Молчание Монаха

Глава 1

Год 1839 выдался гнилым. Влажный, тяжёлый воздух Амфифоса словно пропитался сыростью могильной земли и не хотел отпускать живых. Он висел между домами, забивался в лёгкие, заставляя людей кашлять и сплёвывать чёрную мокроту. Даже газовые рожки на улицах горели тускло, будто боролись с невидимой силой, которая высасывала из них свет.

Юный Марсель сидел в густой тени борделя «Красная лилия», прислонившись спиной к сырой кирпичной стене. Свет фонарей едва доставал до его лица, но и этого было достаточно, чтобы подчеркнуть почти математическую симметрию черт. Тёмные, густые волосы падали на лоб небрежно, словно он презирал саму мысль о расчёске. В этой лёгкой неухоженности сквозила хищная грация — не напоказ, не ради чужих взглядов. Он не старался нравиться. Он просто был.

Его глаза — глубокие, по-кошачьи внимательные, цвета старого изумруда — не просто смотрели. Они изучали. Задерживались. Слишком долго. Неприлично долго. Словно могли видеть сквозь плоть гнильцу костей, сквозь улыбки — гниющую ложь, сквозь красивые платья — язвы на душе. В них не было открытой злобы, лишь тяжёлая, давящая тишина, в которой в любой момент могло родиться холодное, окончательное решение. Губы его были слегка приоткрыты, будто он постоянно пробовал воздух на вкус. Полные, алые, почти непристойные для мужчины. Лицо человека, рождённого, чтобы действовать, а не объяснять. Под левой скулой — чуть заметный шрам, бледный, старый, от чужого ногтя или чужого ножа. Он не украшал лицо, не придавал ему мужественности. Просто был — как напоминание, что красота эта уже однажды за что-то заплатила.

Из приоткрытых дверей борделя доносились приглушённые смех, стоны и фальшивые ноты разбитого фортепиано. Запах дешёвых духов, прогорклого пота, гниющего дерева и спёртого воздуха смешивался в удушливый коктейль. Марсель уже собирался уйти — ночь и так выдалась пустой, — когда внутри внезапно взорвался крик. Резкий, животный звук пощёчины разрезал воздух. Затем — женский всхлип.

Марсель не думал. В одно движение оказался внутри. Пьяный офицер в мундире королевской армии замахивался снова на худенькую девицу, прижавшуюся к стене. Её губы уже были разбиты, кровь стекала по подбородку.

Кулак Марселя врезался в челюсть с глухим хрустом. И лишь когда офицер отлетал назад, опрокидывая столик с бутылками, — только тогда Марсель произнёс, почти небрежно:

— Марсель. Из рода Эйрион.

Стекло брызнуло во все стороны. В наступившей тишине Марсель стряхнул с костяшек чужую кровь — медленно, без спешки — и добавил:

— В моём присутствии женщин не бьют.

Он скользнул взглядом по стайке перепуганных «жриц любви», поддерживавших рыдающую подругу. Одна из них — с ярко-рыжими волосами — смотрела на него с испуганным восхищением. Марсель не улыбнулся в ответ: слишком устал для любезностей.

Офицер, хрипя, сплюнул на пол смесь слюны, крови и осколков зубов. Глаза его налились звериной яростью.

— Как смеет этот щенок… этот сукин сын из выродившегося рода… учить меня! — прорычал он. — Я сотру тебя в порошок!

Трясущимися руками он выхватил тяжёлый кремневый пистолет и направил его прямо в лицо Марселю. Время замедлилось. Марсель смотрел в чёрное дуло и чувствовал странное спокойствие. В голове пронеслась только одна мысль: «Вот и всё. Доигрался в рыцаря. Какой нелепый конец для последнего отпрыска Эйрионов — умереть в дешёвом борделе, защищая шлюху». Он напряг мышцы для броска, но понял, что не успеет, и встретил взгляд офицера с презрением.

Выстрела не последовало.

С высоты мезонина, разрезая душный воздух, раздался глубокий, властный баритон:

— Господа. Остановитесь.

По деревянным ступеням спускался мужчина. Несмотря на расстёгнутую рубашку и небрежно свисающие подтяжки, он двигался с пугающим достоинством. Воздух вокруг него будто принадлежал другой эпохе — более древней, более строгой.

— Вы забыли, что вы не дикари? — холодно бросил он. — Если уж решили убить мальчишку — сделайте это по-мужски. Вызовите на дуэль. Хотя бы честь армии не пострадает.

Офицер, однако, не торопился опускать пистолет. Его мутный взгляд пополз на незнакомца — недоверчиво, враждебно.

— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — прохрипел он. — Убирайся к чёрту, пока цел.

Незнакомец не остановился. Он сошёл с последней ступени и неспешно, без малейшей суеты, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки — жест, за которым мог скрываться пистолет за поясом, нож у ребра или просто ничего. Именно эта неопределённость заставила офицера замолчать.

— Мое имя — Эймон де Флоренс, — сказал незнакомец. — Этого достаточно. Если нет — к утру вы узнаете, кому именно нагрубили, и это будет неприятное утро.

Незнакомец был светловолос, с тонкими аристократическими чертами. Вьющиеся волосы сопротивлялись порядку, но всё равно лежали с железной дисциплиной. Усы придавали лицу суровую зрелость. Глаза — серо-стальные, без малейшей наивности — смотрели так, будто уже давно препарировали душу собеседника.

Пьяный Смайт колебался. Пистолет в его руке чуть опустился — не из уважения, а из трезвеющего инстинкта самосохранения.

— Дуэль… — прохрипел он наконец. — Хорошо. Я вызываю тебя, Марсель Эйрион. Через час. У реки Ривель.

Обидчик обвёл обоих тяжёлым взглядом и остановился на светловолосом. Марсель перехватил инициативу, кивнув Эймону: «Надеюсь, вы не откажетесь стать моим секундантом?»

— А ты, — злобно процедил Смайт, — проследишь за ним.

— Молись, чтобы щенок не сбежал, — добавил военный, — иначе встанешь вместо него.

Офицера звали Персивал Алджернон Смайт. Это имя Марсель узнал чуть позже, когда тот грубо растолкал зевак и исчез в сырой ночи.

Марсель повернулся к своему спасителю и протянул руку с лёгкой, почти безумной улыбкой.

— Я безмерно благодарен. По крайней мере, не издохну на полу борделя. Смею ли я узнать имя моего… нового друга?

Мужчина посмотрел на протянутую руку, но свою не подал.

— Маркиз Эймон де Флоренс. И из-за вашего темперамента у нас обоих теперь будут проблемы. Поспешим. Смайт не любит, когда опаздывают на смерть.

Марсель, ничуть не смутившись холодностью, крепко схватил Эймона за плечо.

— Тогда вы поедете со мной. Я не прошу.

Эймон медленно опустил взгляд на чужую руку на своём плече. Сбросил её двумя пальцами — брезгливо, как снимают паука.

— Я еду, — произнёс он с холодной снисходительностью, — потому что мне любопытно посмотреть, как вы умрёте, Эйрион.

