Такэси Сиота

Молчание греха

Пролог

Такэси Сиота

Молчание греха

存在のすべてを

SONZAI NO SUBETE WO

Original Japanese edition published by Asahi Shimbun

Publications Inc. This Russian edition published by arrangement with Asahi Shimbun Publications Inc., Tokyo in care of Tuttle-Mori Agency, Inc., Tokyo.

Похищение

Серийный проект газеты «Дайнити симбун» «План А по документам о похищении». Подготовлено на основании интервью, взятых репортерами у сотрудников Главного полицейского управления, управления полиции префектуры Канагава, отделов полиции городов Иокогамы и Ацуги.

11 декабря 1991 года

Все началось вечером дня буцумэцу[1].

В 18:00, более чем через полтора часа после захода солнца, мальчик в тонком худи, которое подошло бы для любого времени года, возвращался домой из дзюку[2] на велосипеде. В этот день в центральной части префектуры Канагава стояла солнечная осенняя погода, и даже вечером в худи было достаточно тепло. Ехать на велосипеде навстречу сухому ветерку было очень приятно.

– Ацуюки-кун, – раздался голос мужчины средних лет.

Голос не показался Ацуюки знакомым, и он нажал на тормоз скорее рефлекторно.

– Да, – вежливо ответил мальчик.

– Ты едешь домой из дзюку? – спросил его невысокий мужчина в маске.

В тот момент, когда Ацуюки собирался ответить, его лицо внезапно закрыли сзади какой-то тканью.

Двое мужчин с легкостью подхватили мальчика, неспособного кричать из-за страха и тряпки, обмотавшей шею. В суматохе Ацуюки услышал звук скользящей металлической двери и тяжелое дыхание людей. Его тут же швырнули на заднее сиденье фургона, запястья и лодыжки обмотали клейкой лентой.

– Молчи. Попробуешь бежать – убью, – раздался низкий голос у самого уха.

Он не мог позвать на помощь. Услышал только, что велосипед его упал, и фургон резко рванул с места.

Свидетелем преступления стала шестидесятисемилетняя хозяйка табачного магазина, расположенного примерно в пятидесяти метрах от места похищения. В темноте было трудно что-нибудь разглядеть, но эти два звука позволили ей сообразить, что там могло произойти.

– Кажется, похитили ребенка, – сообщила женщина, позвонив в службу 911 в 18:09.

Получив сигнал о похищении, двое сотрудников мобильной следственной группы – оперуполномоченный ближайшего отделения полиции и следователь-криминалист – прибыли к табачному магазину.

Осмотрев оставшийся на месте происшествия велосипед и следы шин, а также опросив свидетеля, в 18:26 полиция развернула экстренную операцию по делу о похищении.

* * *

Спустя шестнадцать минут дело перешло в следующую стадию.

В 18:42 Хироюки Татибана, владелец компании по продаже импортной мебели в городе Ацуги, позвонил в полицию и сообщил, что только что его жене Акэми поступил телефонный звонок: «Ей сказали к 10 утра приготовить 20 миллионов иен…»

Принимая во внимание содержание телефонного разговора между Акэми и мужчиной – по-видимому, преступником – и учитывая тот факт, что ее старший сын Ацуюки, ученик шестого класса, не вернулся домой, а также то, что мальчик всегда ездил из дзюку домой по улице, проходящей мимо табачного магазина, полиция префектуры Канагава пришла к выводу, что произошло похищение с целью получения выкупа. В большом помещении в штаб-квартире полиции префектуры была развернута комната реагирования, а для общего руководства создан штаб под наименованием L1. В комнате один за другим собрались офицеры – начальник штаба, начальник сыска и начальник первого следственного отдела – и начали тестирование специального канала общей системы связи, защищенного от перехвата посторонними.

Кроме того, в местном отделении полиции был сформирован штаб расследования, в Главном полицейском управлении организован отдел общего реагирования и в Ацуги для руководства направлен офицер особого подразделения специального следственного отдела Главного управления полиции.

Всего к расследованию привлекли 279 человек. И никто из них не был лишним.

В столичном управлении полиции, в полицейских управлениях соседних префектур Яманаси и Сидзуока также создали L1, а управления полиции всех других префектур подготовились к участию в экстренном радиообмене.

Вскоре после этого по предложению полиции префектуры Канагава с пресс-клубом полиции было заключено специальное соглашение, а Главное полицейское управление направило в Японскую ассоциацию журналистов просьбу воздержаться от освещения этого дела.

* * *

Дом Татибана располагался в жилом районе примерно в двадцати пяти минутах ходьбы от ближайшей станции на линии Одавара железнодорожной компании Одакю. Район был застроен частными домами разного размера и многоквартирными зданиями, и нельзя сказать, что он отличался стилистическим единством. Дом на участке площадью восемьдесят цубо[3], где хватало места, чтобы припарковать две машины, выглядел просто роскошно на фоне общей застройки.

Высоких зданий поблизости не было, и припаркованная на улице машина не могла не привлечь внимания, так что, с точки зрения преступников, место мало подходило для ведения наблюдения.

Примерно через пятнадцать минут после того, как два офицера из местного участка первыми навестили дом, еще шесть следователей специального отделения Первого следственного отдела полиции префектуры, переодетые электриками, один за другим вошли в жилище пострадавших. Они установили устройства для автоматической записи телефонных разговоров и радиоаппаратуру.

Когда мужчина, руководитель группы, и единственная женщина-следователь опрашивали Акэми Татибану, мать похищенного ребенка, которая сообщила о происшедшем, домой вернулся ее муж Хироюки. Родители с бледными лицами утверждали, что совершенно не могли предполагать, что им грозит такое. Ни в компании Хироюки, ни в родительском комитете, в состав которого входила Акэми, не было никаких проблем.

В ходе встречи выяснилось одно неожиданное обстоятельство.

– У нас нет двадцати миллионов иен, – с горечью сказал Хироюки, президент компании. – Даже если мы сможем наскрести семь миллионов, это предел.

В подобных случаях рассчитывать на помощь общественных фондов в уплате выкупа не приходится.

– Придется договариваться с преступниками о сумме.

Акэми не переставая вытирала глаза носовым платком – возможно, от стыда из-за того, что не могла найти достаточно денег, чтобы спасти сына. Хироюки же явно был не уверен в состоянии своих финансов, и следователи пришли к заключению, что его бизнес переживает трудные времена.

В доме старшего офицера полиции, который жил неподалеку, была создана «передовая база», и в восемь часов вечера семье Татибана были доставлены оттуда немудреные закуски, онигири и прочее. Важная задача полиции – не только бороться с преступниками, но и заботиться о жертвах, чтобы они не страдали ни физически, ни морально.

– Вести переговоры с преступниками, конечно, сложно, но не все так плохо. Чем дольше вы разговариваете, тем больше информации

У пары была дочь-второклассница, и, хотя о похищении ей не говорили, похоже, она понимала, что ситуация сложилась не очень хорошая. Ей и так было неуютно в доме, полном незнакомых взрослых людей, и родители хотели уберечь ее от лишних неприятных впечатлений. По их просьбе за ней приехали бабушка и дедушка и отвезли в свой дом в Тибе.

– Братик любит маму, поэтому он обязательно вернется, – постаралась она ободрить мать, прощаясь у порога, и Акэми снова заплакала.

Группа поддержки потерпевших порекомендовала семье Татибана отдохнуть, но, конечно, той ночью они так и не легли спать. Акэми несколько раз мерещились телефонные звонки, но на самом деле преступники никак себя не проявляли.

На следующий день полиция префектуры Канагава столкнулась с небывалым в истории японской преступности разворотом событий.

12 декабря 1991 года

На следующее утро, около пяти часов, Акэми вышла из спальни и начала готовить завтрак, в то время как женщина-следователь тоже пришла на кухню и пыталась с ней общаться. В доме было восемь мужчин, включая Хироюки. Эта женщина-следователь своим присутствием обнадеживала Акэми, которая была крайне встревожена.

По требованию полиции Хироюки до открытия своего магазина поехал в банк и снял со счета 5,2 миллиона иен, почти все свои накопления. Предполагалось, что переговоры пойдут трудно, поскольку это составляло лишь четверть запрошенной суммы.

Хироюки владел домом на участке площадью восемьдесят цубо с садом, не имел долгов по ипотеке и даже купил за наличные роскошную машину «Цельсиор». Однако летом продажи основного бизнеса компании, который выиграл от экономического бума, начали падать, и открытие филиала обернулось неприятными последствиями. Именно в то время люди начали ощущать разницу между тем, как выглядела тогда экономическая ситуация и какой экономика была на самом деле.

Старший следователь пришел к выводу, что предварительная подготовка, проведенная преступниками, была сделана небрежно. На тот момент не было ни одного случая похищения людей с целью выкупа, в расследовании которого участвовала полиция, когда преступники смогли бы получить наличные деньги и скрыться, поэтому такое преступление было чрезвычайно рискованным. Следовательно, оно должно было быть тщательно подготовлено, и самым важным было получить информацию о финансовом положении семьи похищаемого ребенка. Именно по этой причине полиция сочла преступников неподготовленными и, следовательно, отметила их непрофессионализм.

L1 собрала команду из двадцати пяти человек – сотрудников Первого специального следственного отдела полиции префектуры, детективов, имеющих опыт в делах с похищением людей, членов мобильного поискового отряда – для сопровождения передачи выкупа.

В 11:57 зазвонил телефон в гостиной дома Татибана. Когда Хироюки, принесший деньги для выкупа, взял трубку, он услышал голос, измененный войсченджером:

– Отправляйся в семейный ресторан «Техас» на шоссе сто двадцать девять.

Видимо, опасаясь быть обнаруженным, преступник прервал звонок через четыре секунды. Даже следователи удивились такой краткости. Преступник не спросил, готовы ли деньги для выкупа, не назвал время встречи, так что полиция получила возможность заблаговременно приехать в ресторан и устроить засаду.

Хмурым днем «цельсиор», за рулем которого был Хироюки, прибыл в «Техас» – через сорок шесть минут после звонка. Пятьдесят минут спустя, в 13:33, преступник позвонил в ресторан.

– Двигайся дальше на север по шоссе сто двадцать девять в Сагамихару. Инструкции найдешь за вывеской шиномонтажки «Фалькон» на префектурном шоссе пятьсот восемь.

Голос из войсченджера был слышен всего восемь секунд. И на этот раз опять не прозвучало упоминаний о готовности денег для выкупа и о времени встречи.

К «Фалькону» подъехали около 14:00. За вывеской был разорванный в клочки лист белой бумаги с надписью: «Жди в парке Комия в Хатиодзи». Больше ничего. Писали по линейке, чтобы скрыть почерк.

Так дело вышло за рамки префектуры Канагава и затронуло столицу[4].

Обычно расследования, касающиеся нескольких префектур, требуют вмешательства Отдела содействия совместным расследованиям, но в случае похищений ситуация иная. Детективы специальных подразделений живут с четким осознанием важности взаимного сотрудничества, поэтому они в ходе регулярных совместных учений хорошо узнают своих коллег, по крайней мере в соседних префектурах.

И в этот раз было достаточно, чтобы инспектор специального отряда полиции префектуры Канагава позвонил инспектору специального отряда столичного управления полиции и сообщил, что он выезжает в Хатиодзи. Сложные процедуры оставили на потом, и по одному звонку инспектора все, начиная с начальника уголовного отдела столичного управления полиции, пришли в движение. Уже на этом примере видно, что при расследовании похищения людей идет борьба за каждую минуту, за каждую секунду. Обычно принято считать, что Токио и Канагава живут как кошка с собакой, но при особых обстоятельствах они работают как единая полиция Японии.

Следователи, ехавшие за «цельсиором» в направлении Хатиодзи, чувствовали, что события развиваются как-то не так. Не было того напряжения, которое обычно сопутствует расследованию случаев похищения людей. Дворники «цельсиора» смахивали капли дождя, начавшегося, как и предвещал прогноз погоды.

В 14:27 на номер 110 поступил звонок из дома в районе Нака, Иокогама. Полицейские, находившиеся в L1, испытали шок, услышав сообщение диспетчера.

– Похищение?

Между бровями начальника первого следственного отдела полиции префектуры Кэнтаро Оно залегли глубокие морщины.

– Моего внука похитили и требуют выкуп, – сказал позвонивший мужчина.

Полиция всегда бросает на расследование дел о похищениях людей с целью получения выкупа все свои силы и возможности. Это крайне серьезные происшествия, способные нарушить весь мировой порядок, если дать им произойти. Поэтому такие преступления крайне рискованны и не имеют шансов на успех. И вот, несмотря на это…

Сложилась беспрецедентная ситуация, возникновения которой полиция префектуры никак не могла предположить. Одновременно были похищены двое детей.

* * *

Примерно за полтора часа до этого в доме Сигэру Кидзимы, проживающего по адресу Иокогама, район Нака, Яматэ-тё, раздался телефонный звонок.

– Твой внук Рё у нас. К трем часам дня приготовь сто миллионов иен старыми банкнотами, – сказал измененный войсченджером голос. – Если сообщишь в полицию, сделки не будет. Внук домой не вернется.

В семье похищенного Рё Найто четырех лет была сложная обстановка. Брак между его матерью Хитоми Наито и ее мужем фактически распался, и они жили отдельно. Хотя Хитоми была матерью-одиночкой, она не работала. Бросила школу и неоднократно сбегала из дома, а когда ей исполнился двадцать один год, ее отец Сигэру отрекся от нее, и, выходя замуж, она не пригласила родителей на церемонию.

Однако Хитоми поддерживала контакты со своей матерью Токо Кидзимой, и Сигэру молчаливо принял это, поскольку у него теперь был внук. Он не разрешал ему переступать порог своего дома, но был в курсе того, как рос Рё, поскольку бабушка иногда с ним встречалась.

В тот день, сразу после того

– Я сейчас ухожу, – сказала Хитоми и повесила трубку, не придав сообщению матери значения.

Обеспокоенная Токо пошла домой к Хитоми, но там никого не было, и в близлежащем парке она тоже не смогла найти свою дочь и внука.

Сигэру Кидзима был основателем компании по производству здорового питания «Кайё сёкухин» и в возрасте шестидесяти пяти лет продолжал занимать пост ее президента, а также успешно руководил группой компаний «Кайё» с годовым объемом продаж в сто миллиардов иен. Как только Сигэру, находившийся дома, услышал от Токо о звонке, он немедленно позвонил менеджеру филиала главного банка и поручил ему подготовить наличные. Затем забрал домой пятьдесят миллионов иен, которые ему приготовили в филиале, а оставшиеся пятьдесят миллионов иен служащий банка должен был доставить ему домой позже.

Не имея возможности связаться со своей дочерью и не зная, где находится внук, супруги Кидзима растерялись и сообщили об инциденте, полагая, что самим им с этой ситуацией не справиться.

До этого все взгляды L1 были прикованы к Ацуги. Однако, когда откуда ни возьмись, безо всякого предупреждения прилетела вторая стрела, полиция префектуры Канагава была вынуждена признать, что поле боя расширяется.

В L1 работало около ста человек, выполнявших самые различные обязанности – отслеживание телефонных звонков, информационная поддержка на определенных объектах, доставка аппаратуры для радиосвязи, обеспечение питанием, работа со СМИ. Когда пришли новости из Яматэ, в большой комнате повисла тишина.

С Сигэру Кидзимой, звонок которого переключили в L1 из диспетчерской, говорил Томоя Мимура, начальник специального подразделения Первого следственного отдела полиции префектуры. Мимура был экспертом с опытом расследования дел о похищении людей с целью получения выкупа и возглавлял подразделение по оказанию всесторонней поддержки пострадавшим семьям.

