около девяти квадратных метров, чистая, очень светлая. Обставлена скромно, но элегантно. Отлично! Мгновенно скидываю промокшую одежду и принимаю теплый душ. Переодевшись, спускаюсь в ресторан, наспех ужинаю и возвращаюсь в номер.

Хочется спать. К великому сожалению, на длительный сон совсем не осталось времени, — нужно выслушать материал, транскрибировать в текст и не откладывая набросать хоть что-то для черновика...

Приподнимаюсь в постели и сажусь, спустив босые ноги на пол. Возвращаюсь к столу, опускаюсь на полужесткое сидение стула с прямой высокой спинкой. На плоской поверхности — переносной мини-экран, блокнот и одно из любимых «орудий» в многочисленном арсенале журналиста — диктофон.

Разминаю до хруста пальцы, и по монитору поползли ленивые буквы:

«Капитан Раймонд — полиция Минхета, интервьюер № 1.

Обучался в техникуме, окончил и до поры перебивался мелкой работой, — побывал и грузчиком, и вышибалой в захудалом баре на окраинах Минхета. На службу в полиции надоумил приятель, он и помог пройти все аттестации, — убедил, что при таких качествах и навыках, которые позволят стать крупным специалистом в своей области, он попросту гробит талант на дешевых подработках. Раймонд отлично справился со всеми заданиями и самостоятельно дослужился до старшего городского полицейского, а через три года сменил прошлого капитана», — записал я, а следом заговорил и диктофон...

***

Журналист: Нуждается ли наше современное общество в защите?

Раймонд: Да, безусловно.

Журналист: Почему?

Раймонд: «Голые стены крепости долго врага не удержат».

Примечание: цитирует «Иммунитет» Жака Лавг;ста — отличный образчик военной стратегии. Автор был милитаристом до мозга костей, настоящим идеологом войны. Остался в сознании старшего поколения, как один из создателей современной военной мысли, хоть и совершил немало грубых ошибок во второй, менее успешной книге — «Договор». Видимо, Раймонд близко знаком, как минимум, с одной из его работ.

Журналист: Но разве время крепостей себя не изжило?

Раймонд: Лаури, вы же из Атриума?

Журналист: Да.

Раймонд: Тогда должны знать его историю.

Журналист: Атриум был оборонительной крепостью еще до того, как стал столицей Аскаса. Много воды утекло...

Раймонд: Верно, стены почти исчезли, но душа крепости еще стоит.

Журналист: Вы говорите о «враге». Хотелось бы уточнить: а кто сегодня считается нашим врагом, мистер Раймонд?

Раймонд: Ударивший первым, должно быть...

Журналист: Почему Вы так считаете?

Раймонд: Национальная безопасность работает в реальном времени и ежедневно пресекает все возможные конфликты, однако все в обществе непредсказуемо. Нужно ли далеко ходить? Если пятнадцать лет назад кто-то хотел получить пособие за увечья после Катастрофы, но был обманут — он поднимал бунт. Кто-то желал отомстить Родителям, а срывался на собственной сестре или соседке. Каких трудов стоило уладить внутренние последствия предательства Матери? Мы как подросток, которого однажды поймали хулиганы на улице — привыкли натягивать посильнее капюшоны, шарахаемся от любой подозрительной тени...

Журналист: Выходит, речь скорее о внутреннем враге?

Раймонд: О порядке. Нужно начинать с себя — разве это не логично?

Журналист: Безусловно, если судить по Вашему опыту службы, но...

Раймонд: Лаури, в наших условиях «но» — это непозволительная роскошь.

Журналист: Хорошо. Тогда чем так эффективна сложившаяся «Стратегия обороны»?

Раймонд: В моей практике ничего интересного не происходит последние два-три года — вот и результат. Единственная «отрада» (показывает на аккуратно сложенную стопку рапортов в специальной папке). Профессия полицейского посоревнуется с вашей журналистикой в бумажной волоките. Почти восемь лет я работал криминалистом: по три перестрелки в течение получаса в разных концах города. Только и успевай крутиться, но теперь я большая шишка. Да и времена поменялись...

Журналист: Вы слушали вчерашние новости?

Раймонд: Не успел.

Журналист: В недавно опубликованном исследовании «Вестник Ордании» выявил два преобладающих в обществе мнения насчет работы полиции...

Раймонд: Можете не говорить. Очередная «Ода никчемности» в сторону правоохранительных служб. Однако по моим данным международный уровень терроризма и преступности заметно снизился за прошедшие годы. Этим сводкам можно верить (ударил ладонью по стопке папок). Расскажите лучше об этом своей аудитории...

Журналист: Конечно. Тем не менее, несмотря на сводки, случаи происходят. Четыре года назад во время ночного караула Вы с напарником накрыли некий притон кибер-наркоманов, верно?

Раймонд: Да, с Эрвином Браво...

Журналист: Как это было?

Раймонд: Зрелищно. Единственное горящее окошко среди обесточенного района. Мимо не пройдешь. Одного Эрвин повязал сразу, а за двумя выскочившими на задний двор пришлось побегать. Когда-нибудь видели, как бегают обдолбыши? Быстро и уморительно. Как будто продолжают «висеть». Один потом рассказывал, что ощущал себя породистой плеудской лошадью... Да, дронов тогда не хватало (начал копаться в бумагах). Вот из недавнего (зачитывает с листа): «Вы будете врагами своих врагов, и ваши груди станут многочисленными, и потомство ваше не будет раздавлено».

Журналист: Что это?..

Раймонд: Уж точно не мои очерки.

Примечание: Я сдержанно улыбнулся, но промолчал. Капитан отложил распечатку в сторону, поверх накопившихся отчетов, газет и вскрытых писем. Потом, передумав, передал мне. В ней говорилось о повязанном за сопротивление полиции и употреблении кибер-наркотических стимуляторов...

Раймонд: Что думаете?

Журналист: Печальная новость. Что это?

Раймонд (откидываясь на стуле): Его-то мы тогда с Эрвином и поймали. «Никогда такого не было, и вот опять». Только более безумный и до смерти угашенный. В прямом смысле. Лейтенанту даже не пришлось прикладывать физической силы для его задержания. Кибернетика — палка о двух концах, и когда только простая косметическая хирургия успела вызвать в людях комплексы и отторжение?

Журналист: Он упоминал Мать или Отца?..

Примечание: Раймонду вопрос не понравился.

Раймонд (глядя куда-то сквозь меня): Все люди, от начала своей истории, объединяются в кланы, конгломераты, группы или общества, — и даже мы с вами не исключение из правил. Редакция или полиция, — разница только в форме и обязанностях. Объединяемся ради совместных ценностей и выгод, ради пропитания и безопасности. Обществу полезно объединяться, иметь контроль над собой. И скажите теперь, когда они его обрели, каков нынешний рейтинг вовлеченности Старой церкви в совершении преступлений?

Журналист: Расскажите моим будущим читателям.

Раймонд (он прыснул): При Карплане показатели преступности на религиозной почве не превышали и одного процента, да и в масштабах страны, поверьте мне на слово, цифры были аналогичны. И остались! Карательные меры показали ощутимые результаты. И часто ли теперь на улицах города можно встретить последователя Старой церкви?..

Примечание: Виталий Карплан — нынешний президент Аскаса, вскоре после «Катастрофы» сместивший Велиона Карта и организовавший карательные отряды против Родительского культа, известного теперь под название Старая церковь.

Журналист: Парня по итогу посадили?

Раймонд: Отправили лечиться, но медицинская экспертиза не выявила ни психологических нарушений, ни наркотических воздействий.

Журналист: Но вы же сказали...

Раймонд: Отсутствие чипизации исключило любые внешние манипуляции. Но с ним что-то не так. С этим все сходятся. Другое дело, мы пока не знаем, что это «что-то».

Журналист: Как непорочный и чистый агнец?..

Раймонд (снисходительно усмехнулся): Мать говорила, что даже небо полнится отступниками...

Примечания: дальнейший отрезок интервью оставлю без внимания. Мы перебросились с капитаном парой острот и, кажется, задышали чуть свободнее. Разговорить его было непросто, словно мы обменивались не репликами, а на пару жонглировали шпагами...

Журналист: Что департамент Минхета думает о взглядах действующего президента по отношению к Старой церкви?

Раймонд: Решение Виталия Карплана нахожу единственно верным, пусть Карт и имел свое особое мнение о необходимости перестройки. Однако... оно не помогло ему остаться на посту. Кто будет смотреть, как расхищают последнее имущество? Он допустил ошибку, а люди были измождены природой, и, оставшись совсем одни, предсказуемо пошли против бюрократизма партийного аппарата. Были серьезные потери...

Журналист: Но мировая общественность гневно отреагировала и на карательные меры мистера Карплана?

Раймонд (полувопросительно): Организационные меры, да.

Журналист: Полиция занимает в этой истории не последнюю роль. Почему Вы поддержали его идею?

Раймонд: Полиция выполняла возложенные на нее обязанности.

Журналист: И была морально готова начать преследование, искоренение популяризированной «Родительской» литературы? Накопленные интерпретации нашего «воспитания» претерпевали кардинальные трансформации не одно десятилетие. Понадобилось куда меньше времени, чтобы предать их огню...

Примечания: Родители частенько вмешивались в наши дела, пытались повлиять на ход истории и на прогресс. Когда людей стало слишком много, они не успевали уследить за каждым ребенком...

Раймонд (рассерженно): А что для вас исторические факты?..

Журналист: Они предмет моего исследования.

Раймонд: Или культурная угроза? Десять лет назад мы устроили аутодафе и покончили с этим. Вся наша история — детская наивная вера Родителям. Мы делали правое дело...

Журналист: И Вы непоколебимы в своей уверенности? Целые вехи были отданы в жертву, но подростки до сих пор находят скупщиков оружия и бесчинствуют на улицах. Усилия не оправдались?

Раймонд: То есть, не «впустую» ли мы работаем? Нет. Мои люди готовы приблизить это счастливое время и отстоять спокойствие народа ценой жизни. Именно для этого и были предприняты меры, которые, как показала история, показали свою надежность и результативность (снова хлопнул по стопке бумаг).

Журналист: И вы действовали из собственных соображений? Не на поводу у властей.

Раймонд: Если шеф становится шестеркой у политика, — тогда всему конец (ерзает на стуле). Мы сотрудничаем, но не подчиняемся...

Журналист: Хорошо... Поговорим о Родителях?

Раймонд: Прям как на приеме. Прошу...

Журналист: Как думаете, на ком лежит вина за «Катастрофу»?

Раймонд: Вина?..

Журналист: Да, на Родителях или... на нас?

Раймонд (разводит руками): Лаури, я понятия не имею, кто виноват. Не выйдет просто ткнуть пальцем и приказать изловить всех провинившихся. Принцип нашего обвинения работает иначе. Без парочки словарей под рукой не растолкую...

Журналист: Но кто-то должен быть виновен?

Раймонд: Считаете?..

Журналист: Если опираться на то, что всему есть причина...

Раймонд (одобрительно кивнул): Тогда виноваты обе стороны.

Журналист: Почему?

Раймонд: Высокие материи... Не знаю. Вероятно, они просто никудышные родители. Не смогли учесть все риски.

Журналист: Но почему тогда виновата вторая сторона?

Раймонд: Тут все проще. Потому что признание своей слабости не делает сильнее (лукаво улыбнулся). Им точно не хватало моих работяг. Мы верим, что обоюдное соблюдение прав и законов человеком и государством должно и считается высшей ценностью современного общества, а наши предки верили в опеку Родителей. А до их прихода, ууу...

Журналист: И люди разделяют Ваши ценности?

Раймонд (как по писаному): Они обязаны их разделять и посредством объективного принуждения поступать именно «так», а не «иначе».

Журналист: Но разве трактовка не противоречит обоюдности?

Раймонд (его лицо становится напряженнее): Конечно нет. Лаури, я не доверяю сапожникам, которые ходят без сапог. Иначе выходит классическая история борьбы свободы и порядка. Большой риск стать обществом, борющимся с собственной бессмысленностью. То есть, если человек живет в правовом государстве, то он готов соблюдать его императивы — они и есть его рычаги.

Журналист: Вы крутите рычаги?

Раймонд: Судьба уберегла (смеется сухим неприятным смехом). Раньше люди считали, что управлять нами под силу только Родителям, — это была роковая ошибка. Дети могут существовать без Родителей. Однако, без дружеского «пинка» они не полетят. Вот и пусть спокойно изображают покорителей космоса...

Журналист (смотря на часы): Мистер Раймонд, исходя из нашего разговора, вынужден спросить еще раз: правда ли современное общество нуждается в такой защите, которую оказывают ваши люди?

Раймонд: С ней все в порядке. Правоохранительные органы были, есть и будут. Я в этом убежден. Ради вашей защиты мы сделаем все, что в наших силах.

Журналист: Даже если ваши услуги больше не понадобятся?

Раймонд: Лаури, подобное трудно представить, хоть мне и не страшно лишиться основного заработка, но и садовод из меня никудышный.

***

Выделяю маркером наиболее ценные для итогового варианта моменты интервью, фиксирую точное название документа, ставлю дату и указываю место опроса. Проверяю в последний раз все цитаты, фамилии. Все верно. Откидываюсь на спинку стула и кладу очки на стол, протираю уставшие от напряжения глаза — на сегодня работа выполнена, но я все еще под впечатлением. Я-то хотел произвести на Раймонда впечатление, но сделал это в самой провокационной манере. С другой стороны, это лучшая тактика, которую я мог использовать в диалоге с таким человеком. Он научился выживать, нарушая все правила и границы человеческих отношений, но при этом остался официальным образцом для подражания. Ему не надо, чтобы его любили, он предпочитает, чтобы его боялись, но прямо об этом никогда не скажет...

Ладно, нужно отдохнуть. Скоро снова собирать вещи и садиться в поезд — ощущение трепета перед смутной тайной надвигающегося нового. Но остается страх и перед неуклюжим исходом: вот оно, то, что более всего боится путешественник, скитающийся по мирам, — двусмысленность, тайна, неясность, которой невозможно противостоять...

Одна из редакций

Атриум.

53-ий год после ухода Матери.

За широким офисным столом сидели двое мужчин. Они были недурно одеты и весьма приятно пахли. Видимо, одеколоном пользовались одним и тем же. Стол был завален пронумерованными бумагами, которые один из мужчин старательно перекладывал, словно перемешивал карты. В это время его коллега, поправляя спадающие очки, старался сдержать нетерпение при разговоре со стариком напротив.

Он причитал:

— Я прекрасно понял, что вы не принимаете мою книгу, но повторяю свой вопрос — почему? У вас что, боязнь публичного образа страны в общественном сознании?

Кабинет был раздражающего белого цвета. Единственной темной вещью, не считая двух господ, одетых в неброский черный, был их стол.

— То, что вы пишите, как бы сказать гуманней...

— Ничего, кроме «экстремистская литература» в голову не приходит, — подхватил второй. — Настоятельно советую для пущей безопасности разорвать в клочья текст. Ваше благо, что во избежание проблем мы не сообщим об этом в соответствующие инстанции.

Не будь писатель зол, он бы рассмеялся от практически неотличимых работников издания: ухоженное многочисленными кремами и масками лицо, волосы зализаны назад, костюмы от одного популярного бренда. О да, эти люди могли себе позволить выглядеть хорошо, прошедши через очередной трафарет для трафарета.

— Я не понимаю, зачем эта оговорка? Мне хотелось бы, чтобы вы объяснили, — сказал Самуэль.

— Извините моего коллегу за грубость, но, к моему глубочайшему сожалению, он прав. То, что вы затронули, может запустить очень сложный и опасный механизм. А кому, скажите мне, нужен конфликт с разбушевавшимися остатками власти? Не вам. Не нам. Не самой власти, кстати, тоже.