Путь к реке Ривель превратился в медленное погружение в непроглядное чрево ночи. Старый кэб подпрыгивал на разбитых булыжниках. Внутри кареты пахло плесенью и старой кожей. Марсель и Эймон молчали. Лицо маркиза в полумраке казалось посмертной маской. Глаза Марселя горели лихорадочным блеском — но пальцы, которые он не мог унять, барабанили по колену в рваном, нервном ритме.

Река Ривель в этом месте выглядела неестественно. Она не текла — она извивалась, как жирный смоляной червь, зажатый между скользкими камнями, поросшими бледным лишайником. Густой туман полз по воде, обволакивая ноги, словно холодные пальцы утопленников. Запах тины, гнили и чего-то металлического, древнего, висел в воздухе. Старые ивы склонялись над берегом в мучительных изломах, напоминая повешенных.

Офицер Смайт уже ждал. Его лицо в тумане казалось багровым пятном. Рядом с ним переминался с ноги на ногу молодой лейтенант — узкоплечий, с бегающими глазами, явно вытащенный из той же «Красной лилии» и так и не протрезвевший до конца. Он крепко сжимал шкатулку с пистолетами и старался не смотреть в сторону реки. Эймон подошёл прямо к лейтенанту.

Сухо, без лишних слов, согласовал условия:

— Барьер на двадцати шагах. Без права на осечку.

Лейтенант нервно кивнул, не решаясь возразить. Эймон отмерил шаги с механической точностью. Когда он передавал Марселю пистолет, его холодные пальцы на миг задержались на руке юноши.

— Река голодна, — тихо сказал он. — Постарайтесь не промахнуться.

Марсель встал на позицию. Страха не было. Только странная, тягучая пустота. Туман к этому часу поднялся выше — он уже достигал пояса, клубился и медленно тёк вдоль берега, размывая очертания фигур. Смайт в двадцати шагах был лишь тёмным силуэтом с багровым пятном лица, которое то проступало сквозь белёсую пелену, то снова растворялось в ней.

Марсель прищурился. Поднял пистолет. Попробовал поймать точку — и не поймал: туман жил, двигался, и силуэт вместе с ним плыл и смещался. Он выстрелил на выдохе, почти наугад. Смайт качнулся. Схватился рукой за висок — пуля прошла по касательной, вспоров кожу над ухом. Он устоял на ногах, хотя колени явно подогнулись. Кровь тёмной нитью потекла по щеке, закапала в грязь. Потом ноги его подкосились, и он осел — медленно, как оседает мешок с зерном, — и замер лицом в вязкой прибрежной земле.

Живой или нет — туман не давал разобрать. Узкоплечий лейтенант кинулся к нему, опустился на колени. Долгая пауза.

— Жив, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Без сознания. Но жив.

На мгновение Марселю почудилось, что река всё равно удовлетворённо вздохнула — будто ей было достаточно подношения в виде крови, пролитой в грязь.

Эймон шагнул к лейтенанту, коротко кивнул.

— Выстрел сделан. Поединок окончен, — произнёс он небрежно.

Лейтенант поднял на него затуманенный взгляд и слабо кивнул в ответ. Только после этого Эймон повернулся к Марселю.

— Пойдёмте, — бросил он, — мне нужно выпить, чтобы смыть этот запах.

Они нашли убежище в кабаке «Сломанный Якорь». Низкий потолок, почерневший от копоти, давил на плечи. Воздух был густым от табака, джина и абсента. Посетители — бледные тени с ввалившимися глазами — выглядели так, будто уже много лет не видели дневного света.

Марсель пил яростно. Абсент кружил голову, превращая реальность в вязкий сладкий кошмар. Эймон сидел напротив, его светлые волосы в свете ламп казались бледным венцом. Они смеялись — громко, надрывно, почти истерично. Марсель сорил золотом рода Эйрион, заказывал бутылку за бутылкой. Девушки вились вокруг стола, их тела в полумраке казались тёплыми, живыми.

Уже у реки, в тумане, Марсель сам велел рыжей девице из борделя ехать с ними, бросив ей золотую монету, словно плату за молчание и за то, что она станет частью этой ночи. В какой-то момент эта рыжая села Марселю на колени, шепча что-то хриплым голосом прямо в ухо. Эймон смотрел на это с отстранённой улыбкой — как смотрят на погоду. Потом кто-то предложил ещё абсента. Потом ещё.

Память начала рваться на куски.

Пробуждение было жестоким.

Марсель открыл глаза и сразу зажмурился — солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы родового особняка Эйрионов, вонзился в мозг тысячей игл. Голова гудела. Во рту стоял привкус металла и горечи.

Он лежал в своей огромной кровати на измятом шёлке. Рядом, разметав медные волосы, спала его ночная спутница. Справа, переплетясь телами, дремали ещё две девушки. Их кожа в утреннем свете казалась почти прозрачной.

Но самым странным было другое.

Прямо рядом с ним — совершенно нагой и пугающе спокойный даже во сне — лежал маркиз Эймон де Флоренс. Его локоны рассыпались по плечу Марселя. Профиль был точёным. Дыхание — ровным, глубоким, слишком размеренным для человека, который вчера пил наравне со всеми.

Марсель замер.

В комнате витал тяжёлый запах перегара, духов, опиума и чего-то ещё — неуловимо тревожного, почти священного. На прикроватном столике среди пустых графинов и остатков чёрной смолы лежал дуэльный пистолет, всё ещё испачканный речной грязью — тот самый, что Марсель в шоке выронил в прибрежную жижу после выстрела, а Эймон молча подобрал.

Он медленно повернул голову к высокому зеркалу в резной раме. Отражение на миг дрогнуло, хотя Марсель не шевелился. Из коридора за дверью донёсся тихий, почти неслышный звук — словно кто-то проводил пальцами по старым обоям. Или по коже.

Марсель закрыл глаза и попытался вспомнить. Но память была пуста, как чистый лист, на котором невидимой рукой было написано лишь одно слово:

«Вина».

Глава 2 Серебро и Предательство

Марсель медленно открыл глаза. Голова трещала так, будто внутри кто-то бил массивным молотом по раскалённому металлу. Воздух в спальне стоял давящий, удушливый — густая, тошнотворная смесь перегара, дешёвых духов, опиума и въевшейся речной тины, которая, казалось, пропитала даже кожу. На огромной кровати спали три девушки и маркиз Эймон де Флоренс. Марсель бросил на голого маркиза лишь короткий, раздражённый взгляд. Ещё один свидетель его вчерашнего безрассудства. Но сейчас ему было плевать и на маркиза, и на спящих девушек. Его занимало только одно — как этот проклятый скандал отразится на его репутации и как быстрее её очистить.

Он потянулся к прикроватной тумбочке и взял дуэльный пистолет. Металл был холодным и увесистым. На рукояти до сих пор темнела засохшая речная грязь. Взгляд Марселя снова упал в старинное зеркало напротив кровати. Из отражения на него смотрел не блестящий дуэлянт и поэт, а всего лишь «сын предателя».

Воспоминания нахлынули неотвратимо, словно свинцовая волна, и накрыли с головой.

Марсель родился в мрачных, высоких залах поместья Эйрион, где даже дневной свет казался приглушённым и холодным. С самого детства он боготворил отца — лорда Рейнальда Эйриона. Для маленького Марселя отец был почти божеством: высокий, остроумный, с пронизывающим взглядом, который, казалось, видел людей насквозь. Отец часто брал его в библиотеку, сажал на колени и рассказывал о политике, истории и тайнах, которые «простым смертным знать не положено». Эти моменты были самыми светлыми в его детстве.