– Господин Кидзима, если с вами свяжется преступник, я хотел бы, чтобы вы имели в виду одну вещь. Вы готовы записать?

– Да, пожалуйста, диктуйте.

– Преступники часто звонят, притворяясь полицией. Они пытаются выяснить, сообщили ли вы о происшествии. В этом случае сделайте вид, что вы ничего не знаете.

– Тогда что мне делать, если звонок будет действительно от вас?

Как и подобает бизнесмену, самостоятельно построившему крупную компанию, Сигэру Кидзима сохранял спокойствие.

– Если мне будет абсолютно необходимо позвонить, я назову фамилию Сакума. У вас есть знакомый по фамилии Сакума?

– Нет, по крайней мере, близких знакомых нет… А что мне делать сейчас?

– Скоро к вам должны прибыть два детектива из ближайшего полицейского участка. Пожалуйста, следуйте их инструкциям.

Когда Мимура повесил трубку и посмотрел на Оно, начальника Первого следственного отдела, тот сидел на своем месте, глядя в потолок и держась за голову.

– Бон[5] и Новый год наступили одновременно.

На попытку Мимуры заговорить с ним Оно отреагировал кривой улыбкой.

– Никогда не думал получить такой новогодний подарок в этом возрасте.

Рабочая комната с радиоаппаратурой и большой картой жилых районов Ацуги была наполнена физически ощущаемым напряжением. Усилия следователей были сосредоточены на Ацуги. Теперь же пришлось удвоить количество людей, чтобы заниматься двумя делами о похищениях людей одновременно.

– Ну что, работаем? – сказал Оно, переведя взгляд с потолка на только что доставленную в L1 карту района Нака в Иокогаме, и со скоростью, которая подобает человеку, только что получившему повышение, пристально оглядел подчиненных.

Изучая карту жилых домов района Нака, он сказал:

– Мимура, возьми с собой несколько человек и отправляйся в дом потерпевших.

– Есть. – Встав, Мимура слегка разрядил напряженную атмосферу словами: – Конечно, ситуация хуже не придумаешь, но единственное, в чем нам повезло, – это то, что второй инцидент произошел в Яматэ. Там командует Накадзава.

– Разве он не в Корее?

– Он вроде бы оставил там жену и ребенка, а сам вернулся в Японию.

* * *

Получив приказ от L1, Ёити Накадзава выбежал из полицейского участка.

За отдых с семьей детективу обычно приходится потом расплачиваться. Они с женой решили вместе съездить в Сеул, куда жене всегда хотелось попасть, и он под неодобрительные взгляды начальства и коллег решился взять отпуск. Они покатались на американских горках в парке аттракционов «Лоттэ Уорлд» и вечером от души поели барбекю в мясном ресторане в Мёндоне. А когда вернулись в гостиницу, его ждало «письмо счастья»: «Прошу связаться со мной как можно скорее».

Примерно в двухстах метрах от дома Кидзимы он вышел из машины, которой управлял его подчиненный, и вместе с другим подчиненным из отдела по расследованию уголовных преступлений, Такааки Сэндзаки, направился на первую встречу с пострадавшим.

Как это обычно бывает в городских особняках, резиденцию Кидзимы отделяли от дороги высокая стена и гараж. Поднявшись по обнаружившейся с краю узкой каменной лестнице, они увидели белую железную дверь. Накадзава позвонил в домофон и представился: «Это Сакума».

Открыв дверь, они с Сэндзаки увидели, что прямо за парковкой расстилался газон, клумбу украшали яркие цикламены, анютины глазки и цинерарии, а у большого окна гостиной цвела белыми цветами камелия.

В 14:39, через двенадцать минут после получения приказа, уполномоченные детективы Накадзава и Сэндзаки вошли в дом Кидзимы и кратко представились Сигэру, Токо и домработнице. Сразу после этого они перетащили в гостиную телефон, который стоял в прихожей рядом с винтовой лестницей, и установили простенький диктофон. По крайней мере, теперь будет возможность записать голос преступника до прибытия следователей из спецгруппы префектурного управления полиции с полноценным оборудованием.

Затем Накадзава попросил хозяев написать в NTT[6] заявление с согласием на отслеживание входящих звонков. Несмотря на то что на карту поставлены человеческие жизни, операторы связи должны точно знать, подпадает ли отслеживание источника звонка под категорию экстренной ситуации в соответствии со статьей 37 Уголовного кодекса. Для этого необходима подписанная родственниками жертвы форма согласия. Следователь приезжает на мотоцикле из передового опорного пункта, расположенного в соседнем частном доме, забирает подписанную форму согласия и передает ее группе отслеживания звонков, ожидающей в офисе NTT.

После этого Накадзава и Сэндзаки зафиксировали двумя видеокамерами сто миллионов иен, предназначенных для выкупа. Требование преступника подготовить старые купюры было своего рода уловкой, так как новые купюры имеют последовательные серийные номера и их проще отследить.

В любом случае первая встреча с пострадавшими – это гонка со временем. Стрелки часов, висевших в тридцатиметровой гостиной, приближались к 15:00 – часу, указанному преступником.

В 14:51 директор Мимура в свою очередь навестил пострадавших с двумя сотрудниками – женщиной-детективом из Первого следственного отдела, занимающейся половыми преступлениями, и инженером связи. По сравнению с группой полицейских из шести человек, пришедших в дом семьи Татибана в Ацуги, здесь людей

Чтобы преступники не услышали звук работающего оборудования, на стеклянный стол в гостиной постелили одеяло, а на него уже поставили устройство автоматической записи звука размером в лист бумаги А3. Хотя к телефону уже был подключен кассетный магнитофон, это устройство автоматически передавало запись разговора по радиоканалу.

Одеяло постелили и на стол в соседней столовой; на него установили радиостанцию для передачи команд – коробку с ручным микрофоном на спиральном шнуре. Все следователи вставили в уши беспроводные наушники и приготовились принимать команды через них. Не хватало только, чтобы в доме жертвы раздались команды по громкой связи и преступник бы их услышал.

Мимура позвал своего старого друга Накадзаву в прихожую.

– Ну как, отдохнуть получилось?

– Да. Но было бы лучше, если б все это происходило в Сеуле.

Тряхнув своей благородной серебристой шевелюрой и рассмеявшись, Мимура понизил голос:

– Думаю, ты понимаешь, что нам не хватает людей.

– Ацуги собирается шевелиться?

– Не о них речь, главное дело ведем мы.

– Мы? Значит, там – для отвода глаз?

Полиция префектуры Канагава и Национальное полицейское управление обсудили следующие вопросы: насколько случайно совпадение по времени обоих похищений; особый характер инцидента в Ацуги – отсутствие требования подтвердить сумму выкупа и времени прибытия в пункт встречи; использование в обоих случаях войсченджера. В результате обе службы полиции пришли к выводу, что и тут и там действовал один и тот же преступник. Полицейские решили, что преступник организовал похищение в Ацуги для отвлечения внимания, чтобы полиция сосредоточила свои силы в центральной части префектуры, и, воспользовавшись ослаблением системы в других районах, похитить ребенка в Яматэ.

Похищения людей с целью выкупа не увенчиваются успехом потому, что полиция концентрирует силы в одной точке и создает плотную сеть, которую невозможно преодолеть. По мнению полицейских, преступники разработали сценарий преступления исходя из того, что если оба похищения произойдут в зоне ответственности одного и того же полицейского управления, то на расследование каждого из них полиция сможет направить вдвое меньше следователей. Это был смелый вывод, но неразбериха в префектуральном управлении продолжалась.

Преступник переехал из Ацуги в Хатиодзи, думая выиграть время, но для сыщиков это обернулось нежданным везением, потому что теперь они смогли заручиться поддержкой многоопытного специального подразделения Первого следственного отдела столичного департамента полиции. А полиция префектуры Канагава перевела половину своей основной команды в район Яматэ.

Тем не менее перестроить систему расследования было непросто. Детективов, способных успешно работать по делам о похищениях людей, не так уж и много. Без отзыва Накадзавы из-за границы обойтись было невозможно.

– Накадзава, ты возглавишь группу поддержки потерпевших.

– Нет, я же отвечаю за работу в районе.

– Не говори глупостей. Сейчас, кроме нас с тобой, никто не умеет работать с потерпевшими.

– Ну вот и займись этим.

– Мне сейчас надо на покатушки.

Накадзава сразу понял его и подумал, что с оставшимися на доске фигурами это, наверное, лучший ход.

– А что насчет партнера?

Обычно инструкторы по поддержке потерпевших работают парами – мужчина и женщина. При возникновении чрезвычайной ситуации может быть трудно справиться в одиночку.

– Нет, давай один. Позже подъедет Мидзуно из Ацуги. Он будет руководителем группы. А до тех пор действуй сам.

– Шансов выиграть не просматривается.

– Главное – не проиграть. Ну, давай.

Невысокий Мимура, мастер кэндо[7], принял боевую стойку. Накадзава, проводив взглядом его прямую спину, похлопал себя по щекам, чтобы взбодриться. С этого момента его нервы будут напряжены до предела. Он открыл дверь в гостиную, всем телом ощущая груз своей ответственности.

После ухода Мимуры на время все обязанности группы по поддержке потерпевших легли на плечи лишь четверых сотрудников. Накадзава за годы службы пережил немало тяжелых моментов, но он чувствовал, что руководство группой поддержки, которое ему поручили впервые, обещает стать несравненно более трудным испытанием.

Время приближалось к трем часам. Накадзава объявил, что ему поручено руководить группой.

– У меня есть опыт работы по похищениям, так что, пожалуйста, не беспокойтесь, – сказал он, обращаясь к Сигэру и Токо. – Давайте еще раз отрепетируем, что делать, когда позвонит преступник.

Из сумки, которую оставил Мимура, он достал доску для заметок. На ней можно многократно писать и стирать написанное. В сумке находились также карточки с инструкциями по взаимодействию с преступниками с конкретными примерами ответов, но Накадзава их проигнорировал. Вполне вероятно, что в момент разговора под рукой не окажется подходящей карточки и искать ее не будет времени.

– Прежде всего, пожалуйста, не называйте никого «господин следователь», включая меня. Нет ничего хуже, чем если вы случайно проговоритесь. Пожалуйста, говорите так, будто рядом нет никого, кроме членов вашей семьи.

Наблюдая за Сигэру Кидзимой, который, надев «дальнозоркие» очки, быстро записывал за ним, Накадзава объяснил, что по техническим причинам отслеживание источника звонка требует времени и чем дольше длится разговор, тем больше информации можно собрать о преступнике: возрастную группу, диалект, уровень интеллекта, фоновый звук.

– И пожалуйста, убедитесь, что узнаёте голос вашего внука.

Когда Накадзава сказал это, Токо вытерла уголки глаз носовым платком.

Уникальность этого похищения заключалась в том, что до сих пор оставалось неизвестным местонахождение матери жертвы и не было ни одной свежей фотографии Рё Найто. В доме оказалось всего несколько его снимков в младенческом возрасте. Хитоми никогда не фотографировала своего единственного сына. Накадзава почувствовал жалость к ребенку, которого практически бросили его биологические родители и которого похитили из-за того, что у него были богатые родственники.

* * *

Покинув резиденцию Кидзима, директор Томоя Мимура взял такси до улицы Осанбаси, к востоку от иокогамского стадиона. Мимура болел за команду «Йокогама Тайё Уэйлс», но сейчас, когда завершился бейсбольный сезон, стадион его не интересовал. Рассчитавшись с водителем, он быстро пересел в фургон, припаркованный на улице. Задние сиденья машины были сняты, на стоящем в центре салона столе лежала карта жилых кварталов и письменные принадлежности, в легкодоступных местах висели пять или шесть портативных раций.

В случае похищения людей задействуется система общей радиосвязи, которая обеспечивает связь в любой точке префектуры с использованием портативных раций, которые есть у всех оперативников. L2 должен координировать работу всех оперативников одновременно, поэтому на борту находится несколько следователей. Бывает трудно определить, с какой рации поступил сигнал, поэтому нередки случаи, когда их путают.

Специальная мобильная командная машина L2 вмещает до восьми человек, но сейчас в ней было только пятеро, включая водителя. Когда начнется настоящая битва вокруг передачи выкупа, ближайшая к месту действия L2 станет командным центром.

Как и надеялись преступники, отработанная схема расследования была нарушена. Однако большим успехом стало

«Покатушки», о которых упоминал Мимура, означали работу в L2, и Накадзава подумал, что если там будет командовать Мимура, то, возможно, и ему самому будет легче сражаться.

* * *

В 15:07 зазвонил телефон. По гостиной в доме Кидзима пробежала волна напряжения. Сэндзаки схватил рацию и крикнул: «Входящий звонок, входящий звонок!» L1, L2 и все следователи с рациями внимательно слушали.

Сигэру переместился с полукруглого белого кожаного дивана на ковер и встал на колени, а Накадзава, держа в руках доску для заметок и фломастер, сел рядом с ним. Следователь прижал к уху наушник, поправляя его. Когда Накадзава кивнул, Сигэру снял трубку телефона, к которому был присоединен диктофон. Кассета начала вращаться.

– Эй, почему там полиция? – произнес дурашливый голос, сгенерированный войсченджером.

Это был упреждающий удар, рассчитанный на то, чтобы напугать жертву. Накадзава написал на доске для заметок «разговорите его» и показал её Сигэру, который не мог найти слов.

– Вы… вы похитили Рё?

Связь прервалась. Обнаружить источник звонка не удалось. Накадзава попытался подбодрить Сигэру, и в этот момент снова раздался звонок. Быстро стирая буквы с доски, Накадзава услышал голос Сэндзаки: «Входящий звонок, входящий звонок» – и сделал знак Сигэру.

– Да, Кидзима слушает.

– А, господин Кидзима?

На этот раз говорил мужской голос без войсченджера.

– Говорят из полиции префектуры Канагава. Вам только что звонил преступник, верно?

Преступник! Когда Сигэру увидел слово «преступник», написанное Накадзавой, он закричал:

– Какая полиция? О чем вы говорите?

– Нет-нет, не в этом дело, господин Кидзима. Мне нужно поговорить с нашими сотрудниками, которые сидят у вас. Срочно. Передайте, пожалуйста, трубку.

Накадзава пододвинул доску с надписью «преступник». Преступник вел себя более умело, чем можно было ожидать. Следователи напряглись, поняв, насколько он хитер, и впервые услышав его низкий голос.

– Это вы похитили Рё? Повторяю в который раз: я не сообщал в полицию. Если Рё благополучно вернется, я заплачу деньги.

– Нет, я действительно из полиции префектуры…

– Вы что, не слышите? Я уже сказал, что не сообщил в полицию!

Телефон выключился. И на этот раз источник звонка определить не удалось.

– Господин Кидзима, вы действовали очень хорошо. Просто великолепно. Но противник попался очень опытный.

Накадзава похвалил Сигэру. Действительно, он сумел гибко отреагировать на ситуацию, но не стоило повышать голос с целью повлиять на собеседника. Если на звонок отвечает мужчина и пытается давить, существует риск разозлить преступника и усугубить ситуацию.

Однако Накадзава не сделал никаких замечаний. Хвалить, хвалить, только хвалить. Только таким образом можно выстроить доверительные отношения с пострадавшими. Сигэру может и дальше создавать помехи своими ненужными словами и действиями, но первой строкой крупным шрифтом в руководстве для групп поддержки сказано: «Подавляйте свои эмоции. Терпите не гневаясь, думайте не торопясь».

– В следующий раз давайте говорить медленнее, чтобы вытянуть информацию… Нужно стараться корректировать линию разговора и выбирать слова, чтобы не задеть собеседника.

Так или иначе, сейчас все прошло удачно. Накадзава вытер вспотевшие ладони о хлопчатобумажные брюки, предвкушая, что преступник вскоре сделает главный ход.