— С минуты на минуту я могу упасть замертво, при такой-то жизни! У меня целый букет болезней, о которых вы... даже не слышали. Понимаете, к чему я клоню? Плевал я на власть, настаиваю принять мою запись. Я даже распечатал текст, чтобы сократить ваши расходы, а вы хотите оставить меня ни с чем?

— Если вас не настолько волнует ваше здоровье, то подумайте о сохранности ваших детей. Службы не упустят шанса сделать вид, что работают, возьмут под арест любого, кто имеет хоть какое-то отношение к книге.

— А службы не имеют никакого отношения к морали, — усмехнулся «образец номер два», пожимая плечами. — По секрету, среди них множество тех, кто вредит другим людям просто потому, что это их призвание, — снова что-то подчеркнул, но уже в блокноте.

«Не упустят шанса сделать вид, что работают», — повторил мысленно писатель, — «проклятые бюрократы».

— С каких пор вы стали задумываться о здоровье писателя? Книги на грани исчезновения, почему вы пытаетесь нанести литературе новые раны, подвергая их безжалостной цензуре или попросту запрещая половину добротных произведений? Вам мало того, что цены на бумажную официальную продукцию стали возрастать с каждым годом? Да, утрирую, но за такую цену книга должна содержать информация о местонахождении всех военных баз!

Оба члена редакции переглянулись, и один из них заговорил:

— Я согласен, но рассуждать об этом вне моих обязанностей. Мы выпускаем то, что не приносит угрозу обществу, а ваша книга слишком открыта, как и вы. У вас широкое сердце. И писали вы книгу из добрых побуждений. Но это не то, что нужно сейчас людям. Имея большое сердце, можно иметь большие проблемы с взаимопониманием людей, чьи сердца давно заменили моторы. Простите за такие витиеватые фразы, общаясь с творческим человеком, невольно подцепляешь желание красиво излагать. Не задерживайте нас, если вам нечего сказать по существу. Дайте нам работать, — он вновь поправил очки, уткнувшись в подсчеты...

— Я не угроза, я... просто люблю ностальгировать. В моей книге нет призывов и лозунгов, только мнение старика о том, как нам жилось при Матери. Поймите и вы, что чужое мнение меняет человека, а в наше время — изменения необходимы, чтобы не пасть еще ниже...

— Ваше мнение может привести вас за решетку. Правда, по-вашему, важней свободы?

— Конечно! — воскликнул Тэйт. — Свобода — это основа нравственного совершенствования...

— И вы решили, — перебил его редактор, — что она умещается в паре сотен страниц? Мы поражаемся вашей храбрости, но умников везде хватает. Чего вы добиваетесь на самом деле?..

— Того, что нам однажды придется заплатить за свой позор...

— Так платите, как все. Вы знаете, где дверь.

— Понятно. Здесь я ничего не добьюсь. Надеюсь, в случае революции, вас прикончат первыми, — просипел старик и хлопнул дверьми.

В кабинете повисла тишина. Работники молчали, каждый был занят своим. Их мир снова пришел в порядок.

Экземпляр

«Первое, что я заметил — он сразу показался мне выше своего роста, а уже потом — остальное».

Лаури Халонен — на интервью у «Повседневной Истории».

Ордания.

96-ой год после ухода Матери.

— Ой-ой! Прошу, аккуратнее. Ваши ноги достаточно длинны и неловки. Не заметить вас еще нужно постараться. Ох, где мои манеры? Входите, но сперва сделайте одолжение — пригнитесь, а не то прочешете головой потолок.

Я пригнулся. Профессор повел меня по коридору и открыл дверь, ведущую в широкую комнату, которая, по всей видимости, служила хозяину и кабинетом, и лабораторией. В центре комнаты стоял огромный стол, на котором возвышался сложный и, видимо, очень дорогой прибор, а по стенам там и тут тускло светились маленькие электрические лампы. Симпатичное место. Словно раздутое кукольное царство из детской книжки.

— Что это? — спросил я.

— Простите?

— На столе.

— Не обращайте внимание. Тут настоящий бардак. Я не ожидал увидеть гостей. Вы бы предупредили...

— Простите за внезапный визит, но мне очень хотелось поговорить с вами.

— Ничего. В юности я и сам без зазрения совести заставал людей врасплох своим видом...

— Я вам точно не помешаю?

— Нет-нет, не подумайте дурного. Я крайне рад нашей встрече. Даже мне иногда хочется перекинуться мыслями с кем-то, чья память удерживает в себе больше перечня съеденных за углом помоев. Мои сородичи бывают чересчур глупы и... О, вы уже устроились. Как эгоцентрично...

— Простите. При такой широте — тут достаточно низкие потолки, — мне пришлось согнуться чуть ли не вдвое, чтобы стоять в комнате, да и в обитом кожей кресле я едва умещался.

Он потупился:

— Вы все время извиняетесь, но в лаборатории действительно немного тесновато...

Я устроился поудобнее и продолжил:

— Вы готовы начать, профессор?

— Сразу к делу? Да, конечно. Всегда приходите за одним и тем же, всегда подавай истории. Чтоб кровь застыла в жилах, верно? Впрочем, ваши обычно не так содрогаются от услышанного, — он сел за стол. — Заметил, что научный интерес благотворно влияет на рост эмоциональной восприимчивости. Но, признаюсь, встречались и согласные в неоправданно излишней жестокости ко мне и моим сородичам. А что движет вами?

— Откровенно говоря, наша история трещит по швам, и я собираюсь объединить то разрозненное, что от нее осталось.

— Хорошо. Еще что-то?

— Думаю, будет полезным дать людям возможность отдалиться от общепринятого взгляда до той космической высоты, в которой наши современники, судя по последним новостям, так нуждаются.

Профессор одобрительно кивнул:

— Мне это знакомо. Чтобы предвидеть будущее, сперва нужно научиться правильно читать прошлое. Ну, прежде всего история, верно?

— Верно.

— В таком случае, Лаури, начну с самого начала...

***

В один прекрасный день на меня снизошло озарение. Когда впервые за всю жизнь снисходит озарение — его упускаешь из рук. Прерываешься, чтобы спросить себя: минуточку, а что это вообще было? И вот уже это волшебное состояние угрем ускользает. Зато после будто заново просыпаешься... Так вот, тогда я «проснулся» и понял — пора остановиться. Пока я шел, сыр в конце лабиринта протух и начал весьма неприятно пахнуть, отбивая всякое желание искать его далее. Но мои сородичи не останавливались, пораженные внезапным озарением; для них сыр оставался сыром, а лабиринт — лабиринтом.

У меня напрочь отбило желание сдвинуться с места, а судьба остальных не волновала и подавно. Пусть хоть Бровски победит и найдет треклятый сыр! Пусть отравится и помрет, только посмеюсь над этим откормленным несчастьем. В тот день я обрел нечто большее, чем просто сыр. С таким грузом внутри, как с любой инструкцией, — пока не расшифруешь чернильные каракули, лучше застыть и подумать над проблемой, так как лишнее движение в импровизации без злосчастной бумажки сулит тотальный «бдумц» и пронизывающий «бздынь».

Не могу словами передать, что осмыслил в день внезапного «освобождения». Разве Вы помните зарождение своего «Я» и первые нити мыслей? Вся эта ситуация стала осмысливаться гораздо позже, а ускорить процесс я пытался, спрашивая своих «опекунов» о жизни и смерти. Необходима ли была гибель моих друзей в последующих экспериментах? По какой причине сохранили мою жизнь? Их ответы постоянно ссылались на непонятые мной тогда гуманные принципы. Они говорили о новом времени, о смене парадигм и каком-то выборе пути. Большую часть я просто не понимал. Я ведь думал, что слишком туп, раз не нашел сыр. В будущем, к которому в итоге приду, все оказалось куда прозаичнее...

По этому лабиринту уже не раз пробегали мои предшественники. Если где пробежала крыса, то там остается сильный шлейф запаха. А если там бегал не один десяток? По запаху и следовала группа «несмышленышей» в поисках сыра. Но шутка играет в обе стороны: ученые узнали об этом, только когда у них потребовали показать процесс проведенного исследования. Каково было удивление экспертной комиссии, ведь светлые умы забыли протереть и обработать полы и стенки лабиринта! Некий эксперимент провалился, но вот мое поведение вскоре всех впечатлило. Его характеризовали как вызывающее и протестующее. Еще до приезда комиссии (а затем и после) я резко давал понять — никакой вшивый лабиринт и плесневелый сыр меня более не интересует. Просто падал на живот, вертелся и прожигал взглядом ученых. Смотрел на них, они — на меня, а где-то рядом сновали друзья-крысы, которые вслепую бегали по чистому лабиринту в поисках лакомства.

Однажды я услышал:

— Вы пробовали менять еду или видоизменить саму структуру лабиринта? — спросил морщинистый старичок по правую сторону от меня.

— Вы уже говорили это, не помните? — вздохнул усталый ученый слева.

— А изучить или сменить место обитания? — надавливал пожилой ученый.

— Предоставляли самые крысиные апартаменты...

— Знаете, а ведь это проявление осмысленной воли! Судите сами: он не выказывает стремления удрать, но и не ищет еду. В клетке с другими — отстранен, а иногда словно пытается завести с нами контакт...

Как ни пытался ученый просканировать мой мозг, увидеть ход моих мыслей ему явно не удавалось, а я мысленно посылал сигналы в духе «привет, как дела?». Ученый не слышал и продолжал:

— Впрочем, весьма примитивным способом. Давайте дождемся нашего коллегу. Он приготовил для нас очередной сюрприз, который сулит большие перемены в поведении этих грызунов...

Вскоре вместе со мною всю группу перенесли в небольшие уютные клетки, где впоследствии я преобразился. Из простого подопытного номер пять я стал Пинтом — большой и милой модифицированной крысой! Нас было несколько, но какие разительные перемены подарил нам их коллега! Мы стали выносливее и сильнее. Срок жизни заметно возрос! Все это из-за каких-то многочисленных инъекций и редактирований генов. Нас рассаживали по клеткам, проводили опыты. Мы почти не старели и всегда были стройными и спортивными. Какие там лабиринты, когда мы научились строить ментальные карты помещений, в которых нас содержали? Постепенно смогли простенько излагать свои мысли. Вот только говорить особо не хотелось, потому что приходилось отвечать на батареи вопросов. Если ты сейчас видишь и слышишь, то что ты видишь и слышишь? О, я вижу ваши огромные халаты и совсем маленькие лысые головы. Спрашивают, где болит, и тыкают в пузо какой-то палкой с черным наконечником. По всей видимости считывающим датчиком и прибором, бьющим легким разрядом тока. Говорю, ток. А что такое ток? Не знаю, услышал меж реплик, когда показывали на наконечник палки. Нет, — говорю, — не ток, но щекотно. Ах, тьфу ты! Больно!

Справиться с болью сложнее нескончаемых попыток самостоятельно разобраться в ее причинах и запутанных путях. Неприятно понимать, что попадаешь из одного лабиринта в другой. Никто ведь не рождается подопытным, верно? Но почему тогда Кхорки и Здубик умерли от тяжелейших нагрузок? Потому что нужно узнать предел наших новых сил. Разве это причина? Мы не могли сказать «нет», так как не знали о возможности отказа. То есть, «подопытными крысами» будут считаться не способные воспротивиться внешним условиям, если они не знают о самой возможности дать отпор? Кто в таком случае несет ответственность за неудачи? Понимаете, о чем я? Буду рад, если сможете объяснить, потому что пока выходит следующее: мои друзья умерли ради неточных формулировок! Снова эмоции. Извини, никак не привыкну...

Чего говоришь? Нормальные имена, не придирайся. Был там среди воспитанников ученых один Гри...сбор. Это имя вообще? Зубы сломаешь. Прошу, сделай милость, не сбивай меня, когда я повествую! Спасибо. Так вот... со временем я начал вспоминать все, что было со мною ранее, и пытался осознать, что было после модификации. Чудовищные воспоминания маленькой крысы...

Когда я был «обычным», всех помещали в какой-то прозрачный ящик с ведущей к выходу под потолком лестницей. Выход, подобно вентиляции, небольшим коридором огибал ящик и опускался под углом на дно соседнего резервуара. Его до середины наполняли водой. На стене резервуара с водой размещалась кормушка. Мы могли подплыть и забрать из нее свою пищу, но, чтобы съесть ее, нужно было вернуться на твердую поверхность, ведущую в главное помещение. Ничего сложного в том, чтоб доплыть и забрать еду не было. Сложности начались позже. Вскоре среди нас сформировалась своего рода иерархическая система, где кто-то самостоятельно не плавал, а отнимал еду у входа к первому ящику. Какое-то время это всех устраивало, но вскоре стало ясно, что так себя не прокормить. Я начал проводить вылазки самостоятельно. Чтобы не делиться пищей — съедал ее по пути, а после защищался от грязных лап потенциальных разгневанных тиранов. Этого ученые и ждали. С меня стали брать пример. Тогда и зарождались первые признаки вражды. После опытов с моим организмом «модернизированных» решили воссоединить в одной клетке и повторить эксперимент.

Доктор посадил в испытательную клетку двести крыс. Думаю, дальше нетрудно догадаться, что произошло? Просто представь двести перемешанных между собой грызунов, среди которых была модернизированная элита. Сначала все повторялось, как и в прошедших экспериментах. Я уже знал, что делать, но в рядах моих сородичей было множество неопытных новобранцев. В клетке воссоздался тот же порядок, что и ранее, но со временем он перерос в узурпацию нами привилегированных мест в статусной иерархии. Решили, так сказать, демократически, что нам и быть во главе, коль мы и сильнее, и умнее. Кто же знал, что появятся первые протестующие? Кто же знал, что дойдет до первых суровых наказаний? С ужесточением мер для защиты устойчивой стратегии росла и волна недовольных. Вскоре она превратилась в живой океан агрессивно настроенных крыс. Переворот. Мы дрались всю ночь. Утром в клетке лежали бездыханные жертвы нелепой бойни, а в крысином сообществе, чьи ряды вскоре я покинул, сформировалась новая, но похожая система подчинения. Бровски встал во главе...

Особо выдающихся и сильно раненых, подверженных модернизации, ученые вытащили на принудительное лечение. Это стало моим спасением — главного «глупца» по завершению истории все-таки спасли и подлатали. В клетку я не возвращался, поскольку мое развитие на фоне остальных дало еще большие плоды. Да и не хотел бы я пребывать в царстве, где правит глупая толстая крыса. Я вырвался в лидеры. Ученые стали относиться ко мне снисходительнее. Предоставляемая информация из книг и различных информационных носителей наполняла меня, как та вода из резервуара, заполняя крошечный мозг обилием символов и значений! Благодаря научным методам обучения я стал тем, кого приручило человечество. Остальную «элиту» оставили для проведения последующих экспериментов. Несмотря на энтузиазм ученых, подопытные не достигли моих результатов. Я согласился сотрудничать с людьми и помочь обучать модернизированных крыс. Я объясняю им, что есть ученые, предоставляющие те или иные блага, и есть вторая сторона, которой эти блага предоставляются. Вторая сторона делится на три условных лагеря. Есть те, кто находит мышеловку с сыром и, воспитанные учеными, зная нужные уловки, достают сыр и выживают — есть и другие, которые, оказавшись слабее, погибают в ловушке. Так происходит отбор и достигаются цели науки и нашего общества. Но есть третья категория, которая не считает благом то, что находится в ловушке. Непонимание достижения блага через самопожертвование обесценивает само благо и лишает его всякого смысла. Сомнение останавливает их в лабиринте, где приходит осознание себя. Они говорят, что больше не будут играть по нелепым правилам. Таких крыс либо убивают лично, поскольку грызуны без проблем обходят нехитрые ловушки, либо сажают в клетки, где проводятся эксперименты, изменяющие их суть. Процесс проходит под строгим надзором, так как заранее никогда неизвестно что произойдет с испытуемым. После всех выполненных процедур крыса «свободна». Именно этим мы с вами здесь и занимаемся, друзья мои, — ищем и пытаемся познать настоящую свободу...