Но всё изменилось, когда Марселю исполнилось восемь.

Однажды вечером в поместье воцарилась мёртвая тишина. Марсель, как обычно, сидел в детской и учился играть на фортепиано, которое подарила мать, когда в парадном зале раздался пугающий, глухой стук. Мальчик побежал вниз. На белом мраморе пола лежало тело отца. Шёлковая петля от портьеры всё ещё медленно покачивалась на люстре, словно маятник. Лицо Рейнальда было странно спокойным, почти умиротворённым. На груди лежала короткая записка, написанная его твёрдым почерком: «Я узнал слишком много. Тайна королевской семьи не прощает любопытных. Прости меня, сын. Я не смог жить с этим грузом».

Отец узнал нечто крайне опасное — нечто, что касалось самых верхов королевской власти. Что именно — Марсель так и не узнал. Семья сразу же замяла дело, объявив самоубийство «приступом меланхолии». Но клеймо осталось. С того дня Марселя стали называть только «сын предателя». Шёпот преследовал его повсюду.

Отношения с матерью были совсем другими — болезненными и отчаянными. Леди Элинор происходила из побочной, слабой ветви семьи. Брак с Рейнальдом был для неё золотой клеткой. Она писала картины, запираясь в светлице, и казалась единственным живым человеком в этом холодном доме. Именно она подарила Марселю на десятый день рождения первую камеру-обскуру и научила его останавливать время.

— Люди лгут, сынок, — тихо говорила она, склоняясь над ним. — А серебро на пластинах — нет. Оно ловит правду.

Марсель любил её так сильно, что эта любовь граничила с болью. Он верил, что только благодаря ей достоин носить имя Эйрион. Но эта любовь оказалась безответной. После смерти мужа мать долго терпела унижения, косые взгляды и постоянное давление старейшин. А потом ей выпал шанс на свободу. После очередного жестокого «перевоспитания» в подвале, когда Марсель, весь в крови и с поломанными рёбрами, полз по парадной лестнице, оставляя за собой красные следы ладоней, он увидел её. Она стояла в конце длинного коридора в дорожном плаще, с саквояжем в руке.

— Мама… — хрипло позвал он, протягивая к ней окровавленную руку.

Она остановилась всего на мгновение. Плечи её дрогнули. Но она так и не обернулась. Шаги стихли за дубовыми дверями. В доме Эйрион расстаются молча. С того дня Марсель окончательно понял: даже та, кого он любил больше всего на свете, выбрала свободу вместо него.

Зеркало в спальне снова просто отразило реальность.

Марсель открыл глаза. Он сидел на краю кровати, всё ещё сжимая пистолет. Эймон уже проснулся и смотрел на него своими серо-стальными глазами без всякого выражения — холодно и отстранённо, как всегда. Но идиллия длилась недолго.

Снизу раздался резкий, гневный стук трости о мрамор. Затем послышались гулкие шаги. Двери спальни распахнулись с такой силой, что створка ударилась о стену. В комнату вошёл старый дворецкий Харгрейв, а следом, словно два безжалостных судьи, — бабушка и дедушка. Бабушка Элизабет Эйрион обвела спальню взглядом, полным ледяного презрения.

— Харгрейв, — процедила она. — Убери этот мусор из моего дома. Через черный ход.

Дворецкий шагнул к кровати и начал поднимать перепуганных девушек. Рыжая девица вскрикнула, хватая простыню. Две другие судорожно подбирали корсеты. Марсель перевёл взгляд на Эймона, но маркиз превзошёл сам себя. Абсолютно нагой, он даже не попытался прикрыться. Эймон лениво потянулся, грациозно встал и с издевательской усмешкой накинул свой халат, игнорируя испепеляющий взгляд Элизабет.

— Какое шумное утро, — произнёс маркиз своим бархатным баритоном. — Надеюсь, вы не станете читать мне мораль, мадам?

— Вон из моего дома, де Флоренс! — выплюнула бабушка.

— С превеликим удовольствием.

Пока дворецкий гнал девушек по коридору, лорд Август с силой ударил тростью об пол:

— Оденься, Марсель. Ждем тебя в парадной гостиной. Сейчас же.

Через несколько минут Марсель, накинув рубашку и брюки, спустился вниз. Каждый шаг отдавался в голове болезненным эхом. В огромном зале, где когда-то лежало тело его отца, царила мрачная, давящая атмосфера. Бабушка стояла у камина, её глаза горели неумолимым огнём. Дедушка бросил к ногам внука смятый выпуск утренней газеты.

— Ты позорил нас скандалами, — сухо сказал он. — Но убийство известного офицера? Персивала Алджернона Смайта нашли у реки с простреленным сердцем.

Марсель замер. Холодная волна пробежала по позвоночнику.

— Это ложь, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я не убивал его.

— Весь город гудит о вашей ссоре в борделе! — сорвалась на крик бабушка.

— Мы стрелялись до первой крови! — Марсель сделал шаг вперёд, его математический ум начал лихорадочно выстраивать картину. — В тумане моя пуля лишь задела его висок, он потерял сознание! Маркиз и лейтенант Смайта могут это подтвердить. Если пуля в сердце — значит, кто-то остался у реки и добил его, чтобы подставить меня!

Бабушка издала короткий, презрительный смешок.

— Подстава? Кого волнует твоя правда, если орудие убийства — дуэльный пистолет такого же калибра, как твой? Лейтенант клянется, что в тумане ничего не видел, а слово де Флоренса не стоит и ломаного гроша. Полиция уже на пути сюда.

Марсель сжал кулаки.

— Вы должны дать мне время. Я найду того, кто это сделал. Я докажу…

— Ты больше ничего не сделаешь, — отрезала Элизабет. — Мы не позволим сыну предателя окончательно уничтожить имя Эйрион на виселице.

Она сделала короткий знак рукой. Из теней зала бесшумно выступили трое мужчин в тёмных дорожных плащах.

— Настоятель прислал их из монастыря Святого Августина ещё неделю назад, ожидая твоего провала, — холодно пояснил дед. — Карета ждёт во внутреннем дворе. Там тебя научат дисциплине и ответственности. Полиции мы скажем, что ты спешно уехал за границу.

Марсель попытался отшатнуться.

— Нет! Вы не можете просто выбросить меня!

Но двое крепких служителей уже схватили его стальной хваткой. Они грубо набросили на него дорожный плащ и потащили к выходу. Марсель сопротивлялся, его босые ноги скользили по мрамору, но силы были неравны.

Дедушка достал тугой кожаный кошель и молча передал его старшему служителю.

— Здесь достаточно, чтобы он не сбежал по дороге. И чтобы в монастыре за ним присматривали… особенно внимательно.

Эймон стоял на верхней площадке лестницы, наблюдая за происходящим с ледяным спокойствием.

— Не умрите там от скуки, Эйрион, — бросил он сверху. — Я постараюсь выяснить, кто решил поиграть с вашим пистолетом.