* * *

Мимура, прослушав в L2 по системе связи телефонные разговоры, состоявшиеся в доме пострадавших, укрепился во мнении, что это все-таки главная линия преступления. Об этом свидетельствовало то, что преступник настойчиво пытался выяснить, не задействована ли в деле полиция. Он проконсультировался с руководителями L1 и отправил в Яматэ еще четырех детективов из отряда Ацуги.

– Раз они устроили отвлекающий маневр, значит, хотят быстро завершить дело. Вполне вероятно, что передача денег будет назначена недалеко от дома потерпевших.

Получив это сообщение от Мимуры, L1 и Национальное полицейское управление решили направить следователей передовой группы задержания в район размером три километра с севера на юг и четыре километра с востока на запад, в центре которого находился дом Кидзимы. Они старались восполнить недостаток сотрудников тонким расчетом и решительностью, и при одной мысли, что произойдет, если эти расчеты окажутся неверными, могла закружиться голова.

В этом заключалась сложность необычного дела, которым они занимались. Убийство и кража – это расследование «прошлого», того, что уже произошло. Однако, когда речь идет о похищении, удачность или безуспешность хода расследования может зависеть от их собственных решений.

Мимура посмотрел на карту и распределил передовой отряд захвата по семи точкам: префектуральная библиотека, перекресток перед башней «Марин тауэр», Золотой мост, перекресток Дайкан Сакагами, перекресток у входа в Минодзаву, окрестности храма Дзэнгёдзи и полицейский участок Яматэ. Чтобы все выглядело естественно, полицейские использовали для передвижения стодвадцатипятикубовые мотоциклы и малолитражные автомобили.

А если преступник потребует ехать в непредвиденном направлении… это тоже вполне вероятно. Сидевшего на стуле из алюминиевых трубок в L2 Мимуру не отпускало беспокойство.

Последний раз руки его так дрожали много лет назад.

* * *

Пришла информация от группы поддержки потерпевших.

Хитоми Найто нашли в салоне игральных автоматов в районе Исэдзаки, но она отказалась идти домой. Несмотря на то что следователь объяснил ей ситуацию, она попыталась вернуться в салон, поэтому ее препроводили в полицейский участок Яматэ, где находился главный штаб расследования. Там ее допросила полиция, но она, будучи в нетрезвом состоянии, только говорила, что Рё будет дома к вечеру, как будто это ее не касается. Как и ожидалось, у нее не оказалось свежей фотографии сына, что дало основания подозревать ее в недостаточной заботе о ребенке или жестоком обращении с ним.

Поскольку информация доводилась до следователей через наушники, не было риска утечки чего-либо, что могло бы расстроить Сигэру или Токо.

Накадзава еще два года назад служил в специальном подразделении в управлении полиции префектуры и однажды участвовал в расследовании дела о похищении ребенка. Ему тогда поручили руководить группой защиты, а Мимура выполнял функции руководителя группы поддержки потерпевших. К счастью, преступник оказался дилетантом, которого поймали, определив место, откуда он звонил, поэтому проблему удалось решить быстро и без особого ущерба.

Однако нынешний инцидент с самого начала принял необычный оборот. Хотя было весьма вероятно, что похищение в Ацуги совершено для отвода глаз, тем не менее школьник и мальчик детсадовского возраста действительно были похищены, причем одна пострадавшая семья не могла заплатить выкуп, а родителей другого ребенка подозревали в жестоком обращении с ним. Все это выглядело очень странно.

Наверное, не один Накадзава считал, что семья Кидзима – единственная, у кого в этом деле есть веские причины оказаться жертвой. Весьма вероятно, что в глазах большинства детективов это выглядело каким-то фарсом.

Но все это только после того, как похищенного мальчика удастся спасти.

Чтобы смочить горло, Накадзава глотнул минеральной воды, принесенной домработницей.

В 15:20 зазвонил телефон.

– Входящий звонок, входящий звонок!

Атмосфера в гостиной мгновенно накалилась, и по сигналу Накадзавы Сигэру взял трубку.

– Ты приготовил деньги? – раздался звук войсченджера.

Похоже на манеру человека из Ацуги.

– Приготовил. Сто миллионов, да.

– В полицию точно не сообщал?

Накадзава написал «верните внука» и показал доску Сигэру.

– Да. Если вернете внука, я буду молчать вечно. Никогда никому не скажу…

– Записывай. Я повторять не буду.

Накадзава показал жестом, что нужно затягивать разговор.

– Пожалуйста, подождите немного… Я возьму бумагу.

– Поторопись! Уже должен был приготовить. Там есть кто-нибудь рядом?

– Нет, никого! Поверьте, у меня руки… руки дрожат от волнения.

Сигэру был настоящим актером. Накадзава поднял большой палец вверх, как бы говоря: «Вот так, так и продолжайте».

– В Исикаве есть небольшой мост под названием Камэ-но хаси.

– Я запишу. Можете подождать, пожалуйста?

– Нет. Мост Камэ-но хаси в Исикаве. Там неподалеку есть кафе под названием «Мантэн».

– «Мантэн»? Как это пишется?

– «Мантэн», как звездное небо. Принесешь деньги к пятнадцати сорока. Только приходи один, понял?

Как только Накадзава закончил писать на доске «голос внука», связь отключилась.

Все, кто был в гостиной, одновременно вздохнули.

Наконец началась настоящая битва.

* * *

«L2 – третьей передовой группе. Проникните в “Мантэн” под видом влюбленной парочки и ждите».

Мимура отправил в окрестности кафе в общей сложности четыре группы из своего передового отряда захвата. Два человека из одной группы зашли в кафе, а три группы – в общей сложности шесть человек – заняли позиции вокруг него. Другим группам из L2 поступил приказ сформировать вторую линию в радиусе двухсот метров вокруг кафе. Передовая группа, группа захвата, вторая линия. Следователи по делам о похищениях умеют моментально меняться ролями и гибко реагировать на ситуацию, исполняя множество разных обязанностей. Заниматься такой работой могут только люди, прошедшие самую серьезную подготовку.

Вот поэтому-то у полиции и возникли проблемы. Два похищения произошли одновременно…

Мимура одно за другим принимал сообщения от сотрудников о прибытии на место. Кафе «Мантэн» находилось примерно в 1,3 километра по прямой от дома Кидзимы. Он почувствовал облегчение, когда стало известно, что место встречи назначено в пределах зоны, в которой были развернуты полицейские силы, но при этом в Исикаве находилась квартира Хитоми Найто, и Мимуру беспокоила как «территориальная прописка» преступника, так и вероятность того, что может быть разыгран какой-нибудь трюк. Он помотал головой, чтобы прогнать свои опасения.

По крыше фургона стучал дождь.

Учитывая шестидесятипятилетний возраст человека, которому предстояло доставить деньги, вес сто миллионов иен и плохую погоду, надо признать, что условия были неидеальны. Мимуру не покидала мысль о том, что не исключено возникновение каких-нибудь непредвиденных обстоятельств.

Солнце постепенно садилось. Смогут ли они освободить мальчика до конца этих суток?

На шею Сигэру наподобие ожерелья повесили антенну, надели специальный жилет с двумя карманами, куда вставили сверхкомпактную радиостанцию типа S. И передатчик, и приемник были размером всего в половину сигаретной пачки. Их антенны из гибкого материала около двадцати сантиметров длиной не мешали двигаться. Осталось надеть несколько свитеров, чтобы скрыть снаряжение, и на этом приготовления завершились.

Однако, вложив наушник в ухо и начав проверку оборудования на передачу и прием, Сигэру заволновался.

– Господин следователь, вы уверены, что успеете вовремя?

Сигэру обещал не называть его следователем, но, судя по всему, его душа уже была не на месте.

Группа технического обеспечения прибыла одновременно с руководителем группы Мидзуно и прикрепила «музыкальные индикаторы» ко дну сумок с деньгами для выкупа; это заняло больше времени, чем ожидалось. Индикатор – это устройство, которое воспроизводит музыку в наушниках полицейских, если поднять сумку; оно эффективно в ситуациях, когда затруднен обзор. Однако есть и другая сторона. Если сумку разберут, то вмешательство полиции станет очевидным, поэтому трудно было сказать, насколько полезно это устройство.

– Пожалуйста, поторопитесь!

Накадзава подошел к Сигэру, который повысил голос, как будто в раздражении.

– Всё в порядке. Передовая группа уже на месте.

– А они вас не раскусят? Похоже, они умнее, чем я думал.

– Похищение – это не такое преступление, которое можно повторить несколько раз. Преступник определенно действует на ощупь. В этом отношении наше преимущество в том, что у нас есть опыт.

Накадзава говорил уверенным тоном. В его голове продолжалась сумятица, но, чтобы самому успокоиться, ему не оставалось ничего другого, кроме как говорить таким образом.

Когда они выходили из прихожей, Токо вцепилась в руку Сигэру и закричала: «Прошу тебя, пожалуйста!..» – и в слезах наклонила голову.

– Всё в порядке. Я обязательно привезу Рё домой.

Сигэру взял в руки две спортивные сумки, словно пытаясь отстраниться от жены.

Вместе со снаряжением сумки весили более десяти килограммов. Тем не менее Сигэру уверенным шагом вышел на улицу.

В 15:31 он поставил сумки с выкупом на пассажирское сиденье и привычно нажал на педаль «седрика», на котором обычно ездил.

Примерно в ста метрах за ним следовал «блюбёрд», которым управлял Сэндзаки. Накадзава сидел на заднем сиденье в пиджаке. У него с собой был радиопередатчик типа S для связи с Сигэру и рация для переговоров с руководителем группы Мидзуно. На груди – две рамочные антенны, через левый рукав пропущен шнур, и небольшой микрофон для рации в ладони.

Подготовка к передаче выкупа завершилась, но напряжение от этого только возросло.

Накадзава не выпускал из виду машину, виднеющуюся за лобовым стеклом, с которого дворники смахивали капли дождя. Радиостанция типа S, укрепленная на теле Сигэру, обеспечивает надежную связь только на расстоянии до стапятидесяти метров. Сэндзаки контролировал скорость, стараясь не слишком приближаться и не отставать.

– Сейчас впереди будет здание начальной школы. Поверните там налево и спуститесь под горку.

Сигэру услышал голос Накадзавы в наушниках. Человеку, везущему деньги, больше не на кого положиться, кроме куратора, поэтому Накадзава не мог позволить себе потерять объект из виду.

Спустившись с холма, «седрик» обогнул начальную школу, снова поднялся на холм и остановился на красном светофоре. Никаких проблем пока не было, и Накадзава тихо вздохнул, чтобы никто не услышал.

– L-два, докладывает третья передовая группа. Мы на месте. Сядем у окна.

Через семь минут после отъезда Сигэру детективы – мужчина и женщина, изображающие влюбленную пару, – прибыли в «Мантэн».

Согласно докладу третьей передовой группы, в задней части комнаты имелось два дивана на четырех человек, стол на двоих у окна, за который сели детективы, и пять табуретов у

Мимура в L2 получил от L1 дополнительную информацию о Хитоми Найто. Эта женщина не поддерживает контактов с мужчиной, в квартире которого она зарегистрирована; живет с человеком по имени Сатору Ёсида, который, как выяснилось, находится в розыске по подозрению в причастности к ограблению сейфа в городе Гифу в октябре этого года. По данным полиции префектуры Гифу, Ёсида был уже дважды судим за кражу и, судя по всему, не возвращался в Иокогаму после последнего дела. Тогда группа из нескольких преступников похитила примерно 1,2 миллиона иен, так что дело было некрупное. Деньги на жизнь у него должны были уже закончиться, и он вполне мог нацелиться на зажиточных родственников своей сожительницы.

Мужчина, который позвонил сегодня после 15:00 Кидзиме и представился сотрудником полиции префектуры Канагава, не использовал войсченджер. В настоящее время при помощи полиции префектуры Гифу шла проверка, не принадлежит ли этот голос Ёсиде.

Если этим человеком окажется Ёсида, вероятность того, что Рё находится в безопасности, возрастает. Естественно, детективный инстинкт Мимуры требовал надеть на преступника наручники. Однако в случае похищения безопасность жертвы имеет первостепенное значение. И даже если удается арестовать подозреваемого, смерть ребенка означала бы поражение.

Биологический отец Рё, вероятно, не знает, что его ребенка похитили. Сидя на жестком стуле в L2, Мимура думал о мальчике, выросшем в атмосфере, где было мало любви.

* * *

«Седрик» с Сигэру за рулем проехал перекресток Дайкан Сакагами на Яматэ Хондори и направился вверх по пологому склону. Автомобиль Накадзавы следовал за ним, пропустив перед собой две не имеющие отношения к делу машины.

– На следующем перекрестке – Сиокумидзака, – пожалуйста, поверните направо и двигайтесь вперед по дороге, идущей вдоль школы для девочек.

Несмотря на указания Накадзавы, Сигэру свернул направо, не доезжая одной улицы до названного перекрестка.

– Что, я ошибся? Всё испортил…

– Ничего страшного. Мы остановимся и заблокируем движение, а вы выезжайте обратно задним ходом, – спокойно сказал Накадзава запаниковавшему было Сигэру.

Сигэру поспешно дал задний ход и поехал дальше к перекрестку Сиокумидзака. Хотя на этой улице было разрешено двустороннее движение, она была очень узкой и, главное, круто шла вниз.

Стоп-сигналы «седрика» часто мигали, что, по мнению детективов, было признаком волнения доставщика денег.

«Блюбёрд», который вел Сэндзаки, продолжал держаться на некотором расстоянии от машины Сигэру. Они миновали детский сад и выехали к Мотомати.

– Пожалуйста, поверните налево и следуйте по улице с односторонним движением.

Они двигались со скоростью двадцать километров в час по улице Мотомати Накадори, по сторонам которой расположились небольшие магазины. Пешеходы с зонтиками вынуждали часто тормозить, пока они не выехали на улицу с двумя полосами движения в каждом направлении. На часах было уже 15:44.

– Мы опаздываем. Это ничего? – забеспокоился Сигэру.

– В кафе пока не звонили, так что проблем нет, – спокойно ответил Накадзава, хотя внутри он испытывал прямо противоположное чувство.

Повернув налево на перекрестке Мотомати, выехали на торговую улицу Исикава с односторонним движением. Несмотря на большое количество прохожих, «седрик» рвался вперед.

– Господин Кидзима, прохожий может внезапно изменить направление. Пожалуйста, притормозите немного.

– Но назначенное время уже прошло.

– Если мы устроим здесь аварию, будет еще хуже.

Взяв себя в руки, Сигэру на разумной скорости проследовал по дороге между рекой Накамура и торговым кварталом Хирагана, а затем проехал под надземной железнодорожной станцией Исикаватё. Справа появился короткий мост Камэ-но хаси.

– Пожалуйста, поверните на перекрестке налево. Видите кафе «Мантэн»?

– Сейчас увидел. Вон там!

– Я провожу вас до места парковки. Поверните налево… Правильно. Дальше двигайтесь на юг. За светофором должен быть крутой подъем.

– Подняться на этот холм?

– Да. Слева вдалеке видите скалу? Рядом вдоль дороги должны быть парковочные места на четыре или пять машин.

– Нашел. Где мне припарковаться?

– Можете заехать на любое свободное место.

Проезжая мимо «седрика», Накадзава увидел бегущего Сигэру со спортивными сумками в обеих руках; махнув рукой Сэндзаки, оставшемуся ждать в машине, он вышел наружу. Посмотрел на часы, идя под зонтиком. Опоздали на семь минут. Притворившись, что кашляет, Наказдава нажал кнопку переговорного устройства в левой руке.

– Докладываю: я буду в цветочном магазине на южной стороне улицы.