Сейчас я полноценно осознаю, для чего над нами ставились и ставятся по сей день зачастую необдуманные, но порой и крайне полезные опыты. Мы во многом похожи. Вы, люди, хотите изменить мир под личные нужды, но иногда задумываетесь о своем внутреннем развитии. Когда это происходит, нужен кто-то на ком можно практиковаться. Ваш организм — это комнаты, чердаки и гаражи, которые нужно приводить в порядок, не забывать вымести осевшую, скопившуюся пыль. Вы поддаетесь ремонту и модификациям, но мне интересно, почему вы постоянно говорите себе «стоп». Наши тела генетически модифицировались в то время, пока вы, рассуждая о возможных переменах, начинали грызть друг друга этикой и нецелесообразностью эксперимента. Нас много, у нас нет прав. Нами легко манипулировать. Но мы, как и вы, можем сеять чуму и разрушение. Наделите всех нас разумом, — и мы прогоним вас под землю. Исходя из этого, могу предположить, что вы боитесь скорых перемен человечества, поскольку, подобно нам, создадите очередную разрушительную систему из привилегированных. Вы не можете сделать всех равными в своих животных инстинктах и человеческих правах. Межрасовая, политическая, национальная, религиозная война — это только малая часть олицетворения человеческой глупости. О какой колонизации планет может идти речь, когда даже жители одного и того же города желают стереть друг дружку в порошок? Но вам мало одной. С другой стороны, скажите, какой толк бояться будущего, если оно все равно наступит? Не разумнее ли идти навстречу? Пользоваться его благами, невзирая на то, что оно может стать разрушительным? В конце концов вы сами решаете, какой путь простирается перед вашими ногами: светлый или темный, спасительный или губительный. Глупо бояться не заарканенного времени — стоит опасаться амбиций тех, кто хочет подмять время под себя...

***

Диктофон все еще работал.

— Ваши подвиги превосходят мои скромные возможности, — взгляды профессора и правда кажутся мне уникальными и неподдельными; он вынужденно помещен в эту искусственно созданную среду, в маленький рай, который с самого начала не был его местом обитания, чем и импонирует подобным «подопытным крысам» в лабиринте Родителей.

— Ваши мотивы говорят иное.

— Что вы имеете в виду?

— Ваше поколение способно на большее, но вы боитесь собственной мысли. О чем подумаете, так о том, что я — крыс. Откуда мне знать, что правильно, а что нет? А вам самим-то известно? Ваш народ всегда исследовал, проводил опыты... а для чего? Для очередного триумфа своего эго? Получилось, произвели фурор. Вся планета теперь терпит последствия вашей безрассудности...

— Разве мы виноваты в ошибках Родителей?..

— Все вы на одно лицо. И это не провокация. Все живое проходит одинаковые круги на пути к пониманию своей истинной цели. Родители, дети... Какая, впрочем, разница? В очередной раз поиграли в создателей, так держите ответственность. Подбери челюсть, венец творения, работай дальше! Нет, поймите правильно, я не сержусь. Не обращайте внимания на брюзжание ветерана гуманных экспериментов. Все чего-то опасаются, осторожничают. Я вот боюсь, что однажды меня насмерть заклюют птицы. Только не спешите нести «сенсацию» в массы...

— Уже вижу заголовки завтрашних новостей: «ученая крыса боится атаки с воздуха».

— Все верно, — профессор рассмеялся.

— Вам есть, что добавить?

Он почесал лапкой растрепанную усатую мордочку и сказал на прощание:

— Мораль на самом деле простая. Вам уже давно пора понять, кто вы есть и чего хотите от себя. Пора встать посреди лабиринта и подумать, что делать дальше, пока чьи-то могучие руки не раздавили вас за ненайденный в мышеловке сыр...

Одни из похорон

Атриум.

58-ой год после ухода Матери.

Сегодня выпал первый крупный снегопад и протянул городу спасительную руку. Наступил долгожданный перерыв от аномального дождя. Больше не нужно ломать голову над выживанием под обезумевшим небом и облачаться в бронекостюмы — латы нового поколения, доступные зимой в подпольных магазинах чуть ли не в полцены. Народ, кажется, начал приходить в себя. Взрослые выходили с лопатами во двор и прокапывали в снегу тропинки, а дети беззаботной гурьбой выскакивали из домов перекидываться снежками. Они были равнодушны к холодному ветру, и на морозе щеки ребятни быстро покрывались гранатовым румянцем, словно прятали за собой миниатюрные звезды.

Прошлые сезоны снег редко шел крупными хлопьями, и многие в городе снова подумали, будто он не задержится надолго. Но нынешние сугробы пролежат дольше обычного, склоняя голые ветви деревьев до самой земли. Потом снова наступит оттепель и принесет разрушающие радужные дожди и ураганные ветра, которые пройдут по всей долине и повредят еще не одну залатанную кровлю, а пока синоптики Атриума заверяют, что природа постепенно приходит в норму. Чуть ли не из каждого окна доносились благоприятные прогнозы:

«Учитывая спад от начала Катастрофы, годовые нормы осадков в течение следующего десятилетия повысятся всего в два раза! То есть разница составляет целые пять баллов против устоявшихся за последние два десятка лет семи баллов. Разумеется, прогнозы не могут гарантировать стопроцентной безопасности. Их нельзя считать окончательными, ведь некоторые аномальные области не поддаются точному измерению, но существует положительная прогрессия — и это факты!».

Еще они говорят, что бронекостюмы отправятся на свалку истории, как символ противостояния аномалии. Правда, когда большую часть года приходится искать спасение в настоящем, просто оставаться на месте, не делать резких движений, не думать о плохом, оставаясь спокойным — начинаешь по-философски скептически относиться к подобным прогнозам.

Одним зима принесла покой и духовное очищение, а другим в двери постучала скорбь. Убийственно бледная на фоне елей, она будто стояла, подняв меч в немом почтении убиенному воину. Она объяла всех странной снежной тишиной и наблюдала, как в карнавале узорчатых снежинок несли смолисто-черный гроб. Его пронесли мимо гостей, провожающих Самуэля Тэйта в последний путь. Люди всхлипывали, тихо перешептывались и стряхивали с одежды скопившиеся снежинки. Некоторые открыли зонты, а женщины плотнее закутались в шали. Где-то поодаль гудела молодежь, которая пыталась превратить происходящее в антиправительственную манифестацию, чтобы отдать долг писателю, как пострадавшему за политические убеждения. Вскоре подоспела полиция и угомонила активистов, все-таки разрешив им остаться до завершения церемонии под своим присмотром.

Проститься пришли жена, родные, близкие друзья и коллеги. Кто-то явился по первому звонку вдовы, а кто-то, ужаснувшись от присланной вести о смерти товарища и коллеги, с горечью в сердце поставил галочку в своем заполненном журнале встреч.

Самуэль вел тихую размеренную жизнь чудака-отшельника, но работа над книгой помогла ему превозмочь свое отчуждение и довериться людям. За последние несколько лет с ним произошло много перемен. Например, Самуэль стал более внимательным слушателем, поскольку старческая апатия, вызванная постоянной цензурой его книги, совсем пропала, и он стал чаще выражать свое мнение в колонке местной газеты.

Писатель познакомился со многими интересными людьми, среди которых была популярная поэтесса Кайя Касперсен. В свое время она дала ему несколько теплых и строгих рецензий, а теперь скорбит вместе с остальными. Еще тут был один из его давних друзей — Анри Хольтен. Самуэль считал его человеком сложным, даже несколько артистически трагическим. Несмотря на это, они очень подружились. Тэйт проникся к Анри глубоким уважением, поскольку именно он в юношеские годы поддержал его настырную идею о создании журнала под названием «О земном». Самуэлю было всего двадцать, и его инициативу ожидал неминуемый провал. Тем не менее, именно при поддержке Анри он впервые задумался о создании будущей рукописи.

После отпевания гроб опустили в могилу. Первой для торжественной речи и поминального слова вышла жена писателя. Когда она подошла к микрофону, прозвучали слова прощания: очень красивые и трогательные. Толпа ответила аплодисментами. Она передала слово старшему сыну, который в это время горячо спорил с коллегой отца, драматургом Витте Соном, и одним из активистов. Натаниэль откликнулся не сразу, но через несколько минут занял место подле матери. Он выглядел раздраженным, взгляд его стал надменным и не добрым.

Он начал свою речь:

— Отец с детства оказался в трагической ситуации и был не слишком везучим писателем. Быть везучим в наше время — не самая большая победа, но он мог опираться на факты, а с ними — в общем и целом — жить порядочно и достойно. Но ему недоставало смелости признать очевидное — болезнь, которую он искал повсюду, но только не в себе. Возможно, благодаря этой истерии на почве Родителей, ему и удалось передать искреннюю, а оттого не менее инфантильную надежду на будущее. Но и ее хватало, чтобы действовать вопреки окружающей среде...

Гости озадаченно переглянулись. В дальнем ряду ясно прозвучало: «Позвольте объясниться!», но никто не двинулся с места.

— Вам не нравятся мои слова, но я...

На этот раз чей-то женский голос воскликнул: «Ну как же так!»

— Слушайте, — резко сказал он, — отец разделял мои сомнения. Мы особо не говорили об этом, но для меня это очевидно. Он боялся войти в эту густую тень из-за несовместимости представлений о себе. Разбередить эту рану означало оторвать себя от Родителей, признать неполноценность своего труда. Такого кощунства он не мог себе позволить...

Некоторые гости поднялись с кресла, собираясь, по-видимому, осудить выступающего, но под строгим взглядом вдовы немедленно сели на свои места.

Натаниэль поблагодарил мать и продолжил:

— Когда-то наши дети дадут оценку прошлым поколениям и придут к мысли: вся эта история и обычаи, и правовые формулировки Родителей — просто пустышка. Попытка оправдать себя. Все мы знаем, что произошло потом... Вы сопротивляетесь, потому что ощущаете перемены, которые вырастают и не подозревают о том, что растут. В одно мгновение эти дети, которых вы пытаетесь приручить, сделают столько, сколько вы не решались сделать на протяжении десятилетий...

Невысокий пухленький человек лет сорока на вид, с кирпично-красным лицом, стоял поодаль сцены и выкрикивал: «Прекратите нести вздор, юноша. Полиция, что с вами стряслось? Он ничем не лучше этой дикой своры со своими игрушечными кандалами! Сделайте что-нибудь!»

— Господин Витте! — окликнул его Натаниэль. — Господин Витте, если Вы меня не понимаете, меня поддержат другие. Не только «дикая свора», вот увидите. Если для реализации надежд моего отца нужно обрушить еще одну стену, я сделаю все, чтобы ее снесли.

Под жидкие аплодисменты и куцые выкрики Витте, сын возложил на грудь покойного исписанный по обе стороны лист бумаги — страницу из черновика отцовской книги, а поверх листа — писательское перо. Потом подошла дочь Самуэля и аккуратно положила в гроб маленькое украшение, которое она сделала сама — маленькие плетеный браслет, какими в старые времена обменивались первые предки. Она читала об этом в каком-то учебнике, который в свое время отец смог выторговать у старого знакомого.

Спускаясь со сцены, Натаниэль еще ловил на себе неловкие взгляды гостей и полиции, но Анри тут же подскочил, нарочито громко отблагодарил его и, подхватив под локоть, повел знакомить с наиболее лояльными коллегами, приговаривая: «Вот в каком мире живем, молодой человек! С преступностью бороться надо!». Старый товарищ отца всегда видел в сорванце большой потенциал. Как-то он сказал молодому Натаниэлю, что тому дорога в политику. Самуэль тогда здорово разозлился на друга: «мой сын не будет бандитом». На что Анри ответил: «Я и не говорил, что он будет бандитом. Я сказал, что он будет таким, как ты».

Церемония окончилась. Семья Тэйтов выслушала прощальные речи и отправилась домой. Они дошли до конца улицы и свернули за угол, и сквозь шум улиц вслед им доходили нежные, веселые детские голоса, насмешливые и растроганные.

Атриум праздновал приход зимы.

Крепкие узы

«Открой глаза — там новый мир!»

Джордан — основатель церкви Родителей.

Цатрих.

96-ой год после ухода Матери.

Силами ведущих держав со стартовой площадки космодрома «Прагос» совершился первый успешный запуск непилотируемой ракеты-носителя «Ориентир». Космический центр Атриума уже начал фантастическое представление с салютами, а мне вот-вот придется покинуть родные улицы Гринсборо в разгар ночных празднований. Зато никто не обвинит в невыполнении обязанностей. В них входит необходимость срываться с места и быть социально беспристрастным. Мне это не нравится, но сквозь ночные хайвеи добираюсь до вокзала и, не меняя ипостаси разгоряченного журналиста, пышу желанием оправдать издержки поздних переездов. В такой профессии нужно поддерживать самоуверенность (исключающую хамство), надежду на хороший исход встречи. За двенадцать лет практики бывали случаи, когда об отмене встречи никто не предупреждал. В итоге придумываешь с командой «сенсацию» на ходу. Социальная приверженность не создана для журналиста, но начальство всегда заставляет придерживаться установленных правил.

Останавливаюсь в одном из трех городов, расположенных в центральной области. Цатрих стоит на холмистой равнине, а с юга и запада упирается в глухие леса. Город немноголюден и представляет собой пару длинных дорог, пересеченных множеством крошечных улочек с домами из обожженного кирпича и песчаника. После перрона первым делом посещаю заведение, считающееся местной достопримечательностью; там пекут лучшие пироги во всем регионе и продают вкуснейший грог. Сажусь за первый попавшийся на веранде столик и беру «Очевидный заказ» — это официальное название традиционной выпечки и горячего напитка. К заказу предоставляется газета. Кто бы чего ни говорил, но здесь знают цену хорошему времяпрепровождению. Читаю.

«То, что ракета не рухнула при запуске, уже можно считать успехом», — с усмешкой говорит заместитель директора Космического центра Атриума господин Лиам, — «но „Ориентир“ справился со своей задачей героически — полноценно покинул орбиту! В скором будущем мы направим соответствующие силы на развитие беспилотного и дальнего исследования космоса. Цели, о которых ранее могли только мечтать, будут достигнуты», — обещает господин Лиам.

Посредством налогов и казенного имущества? Скоро всем нужно будет затянуть пояса. Допив бодрящий напиток и доев выпечку, поспешно покидаю заведение. На улице слякотно, поднимается туманный ветер. Застегиваю пальто, плотнее обвязываю шарфом шею и иду поодаль покосившихся домишек. Не наговариваю ли я? Мир действительно перевернулся с больной головы на кривые ноги, как говорил один писатель, но недалек день, когда эти самые спички и вовсе откажут. С другой стороны, в голове осели слова профессора: «Какой толк бояться будущего, если оно все равно наступит?»

После недолгой прогулки без труда отыскиваю то, ради чего проделал десятичасовой путь на поезде. На небольшом пустыре разлеглись дремлющие, заросшие зеленью развалины, некогда бывшие частью храма...