Марселя вытолкали во двор и швырнули в тёмное нутро кареты. Дверца с глухим стуком захлопнулась. Колеса загрохотали по булыжнику, увозя его на север, в горы. А в голове Марселя теперь билось не просто чувство вины, а холодная, яростная жажда найти настоящего убийцу.

Карета наконец тронулась. Колёса с лязгом загрохотали по мокрому булыжнику, увозя Марселя прочь от родового особняка. Он прижался лбом к холодному стеклу и смотрел назад, пока высокий тёмный силуэт дома Эйрионов не начал растворяться в утреннем тумане. Внутри него кипела смесь ярости, унижения и холодного расчёта. Он уже думал, как будет выбираться из этой ловушки.

Только когда карета свернула за угол и скрылась из виду, бабушка Элизабет Эйрион и лорд Август медленно повернулись обратно к дверям парадного зала. Пока они провожали взглядом экипаж, Эймон бесшумно спустился вниз. У подножия лестницы, небрежно прислонившись плечом к мраморной колонне, их ждал маркиз Эймон де Флоренс. На его плечах висел чужой шёлковый халат, едва прикрывающий бёдра. Светлые вьющиеся волосы были растрёпаны, но лицо маркиза оставалось идеально спокойным, словно происходящее его совершенно не касалось.

Бабушка замерла. Её лицо медленно наливалось гневом.

— Почему вы ещё здесь? — произнесла она резко, с нескрываемым отвращением. — Карета с моим внуком уехала. Почему вы до сих пор не убрались из моего дома?

Эймон медленно выпрямился, принимая свою фирменную ленивую позу. Он слегка приподнял подбородок и посмотрел на леди Элизабет с безупречной, издевательской вежливостью.

— Я жду свою карету и завтрак, мадам, — ответил он ровным, бархатным голосом. — К сожалению, я до сих пор не могу отыскать свою одежду. Вчерашняя ночь выдалась весьма… беспорядочной. А я, как-никак, маркиз де Флоренс. Мне не подобает разгуливать по улицам в одном халате. Это было бы крайне неприлично.

Он сделал ленивый шаг вперёд, и полы халата разошлись, обнажив бледную, скульптурную грудь. Бабушка Элизабет резко отвернула голову, её щёки покрылись красными пятнами пуританского негодования.

— Август… — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Посмотри на него. Это уже не просто неприличие, это оскорбление. Скажи Харгрейву, чтобы он немедленно разобрался с этим… гостем. И пусть сделает это быстро. Я не желаю, чтобы кто-то ещё увидел это позорище у наших дверей.

Лорд Август с силой ударил тростью об пол. Его лицо побелело от сдерживаемой ярости.

— Харгрейв! — прогремел он. — Немедленно найдите одежду этого господина! И проводите его прочь через чёрный ход!

Старый дворецкий, стоявший поодаль, молча поклонился и исчез в коридорах. Вскоре он вернулся, неся охапку одежды Эймона на вытянутых руках, словно она была заразной. Эймон принял вещи с лёгкой, холодной улыбкой. Он начал одеваться прямо в парадном зале — с мучительной, грациозной неспешностью, словно время принадлежало только ему.

— Вы очень гостеприимны, — произнёс он спокойно, застегивая манжеты. — Хотя, должен признать, утро получилось несколько более драматичным, чем я ожидал. Ваш внук — человек крайне увлекающийся. Иногда это приводит к… неожиданным последствиям.

Бабушка сделала шаг вперёд, её голос дрожал от ярости:

— Убирайтесь из моего дома, маркиз. И если в вас осталась хоть капля чести, вы забудете дорогу сюда. Мой внук уже достаточно заплатил за ваши совместные увлечения. Я не позволю, чтобы ещё один скандал уничтожил имя Эйрион.

Эймон надел сюртук и слегка поклонился — идеально, по всем правилам этикета, но с откровенной насмешкой в стальных глазах.

— Как пожелаете, мадам. Передайте Марселю, что я желаю ему… просветления. Возможно, строгий устав пойдёт ему на пользу. Хотя, честно говоря, я в этом сомневаюсь.

Он повернулся и спокойно вышел в утреннюю сырость. У ворот его уже ждал наёмный экипаж. Маркиз сел в него с тем же ледяным достоинством, с каким только что стоял полуголым в чужом доме.

Когда стук колёс стих, леди Элизабет долго стояла у дверей, сжимая кулаки.

— Этот дом превращается в бордель, — яростно прошептала она. — И всё из-за этого мальчишки.

Дедушка лишь глубоко вздохнул и опёрся на трость.

— Он вернётся другим, — сказал он сухо. — Монастырь Святого Августина ломал и не таких.

Но в глубине души они оба понимали: Марсель Эйрион не из тех, кого легко сломать.