– Принято.

Мидзуно получил отчет Накадзавы в машине, припаркованной на соседней улице, и передал его в главный штаб и следователям на месте по общей системе радиосвязи.

– Господин Кидзима, в кафе должны быть мужчина в кожаной куртке и женщина с короткой стрижкой, парочка, увидели? Думаю, они сидят у окна. Это полицейские.

Он хотел успокоить Сигэру, но тот резко ответил:

– Некогда мне.

Сигэру вошел в кафе в 15:47, сел на диван в глубине комнаты, поставил рядом спортивные сумки и вытер лицо носовым платком.

На основе информации, полученной от передовой группы, Мимура представлял себе, как выглядит кафе «Мантэн» изнутри.

Это еще хорошо, что опоздали только на семь минут, направляясь к месту под дождем и объезжая многочисленные улицы с односторонним движением. Поручить Накадзаве вести операцию было правильным решением. Мимура сделал глоток холодного чая из банки и приготовился наблюдать за дальнейшим развитием событий.

Важно, что произойдет дальше. Как преступник выйдет на связь? На стойке возле входа в кафе стоял розовый телефон-автомат[8]. Позвонит на него или направит связного? В зависимости от этого станет ясно, как вести операцию дальше. В любом случае скоро начнется схватка с преступником.

В 15:50 Сигэру принесли горячий кофе. В этот момент зазвонил розовый телефон.

– Входящий звонок, – раздался в фургоне напряженный голос оперативника.

L2 находится на связи сразу по нескольким каналам, поэтому наушниками не пользуются. Голос заглушается шумом мотора.

– Здесь есть господин Кидзима? – громко спросил взявший трубку хозяин кафе.

– Это я, – отозвался Сигэру и подошел к телефону.

Детектив под прикрытием приглушенным голосом комментировал происходящее.

– Алло, это я…

– Ты опоздал.

– Извините. Я заблудился.

– Заблудился в своем родном городе? По совету полиции?

– Я же сказал, что не сообщал в полицию.

– «Ниссан Седрик», номер…

– Подождите, откуда вы это знаете?

– Я вижу, Кидзима.

– Значит, вы близко… Я готов сразу передать деньги, приведите Рё. На этом всё и закончим. Как вам?

– Так не пойдет.

– Но почему… Тогда хотя бы дайте мне услышать голос Рё.

– Видел рядом цветочный магазин?

– А? Что вы сказали?

– Иди на восток по односторонней улице, где цветочный магазин, пройди метров триста. Там есть пункт видеопроката под названием «Синема».

– Подождите, я не

– В пункте проката есть кассета с фильмом «Когда Харасу был с нами». Открой коробку.

– Пожалуйста, не так быстро… Как вы сказали? Когда Харасу что?

– «Когда Харасу был с нами». И учти: не садись в машину.

– Идти пешком? Ведь дождь…

– Быстрее!

– Подождите, эй, алло, алло…

* * *

Сигэру с сумками в руках выскочил из кафе на улицу с односторонним движением к югу от реки Накамура, по которой только что проехал, и прошел прямо перед Накадзавой, стоявшим в цветочном магазине. Этот переулок был частью торгового квартала Хирагана. Накадзава пошел за ним, внимательно оглядываясь, чтобы не потерять его из виду.

Состояние Сигэру явно изменилось по сравнению с тем, каким он был, входя в кафе. На мгновение увидев его глаза, Накадзава заметил, что они налиты кровью.

Детективы в кафе наверняка уже нашли заметки Сигэру, но об их содержании и так можно было догадаться, судя по телефонному разговору.

Когда преступник выразил недовольство, что он опоздал, Сигэру это встревожило. Очевидно, потом преступник сказал, что наблюдает за ним, иначе Сигэру не мог бы ответить: «Значит, вы близко». Однако велика вероятность, что это всего лишь уловка. Если он заранее подбирался к семье Кидзимы, то мог собрать сколько угодно личной информации, чтобы оказать давление на жертву. Преступник, вероятно, сказал еще, что Сигэру опоздал из-за полиции. Он также отказался привести Рё или дать услышать его голос.

И все же Сигэру был вынужден плясать под дудку преступника. Под небольшим дождем он без зонтика бежал по улице, застроенной магазинами и частными домами. Сумки в обеих руках определенно отберут последние силы 65-летнего мужчины.

Накадзава как бы невзначай оглянулся. Мидзуно, начальник группы, шел примерно в пятидесяти метрах позади него.

«Передовая группа наблюдает за пунктом проката видео “Синема”».

От Мидзуно поступила информация о пункте проката и фильме, содержавшаяся в заметках Сигэру, оставленных в кафе. Накадзава оглянулся и вызвал Сигэру.

– Господин Кидзима, это Накадзава. Вы видите впереди большой перекресток? «Синема» находится примерно в сорока метрах не доходя до него, слева по направлению движения… «Когда Харасу был с нами», кажется, японский фильм про собаку.

Сигэру прибавил ходу.

– Пожалуйста, притормозите немного. Вероятно, в этой точке вы только получите дальнейшие указания. Наверное, предстоит пройти еще долгий путь… Кидзима-сан, если в коробке с видео лежит инструкция, пожалуйста, сразу прочитайте ее вслух. Хотя бы шепотом, мы разберем.

Детективы, которые перешли от предварительной подготовки к поимке преступника, изображали покупателей окрестных магазинов, наблюдая, как Сигэру вошел в «Синема».

Запыхавшимся голосом он обратился к продавцу:

– Здравствуйте, извините…

– Да… – послышался осторожный голос молодого человека.

Накадзава медленно прошел мимо пункта проката, но на стеклянной двери было наклеено несколько плакатов – невозможно разглядеть, что происходит внутри. Он сосредоточился на разговоре, который слышал через наушник. Нервы его были в напряжении.

– У вас есть фильм «Когда Харасу был с нами»?

– «Когда Харасу был с нами»? Я проверю. Пожалуйста, подождите минутку.

– Это, кажется, японский фильм…

– Э-э, это он? «Когда Харасу был с нами».

– Да, он самый!

– На этой полке… вот он.

– О, правда? Большое вам спасибо.

Похоже, Сигэру нашел нужное видео. Было слышно его тяжелое дыхание и звук открывающейся пластиковой коробки.

– Так, торговая улица Мотомати, мебельный магазин «Мацудайра»… Тумбочка под телефоном у входа в магазин, нижний ящик.

* * *

Кафе и пункт проката в Исикаве, а теперь еще мебельный магазин в Мотомати…

Мимура взглянул на карту жилых кварталов района Нака и положил карандаш, предчувствуя, что осталось немного.

Все три точки находились в радиусе одного километра. Сообщений о подозрительном человеке пока не поступало, но преступник наверняка откуда-то наблюдал. В беседе с руководством Мимура предположил, что он в ближайшее время перейдет к активным действиям. События разворачивались в пределах заранее определенной полицией зоны в три километра с севера на юг и четыре километра с востока на запад. Конечно, хорошо, что это совпало с предположениями, но, поскольку часть сил задействовали в Ацуги, детективов, способных сыграть основную роль, не хватало.

Устроить засаду на торговой улице Мотомати очень непросто. Преступники, как и следователи, могут слиться с толпой.

«Докладывает вторая группа. В мебельном магазине “Мацудайра” обнаружена деревянная тумбочка под телефоном».

Мебельный магазин был обведен на карте красным карандашом. Закончив с записью сообщений с мест происшествия, Мимура написал цифру три рядом с красным кружком, обозначая третью точку.

Преступник торопится. Весьма вероятно, что здесь он намерен получить выкуп.

16:05. Несмотря на то что прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как раздался телефонный звонок в кафе «Мантэн», уже ощущалось, что день идет к концу.

– Видите банк рядом с перекрестком? Просто идите дальше.

Накадзава шел приблизительно в семидесяти метрах позади Сигэру.

– Я примерно знаю это место, – ответил тот твердым голосом, хотя его промокшее тело начинало дрожать.

В это время года дни самые короткие, к тому же еще шел дождь. Вечер был хмурый, но, учитывая время года, места скопления людей выглядели оживленно.

Торговая улица Мотомати, проезжая часть и тротуары которой шесть лет назад были выложены брусчаткой, представляла собой пеструю смесь исторических магазинов и модных лавок, новых и старых, каждая со своим уникальным дизайном, что наполняло все вокруг изысканной атмосферой, поднимавшей настроение прогуливавшимся людям. Магазины одежды, универмаги, ювелирные лавки и рестораны… На шестисотметровой улице, заполненной магазинами, уже зажглась рождественская иллюминация, и сияние цветных лампочек мягко окутывало прохожих.

Облик Сигэру Кидзимы выглядел диссонансом на этой улице, заполненной покупателями, неторопливо прохаживавшимися по магазинам. Из-за дождя его седая челка прилипла ко лбу, а капли стекали со спортивных сумок, которые он держал в руках. Люди на тротуаре явно избегали этого мужчины, бегущего куда-то, тяжело дыша. Он создавал вокруг себя странную атмосферу, из-за которой прохожие не решились бы заговорить с ним, даже если б были знакомы.

– Господин Кидзима, вам сказали, что тумбочка с телефоном – у входа в магазин, но из-за дождя ее занесли внутрь. Она находится у двери слева, прямо как войдете. Она темная, из красного дерева, высотой около метра. Там пять ящиков. Инструкции должны быть в самом нижнем.

Накадзава изо всех сил старался скрыть свое лицо от прохожих, наклоняя зонтик. Со своим ростом сто восемьдесят два сантиметра он и так выделялся в толпе, к тому же у него были слишком крупные черты лица. Как детектив, он с сожалением понимал, что не подходит для скрытого наблюдения, и от этого заметно нервничал.

Сигэру прошел через Мотомати и двинулся

Хотя Накадзава работал здесь, он редко делал покупки в этом районе. Говорили, что рост экономики замедляется, но здесь было множество стильных высококлассных магазинов и ювелирных салонов, не в каждый из которых решишься войти не колеблясь.

В ясный день спина Сигэру была бы залита светом закатного солнца. Но сейчас на него лился беспощадный дождь. Сигэру уже не мог бежать, каждый шаг по брусчатке отдавался болью. Руки, казалось, устали еще больше ног.

Наконец он прибыл в пункт назначения и вошел в магазин, качая мокрой головой. «Мацудайра» – старомодный мебельный магазин с узким входом.

Согласно предварительному указанию L2, детектив под прикрытием разговаривал с владельцем магазина. Сигэру нашел телефонную тумбочку и открыл нижний ящик. Другой детектив, наблюдавший за ним из аптеки через дорогу, докладывал о происходящем по рации.

Сигэру вышел из магазина и остановился перед ближайшим зданием, поставив обе свои сумки под карниз. По очереди массируя свои руки, он прочитал слова на листе бумаги, тяжело дыша.

«Оставь деньги на смотровой площадке парка Минато-но-Миэру-Ока и немедленно уходи. Я должен убедиться, что полиции нет. Тогда заберу деньги и отпущу внука. Если будет хотя бы один детектив, твой внук умрет».

Еще один парк…

Последним местом инцидента в Ацуги тоже стал парк в Хатиодзи.

Мимура нашел на карте города парк Минато-но-Миэру-Ока. Раньше это был просто живописный парк, хорошо известный среди местных жителей, но в 1970-х годах здесь были построены мемориальный зал и литературный музей, что превратило парк в культурный объект. Он вспомнил сообщение в местной газете, что в этом году там устроили, кажется, розарий, но его еще не нанесли на карту, поэтому было сложно представить, как это место выглядит сейчас.

В любом случае приказ оставить сумку на смотровой площадке означал, что это последняя точка.

Получив инструкции по подбору персонала, Мимура, который должен был срочно дать указания относительно рассредоточения сотрудников, залпом допил чай из банки и стал ломать голову, пытаясь представить себе личность преступника и его приоритеты.

Преступник мыслит очень реалистично. Понятно, что от разработки хитрых способов захвата, как в фильмах и романах, толку не будет. Скорее преступник попытается ослабить возможности полиции по ведению упреждающих действий и, воспользовавшись неразберихой, забрать деньги. Для него было бы надежнее захватить выкуп до того, как будет организовано окружение, чем потом из него выбираться. Лучше постараться не подхватить простуду, чем лечиться от нее.

А если это так, что теперь предпринять?

Больше всего преступника беспокоит, участвует ли в деле полиция. Если он решит, что полиции нет, то просто придет и заберет сумку; но если он заметит, что она там… Он просто исчезнет, и ребенок никогда не вернется.

Нужно поймать преступника. Нужно не позволить ему забрать выкуп. Но для этого полиция прежде всего должна сделать так, чтобы ее присутствия не заметили.

Руководителю операции требуется немалое мужество, чтобы сократить численность личного состава в районе захвата. При расследовании похищений японская полиция всегда стремится к идеальному результату. Защитить жертву, задержать преступника, сохранить выкуп – по всем этим направлениям необходимо добиться результата, иначе операция будет считаться проваленной.

Но в случае похищения людей приходится действовать в режиме реального времени. Здесь не до зрелищных сцен или чудесных поворотов сюжета, как в детективном сериале. Есть только правильно принятое решение.

Как специалист по особым делам, Мимура четко понимал разницу между засадой и захватом. И то и другое связано с действиями, требующими крайнего нервного напряжения и гибкости, но между ними есть существенные различия.

Чем больше вы практикуетесь в организации засад, тем увереннее вы становитесь, но чем больше вы практикуетесь в захватах, тем сильнее беспокойство, потому что место действия заранее не известно и существует слишком много вариантов развития событий.

Мимура обратил внимание на отель к западу от смотровой площадки парка. С его верхнего этажа вся площадка была на виду. Он послал передовую группу уточнить количество людей на площадке и определить места, пригодные для укрытия, а другой группе приказал объяснить в отеле ситуацию и организовать передовую базу.

Постукивая по столу красным карандашом, Мимура глубоко вздохнул и откинулся на спинку сиденья. К счастью, точного времени преступник не назвал. Если тщательно всё продумать, можно занять наилучшие позиции.

Если только Сигэру выдержит.

* * *

Под навесом здания, где он читал инструкции, Сигэру вытер лицо носовым платком и попытался отдышаться.

Накадзава почувствовал, что переносчик выкупа находится на пределе своих физических сил, и подумал, что было бы неплохо заменить и батарейки в радиопередатчике. Он сообщил об этом лидеру группы Мидзуно.

Пошевелив руками, чтобы их размять, Сигэру опустил плечи и глубоко вздохнул.

От L2 через командира группы поступило указание заменить батарейки в туалете расположенного поблизости кафе «Дантес».

– Господин Кидзима, преступник не назвал время. Давайте заменим батарейки передатчика.

– В кафе?

– Да. Кафе под названием «Дантес».

– Невозможно, это слишком опасно, – ответил Сигэру, прервав объяснение Накадзавы.

– Нам нужно время, чтобы подготовиться, и лучше было бы заменить батарейки в рации.

– Неизвестно, откуда они наблюдают. Им может показаться подозрительным, если я пойду в кафе.

Сигэру привык к ситуации, и контролировать его становилось все труднее. Дело принимало плохой оборот, но Накадзава успокоился и снова обратился к Сигэру:

– Вдруг рация выйдет из строя? Тогда мы не сможем отреагировать, если что-то случится. Давайте сначала заменим батарею в «Дантесе».

– Но ведь осталось только донести сумки до места? Мне не нужно, чтобы вы его ловили. Когда мой внук вернется, тогда пожалуйста.

– Господин Кидзима, преступник не знает о полиции. Он волнуется, поэтому выдумывает. Ведь в инструкции…

– Я странно выгляжу, разговаривая здесь один. Извините, но дайте мне уйти.

– Пожалуйста, выслушайте меня, это недолго. Пожалуйста.