Церковь прямоугольной формы, над притвором расположена башня. Ранее от пола и до колокольни было метров сорок, но колокольня и пристройки сильно повреждены, отчего складывается впечатление сжатости здания. Словно оно боится и прячется от чего-то. Основная часть внешней поверхности церкви выполнена из рыхлого песчаника, в результате чего многие элементы оформления сильно пострадали от времени; украшения ее включали различные арки, каменные узоры, обрамляющие немногочисленные порталы. Где-то по бокам уцелел декоративный мотив в виде глухой аркады. Я прошел внутрь, где обнаружилась большая коллекция потрепанных ковров. Вряд ли они были ценными, если еще покрывали пол. На входе и на хорах здания стоял бюст Джордана — основателя церкви. На хорах отсутствовал орган, но не покидало ощущение, что вот-вот он заиграет диафоническим созвучием, отскакивающим эхом от уцелевших стенок. Также внутри было возвышение, на котором высился каменный алтарь. За ним располагалась поблекшая фреска, чьим сюжетом является первый приход Родителей к первородным детям.

За алтарем стоял одетый в парчовые одеяния мужчина. Он был низкого роста, с редкими светло-русыми волосами. В руках держал обычную трость. Мужчина услышал шаги и нерешительно повернулся ко мне лицом. Оно было широкое и круглое, покрытое глубокими морщинами.

— Доброго дня, преподобный, — говорю я, удостоившись взгляда пастора.

Дрожащими пальцами он провел по воздуху, вырисовывая венец. Старинное приветствие служителей храма символизирует созвездие, которое, согласно легенде, однажды выведет «сыновей» из лабиринта катастроф, освещая им путь.

— Вы здесь один?..

— В каком-то смысле, — рассматривал он меня с любопытством.

— Я журналист...

Лицо священника осветила улыбка, он сказал:

— Сюда больше не приходят случайно. Отвечу на ваш вопрос: никого более вы здесь не найдете. Я помню, мы договорились о встрече. Так чем могу оказать помощь?

— Меня интересует жизнь последователей церкви Родителей, и простите, что сразу к делу, — начал оправдываться я, тут же спохватившись, но пастор понимающе кивнул.

— Все поросли зеленью, как и развалины храма. Я довольно стар, мне сложно ухаживать за ним, — он подвигал тростью в доказательство слабых ног. — Так откуда вы? Кажется, я отвлекся...

— Я говорил, когда связывался с вами, но мне несложно напомнить. Собираю материал о Родителях от уцелевших последователей культа Матери. Редакция в Атриуме. Не думаю, что ее название многое скажет...

— Так и есть, но почему именно здесь?

— Разве не здесь была одна из самых непоколебимых организаций, чьи последователи отстаивали веру в Родителей? — вскинул я руками, словно пытался охватить руками весь зал. — Мне сказали, что здание еще стоит и посещается. Вскоре я разузнал о вас и...

— И вам повезло, что встретили такое ископаемое.

— Смех над собой — признак зрелого ума, преподобный!

— Церкви больше нет, и я никакой не служитель, но мне все же нравится находиться внутри старых стен. Если уж смеяться, то пусть подхватит эхо — изрек он риторически, и повел к скамьям.

***

Бывший служитель церкви назвался Густавом. Мы присели на жесткие скамейки. Многие из них покрыты коркой пыли. Церковь пахла ветхой старостью, и все было словно пронизано призрачными ароматами благовоний. Они были и в воздухе, и осели вуалью на стенах, и пропитали тусклую драпировку. Еще пробивался запах цветов, цветущих желтыми и фиолетовыми лепестками. По-видимому, священник когда-то посадил здесь цветы, чтобы хоть как-то отложить медленное угасание храма. На фоне хаотично разросшейся травы эти якоря жизни выглядят по-особенному одиноко, что весьма свойственно духу монашеского аскетизма. Кто знает, о чем запахи напоминают Густаву. Во всяком случае, я спросил о другом:

— На протяжении многих столетий Цатрих был средоточием последователей церкви Родителей. Неужели в городе не осталось почитателей Старой веры?

Священник не раздумывая ответил:

— Вопрос не исключает сам себя? Мы не считаем друг друга староверами. Зерно любой веры — единство, так что нынешнее поколение и мы — последователи одной веры, но молодое племя отнекивается от имени Матери и Отца, следовательно, и от собственного имени. Раньше город действительно населяли люди, среди которых было много последователей, но, как некогда выразился Гинсбург, один из толкователей Матери: «Цитадель пала, с нею пали и целительные чары Матери». В какой-то степени «крушение» пошло на пользу...

— Что вы имеете в виду под «пользой»? — клюнул я на приманку, которую пастор ловко подсек.

— Мать отсеяла зерна от плевел, если так можно выразиться.

— Иными словами, своим уходом она отделила истинных последователей от общей массы?

Он кивнул.

— Но зачем? — задал я закономерный вопрос.

В голове появился маячок, подсказывающий деликатно подать вопрос под иным ракурсом. На последний вопрос Густав добродушно ответил: «на то, вероятно, воля Матери». Профессиональное чутье или проблески разума подсказывали о нежелании Густава делиться своими соображениями. Так что я продолжил:

— Что можете рассказать о положении церкви Матери на сегодняшний день?

— Церкви больше нет, осталась вера в, как вы выразились, старых богов, которых такие как я, в отличие от новой власти, видят живыми и чувствующими прародителями человечества, но не как высшую и справедливую силу. А нас совсем мало...

— Разве справедливость — не долг Родителей?

— Справедливость ли строится на объявлении нас сектантами? Больше людей не сажают в «Паутину» и не обезглавливают посреди площади, но по-прежнему сносят храмы. Нас это не волнует — вера живет не в каменной кладке...

— В том числе и вера в Отца?

— Бог — тот, кто является отцом ребенка, — лаконично обрубил он.

Я продолжил напор, неудовлетворенный ответом:

— Даже после ухода Матери и совершенного им впоследствии... решения?

— Однажды я прочел работу Дуплера, он точно выразил мотив, о котором молчал Отец: «теперь я стану одной плотью со всем, что сотворил, сотворю и с семенем вашим». По крайней мере, мне кажется, что я понимаю, чего Отец хотел. Думаю, он получил то единство, которое жаждал, пусть даже ценой отнятой у себя самого жизни...

— Признание собственной слабости означает проявление силы?

— Я признаю Отца и Мать, какими бы они ни были, поскольку их решения непредсказуемы в отличие от моих ожиданий, но были те, кто лично лицезрел слабость Отца и уход Матери — они сильные люди, которые могут отречься от обоих, но не потерять веру...

Ответ меня удовлетворил полностью, хоть он и не был прямым и однозначным, но я сменил тему.

— У меня вопрос личного характера, — говорят, что это «грязный» прием в журналистике, но так легче выудить больше информации, надавив на человечность, — можете не отвечать, но я считаю нужным озвучить его — это важно лично мне. Прямого контакта с Матерью вы не имели, поскольку не принадлежите к «покинутому» поколению, так почему, как бывший церковный служитель, верите в Родителей?

— Вы хотите узнать о той силе, которая меня удерживает, но боюсь разочаровать, потому что вам стоит самому найти ответ. Мое наставление покажется моветоном, но задайтесь вопросом, что представляет из себя нынешнее верование; если ответ не придет сам собой, то пути к нему для вас пока закрыты...

— Абстрактный ответ играет на любопытстве, что идет против отвечающего. Вы же понимаете это?

— Я не понимаю, но наблюдаю, — коротко ответил Густав.

— Значит, вы нашли что-то в себе, что неразрывно связывает вас с прародителями, — решил резюмировать я, поскольку старика, как мне показалось, настораживает мой менторский тон. От этого он сильнее закрывается и уходит от ответов.

— Именно так, — подтвердил он.

Снова не хочет идти на контакт, словно почуял в моих словах некоторую фальшивость. Я бы не сказал, что мне нет дела до того, о чем я беседую, но иногда профессия берет верх над человеческим естеством. Как священники умудряются почуять это? Тоже издержки профессии?..

Пора начинать следующий блок вопросов, решил я:

— Создаются новые религиозные течения и представления, которыми новая власть замещает истории о Матери и Отце. Почему идет отрицание культа Родителей в пользу поспешно сколоченных богов? Приживутся ли они?..

— Власти угодно скомпоновать мир в соответствии со своими империалистическими представлениями, условиями рынка. Об этом хорошо писал Натаниэль Тэйт в монографиях. Не скажу ничего нового, мои мысли полностью повторяют его мировоззрение. Скоро новое поколение станет свидетелем чего-то громадного и непоколебимого. Новая «вера» будет лишь строительным материалом...

— Вы знакомы с литературным наследием Тэйтов?

— С ним каждый знаком, — ехидно ответил Густав, — и я беспрекословно верю Натаниэлю, но мне ближе его отец — он ностальгист, не из касты священников или ученых господ, несмотря на то, что был достаточно набожен и начитан. Я тоже много ностальгирую, и чувствую родство с ними обоими. Иные мне перестали быть братьями, коль отказались от своих корней. Самуэль же видел и Мать, и Отца воочию — у меня нет причин не верить этому человеку. Как и его сыну, которого он отлично воспитал...

— Мы живем в темные времена?

— Сейчас появилось множество «заблудших», — согласился преподобный Густав.

— Я не совсем понимаю, кто они, — и это правда, так что выдался хороший шанс пополнить собственный багаж...

— Они, как и мы с вами, больше тоже не понимают этого.

— И все же?

— Что ж, — оживился старик, — я помню одну пожилую женщину. Она жила на ферме, которая стояла ближе к югу, где раскинулся густой лес. Люди были поражены, потому что женщина не слушала ни своих немногочисленных соседей, ни таких как я, и говорила нечто в духе: «Он по левую руку, а другие из темного языка Его. Теперь мне ничего не нужно! Каждый вечер — извращение у ног Его».

— Поразительно, но о ком она говорила?..

— Кто знает, — пожал плечами священник. — Идолопоклоннический соблазн смертоносному ложному идолу? Некто проник в людей, и они не могли разрушить возникшую нервозность. Как утверждали местные и даже приезжие врачи, это не продукт психики, а, стало быть, «Новое время» породило пока еще неизвестного...

Он осекся.

— Бога из космоса? — решил я разрядить обстановку, но старик напротив на долгое время погрузился в размышления, после чего рассказал мне, что однажды из глубин мироздания Мать спустила к первородным людям четыре Созвездия...

Первые столетия люди были слепы и глухи, они полностью зависели от Родителей и не могли выжить без заботы. После Родители не вмешивались, но помогали, посылая своих посланцев, чтобы наставлять людей в распознавании плохого и хорошего, опасного и безвредного; когда дети встали на ноги, Мать спустила с небес четыре Созвездия и дала им наказ предупреждать, возражать и просвещать неразумных детей. Созвездия понимали, что не могут явиться в своем истинном обличии, поскольку люди были суеверны и боялись чудовищ из тени, так что не стали поселяться в городе, а каждую ночь являлись в городах и деревнях мира по одному и, притворившись путниками, торговцами или фокусниками, внедряли истории, которые облагораживали умы первых жителей планеты. Часы рассказал о создании и строении вселенной. Оракул, согласно преданиям, поведал о существовании и любви Родителей. Голубь восхвалял благодетель и дух, а Треугольник научил их законам и правилам. Так пускала корни легенда, ставшая впоследствии религией, которая от века к веку пополнялась и видоизменялась, доходила до следующего поколения. Неловкие шажки человечества становились увереннее.

Священник поделился и официальным мнением, что основателем первой церкви было одно из Созвездий, имя которому Северная Корона. Раньше в этом храме можно было найти бюсты и гравюры с его изображением. После Густав поведал о снизошедших с небес Матери и Отца. Не упустил из внимания даже их пышное золотисто-белое одеяние, состоящее из ветвящихся лент и аккуратных, обвивающих тело лоскутов мягкой ткани. На мой вопрос о достоверности сказал, что это лишь записи и еще раз записи. У людей любовь к приукрашиванию воспоминаний...

Во время рассказа Густав предложил пройтись до каморки в церкви, где иногда отдыхал. В руках у меня еще жужжало записывающее устройство.

— Интересная легенда, — сказал я, удовлетворенный его повествованием, несмотря на то, что многое я и сам уже имел честь прочесть в небезызвестных источниках.

— Версия, — поправил наставительно священник.

Давно меня не поправляли, «подумал я», но священник перебил подступающие размышления неожиданным вопросом, на который я только и покачал головой. Он спросил:

— Вы знаете о люминесценциях? При активном размножении они являются причиной «светящихся» приливов. В это время все животные, которые ими питаются, накапливают большое количество токсинов и умирают. У Голимера из Ордании есть теория, что они стали причиной появления «заблудших» — иными словами, они плод бреда и измененного состояния откушавших зараженной рыбы. Кто-то под действием токсинов говорил небылицы, а кто-то распространял. Некоторые умирали, после чего самого странного на деревне обвиняли в ереси. Но Голимера разбили в пух и прах, посчитав теорию не слишком состоятельной. Время приливов, говорили критики, зачастую не сходится с пиком активности появления «заблудших».

Этого я, если честно, не слышал, — пришел я к выводу, безрезультатно пролистывая в голове имеющиеся воспоминания...

— А что слышали о процессе над искоренением последователей веры и иных еретиков (в том числе и «заблудших») из-за особых погодных условий, возникших после ухода Матери?

— Катастроф было предостаточно, но не понимаю, как связывается радикальность в поведении властей и природных катаклизмов, — засомневался я.

— Поэтому и автора этой теории разобрали по косточкам, но в чем-то он был прав. Первое время в результате аномальных дождей зерно, используемое для хлеба, оказалось заражено бактерией, а после употребления этой пищи люди стали испытывать различного рода галлюцинации...

— Оттуда исток той самой нервозности, о которой вы говорили?

— Как сказать. Люди не могут убить то, чего не могут видеть. Бросают камни преткновения во все сферы сущего, и уже извратили искусство, опорочили веру. Раз Матерь ушла, а Отец молчит, то они подумали, что все позволено. Началось дробление. Большинство людей пришли к выводу, что церковь должна сохраняться как символ этического порядка, но другие решили, что вседозволенность — это отсутствие морального начала. Они и пришли к власти, разрушая институт церкви Родителей как таковой. Философия беспорядка — беспорядок монстра. Скоро не останется никого, кто помнил истинное имя Отца и Матери — будет только страх перед собственными чудовищами...

Я замолчал, обдумывая следующий вопрос, а священник в это время зажигал новые свечи и извинялся за то, что воспринял шутку так серьезно. Небо за единственным окном становилось более хмурым. Влага просачивалась сквозь щели. Воздух раздражал специфическим запахом озона. Я и не слышал, как вдали громыхало. Я продолжил расспрашивать его, на что Густав особо не возражал. Хотя я видел, что он уже устал отвечать на вопросы, но у меня еще есть немного времени.

— Осталось множество великих писаний, которые были спрятаны. Не думаете ли вы, что однажды кто-то случайно отыщет их?..

— Пусть ищут, священники в этом деле не уступают торговцам, прячущим навар на черный день. Кровь к крови, — хохотнул он.

— Что с ними сделают, если обнаружат, например, через сто лет?

— В большей степени это зависит от тех, кто не потеряет бдительность, — изрек он с убежденным выражением лица, в котором теплилась надежда...

— Как не потеряло его семейство Тэйтов? — вставил я вопросительно.

— Я чту их память, но лирическая формула счастья в литературе не выходит за пределы ее рамок. Жизнь устроена по-иному, в ней куда больше иррациональности. Любовь в книгах распланированная, структурная. Но на деле она — облако текучих синонимов, без границ и ясности. Счастье героев в том, что автор знает, где поставить точку — тогда их любовь считается завершенной. Она заканчивается, когда закрывается книга...

— Их любовь фальшива? — удивился я, но пастор предвосхитил мои дальнейшие вопросы и быстро ответил на то:

— Она превоспета, но близка поколению...