Глава 3 Обитель Астериона

Тишина в библиотеке была не просто отсутствием звука — она была хищником. Плотная, почти осязаемая, она давила на виски и превращала каждый вдох во что-то слишком громкое для этого древнего места. Юноша не поднимал головы. Он сидел за тяжелым дубовым столом и писал, но перо царапало бумагу с пугающей осторожностью — не так, будто он складывал буквы, а так, словно с усилием выдирал их из древнего пергамента. Выбившиеся из небрежного хвоста рыжие пряди падали на оправу очков. За стеклами скрывался взгляд, слишком цепкий и напряженный для человека, занятого простой перепиской книг. Тонкий, бледный шрам пересекал его щеку от скулы к подбородку. Это был след не от случайного удара, а от холодного намерения, и юноша носил его как данность, которую давно перестал прятать. Перед ним лежали два текста. Справа — чистый лист его перевода. Слева — манускрипт, пергамент которого казался не сохранившимся, а выжившим. Символы на нем не были написаны; они выглядели глубоко вдавленными в мертвую кожу. Взгляд скользил по строкам, но мозг отказывался их воспринимать. Юноша замер. Перо зависло в воздухе. Он провел подушечкой пальца по строке оригинала, и вдруг... узор под кожей словно дрогнул. — Не слово, — выдохнул он в пустоту. — Намерение. Он резко опустил перо и написал одно короткое слово. Чернила мгновенно впитались в бумагу, жадно, будто страница столетиями ждала именно этого. Юноша с облегчением откинулся на спинку стула, но в ту же секунду в абсолютной темноте между стеллажами раздался звук. Сухой. Тихий. Шорох перелистываемой страницы. Юноша похолодел. Он был здесь один. Он обязан был быть здесь один — на этом держалось всё его душевное равновесие. Медленно он поднял взгляд. Стеллажи уходили так высоко, что терялись в густом мраке. Свечи вдоль проходов дрожали — не от сквозняка, а так, как дрожит что-то живое, когда нервничает. Он снова опустил глаза на стол. Текст изменился. Там, где секунду назад чернел нечитаемый шифр, символы вдруг сами повернулись под нужным углом в его воспаленном сознании. Строка стала простой. Убийственно ясной. Почти приглашающей. Слово-перевод пришло само собой — слишком легко, так, как всплывают мысли, которых ты не искал, но которые всегда прятались в темноте твоей собственной головы. Он записал его на автомате. И в тот же миг пламя ближайшей свечи резко погасло, словно от чужого ледяного выдоха. Юноша отшатнулся от стола, тяжело дыша. Дрожащими пальцами он стянул очки и с силой потер уставшие глаза. В неровном, мерцающем свете оставшихся свечей его карие радужки блеснули пугающим, красноватым оттенком, словно впитав в себя окружающий мрак. — Хватит... — хрипло прошептал он сам себе. — Я слишком долго сижу над этим переводом. Наглухо закрытая библиотека, недостаток сна... От угара этих проклятых свечей уже начинает мерещиться всякий бред. Он отбросил перо, резко поднялся, едва не опрокинув тяжелый стул, и зашагал к высоким стрельчатым дверям в конце зала. Ему нужен был воздух. Немедленно. Юноша с силой налег на железную ручку, распахнул створки и шагнул на огромный каменный балкон, нависший над главным двором монастыря. Ледяной утренний ветер тут же ударил в лицо, безжалостно выбивая из легких сладковатый запах воска, старой бумаги и тревоги. Погода стояла промозглая. Густой, сизый туман клубился внизу, цепляясь за острые шпили часовен и плотно обволакивая циклопические стены Святого Августина. В этой молочной пелене монастырь казался оторванным от всего остального мира — черным островом камня в бесконечном океане пустоты. Балкон был широким, украшенным по краям стершимися от времени каменными горгульями, чьи пасти давно заросли влажным мхом. Юноша подошел к краю и тяжело оперся руками о парапет. Камень обжигал холодом. Он прикрыл глаза, жадно глотая сырость. Тишина снаружи была другой — не хищной, как в библиотеке, а просто мертвой. Ватной. Туман глушил всё. Но вдруг эту тишину распорол звук. Сначала тихий, ритмичный. Он доносился откуда-то снизу, из-за пелены тумана, с извилистой горной дороги. Цок. Цок. Глухой, размеренный стук копыт. Юноша открыл глаза и наклонился вперед, вглядываясь в серую бездну. К стуку копыт добавился нарастающий скрип рессор и тяжелый грохот деревянных колес по мокрому булыжнику. Из молочного марева у главных ворот медленно вынырнул темный силуэт. Черная закрытая карета без гербов. В монастырь редко приезжали гости, а тем более — на рассвете. Тяжелые створки ворот со скрежетом отворились, впуская экипаж во внутренний двор, прямо под балкон, на котором стоял юноша. Карета остановилась. Лошади нервно всхрапнули, пуская пар из ноздрей. Дверца с лязгом распахнулась. Трое крепких мужчин в темных дорожных плащах выпрыгнули на брусчатку и грубо выволокли из нутра экипажа пленника. Юноша прищурился, поправляя очки на переносице. Пленник был высок. На его плечи был небрежно наброшен дорогой, хоть и измятый плащ, из-под которого виднелась белая рубашка. У него были темные волосы и осанка человека, который привык, чтобы перед ним открывали двери, а не тащили сквозь них силой. Один из стражников попытался заломить ему руку, но брюнет резко вырвал плечо. В этом жесте было столько ледяного, яростного достоинства, что юноша на балконе невольно затаил дыхание. Незнакомец поднял голову, оглядывая мрачные фасады монастыря. На секунду юноше показалось, что пронзительные изумрудные глаза пленника встретились с его собственными. Парень отступил на шаг, скрываясь за каменной горгульей. Внизу Марсель моргнул, отводя взгляд от темного балкона, где только что мелькнула рыжая макушка. «Даже здесь за мной наблюдают», — с холодным раздражением подумал он, резко выдергивая плечо из хватки стражника. — Убери руки, — процедил Марсель тоном, от которого в столичных салонах люди обычно бледнели и отступали. Служитель на мгновение опешил, и этого хватило, чтобы Эйрион брезгливо одернул свой измятый дорожный плащ и наконец поднял взгляд на свою новую тюрьму. Воздух здесь оказался разреженным и обжигающе ледяным. Каждый вдох колол легкие. Монастырь Святого Августина не просто стоял на скале — он вгрызался в неё. Это была циклопическая готическая громада из почерневшего камня, укрытая тяжелыми шапками снега. Острые, как иглы, шпили вонзались в свинцовое небо, а массивные боковые контрфорсы изгибались причудливыми арками, напоминая Марселю гигантские ребра давно издохшего чудовища. Высокие, узкие окна с темными витражами не отражали свет. Они зияли на фасаде, как черные, слепые глазницы, равнодушно взирающие на внешний мир. Марсель сразу разгадал замысел строителей. Эта архитектура была спроектирована с одной математически точной целью — подавлять. Заставить любого входящего почувствовать себя ничтожной песчинкой перед лицом вечности. «Дешевый архитектурный трюк для слабых умов», — холодно отметил он. Марсель сделал шаг вперед. Глубокий снег хрустнул под тонкими подошвами его щегольских столичных туфель. Мороз мгновенно впился в ступни, напоминая, как нелепо он сейчас одет для этих северных гор, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Внутренний двор был огромен. Повсюду, словно серые призраки на белом полотне, двигались монахи. Они выполняли тяжелую, изнурительную работу: кололи дрова, расчищали лопатами снежные заносы, тащили на сгорбленных спинах мешки. Но самым пугающим была не сама работа, а то, как они её выполняли. В абсолютной, нечеловеческой тишине. Не было слышно ни стонов, ни перешептываний — только монотонный лязг инструментов и глухой скрип шагов. Никто из них даже не поднял головы из-под глубокого капюшона, чтобы посмотреть на прибывшую столичную карету. Эта механическая, безликая покорность вызывала у Марселя глубокое, инстинктивное отвращение. Прямо по курсу возвышался главный фасад. К нему вела широкая, занесенная снегом лестница, увенчанная чудовищными по своим размерам вратами. Огромные