– Осталось только донести сумки.

Сигэру схватил сумки в обе руки и побежал под дождем.

– Господин Кидзима, пожалуйста, идите шагом. Преступник блефует. Господин Кидзима…

Накадзава замолчал и поспешил за Сигэру.

Произошло то, чего он боялся больше всего. Нетерпеливость и самоуверенность человека с высоким социальным статусом привели к такому результату. Сигэру не любил привлекать к себе внимание, но по иронии судьбы теперь все оборачивались на бегущего мужчину с исказившимся лицом.

«L2, докладывает Мидзуно. Кидзима отказался идти в кафе. Он побежал к смотровой площадке».

Получив это сообщение от Мидзуно, Мимура чуть не грохнул свою рацию о стол.

Информация от следователей передовой группы поступала постоянно, но ситуация внутри парка по-прежнему оставалась неясной. В отеле, откуда можно было наблюдать за смотровой площадкой, передовую базу еще не организовали.

Дело начало разворачиваться прежде, чем они успели подготовиться. Если преступник уже находится

Мнения полиции префектуры Канагава и Главного полицейского управления относительно этого последнего шага разделились. Если полиция префектуры Канагава настаивала на аресте того, кто придет за сумками, то Главное полицейское управление предлагало проследить за получателем и арестовать всю группу сразу. Каждый из вариантов был связан с огромным риском. План префектуральной полиции был чреват тем, что преступник при задержании получателя поймет, что в деле участвует полиция, а предложение Главного полицейского управления могло привести к потере выкупа, если сорвется слежка за получателем.

Хотя предложение Главного полицейского управления основывалось на необходимости максимально обезопасить жертву, оно несло риск потери единственной зацепки для поимки преступников. Однако план полиции префектуры мог окончиться провалом, если получатель выкупа откажется говорить.

В случаях похищения людей при каждом шаге расследования необходимо искать наилучший вариант. Иногда правильного ответа не существует. Тем не менее общественность судит о действиях полиции по результату. В случае успеха считают, что это естественно; в противном случае говорят, что это провал.

Большой парк, примерно в полтора раза превышающий размерами Иокогамский стадион, делится на четыре зоны. С севера на юг – это «Французская горка», «Район смотровой площадки», «Английская горка» и «Район Музея современной литературы». Несколько передовых групп постоянно информировали о ситуации в парке, но извилистые дорожки и возвышенности мешали наблюдению, а мест, откуда можно было бы скрытно наблюдать за смотровой площадкой, почти не было. Кроме того, в такую погоду не приходилось рассчитывать на возможность затеряться в толпе.

Возможно, было бы более результативно направить оперативников в отель. Мимура понимал, что местом встречи этот парк выбрал весьма неглупый противник.

«L2, докладывает Мидзуно. Кидзима прошел торговую улицу и движется в сторону парка вдоль реки Хорикава».

* * *

Когда впереди показался Французский мост, Сигэру споткнулся и чуть не упал. Как только ему удалось восстановить равновесие, он поставил сумки и снова размял руки. Было видно, что он уже очень устал.

– Господин Кидзима, пожалуйста, поверните направо и поднимитесь на холм. Примерно через триста метров вы увидите полицейскую будку. Вы можете войти в парк напротив нее. Пожалуйста, не торопитесь на подъеме. У вас есть время.

Маршрут выглядел удобным. Детективы из передовой группы захвата рассчитывали, что он пойдет этим маршрутом. Туда же, на холм, подъезжала на машине и группа защиты.

Однако Сигэру прошел мимо подъема, пересек улицу у светофора и вошел в парк со стороны Французской горки. Накадзава удивился и позвал Кидзиму, но ответа не последовало. На этом маршруте детективов пока не было.

– Господин Кидзима, пожалуйста, вернитесь! Господин Кидзима!

Сигэру тяжело дышал, задрав подбородок, поднимаясь от мощеного входа по полукруглой каменной лестнице. Сумерки продолжали сгущаться, и солнце уже вот-вот должно было зайти. Дождь чертил косые полосы в оранжевом свете фонарей.

Накадзаве тоже не оставалось ничего другого, как войти в парк. Здесь нельзя было упустить Сигэру из виду или покинуть зону действия рации. Зонт мешал, но идти, не открывая его, как Сигэру, было неестественно.

Поднимаясь по высокой каменной лестнице, Сигэру, задыхаясь, поставил сумки на ступени и уперся руками в колени. Силы его иссякли.

– Нет. Пожалуйста, не подходите. Мне осталось только… положить… потом… пожалуй…

Голос Сигэру прерывался, речь становилась неразборчивой. Дело было явно не в расстоянии. Значит, батарейка в рации вот-вот сядет окончательно…

Накадзава несколько раз окликнул его, но ответа не последовало. Нет более неудобного места для слежки, чем безлюдный парк.

Поднявшись по каменным ступеням, Сигэру вышел на площадь. Большие гималайские кедры и платаны грозно выглядели в тусклом свете.

Он прошел мимо бывшей резиденции французского консула и неуверенно двинулся вперед. В его слабом теле больше не осталось сил, чтобы бежать.

Сигэру спустился по каменной лестнице и вошел в зону смотровой площадки. Чтобы очутиться на самой площадке, нужно было подняться еще на тридцать ступенек.

Но…

Когда Сигэру поставил ногу на ступеньку, он глубоко вздохнул и рухнул на лестницу. Он бросил сумки и пытался придать себе сил, ударяя кулаком в грудь. Он почти задохнулся от бега с тяжелыми сумками, в которых лежал выкуп.

Накадзава топтал мокрую землю у подножия лестницы, не в состоянии решить, следует ли ему помогать Сигэру, который мучился в пятидесяти метрах от него.

– Кидзима сидит на корточках и тяжело дышит. Подойти к нему?

Ответа всё не было, и Накадзава разозлился. Информация должна была быть передана от руководителя группы Мидзуно в L2 Мимуре.

Сигэру лег на спину и дышал, широко открыв рот. Шел сильный дождь, и надо было срочно что-то сделать.

– Не трогай его, просто наблюдай, – ответил Мидзуно без малейших эмоций, и Накадзава выдержал паузу, прежде чем ответить «принято».

Сигэру сидел на каменных ступенях, сгорбившись, и глубоко, часто дышал. На это было невозможно смотреть. Затем он подхватил сумки обеими руками и шаг за шагом поднялся по лестнице, преодолевая боль во всем теле. Связаться с ним было нельзя – батарейка в рации окончательно села. Накадзава мог только смотреть на Сигэру, и злость на преступника бурлила глубоко в его сердце. При этом он корил себя, что не смог выстроить доверительные отношения с семьей жертвы.

Светло-зеленая крыша, огибающая смотровую площадку, напоминала птицу, расправившую крылья, и хорошо гармонировала с атмосферой этого места. Сигэру положил под крышу две сумки и подошел к мощеному кругу. Там он схватился за перила, склонил голову, словно о чем-то умоляя, и наконец отдышался.

16:35. Зимнее солнце скрылось, а в ночном городе продолжалась привычная жизнь.

С места, где стоял Накадзава, была видна неярко освещенная главная опора моста через залив Иокогама в форме буквы «H». Перед лицом суровой реальности эта фантастическая красота оставалась холодна к чужим проблемам.

Постаревший за последние несколько часов мужчина оглядел смотровую площадку, а затем повернул обратно и той же дорогой, откуда пришел, начал спускаться по каменным ступеням.

* * *

После ухода Сигэру прошло тридцать минут.

Противостояние полиции и преступника продолжалось беззвучно. Мимура потянулся всем телом, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Он чувствовал усталость, пронизывающую каждый сустав, и остро осознавал, что ему уже за пятьдесят.

Шестидесятипятилетнему мужчине, наверное, было тяжело бежать под дождем с сумками по десять с лишним килограммов. Сигэру Кидзима вернулся домой, чтобы успеть к звонку преступника, но вскоре у него поднялась высокая температура, и он повалился на постель. Понятно, ведь он отдал все свои физические и душевные силы во время этой гонки. Если сейчас понадобится двигаться куда-нибудь еще, придется попросить жену Токо сделать это вместо

Но сначала – выкуп. Мимура закрыл глаза и попробовал представить в уме, как выглядит план местности. Парк Минато-но-Миэру-Ока определенно был крайне неудобным местом для работы.

Прежде всего, вблизи назначенной местом встречи смотровой площадки не было никаких укрытий, поэтому размещать здесь оперативников было слишком рискованно. При таком дожде даже присутствие дворника вызвало бы подозрение. К югу от смотровой площадки на Английской горке – плоская клумба, на которой нет ни одного высокого растения. Розарий к западу – совсем новый, еще не разросся, и сейчас, когда время цветения давно прошло, растущие на нем кусты просматриваются насквозь. Мемориальный музей Дзиро Осараги[9] отделен от розария воротами, а дальше к югу находится Музей современной литературы Канагавы, он расположен уже за мостом. Это слишком далеко. А Французскую горку вообще нет смысла принимать во внимание, учитывая большое расстояние и плохую видимость.

Другого такого места, не подходящего для засады, попросту не существовало.

Максимальное число оперативников, которых можно было расставить в районе смотровой площадки, – это один человек на дорожке возле клумбы, двое в автомобиле на стоянке у Английского особняка рядом с розарием, двое поблизости от Мемориального музея Дзиро Осараги. Троих можно поставить на Французской горке. Это предел.

Вторую линию выстроили на расстоянии двухсот метров вокруг площадки.

Единственное, на что можно было спокойно положиться, – это четырехэтажный отель перед смотровой площадкой. Похоже, что из-за удачного расположения его использовали для свадебных мероприятий, но в нем не так много номеров, и это было идеальное место, чтобы спрятаться. Заручившись содействием администрации отеля, оперативники заняли номер в японском стиле на втором этаже с видом на смотровую площадку, оборудовали «передовую базу» и завезли радиоаппаратуру. Кроме того, детективы обосновались в кофейне на первом этаже, а также вели наблюдение из просторного вестибюля с большими окнами, регулярно сменяя друг друга.

В 17:12 L2 получил сообщение от детектива четвертой группы захвата, находившегося возле моста. Мимура ответил своим сильным голосом с профессиональной уверенностью:

– На мосту замечен подозрительный человек.

– Как он выглядит?

– Мужчина среднего телосложения, лет тридцать-сорок. На нем темный свитер. В руках зонтик, поэтому лица не вижу.

– Он не движется?

– Я заметил его в первый раз на мосту пять минут назад; когда я вернулся, он все еще был там.

– Стоит на мосту и ничего не делает?

– Да, похоже на то…

– А что сейчас?

– Судя по всему, собирается пересечь мост и направиться в сторону клумбы…

Общение внезапно прекратилось. Что-то произошло. Мимура ждал, не вызывая детектива.

– L2, докладывает четвертая группа захвата… есть вероятность, что подозрительный человек меня заметил.

– Что происходит?

– Я почувствовал на себе его подозрительный взгляд. Сразу после этого он быстро пошел обратно к мосту и дальше спустился по лестнице. Следовать за ним?

– Что сам думаешь?

– Есть вероятность, что он мог заметить провод наушника.

Когда произошло второе похищение, беспроводных наушников на всех не хватило. У некоторых детективов были обычные наушники с проводами.

– Сейчас он спускается по длинной лестнице в направлении Син-Ямаситы.

– Следуй за ним, но не вступай в контакт.

Мимура немедленно связался с L1 и доложил ситуацию. Поступило предложение увеличить число следующих за подозрительным человеком людей до двух, но оно было отклонено, поскольку слежка могла быть замечена. В сторону Син-Ямаситы была направлена группа из второй линии.

Интуиция ничего не подсказывала.

– L2, подозрительный человек побежал. За ним трудно следовать пешком. Если мы побежим, он обязательно заметит слежку.

– Следуйте пешком.

Мимура стиснул зубы от разочарования.

Человек осмотрелся на мосту и направился было к смотровой площадке, но, заметив фигуру, похожую на детектива, вернулся на мост. Спустился по слабо освещенной лестнице, ведущей в Син-Ямаситу, а теперь еще и побежал.

Чем больше Мимура об этом думал, тем больше ему казалось, что это была первая и последняя зацепка. Если мужчина заметил присутствие полиции, опаснее всего было бы позволить ему скрыться.

Мимура снова связался с L1 и предложил либо задержать мужчину, либо увеличить число следующих за ним сотрудников, иначе опасность для жертвы резко возрастет.

Примерно после тридцати секунд обсуждения было решено приказать четверым сотрудникам из второй линии, направлявшимся в сторону Син-Ямаситы, поддержать следовавших за подозреваемым. Но когда Мимура собирался связаться с сотрудниками второй линии, ему поступило сообщение от группы слежения:

– Мы потеряли цель из виду.

* * *

И люстра в гостиной, и большая круглая лампа в столовой ярко горели. Однако из-за неподвижной мрачной атмосферы, царящей в доме, просторные комнаты казались холодными. Не раздавалось не только человеческих голосов – почти не было слышно вообще никаких звуков. Словно невидимая паутина сковывала детективов из группы по поддержке потерпевших.

В 23:05 Сигэру Кидзима, свалившийся с высокой температурой, еще не проснулся, а его жена Токо не шевелясь сидела на диване в гостиной.

В наушниках детективов прозвучало сообщение от L1:

– Ацуюки Татибана освобожден в городе Кавасаки.

Сыщики переглянулись и вздохнули с облегчением так, чтобы Токо этого не заметила.

Судя по сообщению, Ацуюки нашли на складе в Кавасаки. У него не было никаких травм, и он был в состоянии отвечать на вопросы.

Из-за безрассудного поведения Сигэру Кидзимы Накадзава наполовину утратил уверенность в своем умении заниматься детективной работой, но его несколько успокоила эта первая с начала расследования хорошая новость. Теперь они получили возможность сосредоточить все усилия оперативников на районе Яматэ. Можно было надеяться и на получение информации от Ацуюки. Самое главное, что преступник не убил мальчика. Раз у похитителя есть хотя бы какие-то человеческие чувства, остается возможность для переговоров.

Накадзава вышел из гостиной, чтобы проверить, как там Сигэру. Когда он коснулся перил винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, у него появилось дурное предчувствие.

Если Ацуюки Татибану похитили для отвода глаз, то вполне естественно, что его оставили в живых. На самом деле ситуация могла ухудшиться после того, как преступники узнают, что Ацуюки пропал со склада. Если человек с моста заподозрил присутствие в деле полиции, а теперь узнает и об освобождении Ацуюки, то он, несомненно, почувствует себя загнанным в угол.

На протяжении всей своей карьеры детектива Накадзава неоднократно сталкивался с моментами, когда преступника припирали к стене – и его свирепость уже ничто не могло сдержать. Он полностью терял способность себя контролировать.

* * *

Дождь давно прекратился, но в закрытом пространстве посвежело.

Когда пришло известие об освобождении Ацуюки Татибаны, по L2 внезапно прокатилось оживление, но сотрудникам не потребовалось много времени, чтобы вернуться к ситуации, которой они занимались. И действительно, никаких сообщений о похищенном Рё Найто не поступало, и подозрительный человек, замеченный на мосту, тоже

Ворота на Французскую горку уже закрыли, и, поскольку присутствие там людей могло вызвать подозрение, на месте оставили только одного детектива и усилили вторую линию.

Вести наблюдение за смотровой площадкой было все так же непросто. Максимум, что можно было сделать, это отправить нескольких детективов прогуливаться по смотровой площадке под видом случайных прохожих. Кофейня в гостинице, где дежурили оперативники, закрылась, и болтаться без дела в вестибюле тоже становилось все труднее. Шторы в комнате в японском стиле, где разместилась передовая база, были задернуты, и сотрудники по очереди наблюдали за смотровой площадкой через щель, но при этом оставалось немало слепых зон.