Задержав палец над кнопкой «стоп», даю понять собеседнику, что следующий вопрос будет последним. Он выпрямился, словно принимая последний удар в грудь.

— Я догадываюсь, какой ответ последует, но все же спрошу: верен ли был выбор Матери? Ожидаете ли вы ее возвращения? — быстро добавил я, словно собеседник сейчас испарится.

— Все, что могла сделать Мать, — потребовать от нас выбрать жизнь, и, если вы слышали недавнее известие, — помрачнел он, — то должны догадаться о решении человечества. Дальше неразумные птенцы отправятся за удаляющимся образом высшего существа, кем бы его они ни заменили, — поставил точку священник.

***

Вскоре журналистский долг звал меня к еще одному представителю разрушенной «цитадели» веры. Предстоит последняя встреча, обработка и написание материала, но уже сейчас я доволен тем, что смог собрать.

Как прежде не будет никогда — именно на этом сошлись все мои собеседники. Лаконичный и краткий прогноз из списка, включающего и Минхетскую полицию, и государственных служащих Гринсборо, и преподавателей высших и средних заведений Атриума. Иными словами, кого только не было! Но я спрашиваю себя, как и советовал преподобный Густав, а надо ли нам возвращать прежнее и куда-то возвращаться? Зачем срываться по указанию сумасшедшего ориентира в поисках бросившего нас родителя и просить снова взять под крыло «неразумных птенцов»? Не согласен с Густавом. Нужны ли нам Родители? Вот главный вопрос. Один из фундаментальных вопросов, на которые следует ответить философам Ордании.

Подобно ракете, мы сбрасываем ступени и набираем высоту. Так одной из ступеней сгорели в атмосфере Старые боги, а другой — лирический аскетизм брошенного поколения. Мы не ищем образ Матери — мы в борьбе за новый ориентир, который неизбежно породит новые поколения, верующие в своих идолов. Но все это новые попытки долголетних поисков. Однажды мы поймем, в чем заключается их цель. Мы сможем признаться самим себе в чем-то важном и страшном. Пусть этим страшным признанием будет нереальность Материнских и Отцовский поступков. До тех пор остается надеяться, что где-то в глубинах космоса мы не наткнемся на женский силуэт, который в слезах кинется обнимать своих выросших до неузнаваемости детей, так и не усвоивших преподанный урок. Но все это будет потом...

Одна из версий

Когда-то давно...

На интерактивной голографической панели космического корабля «Ординар» отобразилась трехмерная мини-карта с подсвеченным участком сектора «Триады». Напротив дисплея сгорбился взъерошенный Витторе Порта. Он повернул голову и посмотрел на стоящего рядом диспетчера:

— Сколько нам еще лететь? — на плече его рабочего комбинезона вышиты итальянский флаг и аббревиатура «EE» — сокращенное обозначение «electrical engineer».

Пальцы навигатора лениво опустились на клавиатуру бортового компьютера:

— Примерно через восемьдесят часов будем на месте.

Из-за пилотного кресла выглянула ярко-рыжая макушка Сары:

— И куда ты все время торопишься?

— Я не тороплюсь. Меня все время кто-то торопит. Надоел этот корабль, — ответил Витторе.

— Думаешь, на «Экваторе» тебе дадут отдохнуть?

— В любом случае, — бросил Витторе, — мне нужно срочно увидеть новые лица, чтобы не тронуться умом. Сперва нам вместе еще не меньше месяца торчать на Станции...

— «Правило пятое — никогда не отрываться от коллектива», — процитировал диспетчер вызубренные из кодекса поведения экипажа установки.

— Конечно, я все это знаю, — Витторе небрежно махнул рукой, — но иногда стоит менять декорации. Просто хочу сказать, что целесообразнее посадить корабль прямо на плоскогорье в районе кратера «Флана», а не лететь на чертову Станцию. Твердая земля под ногами, а не три дня анабиоза — вот что мне действительно нужно, — в доказательство он потянулся, хрустя суставами. — По крайней мере, так говорит Док.

— Мы давно в пути. Пару месяцев ожиданий — не приговор, — ответила Сара.

— Толку с тобой спорить, — сказал Витторе и отвернулся от нее. — А ты чего молчишь? — обратился он к навигатору.

— Не приплетай меня. Не я дал установку на это направление, не мне и отменять ее. У тебя работы нет?..

— Нет. Может, хотя бы переключимся на скоростной режим?..

На верхнем коммуникационном экране появился невысокий худощавый американец. Несмотря на телосложение, в нем чувствовалось несколько надменное достоинство и какая-то волчья сдержанность.

Итальянец мигом переключил внимание на изображение командира:

— Наконец-то. Скажите что-нибудь приятное?

Рэнди Риз коротко кивнул инженеру и отдал команде приказ:

— Отключите автоматическое регулирование скоростей и внесите коррективы по маршруту. Если понадобится, увеличивайте скорость. Поступили новые сведения от Гэндзи. На Станции какие-то проблемы. Радуйтесь, Витторе — мы будем на «Экваторе» раньше положенного срока...

***

На возвышенности раздвоенной реки, которую местные поселенцы называли «Прядями Валлы», — в честь легендарной прародительницы, — в беспорядке стояло два десятка бревенчатых домиков и сараев с жердями для сушки снопов. В деревне царили веселье и свобода — намечалась свадьба, и все постепенно украшалось цветами и зеленью, знаменуя долгожданный въезд молодых в новую избу.

Соседи и подружки спешили поздравить невесту, но дома ее не обнаружили. Родители сразу поняли, что произошло, и дали наказ отыскать сладкую парочку и отвести обратно в деревню. Позвякивая перстеньками и разноцветными гладкими стеклышками на груди, подруги невесты выбегали из дома на поиски пропавшей суженной и будущего мужа. Вернувшись, они сказали, что никто никого не видел: «И жених и девушка все время куда-то исчезают!», — сетовали они.

А у края взгорка уводил в вековую рощу, которой почти не касался топор дровосека, очень крутой склон. В этой роще был глубокий грот, вокруг которого громоздились огромные валуны. Из грота, меж камней, вытекал источник с прозрачной водой.

Здесь, в прохладе грота, и проводили время наедине с собой влюбленные.

Она пахла пионами и цветущей белой шелковицей. Сидела слева от него, соприкасаясь бедрами и ладонями. Сквозь полотняную одежду он чувствовал жар ее тела. Когда Зата поворачивалась, ожидая, что кто-то из жителей деревни выскочит из высоких кустов, то грудью немного надавливала на плечо любимого.

Хонаф обнимал ее, смотрел в глаза и, одурманенный ими, думал, что и ее любовь, и ее мир состоят из отражений его самого. Девушка только прятала взгляд и теребила вышитую эмблему на вороте его рубашки — он видел в ее движениях что-то такое, чего раньше не замечал:

— У тебя очень красивые глаза. Мог бы вечно в них смотреть, но ты почему-то все время прячешь их от меня...

— Меня смущает твой взгляд, махой. Он такой...

— Какой, любовь моя? — он поцеловал ее в шею.

— Будто ты сомневаешься во мне.

Хонаф выпрямил спину:

— Совсем нет...

— Мы вторую декаду проверяем свою любовь, и я хочу знать, что она реальнее этого озера или камня, который мы греем своими телами, — сказала Зата и легонько провела пальчиком по его подбородку, увлекая обратно в объятья.

— Она реальна, и это правда, в которую верит Оракул, — он подумал взять ее руку в свою, но она успела резко отдернуть ее. Металлические браслеты на ее кисти бряцали, словно звенел мифический лисий колокол.

— Какая разница, что он говорит? Скажи что-нибудь сам.

— Ты знаешь, с чего начинается утро, любовь моя. С поцелуя. И впредь ничего не изменится.

— Обещай...

— Иначе копье Вола пронзит мое сердце! — дал он слово и закрепил его на нежной груди Заты, и оба потянулись навстречу друг другу.

Близился вечер. Они понимали, что долго прятаться не получится, и лучше выйти до первого крика розового вакаты. Умылись, оделись и по протоптанной ими «секретной» тропинке вернулись домой, после чего обнялись и разошлись по разные стороны.

Хонаф вспомнил, что пообещал отцу посетить Оракула. Сократив дорогу через длинное пересохшее поле, он встретил юного Орабаю, собирающего листья вокруг старого рукха, по которому тянулись тонкие светло-желтые листочки.

— Трудишься ни свет ни заря, ханай?

Юноша, не вставая с колен, кивнул и сказал:

— Господин Хонаф, у меня к вам будет просьба.

— Говори, ханай.

— Господин Оракул послал меня собирать ингредиенты для пуншевого зелья, но в пути мне стало трудно толкать ковару. Вот я и решил сделать вид, что перебираю травы, на случай если учитель станет «подсматривать» за мной, а сам сел восстановить силы, — сказал он, массируя босые грубые ступни.

— Мне толкать ее за тебя, ханай? — надул сердито щеки Хонаф.

— Она битком, горай! — Орабая был совсем еще юноша с длинными белокурыми волосами и зелеными задумчивыми глазами. Он постоянно приходил к Хонафу, еще до знакомства с Затой, и показывал какие-то необычные предметы из своей сумочки, которые он сделал сам или получил от учителя. Хонаф держал их в руках, разглядывал и всегда удивлялся. Они ему нравились.

— А где твоя обувь? — продолжал он.

— Было велено без обуви...

— Учитель будет ругаться, говорю тебе.

— Ага, но он и велел... Хонаф, — не сдавался юноша, — ты все равно идешь к Оракулу, верно?

— Гад ты, Орабай. Но я помогу, а ты взамен обещай, что пустишь мою кровь перед невестой. Обещаешь? А я буду помогать, как смогу.

— По делам и поделом, — вдохнул ученик Оракула и поднялся, опираясь на грубый набалдашник своей кафи, прекрасно понимая, что Хонаф лукавил — доверить кому-то другому провести такую ответственную церемонию он бы никогда не смог.

Они вышли на горную тропинку, по бокам которой стояли редкие приземистые дома с вычурными черепичными крышами хермитов. Над крышами поднимались сизые облака испарений, а над холмами, утопающими в этой дымной синеве, виднелась квадратная надстройка Оракула с большим куполом, вершина которого была отчетливо видна.

Мальчишка шел следом и разглагольствовал по поводу того, как можно провести свободное время за чтением ном, которые у него есть:

— У Оракула есть много ном: «Первобытные предания», «Прошлое в настоящем» и другие. Там говорят о начале устройства мира. Он сам их написал и дает мне читать. Ты знал, что мир был создан в ответ на наши мысли? Ведь не знал, да?

— Нет, — ответил Хонаф.

— Теперь знаешь.

Хонаф вдруг понял, что слишком озабочен событиями последних дней, чтобы слушать россказни юного Орабаи, сияющего от важности своих знаний:

— Это глупо, ханай, не приставай ко мне.

— Почему глупо? — оскорбленный, он надул щеки и встал в позу. Ковара не остановилась, и юнцу пришлось немного нагнать ее.

— Потому что мы не знаем, как было до того, когда не было Оракула. Ни один алхимик не скажет, откуда взялась звезда или ветер, — подумав, ответил горай.

— Оракул и не говорит, что знает прошлое.

— Значит, сам не знает про это, а говорит такие вещи, про которые никто ничего не знает. А как тогда можно узнать про то, что люди видели раньше, ханай?

— Оракул пишет руками Валлы, и ему не нужно угадывать прошлое.

— А вдруг, — продолжал Хонаф, — когда он говорит о ней, он насмехается над нами, притворяется? Почему тогда Оракул говорит, что мир был создан в ответ на наши мысли, если некому было рождать мысль?

— Он знает больше, чем ты, горай, — простонал Орабая, — а ты совсем глупый и вредный, если идешь к нему имея такие мысли в голове.

Хонаф рассердился и использовал единственное оружие, против которого мальчишка бессилен:

— Все расскажу твоему учителю.

— Горааай!

Так и шли, перебрасываясь ничего не значащими фразами и шутками, пока не вышли на полянку перед домом отшельника-Оракула.

В центре стоял высокий, словно высеченный из цельного куска камня, стол и посуда. Но Хонаф никак не мог определить материал, из которого он сделан. Возле него Оракул помешивал то ли суп, то ли какой-то забродивший отвар в нагревающимся котелке. Пахло жутко. Позади стояли домишко и ограда с голубями. Домик на самом деле не походил на жилище Оракула, по представлению Хонафа, но купол с детства оставил впечатление чего-то магического, словно оттуда должно вырваться что-то буйное, почему-то тыквенного цвета и пахнущее смолой.

— Благих знамений, Оракул.

— Рад тебя видеть, мой друг Хонаф, — он поднял палец и нарисовал в воздухе какой-то символ, а потом прикоснулся к виску. — Орабая, а ну выходи из-за его спины! — неожиданно громко сказал Оракул.

Оба вздрогнули, а малыш Орабая аж подскочил на месте и выплыл из-за спины, весь белый, словно чистое полотно мастера Кенаваса.

— Простите, учитель, — простонал он.

— Ты все собрал, что я просил?

— Да, учитель, и коренья деревьев, и красные лилии, и ягоды плодов лакипы.

— А фасоль у господина Дуная ты забрал? — холодно спросил он.

— Да, вот, рядом с ягодами.

— Все-все, молодец, проводи гостя ко мне в дом, — сказал Оракул, оттягивая ученика от скрипучей ковары. — И больше никогда не забывай, а то...

— Знаю, господин Оракул.

Орабая покосился на массивную кафи учителя, отличающуюся от его деревянной, и, проглотив ком в горле, скорее повел улыбающегося Хонафа в избу.

Внутри пахло едой и пылью. В углу стояли полдюжины сосудов с мутной жидкостью, а над столом висел гобелен, изображавший длинный внутренний двор какого-то храма. Такого храма в деревне никто и никогда не видел, а потому думали, что его выдумал сам Оракул, когда его кистью двигала сама Валла.

Оракул суетился. Вздрагивал. Смешивал что-то в супе. Обнюхивал. Качал головой, причмокивал.

Хонаф заметил его нервозность и поинтересовался:

— Возможно зрение подводит меня, Оракул, но вы кажетесь обеспокоенным больше обычного. Что говорят знамения?

— Знамения молчат, ханай. Но ты прав. Сегодня небо кажется менее податливым и горячим, словно на него пролили застывающий мен...

— Вчера я видел разноцветные хвосты за оврагом.

— Верно, вчера сошлись хвостатые перии, а сегодня и ты женишься, юный музыкант Хонаф. Жизнь удивительна...

— Да, сегодня...

— Ты грустишь, друг? — Оракул подлил в чару воды, растворив в ней щепотку тертой пурпурной коленьчехи, и подал ее Хонафу.

Тот осторожно отпил отвар и блаженно прикрыл глаза. Напиток был ароматный, не очень сладкий, но мягкий, — даже не пить, но просто нюхать его было невероятно приятно. Он слегка повертел языком и выплюнул пару травяных листиков:

— Я пришел за советом. Мне кажется, что я иду не к тому человеку... Она увидела в моих глазах отражение густых тропических лесов, я же в ее — свое отражение. Словно я чего-то весь день боюсь. Может, ее...

— Боишься? — рассмеялся Оракул. — Она ласковее любого зверя и краше великой горы Олова, Хонаф. Лучше всех, кого знали небеса. Не говори глупости, а не то накликаешь беду на свою косматую голову.

Орабая, присевший возле Оракула, тронул его за рукав:

— Моя мама говорит: «Не получается — не делай». Отличное правило, правда?

— Интересное умозаключение. То есть, сдавайся, если ошибка идет за ошибкой? Или позволь хищнику съесть тебя, если силы сражаться на исходе? — подловил его Оракул.