створки из почерневшего от времени дуба, густо окованные потускневшим железом, казались входом не в обитель веры, а во врата загробного мира. На тяжелом металле были выбиты барельефы древних мучеников — их искаженные мукой лица смотрели на Марселя сверху вниз, обещая лишь бесконечную кару за грехи. Семья отправила его сюда, чтобы сломать. Старики надеялись, что этот мрачный замок, изоляция и жестокие порядки выбьют из него спесь, превратят в одну из этих послушных теней с опущенной головой. Марсель усмехнулся — одними губами, зло, надменно и очень холодно. Тюрьма — это просто архитектурная задача. Комната, из которой ты пока не вычислил выход. А каждое предательство, каждая тайна — будь то подставное убийство Смайта или секреты, скрытые за этими черными дверями, — это лишь уравнение для его ума. Он не собирался каяться. Он собирался выжить, распутать этот клубок и заставить тех, кто его подставил, захлебнуться собственной кровью. — Вперед, — грубо толкнул его в спину старший из стражников. Марсель не обернулся. Он лишь стряхнул с плеча снежинку, расправил плечи и медленно, с грацией и достоинством истинного лорда Эйриона, начал подниматься по заснеженным ступеням навстречу зияющей пасти монастыря. Огромные деревянные створки, испещренные причудливой ручной резьбой вековой давности, с тяжелым, протяжным стоном распахнулись. Марсель шагнул внутрь. То, что он увидел, меньше всего походило на скромную христианскую обитель. Внутренний зал утопал в холодном, потустороннем синем полумраке. Пол выстилали массивные каменные плиты со сложным геометрическим орнаментом. В центре возвышался богато украшенный золотом и светлым камнем алтарь, но взгляд Марселя приковало то, что находилось за ним. Исполинская статуя безликой фигуры возвышалась во мраке. А на полукруглой стене позади неё раскинуло свои мертвые, корявые ветви колоссальное черное древо — то ли мастерски вырезанный барельеф, то ли окаменевшие корни настоящего монстра, впившегося в кладку. У подножия алтаря его ждали. Трое взрослых мужчин стояли неподвижно. На них были надеты глухие белоснежные рясы, резко контрастирующие с мраком зала. Их седые волосы и бледные лица казались почти прозрачными в этом ледяном свете. Один из старцев едва заметно кивнул, и стражники, сопровождавшие Марселя, бесшумно отступили. Тяжелые двери за спиной с глухим ударом захлопнулись, отрезая путь к отступлению. Марсель сделал еще пару шагов вперед, его каблуки гулко цокнули по камню. Он не собирался кланяться. — Я не знаю, сколько заплатил вам мой дед, — его голос прозвучал ровно, с привычной столичной надменностью. — Но я могу заплатить в три раза больше, если вы откроете эти двери и отпустите меня. Старцы переглянулись. Ни жадности, ни удивления на их лицах не отразилось. Затем один из них ответил. Его голос прокатился по огромному залу, как низкий, отдаленный гром: — Деньги не имеют цены за этими воротами. Второй мужчина в белом плавно сделал шаг навстречу Марселю. Его взгляд был абсолютно пустым. — Как только ты перешагнул этот порог, ты перестал принадлежать своему прошлому. Ты стал братом этого места. Затем они заговорили одновременно — пугающе слаженно, словно один разум говорил тремя ртами: — Сегодня ты лишь гость. Завтра, с первыми лучами солнца, ты будешь служить нашему создателю... Астериону. Эхо их жутковатого, тройного голоса медленно растаяло под высокими каменными сводами. В зале повисла тяжелая, зловещая тишина, которая должна была сломить волю пленника и внушить ему священный ужас. Марсель моргнул. Один раз. Другой. Затем он слегка склонил голову набок и посмотрел на старцев с откровенным недоумением. — Вы репетировали? — нарушил он тишину совершенно будничным, почти светским тоном. Трое в белом, чьи лица всё ещё застыли в торжественных масках, слегка дрогнули. — Что? — гулким басом переспросил тот, что стоял по центру. Вся их мистическая синхронность куда-то мгновенно испарилась. — Ну, вот это ваше хоровое пение в конце, — Марсель неопределенно покрутил в воздухе кистью руки, указывая на них всех. — Вы всегда так всех новеньких приветствуете, или это эксклюзивно для меня? Просто интересно, сколько времени уходит на синхронизацию. Вы по знаку начинаете или как-то дышите вместе? Старцы переглянулись. Кажется, многолетний опыт запугивания дал сбой, и к такому сценарию их древние манускрипты не готовили. — Мы глаголем устами Единого... — начал было левый старец, снова пытаясь напустить мрачности и воздевая руки к черному древу. — Да-да, Астериона, я услышал, у меня прекрасная память, — нетерпеливо перебил его Марсель, делая еще шаг вперед и бесцеремонно разглядывая позолоту на алтаре. — Кстати, насчет «братства». Вы сказали «ты стал братом». Вы биологические родственники, или это у вас тут такая формальность? Потому что если вы родные, то генетика сыграла с вами злую шутку — вы же абсолютно разные. Правый старец медленно выдохнул. Его фарфорово-бледное лицо начало приобретать легкий розовый оттенок человеческого раздражения. — Твой дерзкий язык не спасет тебя от... — От служения, я помню, — снова безжалостно вклинился Марсель, скрестив руки на груди. Его тон напоминал тон недовольного постояльца в плохой гостинице. — И тут у меня тоже есть пара организационных вопросов. Вы сказали: «Завтра, с первыми лучами солнца». Почему не сегодня? У вас выходной? Или по вторникам этот ваш Астерион не принимает? — Сегодня... — центральный старец сжал кулаки, пряча их в широких рукавах рясы, — сегодня тебе даровано время на смирение и очищение разума в тишине. — Отлично. Для очищения разума мне нужна горячая ванна. И чистая рубашка, — Марсель брезгливо оттянул ворот своего измятого плаща. — Где мои вещи, кстати? Те дуболомы их хоть из кареты выгрузили или украли по дороге? Трое жрецов мрачного культа стояли в полном молчании, глядя на столичного аристократа. В их глазах читалось явное желание принести его в жертву прямо сейчас, не дожидаясь рассвета. — И самое главное, — Марсель обвел взглядом пугающую статую, черное дерево и самих старцев. — Чем я тут вообще буду заниматься? Сразу предупреждаю: колоть дрова во дворе или мести полы я не планирую. Мой дед наверняка оплатил вам тариф «полный пансион», так что давайте ближе к делу: где я буду спать и во сколько ужин? Я ничего не ел со вчерашнего скандала в борделе. — Хватит! — рявкнули они одновременно, окончательно растеряв остатки мистического величия. — Здесь вопросы задаем мы! — Ксандер! — громогласно воззвал центральный старец, обращаясь куда-то во мрак зала. Из-за массивной колонны тут же вынырнул низкий, щуплый паренек с растрепанными черными волосами и большими, испуганными черными глазами. Он суетливо подбежал к алтарю и с размаху плюхнулся на колени, едва не отбив себе чашечки о каменный пол. — Проводи нашего гостя и нового брата, — величественно, хотя и с легкой одышкой от сдерживаемого гнева, приказал правый жрец. Паренек заморгал. — Эм... В гостевые покои или в келью? — неловко уточнил он, снизу вверх глядя на свое руководство. Старцы смерили его таким тяжелым, испепеляющим взглядом, от которого обычный человек должен был бы рассыпаться в прах, и абсолютно синхронно отчеканили: — В келью. — Но вы же сами только что сказали «гостя»! — пискнул Ксандер, вжимая голову в плечи, но отчаянно пытаясь отстоять свою логику. — Я и подумал: раз гость, значит, в гостевую комнату... — Ксандер! — рявкнуло трио с такой яростью, что пламя свечей на алтаре испуганно метнулось в сторону. Марсель тяжело вздохнул, с откровенной скукой наблюдая за этой административной неразберихой древнего культа. Мысленно он поставил местному менеджменту твердую двойку. — Если у вас гостевая отапливается так же скверно, как этот зал, то я согласен на келью, — сухо вставил Эйрион, лениво поправляя манжеты. — Только пусть этот ваш логичный друг уже покажет дорогу, пока мы тут все не вымерзли.