Две спортивные сумки с деньгами для выкупа уже около шести часов неподвижно лежали на ночном ветру.

В 23:23 усталую тишину нарушил радиовызов с места происшествия:

– L2, докладывает группа захвата. Музыкальный трекер на сумке подал сигнал.

Как только Мимура опустил портативную рацию, все остальные радиостанции одновременно ожили. Все следователи L2 включились в радиообмен.

Оперативник рядом со смотровой площадкой услышал в своих наушниках электронную музыку. Это означало, что кто-то поднял сумки.

– L2, докладывает передовая база из отеля. Через площадь в южную сторону идет мужчина, несет в обеих руках сумки с выкупом. На вид лет двадцати-тридцати, в сером пальто до колен. В очках.

Ублюдок наконец-то появился! Мимура в волнении щелкнул пальцами. На этот раз его нельзя упустить. Он проверил расположение второй линии на карте.

– L2, докладывает группа захвата. Мужчина лет двадцати-тридцати. На нем серое пальто и очки. Направляется прямо к западному выходу.

Описания человека совпадали. Мимура представил себе детективов на площадке: их глаза сверкают в темноте, они пристально следят за этим человеком, не упуская его из виду… Сердце Мимуры бешено билось.

– L2, докладывает пятая группа захвата. Мужчина вышел из парка. Он ждет на светофоре.

Мимура почувствовал какую-то странность в спокойном поведении мужчины. Ждет на светофоре с сумками денег? Может быть, это связной?

– L2, от пятой группы захвата. Идет через перекресток.

Мимура приказал пятой и шестой группам захвата следовать за ним. Было вполне вероятно, что дальше он поедет на автомобиле или мотоцикле, поэтому оперативники, дежурившие во второй линии, также были предупреждены.

Что он будет делать теперь? И долго ли собирается так идти?

– L2, от пятой команды захвата…

Возникла странная пауза.

– Что происходит? – коротко окликнул Мимура.

– Он зашел в полицейскую будку…

– Что? В полицейскую будку…

Будка полиции стояла на углу квартала, прямо за перекрестком.

Когда Мимура понял смысл происходящего, всё его тело ослабло.

Не преступник и не связной – просто обычный прохожий с самыми благими намерениями. Сумки доставили в полицию как случайно найденную забытую вещь, и теперь вернуть их на прежнее место стало невозможно.

Человек с моста, которого уже вообразил себе Мимура, превратился в туманную тень и исчез. Мимура положил локти на стол и взлохматил свои серебристые волосы. Посмотрел на распечатанную фотографию Рё Найто во младенчестве. Ребенок, у которого нет ни одной недавней фотографии… Преступник никогда не повторяется. И это означало, что дело о похищении завершилось.

Преступнику не имело смысла возвращать ребенка домой.

14 декабря 1994 года

Это тоже был день буцумэцу.

Вскоре после 17:00, когда зашло солнце, в доме Кидзимы по адресу Яматэ, район Нака, Иокогама, зазвонил домофон. Токо Кидзима, подойдя к двери, услышала слабый голос:

– Это я.

– Я? Кто я?

– Рё.

– Что? Рё-тян? Рё-тян?

Токо, в домашнем фартуке и без куртки, распахнула входную дверь. Сунув ноги в сандалии, она изо всех сил побежала по траве. За белыми воротами стоял ребенок.

– Рё-тян? Это ты?

Токо открыла ворота, и мальчик с рюкзаком отступил на полшага.

– Рё-тян!

Токо охватила волна чувств, какой она никогда не испытывала за свою долгую жизнь, она задыхалась и не могла ничего сказать. Вместо слов из ее глаз медленно текли слезы.

Она опустилась на колени и крепко обняла его. Токо прижала мальчика к себе так сильно, как только могла, но и этого ей было недостаточно. Обхватив его маленькое тело, она не могла сдержать рыдания.

Затем, словно что-то вспомнив, она отстранилась и посмотрела ему в лицо. Никаких сомнений не было.

Под ясным ночным небом перед ней стоял ее подросший семилетний внук.

Глава 1

Разоблачение

Расписавшись в книге для посетителей, он отложил ручку и нажал на кнопку дезинфицирующего спрея.

Храм в городе Иокогама. Дзиро Мондэн зажал свою черную борсетку под мышкой и, словно муха, потер руки, смоченные дезинфицирующим средством. Сухой звук трущихся друг о друга пальцев слышался отовсюду как нечто само собой разумеющееся. За последние два года тщательная дезинфекция стала обыденным делом.

Декабрь 2021 года. Мондэн вышел из тускло освещенного оранжевым светом похоронного шатра на ведущую к храму дорожку и, следуя указаниям распорядительницы, направился в зал ожидания. В просторной комнате стояло не меньше сотни легких алюминиевых стульев, но из них была занята примерно половина, а сзади имелось еще достаточно места.

Мондэн поклонился знакомым детективам и сел позади, где вокруг никого не было. Это скорее говорило о степени близости его отношений с другими гостями, чем свидетельствовало о желании принять меры против вируса.

Шла уже вторая половина декабря, и дни стали совсем короткими. В комнате было достаточно тепло, но для вентиляции входную дверь оставили открытой, поэтому по ногам тянуло холодным воздухом. Он свернул пальто и положил его на колени вместе с сумкой, делать было особо нечего. Люди в основном смотрели на экраны своих смартфонов, но Мондэн предпочел наблюдать за окружающими, поскольку считал, что здесь не лучшее место для того, чтобы бессмысленно убивать время.

Ждали начала поминок по бывшему детективу, поэтому присутствовали в основном мужчины. Кое-кто был в неловко сидящих траурных костюмах, причем дело тут было не столько в самой одежде, сколько в телосложении ее обладателей.

Он обратил внимание на костюмы потому, что у самого Мондэна смокинг был сшит на заказ. Он был очень требователен ко всему и любил носить костюмы, хорошо сидящие на его фигуре. После того как ему исполнилось сорок пять лет, люди, с которыми связала его жизнь, стали понемногу уходить, и он решил сшить себе смокинг у портного, услугами которого всегда пользовался. С тех пор прошло около десяти лет, но он за это время подгонял его по фигуре только один раз, и смокинг выглядел как новый.

В тихой комнате ожидания, где почти никто не разговаривал, Мондэн невольно подумал о своем возрасте. Пятьдесят четыре года. В июле этого года он

После того как шагнешь за полвека, пределы продолжительности жизни, которые ты должен был бы знать, становятся более очевидными и человек погружается в сентиментальные мысли – например, о том, что он оставит после себя. А сотрудников компаний удручает ожидание неизбежного выхода на пенсию.

Вошел человек с седыми волосами, аккуратно разделенными пробором, и мужчины с его появлением сразу встали. Для действующего офицера он был, пожалуй, староват, поэтому Мондэн предположил, что это кто-то из ветеранов полицейского управления префектуры Канагава. Именно в такие короткие моменты раскрываются особенности организации. Седовласый мужчина поговорил с некоторыми присутствующими, затем вышел из зала ожидания и направился в главный зал.

Тут же оттуда раздалось чтение сутры. Судя по всему, в качестве меры предосторожности против распространения нового коронавируса в главном зале собрали лишь ограниченное количество людей, включая родственников.

* * *

Вчера, сразу после 15:00, пришло сообщение о смерти бывшего детектива полиции префектуры Канагава Ёити Накадзавы. Женщина, звонившая с незнакомого номера, была женой Накадзавы, и по тому, как прозвучал ее голос, извинявшийся за неожиданный звонок, Мондэн сразу все понял.

– Мой муж скончался сегодня утром.

Новости о смерти всегда приходят неожиданно, и привыкнуть к этому невозможно. Выразив сочувствие и повесив трубку, Мондэн оперся локтями о письменный стол и некоторое время сидел в рассеянности.

Прошло чуть больше двух лет с их последней встречи. Это было еще до того, как по всему городу появились дезинфицирующие средства. В одном из ресторанчиков якитори в Иокогаме Накадзава с удовольствием пил сётю[10] с горячей водой. Примерно через шесть месяцев пришло письмо с печальным известием.

У Накадзавы был рак легких. Такова судьба курильщиков.

После достижения определенного возраста люди выбирают разные средства общения в зависимости от характера отношений. Накадзава и Мондэн часто коротко беседовали по телефону, но после получения того письма перешли на переписку. По мере того как количество букв в дрожащих строках увеличивалось, Мондэн начал понемногу приучать себя к мысли о неизбежном…

Тихое пение сутры отвлекло его от воспоминаний.

Поводом для их знакомства стал тот случай тридцатилетней давности. Одновременное похищение двух детей в Ацуги и Яматэ.

На момент инцидента Мондэн второй год работал репортером в иокогамском бюро газеты «Дайнити симбун». Он отвечал за работу с полицейскими участками в городе и все это время собирал информацию по делу о двойном похищении.

Один из пострадавших, Ацуюки Татибана, был благополучно спасен на следующий день после похищения, но Рё Найто по-прежнему числился пропавшим без вести.

Накадзава, который в то время служил районным уполномоченным детективом, с учетом его опыта работы в специальном подразделении Первого следственного отдела штаба полиции префектуры Канагава был назначен руководителем группы по поддержке потерпевших и в этом качестве контролировал действия доставщика выкупа. Позже Мондэну сообщил об этом старший репортер, отвечавший за работу со штабом полиции префектуры, который посоветовал молодому журналисту «обязательно вцепиться в него».

Кое-как Мондэну удалось узнать домашний адрес полицейского, но он и не надеялся, что тот согласится с ним говорить. С чего бы вдруг ему впускать в дом совершенно незнакомого человека?

Накадзава жил в Иокогаме в собственном доме, построенном его родителями. Мондэн до сих пор помнил, с каким усилием он заставил себя нажать на кнопку домофона…

На звонок ответила мать Накадзавы, но сам Накадзава, похоже, не торопился выходить в прихожую. Когда он появился примерно пять минут спустя, на Мондэна произвели большое впечатление его рост и крупные черты лица. Тридцативосьмилетний детектив с богатым опытом работы и репортер газеты, лишь два года назад окончивший университет… Совершенно разные фигуры.

– «Дайнити»? Что нужно?

Полицейский повернулся спиной к Мондэну, который не мог ничего сказать, подавленный выражением лица Накадзавы. Журналист уже было собрался уйти, когда взгляд его случайно упал на правую руку детектива.

– Вы красите? – Мондэн указал на аэрозольный баллончик с насадкой.

– Да, а что? Вы что, тоже этим занимаетесь?

– Я сейчас готовлю к сборке детали Mk-II.

Пластиковые модели Гандама[11] стали популярны еще во времена первого бума начала 1980-х.

– О, правда? Я красил щит F90…

– У меня тоже есть. Правда, он все еще в коробке…

– Понятно. Тогда не хотите взглянуть?

– С удовольствием.

Сам Мондэн был сбит с толку неожиданным развитием событий. Он никогда не думал, что может быть какая-то связь между пластиковой моделью Гандама и детективом, который работал инструктором по поддержке доставщика выкупа.

– Но вы собираетесь спрашивать об инциденте, верно?

Мондэн сделал первый шаг в прихожую, когда Накадзава задал этот вопрос, как будто только что вспомнил.

– Собираюсь.

– Я ничего не скажу.

– Нет проблем. Пожалуйста, покажите мне Гандама.

– А как же ваша репортерская работа? – с удивлением спросил Накадзава, глядя на баллончик с краской.

– Ладно, завтра что-нибудь придумаю.

– Тогда пойдемте со мной. – Накадзава шире открыл входную дверь, усмехнулся уголком рта и крикнул в глубь дома: – К нам гости!

Комната Накадзавы находилась в углу на втором этаже, и, едва войдя туда, Мондэн был очарован аурой этого помещения. Тут и там стопками лежали друг на друге коробки с пластиковыми моделями Гандама, а в глубине стоял верстак – место вдохновенных трудов. На нем в ряд стояло примерно пятьдесят бамбуковых шампуров, к кончикам которых были зажимами прикреплены для просушки пластиковые детали модели. На верстаке были аккуратно разложены краски, коврики для резки, кусачки, пинцеты, стамески, наждачная бумага и ватные палочки. Все это было и дома у Мондэна.

Жена Накадзавы, вошедшая с подносом с чаем и сладостями, выглядела смущенной.

– В таком возрасте это неприлично. Я сколько раз просила его бросить, но…

– Да что вы говорите! Эта комната – остров сокровищ. Посмотрите на замечательную фигуру скоростного мобильного Z справа от вас. Это Гандам Z. Некоторые щиты и пальцы его ног на самом деле должны быть ярко-красными. Видите, какой у них глубокий цвет? Это творение мастерства и любви… Этим можно гордиться.

Услышав страстную речь Мондэна, Накадзава произнес: «Спасибо…» Он, казалось, был тронут до глубины души, в то время как его жена, наоборот, понимающе прищурилась.

– А, коллега? Ну, занимайтесь… – сказала она и вышла из комнаты.

Уже по этим коротким фразам Мондэн понял, каково положение Накадзавы в собственном доме. В таком же положении находилось большинство любителей пластиковых моделей. Конечно, обычно люди, взрослея, теряют интерес к

Когда дело доходит до пластиковых моделей, возраст и положение людей не имеют большого значения. С тех пор эти двое стали ходить друг к другу домой, и отношения между ними окрепли…

Под доносившиеся издали тихие звуки молитвы Мондэн вдруг остро осознал, что в этом мире больше нет Накадзавы, и его сердце сжалось от ощущения одиночества и пустоты.

За последние тридцать лет они бесчисленное количество раз вместе обедали под разговоры о своих любимых пластиковых моделях роботов. В те времена, когда еще нельзя было найти друзей в соцсетях или научиться новым приемам изготовления моделей на «Ютьюбе», каждому из них было очень важно иметь такого соратника.

Детективы щепетильно относятся к неслужебным отношениям с людьми. Ведь невозможно предвидеть, что может вызвать проблему. Например, в барах они всегда стараются оценить, что представляют собой другие посетители. Приставания пьяного клиента могут быть чреваты очень серьезными последствиями для человека, работающего в организации, где применяется система служебных взысканий. В этом смысле Мондэн, молодой репортер без амбиций, с которым у него нашлись общие интересы, вероятно, был одним из немногих, с кем Накадзава мог поговорить откровенно.

У этих двоих было еще кое-что общее. Излишне говорить, что их встреча произошла в связи с одновременным похищением двоих детей. Даже после того как общественность потеряла интерес к этому делу и срок исковой давности истек, Накадзава продолжал расследование, повторяя: «Я хочу увидеть его рожу своими глазами…»

По сигналу женщины-распорядителя присутствующие направились в главный зал. В качестве меры предосторожности против коронавируса после воскурения благовоний люди сразу расходились по домам, не имея возможности увидеть лицо умершего. Установленная в зале фотография покойного была сделана Мондэном три года назад. Хотя морщины на лице выдавали возраст, ему очень шла мягкая улыбка.

Судя по всему, в главном зале находились только родственники и несколько сотрудников полиции. После воскурения благовоний Мондэн посмотрел на фотографию покойного, попрощался, выразил соболезнования жене и дочери Накадзавы и покинул храм.

Держа в руке небольшой бумажный пакет с траурным подарком, он в печальных размышлениях шел по дороге к станции. Так и не увидев лица Накадзавы, журналист не мог до конца поверить в его смерть. Его злило, что из-за вируса оказалось невозможным провести прощальную церемонию должным образом.

– Господин Мондэн! – раздался голос сзади.

Мондэн остановился, с опаской оглянулся – оклик был неожиданный – и увидел двоих мужчин в траурных костюмах. Невысокий человек с короткой стрижкой показался ему знакомым.

– Господин Сэндзаки?