— Так мама говорит, — виновато проговорил малыш.

— У тебя потрясающая мама, но ее слова — это всего лишь вопрос того, с какой стороны смотреть на проблему и собственные силы. И ты, друг мой, — обратился он уже к Хонафу, — перестал бы тревожиться понапрасну. Если сегодня звезды не упадут, то свадьба состоится, — усмехнулся он.

— Разве звезды могут падать, Оракул?

— Мы не имеем над ними власть. На все воля всевидящей Валлы, Матери озера нашего и воздуха, что вдохнули в тебя любовь и правду.

— Конечно, Оракул. Спасибо.

— Вот, возьми, — Орабая протянул ему глиняную фигурку в виде чаши с дыркой на дне.

— Что это, ханай?

Оракул цокнул при виде побрякушки:

— Всем раздаривает свои глупые амулеты.

— Он на удачу, — оправдался юноша.

— Зачем тогда нужна дыра, если не терять ее, когда она попадает в чашу? Глупый мой Орабая, все тебе развлечения да небыль, — сетовал Оракул.

Хонаф встал и потрепал мальчишку по голове:

— Ничего, я возьму. Благих знамений, Оракул. И тебе, юный ханай. Думаю, мне пора возвращаться к родителям. Нужно готовиться к церемонии.

— Увидимся на свадьбе, дорогой Хонаф.

— Увидимся, Оракул...

Хонаф покинул избу Оракула и вернулся той же дорогой. Он не ошибся; будущую обитель уже украсили венками, благовониями и цветами. Во дворе собрались певцы и флейтисты, наполняя чаши вином. Гости и близкие выставляли столы и застилали их белыми скатертями. В каждом доме выпекались пиалы, которые вскоре забьют столы, будут делить его с мисками риса, вокатой и речной «ушастой» рыбой задрой.

Уворачиваясь от толкущихся гостей, он нашел свой дом. Отец стоял возле окна, выпрямлял молотком кривые гвоздики в стуле. Он был не один: еще двое товарищей сидели за другим столом, чинили высокую подставку.

— Соизволил домой вернуться, ханай? — встретил сына отец семейства.

— Где пропадал, молодой? Изменял, поди? — ерничал господин Зяр.

— Всей деревней искали по оврагам и бурьянам! — возмутился отец Заты, которого Хонаф надеялся не увидеть близ отчего дома.

— Прости, папа. И вы, гости. У меня были дела по пути...

— Какие могут быть дела, когда мою дочь давно нарядили в платье?

— Прятаться от ее подружек, господин Комай? — предположил Хонаф, перенимая от отца наспех сколоченный табурет.

Господин Зяр хихикнул:

— А ты, ханай, предпочел бы стать деревом на краю дола и размножаться семенами? И с кем бы ты в итоге был? С дудкой бродяги под своей кроной и безголовым зайцем Оракула.

— Разве это плохой вариант? — спросил Хонаф.

— Слушай мою мудрость, ханай: терпи ее подруг, если хочешь быть счастлив с женой, а не то они растерзают тебя своими острыми косами.

— Да помолчи, двуязыкий, — встрял господин Комай, бросая в Зяра тряпкой для чистки подставки.

Отец не повел и бровью, а только велел Хонафу расставить табуреты и помочь вынести еще пару столов, потому что гостям не хватает места:

— Столько людей на улице, а приглядишься — одни бабы с пирогами.

— У меня еще есть время до личного приготовления, — согласился помочь Хонаф, опираясь коленом о табурет.

— Погоди. Пока не ушел: ты выполнил мою просьбу?

— Да, Оракул видел меня.

— Он посетит свадьбу?

— Оракул пожелал мне добра, и мы распрощались, обещая встретиться во время пира...

— Рад слышать это.

— Но сегодня он был чем-то встревожен, — закончил Хонаф осторожно.

— О чем это ты? — встрепенулся господин Комай.

Оракула тут все любили, внимали каждому его слову, потому и были рады услышать о том, что он лично почтит свадьбу своим присутствием. Но, если Оракул чем-то встревожен, то стоит держать ухо востро...

Хонаф посмотрел вверх:

— Ничего. Думаю, все будет хорошо, — успокоил он тестя и удалился расставлять оставшиеся стулья и столы для пира.

Звезды все еще невероятно сияли на небе.

Хонаф не желал раньше времени показываться Зате на глаза. Он закончил со столами и вернулся домой. Совсем недавно он обещал ей свою жизнь, но что-то во всем происходящем вызывало у него тревожные предчувствия: «Оракул тоже почувствовал изменения, хоть и отделался туманными объяснениями. Может, пока церемония не начата, я бы мог отложить свадьбу?»

От этих мыслей ему стало страшно:

— Нет. Не стоит думать об этом. Все будет хорошо, — пробормотал он.

— Ты что-то сказал?

— Ничего, мам. Я скоро буду готов, — он надел глиняный кулон в виде чаши с отверстием посередине и, под аккомпанемент музыкантов, ровно через тридцать мит вышел навстречу невесте.

Она была потрясающей: стройная и гибкая, в зеленой шелковой тунике, украшенной цветными птичками. Волосы заплетены в несколько роскошных черно-красных косичек, перехваченных красивой золотой цепью. Нежные руки доверчиво раскрыты навстречу своей любви. Волшебница. Ему стало стыдно за свои глупые и безосновательные сомнения, и он поспешил забыть об этом.

Они встали напротив дома, к нему лицом, и предъявили друг другу плетеные из многовекового рукха кольца: с одного свисал красный шелковый шнур, с другого — серебряный. Шнуры символизировали ритуальный союз двух разных миров: неба и земли, — двукосой Валлы и великого Вола.

Орабая, как и обещал, исполнил церемонию крови: подошел сперва к жениху, взял в руки его ладонь и провел по ней небольшим лезвием. Кровь полилась в чашу. То же он проделал и с невестой. После опустил оба кольца в смешанную кровь и прочел речь:

— Я верю тебе и этой девушке, и этот ритуал будет служить по своей сути символом вашего единства. Вы будете верны друг другу и своим клятвам до самого конца и после, потому что одно неразрывно связано с другим, и человек живет только благодаря тому, что обещает быть верным. Наденьте кольца и закрепите свою связь поцелуем.

Пара поочередно поцеловала Орабаю в щеки и вытащила кольца. Взяв руку мужа в свои, невеста надела на его палец кольцо и обвязала шнур вокруг пореза. Хонаф тоже перевязал рану невесты серебристым шнурком. Союз состоялся! Они поцеловали друг друга в губы, и начался свадебный пир.

В саду заиграла красивая мелодия, и хор вступил в волшебный напев, который сопровождался музыкой, а музыка — всепроникающим ароматом цветов.

Было много разных блюд — бананы, фрукты, миндаль. Иногда на столы подавали холодное мясо яцков, и тогда гости визжали и хлопали в ладоши, отламывая голыми руками ножки и крылышки зажаренной птицы.

Родные и близкие выстраивались в очередь и подносили влюбленным чашу молодого вина. Сперва отпивал Хонаф, а после холодной каемки сосуда касались губы невесты.

Оракул появился из ниоткуда и щедро расцеловал новобрачных в обе щеки. Он был совсем навеселе:

— Да не будите вы больше одиноки, не будет больше одиночества в темноте! — нараспев продекламировал он и растворился в праздничной толпе. Но уличная песня не кончалась: музыканты играли веселую музыку, и уже никто не мог удержаться от танцев в стороне.

Традиция деревни обязывала провести любой новой паре целые сутки в «Сердцевине Валла», в которую входила раздвоенная речка «Пряди Валлы» — именно по ней отправится корабль молодоженов, который построили в соответствии с северной традицией из древесины кадмана и городского гуна. До свадьбы в деревне будут проведены приготовления, о чем новобрачным и сообщал в данный момент господин Кьяр, отец невесты:

— ...Скоро подготовим вам одежду и одеяла, а провиант и воду погрузим на восходе.

— Мы вам очень благодарны, господин Кьяр.

— Спасибо, папа.

— Все ради тебя, милая. А теперь, дети мои… — он резко осекся на полуслове и поднял указательный палец вверх. — А это там что?..

Все запрокинули головы и всмотрелись вдаль.

***

Командир «Ординара» осторожно поднял голову и осмотрел полетную палубу. На треснутом центральном мониторе пульсировал красным сигнал тревоги. Слева разматывались поврежденные механические щупальца трубопроводов. Обшивка космического корабля при падении нагрелась и не будь термоизоляции неминуемо разрушилась бы. Тем не менее, первичная оценка ситуации удовлетворила капитана. Рэнди Риз поднялся с пола, провел рукой по волосам и комбинезону, стряхивая осколки. Сара сидела спиной к нему, приложив руку к пояснице. Инженер пытал технику. Командир отдал компьютеру приказ провести диагностику бортовых систем, но тот не отозвался на голосовую команду.

— Погодите, связь восстановится через несколько минут, — предупредил Витторе, — но диагностику придется проводить вручную. Что, черт подери, случилось с системой посадки?

В полу прорезалось небольшое окно, из которого высунулась лысая голова навигатора:

— Рад, что вы целы. Удивительное начало дня, верно?

— Команда в порядке? — спросил Риз.

— Царапины. Отправил Майкла и Сони в лазарет, — ответил навигатор. — Что произошло? Все навигационные системы вышли из строя еще до падения.

— Пробую выяснить причину сбоя, — отозвался Витторе.

Рэнди Риз обратился к навигатору:

— Можешь определить наше местонахождение?

— Конечно. У меня тут где-то должен быть… Ага, целенький! — Он вытащил из-за пазухи комбинезона портативный локатор. — Секунду. Должен работать. Отлично! Посмотрим... Место нашего приземления...

— Мы рухнули и пропололи несколько участков вдоль горизонта до каменистого холма! Едва ли это похоже на приземление, — выругался из своего угла электротехник.

— ...северо-западнее от запланированной точки. И не нужно кричать. Мы все тебя слышим. Опять. Говоришь, до холма?.. Выходит, около устья реки «Джованни», — он присвистнул.

Витторе махнул ему рукой, но что-то его отвлекло. Он прислушался, переступил через осколки монитора и прижался лбом к стеклу:

— Grande, а мы не одни...

— Там люди? Сколько? — насторожился Риз.

— Технически, они еще не «люди», — вставил навигатор.

— Не нуди. Да, местные аборигены. Не очень-то и много. Трое, пятеро. Нет, вроде всего семь. Вышли откуда-то из лесу. Один из них, кажется, идет прямо сюда.

— Что будем делать? — встрепенулась Сара, обращаясь ко всей команде. — Мы же не можем просто... выйти навстречу?

Витторе повернулся:

— Они все равно не уйдут. Да и почему сразу нет? — возмутился он. — Мы летели в роли научной экспедиции, верно? Пожалуйста, перед тобой окно в будущее, о котором ты говорила — ценный материал, воплощение культуры и быта. Наблюдай и ассимилируй.

— Ценю твой энтузиазм, но мы для них скорее имитация взорвавшейся ракеты. Все должно было быть... более профессионально...

Рэнди Риз прервал своего пилота:

— Теперь нет смысла думать об этом. Мы не в том положении, чтобы отсиживаться. Нужно разобраться, почему система дала сбой и исправить его последствия. Насколько силен ущерб?..

Инженер отрапортовал:

— Двигатели отказали, а еще мы почти обесточены и лишены возможности установить связь со Станцией. Некоторое оборудование еще может работать на собственном питании, но мы не знаем, как долго продержится запасные батареи. Пищевые материализаторы точно не будут в состоянии функционировать еще несколько дней. Можно попросить местное население раздобыть нам свежей еды или найти самим. В любом случае, имеющегося провианта еще достаточно, но всегда нужно быть готовым, что поломка окажется необратимой. В таком случае, Станция рано или поздно решит свои проблемы и вышлет провиант.

Командир выслушал его и подытожил:

— Понял… Чтобы начать первичные работы и разбить лагерь нужно повернуть гостей обратно. Первым делом попробуем вернуть функции пищевых автоматов, синхронного перевода и центра связи. Витторе, помоги Саре поприветствовать хозяев «Экватора». Можете надеть экзоскелеты, но экономьте энергию. Остальному экипажу передайте, пусть остаются внутри. Впрочем, я сам передам... Возьмите Ллойда, пусть поможет с переводом. И попробуйте найти Гэндзи. Судя по всему, мы пролетели над его точкой. Он тут вроде местного фокусника...

Команда приняла приказ к исполнению и покинула палубу.

***

Сперва на ночном небе появлялись разноцветные вихри, похожие на раскаты грома, а потом стали вспыхивать мелкие белые звездочки — сначала слабые и одинокие, но, чем ближе, тем громче и громче, и вот совсем рядом — они обрушились на деревню чем-то вроде металлического ливня.

На улице вспыхнули факелы, и музыканты резко оборвали игру. Тишина длилась недолго:

— Скорее! Всем выйти на улицу! — крикнул кто-то из темноты.

Выкрики людей слились в одно целое. Единым порывом народ побежал в сторону моста, подальше от накалившегося крошева. Многие вооружились ведрами и помчали к речке, чтобы предотвратить распространение огня. Продырявленные раскаленным металлом крыши вспыхнули в одно мгновение. Пламя быстро поднималось, и на улице вскоре стало невозможно различить друг друга из-за гари. Отчетливо были видны только алые огни в небе, огромным костром освещающие густую ночь — даже ветер нагрелся и перестал приносить речную прохладу. Ноздри горели, в ушах гудело, даже слезы выступили на глазах.

Занятый тушением уцелевших домиков народ не сразу понял, что это было за сияние, которое пролетело над деревней и скрылось за лесом. Но вскоре, где-то у хребтов, послышался резкий удар, словно гигантская кошка спрыгнула с подоконника, и земля под ногами сельчан вздрогнула.

Когда последнее пламя погасло, небо очистилось, и народ пришел в себя, самые храбрые вышли на разведку. А когда подошли вплотную к месту падения, они увидели «Крепость» — она была настолько близко, что любой мог рассмотреть ее углы и крыши. Верхний край был огромен, а внизу, меж огненных столбов, валил густой черный дым. Они подошли ближе, и ворота «Крепости», словно в ответ, отворились, и никто не посмел усомниться в увиденном: перед ними появился могучий Отец. Вол в сверкающих черных латах, пожирающих свет. Все сжались, затаив дыхание...

А потом вышла и Она — волшебство, туманная басня Оракула или что угодно еще, но только не человек, которым она предстала перед народом. То была Богиня. Мать. Сама Валла, переливающаяся в тонких ветвящихся нитях золотисто-белого одеяния…

***

От прохлады грота, журчания чистой речки и аромата синего кустарника улыбка на ее лице казалась все шире и светлее, будто Сара позировала фотографу. Последние полгода прошли для нее особенно счастливо:

— Будем создавать новые континенты!

— Как ты сказала, Матерь? — охнул Хонаф.

— Континенты, — повторила она.

— Целые континенты?..

— Ты мне не веришь?

— Верю! Но… но это ведь...

— Невероятно, правда? — она смеялась, словно говорила о чем-то совершенно глупом и естественном. А ему не хватало слов.