Глава 4 Келья Марсель Эйриона

Коридоры монастыря Святого Августина встречали не менее враждебно, чем его хозяева. Узкие, вымощенные растрескавшимся камнем, они будто вытягивали из тела последнее тепло — сырость въедалась в кости, а изо рта при каждом вздохе поднимался пар. Где-то в темноте гулял сквозняк, ледяными пальцами задувая под воротник и заставляя пламя единственной керосиновой лампы в руках Ксандера жаться и вздрагивать. Тянуло горелым маслом и вековой плесенью; шаги двоих путников отдавались от сводов гулким, множащимся эхом, будто за ними шёл кто-то третий — невидимый. Отблески желтого огня метались по стенам, выхватывая из мрака осклизлые барельефы святых с истёртыми, безликими ликами.

Ксандер семенил впереди, вжав голову в плечи так, что казался ниже своего роста. Лампу он держал двумя руками, прижимая к груди, — не столько чтобы освещать путь, сколько чтобы спрятаться за этим маленьким островком света. Он явно надеялся, что дорога до кельи пройдёт в благочестивом молчании.

У Марселя Эйриона были другие планы.

— Итак, Ксандер, — голос за спиной послушника прозвучал холодно и требовательно, точно щелчок кнута, и тот вздрогнул всем телом, едва не выронив лампу — фитиль качнулся, тени на стенах дёрнулись, как живые. — Давай проясним несколько деталей. Эти трое из хора… они кровные братья? Уж очень похожи.

— О-они… Старшие Жрецы, господин, — запинаясь, пробормотал Ксандер, не смея обернуться. Голос у него дрожал так же, как пламя в лампе. — Братья по духу…

— По духу, значит, — усмехнулся Марсель, чеканя шаг по каменным плитам с той небрежной уверенностью, с какой хозяин дома ходит по чужим владениям. Его цепкий, аналитический ум уже раскладывал иерархию культа по полочкам. — Тот, что стоял посередине, — ваш главный, верно? Двое по бокам не поспевают за его темпом и явно его побаиваются. Отвратительная дисциплина для такого театрального представления. Им стоит больше репетировать.

Ксандер судорожно сглотнул, кадык дёрнулся на тонкой шее. Обсуждать Старших в таком тоне под этими сводами было равносильно самоубийству.

— Г-господин, пожалуйста, тише… Стены здесь слушают.

— Пусть слушают, может, чему-то научатся, — отрезал Марсель, не сбавляя шага. — Как давно ты сам здесь находишься?

— С… с самого детства. Меня отдали на воспитание…

— Прекрасно. Значит, ты местный эксперт, — Эйрион продолжал допрос, не давая напуганному парню и секунды на передышку; вопросы сыпались один за другим, точно удары метронома, отсчитывающего чужой страх. — Чем тут вообще занимаются люди, кроме того что чистят снег с лиц великомучеников и пугают гостей в тёмных залах? Есть поблизости деревни? Города? Далеко ли до ближайшего цивилизованного поселения?

— Деревень нет, — почти пискнул Ксандер, ускоряя шаг, будто пытаясь физически убежать от неудобных вопросов; лампа в его руках качнулась, плеснув маслом. — Мы отрезаны от мира. До ближайшего города — неделя пути через перевал, если не сойдёт лавина. Мы служим Астериону, молимся, переписываем священные тексты…

— Звучит как идеальный курорт, — ядовито процедил столичный лорд. — И последний вопрос, Ксандер. Женщины здесь есть? Монахини, послушницы, сёстры милосердия? Хоть кто-нибудь, кто умеет нормально гладить рубашки и не говорит загадками?

Послушник наконец остановился у тяжёлой двери, сколоченной из грубых почерневших досок. Он медленно обернулся. В скудном свете лампы его чёрные глаза казались непомерно большими — и полными неподдельного, глубокого ужаса.

Он молчал так долго, что стало слышно, как потрескивает фитиль.

— Женщин здесь нет, господин, — прошептал он наконец, едва слышно, и Марселю пришлось податься вперёд, чтобы разобрать слова. — А если вы когда-нибудь услышите женский смех или плач в этих коридорах ночью… заклинаю вас — не идите на звук.

Лампа в его руке дрогнула, и на миг тень Ксандера на стене будто отделилась от него сама по себе.

Марсель наклонился чуть ближе к бледному лицу послушника, и в его голосе зазвучала почти лениво-издевательская нота:

— Да-а… весело тут у вас. Почему не проведёте электричество? Канализация, как я погляжу, какая-никакая имеется. Или ваши старцы скупятся на провода и лампочки?

Ксандер вскинул на него взгляд — пустой, беспомощный, как у человека, которому заговорили на языке, вымершем задолго до его рождения.

— Эле… ктичество? — слово вышло у него по слогам, неуклюже, будто он пробовал его на вкус и находил горьким. — Господин, умоляю, давайте поспешим. Мне нужно вернуться к себе и начать молиться.

Марсель снисходительно хмыкнул, как хмыкают над ребёнком, всерьёз испугавшимся тени на стене:

— Ах, Ксандер, ты хороший парень. Идём. У меня к тебе ещё куча вопросов, но так и быть — оставлю их на потом.

Послушник судорожно выдохнул с таким облегчением, будто ему только что отменили смертный приговор, и засеменил дальше, увлекая гостя за собой.

В самой дальней части левого корпуса, у глухого тупика коридора, где даже эхо, казалось, уставало и стихало, Ксандер остановился перед невысокой деревянной дверью. Он торопливо вытащил из складок рясы большой ржавый ключ и протянул его Марселю почти с благоговением.

— Добро пожаловать домой, брат. И пусть эта ночь будет к тебе благосклонна.

Марсель задумчиво покрутил тяжёлый ключ в пальцах, поднял голову, чтобы задать очередной неудобный вопрос… но Ксандера уже не было. Лишь его торопливые шаги дробно удалялись где-то в темноте, будто он не шёл, а спасался бегством.

— Ну и быстро же ты бегаешь, — бросил Эйрион в пустоту коридора, и собственный голос вернулся к нему гулким, чуть искажённым эхом. — Ладно. И тебе спокойной ночи.

Он вставил ключ в замочную скважину, провернул до тяжёлого, утробного щелчка и толкнул створку. Дверь поддалась не сразу — а затем отозвалась долгим, надсадным скрипом, похожим на стон несмазанных петель или визг расстроенной скрипичной струны, и этот звук ещё несколько мгновений дрожал в воздухе, прежде чем угаснуть.

В тесной, аскетичной келье под самой крышей монастырского корпуса царила плотная, почти осязаемая тишина, пропитанная запахом старого воска, пыли и горьковатого керосина. Узкое окно без занавесок смотрело прямо на северные горы — суровые, тёмно-синие в предрассветных сумерках. В верхней части рамы висела холодная, далёкая луна, заливая каменный пол бестелесным мертвенным светом, от которого всё в комнате казалось чуть более серым и застывшим, чем было на самом деле.

В правом углу жалась к стене узкая деревянная кровать, застеленная грубым серым шерстяным одеялом. Рядом с ней, точно покорная прислуга, стояла крошечная тумбочка с потрескавшейся столешницей. Напротив окна разместился письменный стол — рассохшийся, испещрённый глубокими царапинами от перьев, будто кто-то годами вымещал на нём отчаяние. На столе, как единственный живой огонёк в этом каменном сердце монастыря, слабо горела оставленная для нового послушника керосиновая лампа, отбрасывая мягкие, но тревожные тени на голые стены — тени, которые чуть заметно дрожали даже там, где не было сквозняка.