Сэндзаки кивнул, не улыбнувшись. Когда Мондэн увидел суровое выражение его лица, он вспомнил этого детектива, младшего напарника Накадзавы. Прошло около двадцати лет с их последней встречи.

– Я вижу, вы меня вспомнили…

Мондэн несколько раз выпивал с Сэндзаки вместе с Накадзавой, но подружиться с ним не получилось, потому что тот избегал смотреть прямо в глаза. Сколько бы Накадзава ни пытался помочь, говоря: «Мон-тян – хороший парень», Сэндзаки держался упрямо. И Мондэн решил, что с этим ничего не поделаешь. В полиции есть определенное количество людей, не любящих «писак».

– Конечно. С тех пор как мы виделись в последний раз, лет двадцать прошло?

– Восемнадцать.

Как и тогда, Сэндзаки отвечал быстро и четко. Он был из тех, кто, даже сняв полицейскую форму, соблюдает дисциплину. Он был примерно на три года старше Мондэна, так что, вероятно, через несколько лет ему предстояло выйти на пенсию, но его лицо и тело были в хорошем тонусе.

– Страшно жалко господина Накадзаву…

Интересно, почему он его окликнул? Просто увидел знакомое лицо или хотел о чем-то поговорить? Не в силах это решить, Мондэн прикидывал, что делать дальше. Если поехать вместе на поезде, он будет всю дорогу чувствовать неловкость. Может, тогда лучше взять такси?

– Да, – коротко ответил Сэндзаки и посмотрел на стоявшего рядом высокого седого мужчину. Было видно, что тот старше Сэндзаки, но на лице его играла теплая улыбка.

– Не могли бы вы уделить нам немного времени?

Значит, у него все-таки было какое-то дело… Мондэн смутно предчувствовал что-то в этом роде – и не ошибся.

– Я ничего плохого не сделал.

На шутку Мондэна Сэндзаки прореагировал бесстрастно:

– Я знаю.

– Тогда, может быть, зайдем в ближайшее кафе? Интересно, работает что-нибудь в такое время? – сказал Мондэн, пытаясь разрядить напряженную атмосферу.

– Нет, у нас тут машина, – ответил Сэндзаки и опустил голову, как бы не собираясь выслушивать, что думает Мондэн по поводу его предложения.

«Что-то вроде добровольной явки», – подумал тот и, внутренне улыбаясь, пошел за мужчинами.

«Приус» аккуратно ехал по ночной Иокогаме, соблюдая разрешенную скорость. Да, это была Иокогама, но не футуристический район «Порт будущего», а тихие городские улочки. За окном проплывали обычные городские пейзажи, какие можно увидеть по всей стране.

Седовласый мужчина, сидевший за рулем «приуса», припарковал его на ближайшей стоянке и представился.

– Моя фамилия – Томиока.

Он кратко рассказал о себе. Раньше он тоже служил в полиции префектуры Канагава. Мондэн сидел на заднем сиденье вместе с Сэндзаки.

Хотя инициатива встречи исходила от двоих ветеранов полиции, они никак не могли начать разговор. В машине было так тихо, что Мондэну стало не по себе. Трудно ожидать что-либо приятное, когда по дороге с поминок тебя сажают в полицейскую машину.

Когда машина остановилась на красный свет, Сэндзаки достал из сумки журнал:

– Вы читали это?

Он протянул Мондэну свежий номер еженедельного фотожурнала «Фридом». Сэндзаки и скандальный журнал никак не сочетались между собой. Одна из страниц в середине тонкого журнала была отмечена стикером.

– Нет… Подождите, что, в нашей газете «Дайнити симбун» какой-то скандал?

– Нет.

– Тогда в полиции префектуры?

– Тоже нет.

Значит, интерес Сэндзаки могут вызывать и статьи, которые не касаются его круга общения. Мондэн, который никогда до этого не интересовался публикациями «Фридом» о расследованиях, с любопытством надел очки для чтения.

– Давайте остановимся на минутку.

Томиока припарковал «приус» рядом с тихим ночным парком. То ли он беспокоился, что читающего Мондэна на ходу укачает, то ли не хотел ехать с включенным светом в салоне… В любом случае это выглядело как предложение отнестись к чтению текста со всей серьезностью.

Мондэн бросил взгляд на отмеченную стикером статью, занимавшую в журнале один разворот и сопровождавшуюся черно-белыми фотографиями. Заголовок, освещенный салонной лампочкой, заставил его вздрогнуть, словно от удара справа в челюсть.

«Часть 2. Красивый популярный художник был жертвой похищения!»

На главном фото – смотровая площадка знаменитого парка Минато-но-Миэру-Ока, на втором, меньшем по размеру – стройный

Профессиональное чутье подсказало Мондэну, что фото мужчины не заверстали как главное потому, что оно уже было использовано в этом качестве при публикации первой части статьи в предыдущем номере журнала. Темой второй части было похищение, а довольно старая фотография смотровой площадки демонстрировала читателю место, куда был тридцать лет назад доставлен выкуп. И еще можно было сказать наверняка, что мужчина в плаще на фотографии – Рё Найто.

Мондэн начал читать, чувствуя на себе взгляды детективов.

Одновременное похищение двух детей в Канагаве в декабре 1991 года. В статье, посвященной описанию того инцидента, говорилось, что Рё Найто (в статье он назывался Р-кун) внезапно появился в доме своих бабушки и дедушки три года спустя, в 1994 году, и это событие прогремело на всю страну. Описывалась только внешняя сторона дела.

Из статьи следовало, что сейчас Рё стал популярным художником-реалистом по имени Сю Кисараги. По информации из социальных сетей можно было понять, что его картины с изображениями красивых девушек «как на фотографии» пользовались огромной популярностью, а из-за немногочисленности его работ их было крайне трудно приобрести.

В статье говорилось, что оригинальная работа размером чуть меньше листа бумаги формата B4 может стоить около миллиона иен, но одна галерея на Гиндзе в Токио, которая занимается картинами Кисараги, без конца продолжает получать заявки на участие в аукционах. Эта галерея была единственным окном, связывающим его с обществом. Загадочный художник не раскрывал свою личность, и в СМИ не было о нем никакой информации, кроме того, что это мужчина лет тридцати. Поскольку его работы хорошо продавались и уже разъехались по всей стране, в последние годы в галерее у него не было персональной выставки. В социальных сетях популярностью пользовался не личный аккаунт Кисараги, а аккаунт галереи.

Однако после того как репортеры журнала «Фридом» изучили галерею и взяли интервью у художника, им наконец удалось сфотографировать его, и, поскольку он оказался красивее, чем они предполагали, они написали о нем как о «красавчике».

Хотя Мондэн не читал первой части статьи, он легко мог представить себе ее заголовок – вроде того, что «Загадочный художник чрезвычайно красив!».

Во второй части статьи автор сообщал как о «шокирующем факте», что «Сю Кисараги – это Р-кун, ребенок, ставший жертвой похищения», вероятно основываясь на подсказках читателей, видевших его фотографию в журнале или в интернете. Однако в целом статья была не более чем обзором дела о похищении и кратким изложением карьеры Кисараги и никакой существенной информации не содержала. Всё, что из нее следовало, что Сю Кисараги – это Р-кун.

Мондэн, вернув Сэндзаки журнал, вздохнул и скрестил руки на груди.

– Да, это производит неприятное впечатление. Показывать лицо человека, пусть даже они не приводят полного имени, а дают только инициалы…

Прокручивая в голове то, что он узнал из статьи в журнале «Фридом», Мондэн наблюдал за реакцией своих собеседников.

– Это дело рук еженедельника, или, точнее, средств массовой информации.

Сэндзаки заменил слово «еженедельник» на «СМИ», желая этим обобщением подчеркнуть, что газетные репортеры не должны вмешиваться в дела других людей. Заранее отвергнув какие-либо возражения, детектив превратил тесный салон автомобиля в комнату для допросов и сразу же пресек возможность неформального разговора.

С одной стороны, Мондэн почувствовал негодование, поскольку газеты не публикуют настолько вульгарные статьи, но, с другой стороны, он не был уверен, что газетные публикации о расследованиях, написанные с учетом политических веяний в соответствии с рекомендациями прокуратуры, можно считать «хорошей манерой», и усмехнулся сам себе.

– Ну, полиция тоже этим часто занимается.

Томиока, сидевший за рулем, выдержал паузу и снова завел «приус». Мондэн, у которого из-за такого разделения ролей между ветеранами сложилось впечатление, что это все-таки комната для допросов, приготовился к дальнейшему развитию событий.

– На публикацию была какая-нибудь реакция?

– Ну, если даже вы сами не знаете об этом…

– А в интернете?

– Кое-что было, но утонуло в других новостях.

Мондэн знал Рё Найто в лицо. Он видел его, когда Рё вернулся из школы, а Мондэн как раз пришел в дом Кидзимы попросить об интервью. Рё в то время был в выпускном классе старшей школы и ходил на курсы подготовки к поступлению в университет, и, несмотря на юный возраст, от него веяло своего рода сексуальной привлекательностью.

Мондэн протянул ему свою визитку у входа в сад, но Рё только склонил голову, сказал: «Мне очень жаль», – и, ни разу не обернувшись, пошел к входу в дом, оставив Мондэна стоять с визиткой в руках. Тому ничего не оставалось делать, как уйти с чувством разочарования.

– Значит, он стал художником…

Мондэн, глядя в окно, вспомнил фотографию Рё в еженедельнике. Накадзава умер всего через несколько дней после публикации этой статьи. Конечно, это совпадение, но, когда происходят какие-то события, между их отдельными точками нередко обнаруживаются неожиданные связи.

Срок исковой давности по тем инцидентам истек в декабре 2006 года. Рё окончил среднюю школу девятью месяцами ранее и исчез, не поступая в университет. Пятнадцать лет спустя о его местонахождении впервые стало известно из публикации в еженедельном журнале. О том, что Мондэн не утратил интереса к этому делу даже после истечения срока давности, Сэндзаки, должно быть, знал от Накадзавы. Эта статья, не привлекшая особого внимания общественности, стала важной вехой для участвовавших в деле детективов и репортера.

– Господин Сэндзаки, вы ведь служили в одной группе с господином Накадзавой?

– Я был членом группы по содействию пострадавшим и ходил в дом Кидзимы к бабушке и дедушке Рё Найто.

Сэндзаки, который в то время был молодым детективом, отправился вместе с Накадзавой в резиденцию Кидзимы, родственника второй жертвы похищения.

Дед, Сигэру Кидзима, нес сумки с деньгами для выкупа, Накадзава его инструктировал, а Сэндзаки был водителем автомобиля. Даже после того как Сигэру оставил сумки с выкупом в назначенном месте, вернулся домой и лег спать, он оставался на страже в особняке Кидзимы. Это беспрецедентное нераскрытое дело навсегда осталось в памяти расследовавших его детективов.

Когда Рё Найто внезапно вернулся через три года после описываемых событий, это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Хотя Мондэн тогда уже не работал в иокогамском бюро газеты, он поспешил помочь в подготовке материала для специальной публикации.

С кем Рё жил эти три года? Кто его кормил? В 1994 году, когда интернет еще не получил широкого распространения, газеты, телевидение и еженедельные журналы вели битву за информацию. Понятно, что это интересовало всех. Однако сам Рё упорно держал рот

СМИ выдвигали версии об угрозах со стороны преступника и неприятностях в компании «Кайё сёкухин», которой управляет Сигэру Кидзима, но самой популярной теорией было то, что Рё прикрывал своих родителей. Предположения, что вся эта история – разыгранный кем-то фарс, ходили с самого начала происшествия, но на самом деле после похищения мать, Хитоми Найто, переехала в регион Кюсю, а ее гражданский муж был арестован за взлом сейфа, и их трудно было в этом подозревать. Тем не менее в еженедельных журналах как о несомненном факте писали, что именно родители послали мальчика в дом бабушки и дедушки, с которыми он до этого почти не общался.

Однако самым большим препятствием для расследования стало отношение семьи Кидзима к полиции. Вероятно, один из оперативников был замечен преступником в парке Минато-но-Миэру-Ока, где должна была произойти передача выкупа, и потом, когда преступник скрылся, за ним не смогли проследить. После того как перестало действовать соглашение с полицией о нераспространении информации по этому делу, газеты стали публиковать статьи, в которых выражалось сомнение в правильности решения штаба расследования. Сигэру, всегда скептически относившийся к полиции, ожесточился еще больше, когда узнал об этом, и, по словам его близкого знакомого, у которого взял интервью Мондэн, серьезно пожалел, что сообщил об инциденте.

После того как их внук вернулся и шумиха вокруг похищения постепенно утихла, Кидзима стал отказываться сотрудничать с полицией. Накадзава пытался работать с бабушкой и дедушкой, надеясь выяснить, узнали ли они что-нибудь от Рё. Однако он так и не сумел прорваться через стену молчания до того, как оба они скончались.

– Из-за коронавируса я в последнее время разговаривал с господином Накадзавой только по телефону. Мы говорили и об этом инциденте, и он сказал, что хочет увидеть преступника собственными глазами.

То же самое он говорил и Мондэну. У Накадзавы это, должно быть, засело глубоко в сердце.

Полиция префектуры Канагава продолжала вести расследование, насколько это было в ее силах, поскольку вернувшаяся жертва похищения отказалась сотрудничать со следователями. Вещественных доказательств осталось мало, в архивах тоже ничего не нашлось. Полицейские проанализировали те вещи, которые были у Рё, и запись голоса человека, позвонившего семье Кидзима, выдавая себя за полицейского, но никаких существенных результатов получить не удалось.

– Рё Найто стал художником.

Сэндзаки настаивал на том, что всем участникам необходимо поделиться друг с другом информацией, которой они располагают. Однако Мондэн, услышав слово «художник», так и не смог представить себе ничего конкретного.

В ходе сложного расследования появилось несколько версий. Из тумана памяти всплыло имя Ясуо Одзаки. В пометках, сделанных в ходе интервью, фигурировало слово «микрозаймы». Этот мужчина занимался потребительским кредитованием и имел судимость за мошенничество. И еще был другой мужчина, арестованный по тому же делу о мошенничестве, что и Одзаки. Масахико Номото.

– Номото, говорите?

«Приус» остановился на светофоре.

– Да. Номото и Одзаки связаны с гражданским мужем Хитоми, Сатору Ёсидой, арестованным за взлом сейфа.

Имена этих троих значились в списке посетителей нелегального клуба азартных игр в Токио. На момент похищения Ёсида был в розыске и находился в бегах, но с алиби двух других ясности не было. Однако, поскольку явных связей с потерпевшим у них не имелось и подозрительных денежных потоков не обнаружилось, они исчезли из поля зрения следователей.

– Младший брат Масахико Номото был художником.

Его имя выпало из памяти, но то, что младший брат Номото занимался живописью, совершенно точно. Если б он был широко известен, следователи должны были бы им заинтересоваться, но, видимо, не обнаружилось никаких фактов, достойных внимания.

– Вряд ли это связано с инцидентом, но почему-то показалось интересным.

В этот момент Мондэн понял, почему его пригласили сесть в машину.

– Срок исковой давности по этому делу уже давно истек. И нет оснований даже просто задавать вопросы под запись.

– В целом я понял.

То есть Сэндзаки рассчитывал выяснить что-нибудь через связи в газете. Излишне говорить, что Мондэн согласился участвовать в расследовании.

Он вспомнил выражение лица Накадзавы, когда тот сказал за рюмкой: «Потому что нам испортили семейный отдых». Его вызвали, когда он с женой и ребенком находился в Южной Корее. Мондэну было искренне жаль детектива, вынужденного в одиночку улететь в Японию.