В течение месяца шли работы над восстановлением корабля. Станция вскоре вышла с «Ординаром» на связь и выслала необходимое оборудование для развертывания работы по терраформированию. Потом прошло еще полгода, но Сара не изменилась: она говорила громко, с подъемом, словно всходила на сцену, и была точно также прекрасна в облачении, которое ей подарили жители близлежащей деревни, как и на момент приземления. Складывалось ощущение, что она и вовсе не старела. Совершенно неожиданно для себя, Сара стала вдруг чрезвычайно популярной личностью. Местные жители приняли пришельцев из космоса за богов, которых они встречали в бесчисленных легендах и сказаниях. Люди сами приносили ей рыбу, овощи и фрукты, выпрашивая у нее милости. И она принимала ее, балуя в ответ различными причудами — например, вырезая из бумаги маленькую бабочку и опуская ее в воду. Бабочка оживала — и через некоторое время начинала порхать. Саре эта игра очень нравилась, а на местное население она оказывало такое мощное влияние, что из простого пилота в их глазах она довольно быстро превратилась в божество.

— Но какой смысл создавать некогда существующие пустыни? — пытался разобраться музыкант в столь сложном для него вопросе.

Она с интересом разглядывала его инструмент, наподобие лиры, украшенной цветами и перьями:

— Это не будет пустыня — Новая Атлантида! Мои товарищи опоясали всю планету, и нет угла, где бы мы еще не были.

— Я... я не понимаю, о чем ты, Мама, — но в его глазах читалось нескрываемое восхищение. Подобное можно было видеть только у мальчиков, готовых повиноваться любому приказу и выполнять любую работу ради одной улыбки.

— Ты действительно ничего не понимаешь. Со временем тут и там расцветет жизнь: деревья будут усеяны птицами, рыбы будут плескаться в искусственно созданном водоеме, а звери с упоением греться на зеленом лугу, — Сара кивнула головой в сторону вершины горы. — На этой земле никогда не будут гибнуть города. Он будет расти все шире, так, что вы сможете переходить из одного континента в другой! Все это реально, поверь мне!

— Я верю, Великая Валла. С тех самых пор, как ваш с Отцом замок обрушился на наши края. Я верю тебе. И Оракул верит, но пройдут тысячелетия, прежде чем твои желания исполнятся...

— Не думай об этом, ханай. Ты станешь частью огромной истории. Разве это не высшая цель для любой цивилизации? — ласково улыбнулась та. — Придет время, и она станет такой, каким был мой народ. Именно поэтому мы и здесь. Вы тоже будете Богами. Весь огромный мир лежит в нашем распоряжении. В его пределах нет места ничему иному, как только нам! — Сара обняла его голову, прижав к груди, но на глаза наворачивались слезы.

— Все хорошо?..

— Да, конечно, — ответила она, но ей захотелось, чтобы это приключение поскорее закончилось. — Иди, возвращайся ко своей любимой. А не то она будет ревновать тебя.

— Она не будет ревновать к Богине! — уверил он.

Но «богиня» только громче рассмеялась, забывая о мимолетной слабости:

— О, хонай... Ты и правда многого не знаешь!

***

В этот день Родители поссорились, потому что «Отец» выпил слишком много и не смог уснуть. Он приставал к «Матери», но та только молча плакала. «Что ты со мной делаешь! Что ты со мной делаешь!» — верещал «Отец», и «Мама» ничего не могла поделать. Такими ночами мы понимали, что грядет что-то страшное...

— ...Немудрено, ведь тут все делается для тебя, Богиня!

— Прекрати свою клоунаду, Фрателлини, — парировала она.

Витторе пропустил остроту мимо ушей:

— В самом деле, все эти идиоты трутся около тебя, словно пчелы возле меда. Но ведь это ничего не стоит, верно? Твои игрушки — и баста. Тешат божественное самолюбие: «о, Матерь, дай нам высокомолекулярного полиэтилена. О, Матерь, угости меня синтезированным спиртом!»

— Умнее пародии не придумал? — прошипела Сара.

— Прекрати мне язвить и послушай. Ты — обычная обманщица! Они просто делают вид, что знают тебя. Ты это понимаешь? Однажды они все поймут, и тогда…

Сара резко развернулась и перешла в атаку:

— И тогда им будет стыдно, что собственный «Отец» был первым, кто рвался улететь с этой чертовой планеты, но вместо искупления — ты пытаешься воззвать к моей совести, чтобы сбросить всю ответственность. Лицемер!

— Сколько мы уже тут? Столетие? Два? Моя работа тут была закончена слишком давно…

— И у тебя была возможность улететь вместе с Ризом! Но ты остался доставать меня нытьем о том, что кто-то должен разгребать последствия. Только от тебя больше первого, чем второго...

— Они… они просто вымрут! Целые поселения. Озера! Леса! Все вымрет! Боги, кем мы себя возомнили? — он забился в истерике. — Даже если они уцелеют, неужели ты думаешь, что они будут лучше тебя или меня? После всего того, что мы натворили? Но, страшнее то, что сколько бы лет не прошло, они будут видеть в тебе и во мне только икону, которой им придется прислуживать. И чем больше ты будешь проповедовать им и слагать свои легенды, тем менее достойной будет новая история…

— Ты предлагаешь просто сбежать? Можешь позволить себе бросить целое поколение, которое сам обрел на вымирание?..

— А тебе нужно самолично видеть конец целой цивилизации? Откуда в тебе столько эго? Или ты просто не отдаешь себе в этом отчета? Они любят тебя, пока ты богиня. Но со временем, как и любые дети, они поймут, что их Родители не боги...

— Тогда зачем мы вообще что-то делаем!? Все это изначально было глупостью? Ты… Ты не понимаешь. Мы все находимся на пути прогресса! Или хотя бы ожидания от него, если ты понимаешь, что я хочу сказать. Даже ты! Я сделала тебя «Отцом»…

— Отцом целого мира! Делай, что хочешь. Хоть отруби мне голову. Я никогда не считал себя бесполезным уродом, ты меня таким сделала. Ты искалечила меня, наделив такой властью. После этого сюда приедут новые люди. Когда-нибудь, когда все пройдет. Они увидят наши статуи, наши церкви... Они увидят мир, который мы разрушили, чтобы потешить свои амбиции. Вот твое достижение, Матерь: «Выжженная пустыня»!

***

Прошло двадцать лет, как Мать ушла. Аномальные дожди не прекращали литься со вчерашней ночи и до настоящего утра, но бесстрашные сестры все равно надели свои костюмы и незаметно, чтобы родители не заметили скорого ухода, прошмыгнули к выходу на улицу. Переступив порог, они мигом побежали по жухлой траве в сторону дома, где остановился Отец. Пока они бежали, вода струйками стекала с их костюмов и шлепала в лужи, разбиваясь разноцветной радугой. У девочек с собой был кувшин вина и контейнер полный еды. Они поднялись по деревянной лестнице, подошли к массивной двери, увешанной высохшими цветами и дряблой травой, сняли старые цветы и вставили свежие, сорванные по пути. Довольные собой, они постучали в дверь:

— Отец, ты давно не выходил из комнаты. С тобой все хорошо? Можем мы как-то помочь? Лиара приготовила вкусный ужин для тебя.

Тишина в ответ. Старшая постучала снова, и внутри помещения послышался грохот падающих бутылок — «Отец» пытался подняться.

— Отец, ты там? — спросила младшая, дергая за кольцо, но отшатнулась в сторону.

В окне дома появилась заросшая физиономия Отца:

— Проваливайте. Ничего мне не нужно, — бормотал он, а потом отошел от окна и неожиданно заорал. — Черт, вот только она вернется! Скоро... Скоро она вернется ко мне, старая дура! Прочь!.. Ох, только бы не опоздать, только бы не опоздать!..

Девочки испугались и оставили еду перед дверью, громко предупредив об этом Отца. Потом они ушли, но дверь его оставалась закрытой еще многие годы, и со временем сестры перестали ходить к Отцу. Они поняли, что путь назад отрезан навсегда. С тех пор Отец не выходил из своей квартиры, и им больше никто и никогда не отвечал...

Будущее одной книги

«О, сильные мира сего! Как много вы готовы нам простить, чтоб только лишь свое потешить эго?»

Морис Кехлер — выдающийся минхетский поэт и романист.

Атриум.

97-ой год после ухода Матери.

Диктофон начинает запись. В тишине редакционной комнаты щелчок кнопки «Play» становится для него словно моторчик старинного механизма, волшебным образом отправляющий мысли прямиком в детство. Ощущение настолько сильное, что он пропускает мой вопрос и на несколько секунд вообще забывает обо мне, а потом снова приходит в себя.

Я повторяю:

— Расскажите о себе, мистер Тэйт.

Напротив меня сидит худощавый мужчина лет сорока-пяти в деловом костюме. Он носит очки в тонкой золотой оправе и держит на коленях небольшую книгу.

— Добрый день. Меня зовут Натаниэль. Скорее всего, вы сразу узнаете меня по фамилии человека, сыскавшего чрезвычайную популярность среди передовых умов. На самом деле, она пошла намного дальше. Иногда меня даже спрашивают, не родственники ли мы, — он засмеялся.

— И что отвечаете?

— Говорю, однофамильцы. Белая ложь. Технически, я им не врал.

— И что, как реагируют?

— Почему-то ищут сходство. А мне незачем прятаться за фамилией отца. Мы разные. Наши жизненные пути тоже разные. Но мне приятно, что к нему в нашем обществе все еще идет такое высокое уважение.

— Вы видите в этом вашу заслугу?

— Скорее, подарок, — ответил он.

— Самуэлю Тэйту. Вашему отцу?

— Верно. Известному писателю, который, несмотря на тяготы прошлого, старался выйти один на один с силами его превосходящими. Он изложил правду, что, быть может, потеряла свою актуальность в период глобальной перестройки, но, по крайней мере, дала ей толчок, приведший к этим изменениям. Новая свобода окажется, как скоро мы поймем, только эволюционировавшим бременем, пусть и с иными порядками. Надеюсь, теперь все сомнения о моем происхождении отпадут сами собой.

На столе появляется книга в черном переплете. Пожелтевшие страницы выглядывают из-под обложки, — потертой и пахнущей чем-то знакомым и древним, — словно из-под темных век.

Не отводя от книги задумчивого взгляда, он говорит:

— С нее все и началось.

— Первое издание?

— В буквальном смысле. Оригинальная рукопись, верно, — он бережно проводит по корочке ладонью, словно стряхивает невидимую пыль. Черты лица резко искажаются — и Натаниэль перестает ею интересоваться. — Вопреки его ожиданиям, Мать так и не пришла, но пришла новая власть, что перевернула нас с головы на ноги. Отец бы сказал, что лучше стоять на кривых ногах, чем на больной голове.

— Вас не отягощала известность отца?

— Было сложно. Но дело не в популярности, а в его преждевременной гибели. Расти без отца под дырявой крышей — испытание куда более грозное, нежели быть под прицелом папарацци. Популярность даже безопаснее. Можешь уснуть, проснуться в вечности и обнаружить, что твои мысли никуда не делись, просто перевернули чей-то смысл: фотография, книга или высеченная из камня фигура. Все это средство — дело окружения, обстоятельств. Одно утешает, что свой долг перед ним я выполнил. Он стал посмертно известным и был услышан...

— По официальной версии убийца действовал в одиночку. Простая шалость, переросшая в разбойное нападение с летальным исходом.

— Да, одна из многих...

— Это не было заказное убийство? — подвел я.

— Поверьте мне на слово...

Правильно говорят, что однажды содеянное зло вернется во сто крат сильнее. Преступник, оказавшийся беспризорной сиротой четырнадцати лет, был пойман следующим днем. Ребенок попрошайничал деньги, объясняя это тем, что копил на бронекостюм больному отцу, которого, как оказалось, у него нет. Оба родителя погибли от разбушевавшегося дождя, что застал их не в то время, не в том месте. После безуспешных попыток, он пошел в сторону рынка, где и встретился с господином, который возвращался с покупками. Дальше попрошайничество, переросшее в вымогательство. Затем ссора и ножик в неумелых руках ребенка. Убийцу упекли в колонию для несовершеннолетних. Получив известия о смерти отца, Натаниэль навестил преступника, но проговорил не больше двух-трех минут. Он пообещал, что после того, как пройдет срок наказания, лично найдет его — тогда произойдет настоящее возмездие за содеянное...

— Вы сдержали слово?

— Я просто не стал искать его...

— Почему?

— Он все равно никогда не найдет покоя, — отвечает Натаниэль уклончиво.

Я осторожно прощупал почву:

— Неужели простили убийство отца?

— Дело не в прощении...

— А в чем? — интересуюсь я.

— Ему ведь и некуда было идти. Остаток своей жизни он мог бы провести в колонии. Если бы мне было нужно — я бы этого добился. В конце концов, второй вариант: он проведет пару лет на улице и будет оглядываться по сторонам в ожидании, что когда-нибудь возмездие его найдет.

— Разве такая «казнь» справедлива?

— Каждый получает в меру своему умыслу.

— И все же, разве можно сравнивать колонию и голодный приговор?

— В любом случае он был бы обречен. Я решил не выбирать, и меня не волнует его судьба, Лаури, — отрезает Натаниэль.

Стоит перевести тему.

— Итак, семидесятилетний бунтарь. Самуэль Тэйт. Спустя эти года он получил то, о чем мечтал — книга увидела свет под его именем, — начинаю я.

— Да, было сложно выпустить ее под авторством отца — он все-таки мертв. Но чудесный случай позволил закончить дело без лишних эксцессов.

— Расскажите об этом читателям?

Натаниэль немного расслабился и понял, что оказался в комфортной сидячей позе — опираясь на ручку кресла, он потирает запястье. С минуту просто размышляет. Затем слова медленно, словно волна тепла от раскаленного асфальта, выливаются на еще несуществующую аудиторию:

— В общем-то, дело в том, что на протяжении долгого времени ей занимался я. Точней, делал то, что любил мой отец — я ждал, попутно обращаясь к знакомым по своей работе, с просьбой помочь, чем смогут. Безрезультатно. Но однажды на мою научную работу откликнулся один именитый человек, из столпов прошлой власти. После чего последовал звонок, просьба о личной встрече. Этот господин утверждал, что был знаком с моим отцом, говорил, что мой папа часто был на слуху, мол, ему самому не раз приходилось делать звонки, чтобы книгу отца не допускали даже до аудио-форматного выпуска...

— У вашего отца были авторитетные враги? — удивляюсь я.

— Он до последнего оставался верен своему творчеству и находил себя то революционером, то наивно-сумасшедшим старым фантазером, — сообщает Натаниэль. — В нашей стране многие строили свою жизнь подобным образом. Но в сравнении с ними он был необыкновенно оптимистичен и оригинален. Вы понимаете? Они переворачивали машины, а он — совесть. И так получилось, что кого-то смог вдохновить, а кого-то...

В дальнем углу кабинета что-то щелкнуло, и зашуршали листы.

— ...порядком разочаровать, — закончил он, возвращая взгляд.

А ведь и правда. Неожиданно появляется персона, готовая жертвовать своим именем и статусом ради общего блага — и вот весь мир всерьез думает, что грядут перемены. А самое главное: после меценат исчезает, оставляя Натаниэля пожинать проценты с продажи революционного хита.

— Не находите появление «третьей стороны» тем более подозрительным, что общее состояние страны находилось в достаточно неустойчивом положении? Это волнение вызывало резонное желание добиться стабильной ориентации на общественные цели. Или ее видимости...

— Признаться, и не думал, что вам интересна паранойя и прочая конспирология, — Натаниэль заговорщицки подмигнул.

— Раскусили и обезоружили. Чем парируете?

— Советую сосредоточиться на самой возможности нанести удар, Лаури: «иногда достаточно просто вывести врага из равновесия, чтобы остальное довершила гравитация». А при такой нацеленности на результат вы слишком быстро капитулируете.

— Значит, мы выяснили, что таинственным меценатом выступает не действующий мэр Минхета?

Он смеется:

— Между мной, мэром или, чего там, самим президентом, нет никакой невидимой связи. Сплетни берутся из тщательной внутренней цензуры. Опровергнуть ее практически невозможно. Поэтому и я не берусь указывать каждому шизо-теоретику на то, кем он в действительности и является.