Но больше всего внимания притягивала левая сторона комнаты. Прямо напротив кровати возвышался деревянный манекен. На его плечи была наброшена тяжёлая братская ряса из грубой, почти чёрной ткани — её глубокие складки падали так естественно, так по-человечески, словно кто-то невидимый лишь мгновение назад стоял здесь и сбросил одеяние, оставив вместо себя безмолвного, терпеливого наблюдателя. В неверном свете лампы казалось, что стоит отвернуться — и складки шевельнутся снова.

Рядом с манекеном находился генуфлекторий — низкая, потёртая скамеечка для коленопреклонённых молитв. На его подставке покоилась толстая чёрная книга в кожаном переплёте. Священное Писание. Оно было раскрыто на случайной странице, и в неровном свете лампы буквы на пожелтевшей бумаге казались не написанными чернилами, а выжженными — будто кто-то однажды провёл по строкам раскалённым пером, и с тех пор страница так и не остыла до конца.

Марсель замер на пороге. Он медленно, оценивающе обвёл взглядом скудное убранство кельи: ледяное окно, манекен, похожий на призрака в карауле, зловещий молитвенник с его обугленными на вид строками. Всё это куда больше напоминало склеп, чем комнату для отдыха. Затем он прошёл внутрь, брезгливо стряхнул пыль с рукава измятого плаща — жест человека, привыкшего, что грязь бывает только на других, — и негромко, с философским спокойствием произнёс, обращаясь то ли к комнате, то ли к самому себе:

— Да… ничего. Бывал я в борделях, где комнаты выглядели и похуже.

И в этой фразе, брошенной с ленивой скукой столичного циника, не было ни капли страха — только презрение человека, который решил заранее, что монастырским теням его не запугать.

Оставшись в полном одиночестве, Марсель позволил маске надменного аристократа чуть съехать набок. Первым делом он, как и подобает человеку с холодным, расчётливым умом, методично обыскал свою новую тюрьму.

Он провёл рукой по столешнице, заглянул в пустой ящик тумбочки, брезгливо приподнял край жёсткого матраса. Ничего. Ни тайника, ни забытого прошлым жильцом гвоздя, ни клочка бумаги. Комната была стерильной и мёртвой, как операционная, из которой давно вынесли всё, что могло бы напоминать о жизни.

Марсель подошёл к узкому окну. За стеклом, в густой синеве ночи, закипала метель — снег безжалостно хлестал по невидимым во тьме скалам, а ветер выл так тоскливо, что стекло мелко подрагивало под пальцами, точно живое. И вдруг эту симфонию холода нарушил звук совершенно земной, до неприличия неаристократичный: в животе у Эйриона громко и требовательно заурчало.

Он поморщился, прижав ладонь к животу. Когда он ел в последний раз? Память неохотно подкидывала обрывки лихорадочных воспоминаний: разгромленная комната в борделе, звон стали на рассвете, мёртвое тело лейтенанта Смайта у реки… а затем — вопли деда, истерика бабки, отправляющих его в изгнание, и тёмное, пропахшее пылью нутро кареты, качавшей его сквозь дни, слипшиеся в один долгий обморок.

— Чёрт… я даже не завтракал, — пробормотал Марсель, потирая пульсирующие виски. Голова раскалывалась от усталости и нехватки сахара в крови, мысли ворочались вязко, как во сне. — Если этот дёрганый Ксандер не врал и до ближайшей деревни неделя пути, то сколько же я трясся в этой повозке без сознания? Такое чувство, будто я не ел больше года.

Ведомый самым простым, животным инстинктом, юноша резко развернулся и бросился к двери — найти кухню, выбить из этих фанатиков нормальный ужин. Он уже сжал ладонью холодное железо ручки, но вдруг замер.

«Если вы когда-нибудь услышите женский смех или плач в этих коридорах ночью… не идите на звук».

Марсель с презрением посмотрел на глухое дерево двери, будто оно лично было виновато в этом суеверии.

— Чушь, — прошептал он в тишину кельи. — Я в эту паранормальную дребедень не верю. Я человек науки и логики. В призраков верят только идиоты — и те, кому выгодно этих идиотов таковыми держать.

Но ручку он всё-таки отпустил. Дело было вовсе не в страхе перед невидимыми плакальщицами — Эйрионы такими глупостями не страдают. Это была чистая прагматика, холодная, как камень под ногами: бродить ночью, без света, по абсолютно незнакомому, гигантскому монастырю с его лестницами и провалами — верный способ свернуть шею на первом же повороте. К тому же вряд ли у аскетов в рясах по ночам на кухне жарится свежая оленина; скорее кладовые заперты на такие же неподъёмные замки, как и его собственная дверь. Уравнение не сходилось — значит, не стоило и пытаться.

Раздражённо вздохнув, Марсель вернулся в центр комнаты. Он тяжело опустился на скрипнувшую кровать, скользнул взглядом по генуфлекторию и лениво, почти брезгливо потянул к себе толстую чёрную книгу. Открыв ту самую страницу с пугающими, будто выжженными буквами, он прочитал вслух — ровно, скучающе, точно зачитывал контракт на аренду:

«Веларион, Хранитель Равновесия,

Уравновесь мой разум и сердце.

Пусть Сияние не ослепит,

А Глубь не поглотит.

Да будет воля Твоя на Весах…»

Марсель с сухим, гулким хлопком захлопнул фолиант и небрежно бросил его обратно на молитвенную скамеечку. Пыль взметнулась в лунном свете золотистым, медленно оседающим роем.

— Ах, какая невыносимая скука, — саркастично резюмировал он. — Определённо не мой любимый жанр литературы. Ладно. Лягу спать. Завтра местные театралы в белом обещали мне очень весёлый день.

Раздеваться он не стал — в келье было слишком холодно, а доверять местным теням свою уязвимость лорд не собирался. Марсель лишь стянул щегольские ботинки и лёг на спину, натянув на себя колючее серое одеяло, пахнущее сыростью и чужой жизнью.

Кровать оказалась изощрённым орудием пытки. Тонкий матрас будто набили не соломой, а битым кирпичом и сосновыми шишками; грубое дерево рамы впивалось прямо в рёбра, а от одеяла нестерпимо несло мокрой овечьей шерстью.

Марсель заложил руки за голову, сверля взглядом растрескавшийся потолок. Этот физический дискомфорт, как ни странно, лишь обострял работу разума. Сон не шёл — вместо него в холодной темноте кельи начали одна за другой складываться фрагменты главной головоломки, точно карты, которые раскладывает невидимый крупье.

Убийство Персивала Смайта не было случайностью. У реки, в белёсом утреннем тумане, кто-то очень расчётливый остался ждать. Кто-то хладнокровно подошёл к потерявшему сознание офицеру — чью голову лишь по касательной задела пуля Марселя — и выстрелил ему прямо в сердце, из того же калибра, что и дуэльный пистолет самого Эйриона. Идеальная подстава, выверенная, как хороший часовой механизм. Этот «кто-то» прекрасно знал: дед скорее сгноит внука в закрытом монастыре на краю света, чем допустит в дом полицию и публичный позор для фамилии Эйрионов.

Кто это был? Секундант Смайта, который «ничего не видел в тумане»? Маркиз де Флоренс, чьё слово не стоит и медяка? Или кто-то третий, дёргавший за нити из глубокой, надёжной тени?

Уравнение было задано. Оставалось лишь найти переменные — и заставить виновных захлебнуться собственной кровью