— Хорошо. Если не секрет, кто был меценатом?

— Мой меценат достаточно нетривиален, но его амбиции далеки от политики. Мы договорились сохранять конфиденциальность, чтобы его не доставали папарацци. Вы ведь достаточно проницательны, чтобы представить его себе. Одно скажу, что мы были не прочь немного «расшатать действующие опоры» — не более того.

— Вам этого хватило, чтобы начать сотрудничество?

— Да, я горел желанием опубликовать эту повесть. Нужен был инфоповод, и мы создали его искусственно. Он создал, — поправляет себя Натаниэль. — Грубо говоря, люди нашего круга тогда и не думали о чем-то еще. Что касается Вашего вопроса о заслугах, — напоминает он, — то, наверное, речь шла именно об этом. Книга вышла в нужное время...

— Хорошо. Что было дальше?

— В итоге я передал ему записи книги, которые он забрал под предлогом, что хочет показать некоторым важным людям. Потом он уехал. Шли годы, и мы практически не переписывались. В какой-то момент я чуть было не потерял надежду, но...

Первым, что он сказал мне по телефону, было: «Кажется, мечта твоего отца осуществится в скором времени, следи за новостями...» Вскоре я уже поставил подписи, согласовал бумаги и — вот она! У меня в руках, — он смешно постукивает пальцем по корешку книги, словно по панцирю жучка. — Но... мне страшно и непривычно ощущать эту тяжесть, твердость солидной обложки. Чувствовать запах бездушных чернил. Знаете, как гнусно пахнут эти чернила? Не знаю почему, но в детстве, когда я наблюдал за отцом, чувствовал, что они были живыми...

— Вы разочаровались в его истории?

— Десятки страниц, и только для того, чтобы повторить слова, которые на разный лад говорили вам раньше, — мы ничего не понимаем. Но я не пытаюсь принизить его заслуг. То были очень верные и... своевременные слова, да.

— В чем тогда дело?

— История показала, что голос обычного человека меньше всего интересует власть, когда речь идет о глобальных проблемах. Беда управления в том, что главенство и чиновники получают неадекватные данные. Они не знают, как сейчас живут люди, и поэтому принимают неадекватные решения. Конечно, мэр не обязательно должен быть технократом, но, если он будет ездить на общественном транспорте, — по-другому посмотрит на город. Проблема того, что они видят, и что они хотят видеть. Он понимал, что модели иногда меняются: появляется новое поколение, которому нужен идеальный лидер, а потом оно находит себе других лидеров. Может, к счастью, что он и не видит того, какой вызвал ажиотаж среди малолетних романтиков-идеалистов. Любой из этих анархистов при желании может стать новым мессией. Отец не гнался за славой. Ему нужна была правда. Он видел сложный и противоречивый ребус...

— А какая картина открывается вам?..

— Да что природа меняется в лучшую сторону, города отстраиваются, а вот поколения остаются без ответов на вопросы, которые ставил отец. Думаю, все потому, что мы с вами отказались от Родителей, как от идеи...

— Родители, несомненно, были важны вашему отцу, — успел вставить я.

— Да! И мы перестали быть самими собой, когда обрели мнимую мультичеловеческую идентичность, которую не можем принять, — охотно подхватывает Натаниэль. — Сам «отказ» от Родителей в некотором роде и ограничивает наше видение, обесценивает его работу, как мне кажется. Ощущение, словно находишься в невесомости: все летят куда-то вперед без реальной опоры и понимания, как остановиться. Мы потеряли не только себя. Прекрасно совмещая понимание необходимости и отторжение неотвратимости «отказа» от старой концепции, мы потеряли обратную дорогу. И ведь нам даже не дали выбора решить что-то самим. Да... нам всем просто некуда больше идти. Иногда я вспоминаю испуганные глаза того сироты, когда наговорил ему всякого, и теперь понимаю, почему через годы отпустил его. Он-то был такой один. А нас вокруг — миллионы. Одиночество — это не что-то чужеродное, как мы думали, а нечто в себе, пустота, пропасти и все прочее. Иногда оно кажется чем-то далеким, «не моим» — но в этот момент оно было вокруг и внутри всего живого и мертвого, видимого и невидимого.

Видно, что Натаниэль болезненно переживает разрыв отношений с близким взрослым, «застревая» в нем, либо воспринимая смерть отца как «предательство» и вызов. Я спросил, не собирается ли он продолжать дело отца, на что получил лаконичный ответ.

— Стоит понимать, что и через тысячу лет пробьют эту древнюю и узкую линзу истории, будут оглядываться на далекий уголок удаляющегося шара, к которому имеет отношение вся их жизнь. Мне стоит довольствоваться малым. Свой долг я выполнил. Продолжу работать в издательстве. Может, снова стану преподавать.

— Искренне рад нашей беседе, мистер Тэйт. Думаю, можем на этом закончить. Большое Вам спасибо, — мы благодарно пожали друг другу руки, и последняя дверь в прошлое была заперта. Впрочем, я был уже почти на финишной прямой. Гораздо дальше, чем принято было говорить вслух.

Я вышел на улицу и, прищурившись, посмотрел на небо Атриума. Оно было ослепительно-голубым и могло бы показаться просто идеальным, но я влюблен в его цветную прозрачность, когда скорость поезда смешивает все краски в один тотальный шум. На минуту прикрыл глаза, и передо мной возникло серое небо Минхета. Сперва оно позеленело, потом всплыло розовым и тут же сменилось красноватым заревом Цатриха, выросшего из маленькой деревни на возвышенности ныне высохшей речушки — «Пряди Валлы». «Цвета вселенной», — подумал я и поспешил в отель собирать чемодан. Пора возвращаться в Гринсборо.

По приезду ловлю такси и еду домой, но понимаю, что все еще думаю только о статье: «Кажется, введение написал. Чувствую себя в ударе! А вот таксист попался молчаливый. Тем лучше... А, точно. Введение. Хм... Все-таки надо перечитать» — открываю нужный файл. Читаю: «Автор: Лаури Халонен. В этой статье интервьюируемые из разных частей Аскаса расскажут вам о том, кто такие мы сами, какими мы кажемся себе и вселенной, а также о тех ощущениях и выводах, к которым мы приходили, задавая себе эти вопросы».

Хорошо. Да, отличное начало...

Одна из статей

Введение.

Итак, мое «путешествие» по историческим руинам былой цивилизации начинается с отправления поезда, символизм которого предвещает очередной разворот, но реальная история берет начало задолго до настоящего момента в статье или рассказе известного писателя; раньше эпилога, повествования, в которое проваливается читатель, и даже понимания, о чем идет речь. Пока авторы скрупулезно расставляют временные промежутки, соблазн читателя влиться в ритм авантюры опережает любопытство, да и велика надежда — утаенное будет раскрыто авторами потом. Если такое «позже» не наступает — история превращается в притчу, психологически понятную и даже злободневную. А предыстории замедляют читателя...

Хроники — реликвии древнего прошлого. Кто согласится жить под сенью заброшенных руин? Оставшиеся, должно быть, могут по праву называться бессмертными. Только кто теперь знает, что эти самые вечные думают о своем увековечивании. Смерть здесь закономерна.

Кто определяет историческую правомерность хроники? Не верь писателям — все их истории с придуманными датами и государствами — ложь. Не слушай проповедников и лжепророков Родителей — они ослепли от декаданса и ностальгии. Политики? Они тасуют режимы, подменяя ценности в угоду государственного комфорта. Очень легко изменить ценности, очень трудно удержать и задавать нужный вектор. Ищи правду самостоятельно. Любая история берет начало с собственного поиска. Если уж не нашел — вспомни, сколько раз ее в свое время нам говорили. Анализируй.

В дороге меня часто спрашивали: «о чем вы пишете?». Ответ очень прост и банален — об истории. Но я не пишу, а восстанавливаю утерянные фрагменты тем способом, которым обучен. И мне хотелось показать поколению то, что мы все отвергаем: свою тотальную инфантильность, одинокость и глубокую необъятную обиду на то, что в мире не бывает волшебства. Все мы имеем потребности, но именно привязанность — наша болевая точка, и именно она пускает трещины в нашей истории. Когда происходит разрыв каких-либо отношений, адекватной реакцией будет появление нарушений, ведь такую вынужденную разлуку, что взрослый, что ребенок воспринимает почти как смерть своих родителей! Типичным поведением будет: «Я никому не нужен», «Меня нельзя любить», «Взрослые ненадежны и бросят меня в любой момент». Наши Родители навязали нам идею свободы, достойной и правдивой картины мира, но инструкцию к ней пришлось сочинять самостоятельно, и тысячи людей, парализованные страхом потери, будут гордо учить страху своих детей и детей своих детей. Объединяя по ней все мои истории, мы видим общую картину рождения, подросткового кризиса и прекращения попечения. Видим отблески Отца и Матери в себе, во всех сферах жизни, и говорим: «Вот все то глупое, что с нами произошло». Нужно помнить, с чего начинаются наши пути. Думаю, это очень важно — помнить и возвращаться обратно. Но все мы иногда ошибаемся, потому что вселенная — очень странное место, оно огромно и несоизмеримо, но внутренний мир — вселенная, чьи размеры совсем не меньше. Попробуй тут разберись.

Ну что, теперь давайте познакомимся с нашими героями...

Отрывки

Как только первый дождь пролился с неба, началась эта странная жизнь. Подумать только, а ведь раньше все было иначе: порядки, именования... люди, в конце концов!

С Ее уходом все превратилось в место битвы человека с природой и человека с человеком. Нет... не сразу. Отнюдь. Это происходило год за годом; с каждым приливом все сметающей волны, с каждой молнией, раздирающей небо со звуком, словно в клочья рвут майку, с каждой трещиной в земле, окрашенной алым от выстрелов и колотых ран, с распространяющимся страхом и трупным запахом гниющего будущего. Тогда нам ничего не оставалось, кроме как верить и ждать, что это все закончится. Хотелось верить, что это прекратится, что просто наступит день, когда наш город сметет с лица земли, и мы больше не будем страдать. Мы кричали, будто младенцы. Плакали. Тянули руки в бесконечную даль вселенной к Матери, что обрушила все это на нас...

Мать бросила нас. Последнее, что она сказала: «Разбирайтесь сами».

Мы провожали ее взглядом, когда она уходила. А после, очнувшись от шока, подавшись ужасу, начали звать ее. Но нам не ответили. Даже Отец молчал. Ему было плевать, как на нас, так и на Нее. Мать не хотела нас. Мы — нежеланные дети божьи. Недоразумение. Неограниченное разочарование, не знающее материнского тепла. Не знали, как это — уснуть на руках, под тихое пение, биение сердца. Отец не пригрел нас. Он даже с нами не разговаривал. Мы остались совершенно одни...

Что мы должны были предпринять, чтобы на время забыться? Когда ты никому не нужен, когда остаешься один — в голову лезут мысли. О да, мысли, эти приставучие паразиты, бегают из угла в угол, словно тараканы, прячутся от света, от загорающихся ламп — твоих сокровенных желаний, лезут как можно дальше, в темноту, где никто их не достанет, тихо смеются над тобой, над твоей слабостью. Возможно, если бы люди меньше думали, то были бы более счастливы. Может, не так долго, как хотели, но для нас и час — что вечность в аду. Спасением было лишь увлечь себя чем-то, что могло бы заглушить этот рвущийся поток сознания, срывающий крышу. Мы увидели в будущем спасение, хотели стать взрослей. Стать выше природы. Стать самостоятельными. Что сделал в итоге этот маленький эволюционный шажок в непроглядную тьму будущего? Ничего, кроме разобщения. Мы страстно закрашивали мир яркими краскам, но не щадящее время шло, краски тускнели, облупливались. И мир вновь представал в своем сером цвете. Поразительный. Огромный. Пустой. Мы добились вершины. Но теперь жаждем падения.

Вот только изменилась ли она за это время? Почему она вот так просто ушла? Она даже не посчитала важным назвать причину. Мы остались одни в большом мире, разбитые и потерянные. Мы до сих пор не можем дать объяснения. Вероятно, что это единственный способ «воспитать» нас — заставить расправить крылья, взрослеть. Но, с другой стороны, ведь мы, люди, не оставляем своих детей ради их взросления. Мы их поводыри. Куда они придут без нас? Я не могу знать, верно. Но я знаю, куда мы их можем завести. Иногда я сомневаюсь в том, что из этого страшнее...

Мы — люди. Возможно, что это и есть та самая причина. Она, наверное, очень долго терпела нас, ожидая, когда мы превзойдем себя. А мы ее подвели. Или же дело в Отце? Я ничего не могу сказать об этом. Отец был всегда нелюдим, скрытен. Скорее его ухода мы могли ожидать, нежели ухода Матери.

Почему мы снова каждый день смотрим в пустые глазницы смерти? Почему то молчим, то молимся о милости, о возвращении Матери? Чем мы это заслужили? Прошли века, но мы по-прежнему остались глупыми детьми, зажимающими уши, в надежде спастись от очередной ссоры старших. Мы не пережили развод. Мать ушла, родила новое потомство. Отец сильнее замкнулся в себе, замолчал на долгие три года. А вскоре мы стали свидетелями его одинокой смерти. Наши родители покинули нас — миллиарды брошенных детей на маленьком шаре, среди бесконечных пустот. Это ли не катастрофа? Мы поняли, что не хотели покорять космос, мы хотели найти Мать.

Мы выросли выродками двух предателей, возненавидевших друг друга, и, следуя по их стопам, мы возненавидели весь мир.

Мы размножались. Воспитывали себе подобных: голодных, злых, потерявших надежду волков-одиночек, но, вопреки своему нраву, не одиноких. Мы были с ними, не хотели повторять ошибки наших родителей, так как видели свой собственный путь. Следовали тенью и всякий раз направляли в нужную сторону. Вперед к свету, к Матери! Но с каждым поколением падали все ниже: свирепость разгулявшихся болезней, антисанитария, больницы, переполненные пострадавшими во внезапно разгоревшихся стычках, которые перерастали в массовые бунты. Хлам в виде человеческих тел у дорог, почерневших от пожаров. Гниющие кучи чего-то стоящего. Природа тоже играла с нами злую шутку. Землетрясения сопровождались обвалами, оползнями и изменениями русел рек, что, в свою очередь, приводило к наводнениям. Ураганы крушили наши дома, от чего бездомных психопатов становилось все больше, ведь нервы-то у нас не из камня! Погода утихла со временем, остался лишь изредка капающий «радужный» дождь — лучшее, что с нами случалось за десятки лет.

Мы падали. Будем падать. Кубарем. И сейчас мы только на полпути к бездне. Но, если верить, то после спада всегда идет возвышение. Каждый раз, доходя до пика, приходится падать — нельзя удержаться на вершине, вечно сохраняя равновесие, ведь на вершине только острие, делящее мир на две стороны. Второй раз боль не будет так заметна и волнующа, в какую бы сторону мы не покатились. Мы получим меньше ран, ощутим меньше страха, почувствуем больше уверенности и станем упрямее. Наша кожа огрубеет. Никакой дождь никого не ранит. Мы найдем и исправим ошибки, которые так тебя расстроили, Мама. Мы исправим и твои ошибки. И всего вашего проклятого племени, которое подарило нам новую жизнь. Но это все потом. Стоит подождать. Набраться смелости. Стоит упасть, нащупать дно. Или же зацепиться за ветку. Хоть что-то, пока еще не поздно. Если ты упал, то над тобой всегда будет небо, а это значит, что тебе еще есть, к чему расти. Я правильно говорю, Мам?

Мама, когда же ты вернешься домой?..