Однако Накадзава просто пытался скрыть таким образом свое смущение. Ему было стыдно, что он, детектив, позволил себе уехать в путешествие.

Накадзава, который иногда жаловался на ограничения, налагаемые службой в полиции, завидовал живущему легкой жизнью молодому репортеру, у которого было много хобби.

– И чего это ты заделался писакой, Мон-тян? – в шутку говаривал он за выпивкой.

Взглянув в окно, Мондэн понял, что «приус» направился к вокзалу Иокогама. Сидевшие в машине люди были не в том возрасте и не в таких отношениях, чтобы без нужды поддерживать разговор, и в «пиусе», с его электромотором, было особенно тихо.

– Я тогда тоже там был, – раздался голос Томиоки с водительского сиденья.

– Там?..

– Да. В парке Минато-но-Миэру-Ока. Помните, на мосту появился подозрительный человек?

– Тот, который спустился по лестнице и исчез?

– Да. Я следовал за ним.

Он был среднего роста и телосложения, лет тридцати-сорока, в темной куртке и с зонтиком в руках… Даже сейчас можно было легко перечислить эти его приметы. Единственный момент, когда состоялся контакт между полицией и преступником. Сложно сказать, как следовало поступить: дать этому подозрительному человеку идти дальше или задержать. В конце концов слежка не удалась и зацепка была потеряна.

В это время он, находясь на месте происшествия, докладывал в штаб по рации. Не исключено, что шнур от наушников можно было увидеть.

Беспроводных наушников не хватало, пришлось использовать обычные. Преступник мог заметить шнур, свисающий с уха.

Томиока в то время работал в составе четвертой группы поддержки.

– Понятно, – произнес Мондэн, после чего в машине снова воцарилась тишина.

Есть такие люди, которые всегда будут помнить о каких-то происшествиях, которые у большинства давно стерлись из памяти. Независимо от того, что истек срок исковой давности, а у потерпевших и следователей всё в порядке, никуда не делись те, кого должно настигнуть возмездие.

«И чего это ты заделался писакой, Мон-тян?» – снова послышался голос Накадзавы.

По мере приближения к концу газетной работы Мондэна этот вопрос из прошлого тяжким бременем ложился на его плечи.

Он медленно слез со стремянки, сделал несколько шагов назад и распрямил спину.

Металлические болты, крепящие выгнутое зеркало к стене, были обмотаны черной клейкой лентой. Сделать это оказалось на удивление сложно, но зато теперь со стороны

– Ну, как-то так…

Закончив работу, Мондэн поднялся по лестнице в бюро, неся стремянку.

На первом этаже находился гараж, куда, очень постаравшись, можно было втиснуть шесть машин. Второй этаж – редакция, а третий – общий отдел, где стоял стол Мондэна.

Бюро «Дайнити симбун» города Уцуномия не могло похвастаться излишками площади, и в общем отделе было лучше, чем в переполненной редакции, хотя и третий этаж был недостаточно просторен, чтобы расслабиться.

Держа стремянку на плече, Мондэн открыл узкую дверь на третьем этаже и увидел секретаршу Эцуко Симоду, которая как раз подняла взгляд от своего стола.

– А, спасибо за труды, – небрежно сказала Эцуко. Она сохранила стройную фигуру, хотя в этом году ей исполнилось пятьдесят. – Начальник бюро у нас мастер на все руки…

– Должен же журналист суметь починить зеркало в гараже, верно?

– Надо бы спрашивать об этом во время собеседования, когда принимаете на работу.

Как начальник бюро, в чьи обязанности входило обеспечение бесперебойной работой сотрудников, он должен был продемонстрировать свое умение справляться с последствиями мелкого происшествия. Доставочный фургон зацепил зеркало гаража и повредил его металлическое крепление. После разговора с доставщиком и признания тем своей вины Мондэн отправил в головной офис газеты докладную с приложением фотографии, заказал новое зеркало, а пока решил проблему с помощью клейкой ленты.

Со всем этим он справился за полдня, но это совершенно не означало, что его ожидала благодарность или повышение зарплаты. После тридцати лет работы в компании это было для него вполне естественно.

Комната, которая когда-то была фотолабораторией, теперь служила складом. Вернув стремянку на место, Мондэн вошел в свой кабинет через дверь, находившуюся в глубине комнаты.

В общем отделе была еще одна секретарша, но она уволилась на прошлой неделе в связи с переводом мужа в другой город. Конечно, собеседование с ее преемницей тоже входило в обязанности «мастера на все руки». Пообщавшись с менеджером по персоналу в головном офисе, он стал писать текст объявления о вакансии для публикации в местном выпуске «Дайнити симбун».

Стоит только привыкнуть, и проводить весь день, занимаясь непонятно откуда берущимися делами, кажется уже не таким обременительным, только вот при этом трудно оставаться в хорошем настроении. Сидя в весьма приличном кожаном кресле в своем начальственном кабинете площадью в шесть татами[12], Мондэн дописал на ноутбуке текст объявления. После этого он вышел в коридор, налил из кофемашины кофе в кружку и вернулся на свое место. Уселся поудобнее и глотнул. Вкус кофе был обычный, ничего особенного, так что никаких претензий у него не возникло.

Мондэн взял со стола папку и глянул на название на корешке, которое написал давным-давно.

Серийный проект стартовал через пять лет после инцидента. Мондэн просмотрел черновую рукопись, составленную в хронологическом порядке из огромного количества записей интервью, сделанных разными репортерами. «План А» был отклонен редакцией, поскольку в нем было много имен собственных и подробной информации о ходе расследования. Мондэн, который в то время был одним из авторов, протестовал против этого решения, но теперь, подумав, признал, что это действительно не стоило публиковать. Конечно, рассуждения на тему психологии детективов и подробное изложение бесед с ними основаны на интервью, но методы «новой журналистики» не соответствуют той точности, которую требуют газеты.

Когда речь идет о записи устной речи, невозможно, чтобы каждое слово и каждая фраза были выверены. Тем не менее Мондэн был убежден, что кончившийся ничем «План А» был очень близок к реальности.

Одного взгляда на дату, стоявшую в начале рукописи – 11 декабря 1991 года, – было достаточно, чтобы сразу представить себе всю картину.

В тот день Мондэн оказался там, где он вообще-то не должен был находиться…

* * *

Шел второй год его работы в газете. В иокогамском бюро Мондэн отвечал за работу с полицейскими участками и окружным судом, и все его дни были до отказа наполнены делами.

Мондэн был немного не в своей тарелке из-за того, что получил работу в газете, которая воспринималась как сверкающее солнце, в момент, когда люди еще не освоились в новой эпохе Хэйсэй и по привычке следовали духу ушедшей эпохи Сёва, заключавшемуся в том, что вся жизнь должна быть посвящена работе.

Когда звонил пейджер, надо было добежать до телефона-автомата, достать из футляра для фотопленки монету в 10 иен и позвонить в редакцию. Начальник отдела сообщал адрес места происшествия, куда следовало мчаться и сразу же начинать сбор материала. Для криминальных репортеров не существует границы между служебным и личным, и новички, особенно молодые репортеры, вынуждены были постоянно находиться в полной готовности.

В то время Мондэну не разрешалось покидать район, за который он отвечал, даже в праздничные дни, а если это было совершенно необходимо, то для этого требовалось получить разрешение начальства. Если же не подворачивалось дел, можно было услышать в свой адрес много нелестного, а то и выйти на работу в выходной. Так что рано или поздно он неизбежно должен был постараться тихо ускользнуть из-под такого контроля.

Тот день был важен для Мондэна. Он был на свидании в Юракутё[13] с девушкой, с которой учился в университете. После кино они сидели в идзакае[14] в Симбаси. Отщипывая кусочки от гигантской скумбрии, Мондэн слушал жалобы девушки, которая работала в крупной компании по производству прохладительных напитков. Он пригласил ее на свидание, узнав, что она рассталась со своим парнем, с которым встречалась еще со студенческих лет, но время было потрачено зря, ведь они были не более чем хорошими знакомыми. Пока Мондэн пытался понять, выйдет с ней что-нибудь или нет, девушка сказала, что у нее в компании «есть несколько симпатичных людей», и это его расстроило.

Пусть даже он занял позицию советчика, стало ясно, что она захочет сохранить между ними дистанцию, если он попытается пойти дальше.

Тогда Мондэн решил хотя бы наесться и отправиться домой, но тут запищал пейджер. В обычной ситуации это должно было бы его расстроить, но при сложившихся обстоятельствах этот сигнал стал подарком судьбы.

– Ох, извини…

Независимо от того, что сказали бы ему в редакции, Мондэн решил, что уйдет. Позвонив по розовому телефону-автомату, стоявшему в баре, он услышал нетерпеливый голос начальника отдела:

– Где ты сейчас?

– Э… в пределах зоны ответственности.

– Точно?

– Что-то случилось?

– Похищение.

Мондэн

– Извините, я в Токио, – сказал он голосом, похожим на писк комара.

– Ты идиот!

От последовавшего за этим удара грома Мондэн согнулся под прямым углом, всё еще держа трубку. Обернувшись, он увидел, что подруга обеспокоенно смотрит на него. Это был его худший выходной.

– Перезвони мне через пять минут!

Вернувшись на свое место, Мондэн заказал чай улун, выпил всю чашку залпом, а когда девушка спросила, в порядке ли он, он твердо ответил, что нет проблем.

– Выглядело так, будто тебя здорово отругали…

Ответив ей что-то малопонятное даже ему самому, Мондэн снова позвонил в редакцию.

– Где ты сейчас в Токио?

– В Симбаси.

– Это хорошо. Двигай в управление.

– Что? В какое управление? – Мондэн не сразу понял, что имеет в виду начальник отдела.

– Главное полицейское управление, болван! – раздался сердитый голос начальника.

* * *

Он вышел из лифтового зала и повернул налево. Увидев коридор с красной ковровой дорожкой, робко пошел дальше, чувствуя себя совершенным провинциалом.

Мондэн впервые в жизни оказался в Главном полицейском управлении, расположенном в правительственном квартале. Вообще-то он должен был сейчас ждать распоряжений, сидя в иокогамском бюро, но из-за неудачного свидания оказался в совершенно незнакомом мире. Обычно работой с Главным полицейским управлением или с управлениями крупных городов вроде Осаки занимались давно работавшие журналисты с большим опытом общения с полицией. Что может сделать в таком месте работающий всего второй год человек, отвечающий за районный полицейский участок?

Пугало и то, что комната для прессы находилась на верхнем этаже, рядом с кабинетами начальства. Войдя в открытую дверь, Мондэн был ошеломлен размерами этого помещения. В пресс-клуб входило несколько десятков газет, телевизионных и радиокомпаний, и пространство площадью около тридцати метров было заполнено людьми. В центре стояли два дивана, вокруг них были расставлены длинные столы, за которыми работали журналисты. Они не были разделены на отдельные отсеки, как в полицейском управлении префектуры. Была только высокая перегородка посреди длинного стола. Так что обзор вперед и назад был заблокирован, но налево и направо было все видно.

– Простите, вы репортер? – окликнула его женщина, стоявшая прямо у входа.

– Я Мондэн, из «Дайнити», – представился он.

– Господин Фудзисима, тут ваш коллега! – крикнула она кому-то в глубь комнаты.

Из-за перегородки выглянул крупный мужчина с густыми черными волосами, зачесанными назад.

– А, Мондэн-кун…

Оба дивана в центре были заняты мужчинами средних лет; они рассказывали о похищениях, которыми им, вероятно, довелось заниматься.

– Вот мне повезло! Ты, говорят, быстро печатаешь?

Мондэн ответил на лестные слова Фудзисимы неопределенным кивком. Хотя он действительно неплохо освоил работу в текстовом процессоре, до этого времени не слышал от начальника отдела ничего, кроме ругани в свой адрес.

По другую сторону отсека «Дайнити симбун» стоял длинный стол с тремя стульями, а сзади находился шкаф с материалами. На столе валялись файлы и карты, телефон и факс беспрестанно звонили.

– Так, а что насчет остальных?

От каждой газеты и телекомпании здесь было по три – пять человек, только от «Дайнити» не было никого.

– Инциденты, Мондэн-кун, всегда случаются в те дни, когда ты молишься: «Только б не сегодня…»

Коити Фудзисима, ответственный за Главное полицейское управление, успел поработать и ответственным за полицейское управление Токио, и начальником отдела по социальным вопросам. Для него, познавшего все прелести и невзгоды работы криминального репортера, клуб журналистов при Главном полицейском управлении станет, наверное, последним местом работы. Несмотря на то что Фудзисима был намного старше Мондэна, он отнесся к нему очень дружелюбно.

– На самом деле нас должно быть трое, включая меня. Но одного неожиданно перевели в другое место, а у другого грипп.

– Вы правы, только б не сегодня…

– Ведь верно? Отныне у тебя будет сплошная скучища. Но, знаешь, даже у такого специалиста по криминальным делам, как я, практически нет шансов стать главным редактором. А если и получится дорасти до начальника бюро, то как раз подойдет возраст, я выйду в отставку и буду жить на пенсию.

– А как же…

– Может быть, мне не придется больше иметь дела с такими похищениями. Вот почему я хочу делать то, что мне нравится. В бюро сказали, что пришлют кого-то мне в поддержку в Главное полицейское управление, но я отказался. Мне нужен помощник, который будет систематизировать информацию.

Он держался дружелюбно, но Мондэн быстро понял, что это очень необычный репортер. Непонятно, как так получилось, что Фудзисима был по возрасту старше заведующего отделом в иокогамском бюро, но очевидно было только то, что от «Дайнити симбун» здесь присутствовали всего два человека – ветеран и новичок.

– Меня прислали сюда, не сказав, что происходит. Чем мне сейчас заняться?

Если б это был его начальник отдела, он сказал бы: «Ты идиот, ты даже этого не понимаешь!» – но Фудзисима объяснил все с нуля.

– В случаях похищения с целью получения выкупа Главное полицейское управление и местная полиция ведут расследование вместе. Местная полиция префектуры организует L1, комплексный командный штаб. Одновременно Главное полицейское управление создает орган комплексного реагирования. При этом оно может прослушивать радиопереговоры L1 в режиме реального времени и давать советы полиции на месте происшествия исходя из своего опыта расследования похищений. Работу Главного полицейского управления можно разделить на две части: руководство расследованием и общение с прессой. Брифинг начнется примерно через десять минут, так что пока посмотри материалы. Главная твоя задача – пойти со мной на брифинг, напечатать полученную информацию и отправить ее в редакцию. Окей?

* * *

Сидя в своем тихом кабинете, начальник бюро Мондэн рассматривал фотографию Ацуюки Татибаны, подшитую в папку. Симпатичный мальчик с пухлыми щеками. На голове – бейсболка «Джайантс»[15], он сидит на велосипеде с гордым выражением лица, как будто с ним случилось что-то хорошее. И вот такого мальчика, похожего на многих других мальчиков, которых можно встретить где угодно, по дороге домой из дзюку внезапно похитили и бросили в машину. Даже взрослого человека охватывает дрожь от одной мысли об этом. А мальчик из шестого класса, должно быть, испытал при этом невыносимый ужас.

Тогда для Мондэна многое было в новинку, и даже сейчас, после долгой карьеры, впечатления, полученные им в Главном полицейском управлении, не потеряли своей яркости…

* * *

Акулы пера, аккредитованные при Главном полицейском управлении, задавали на пресс-конференции сотни вопросов, журналисты, несмотря на соглашение с полицией, вели репортажи, разъезжая на такси вокруг резиденции Татибаны, полиция яростно требовала это прекратить, кто-то из репортеров спал в предусмотрительно принесенных спальных мешках под длинными столами в конференц-зале. Фудзисима приказал

Коити Фудзисима был интересным репортером. Пока ему было нечего делать, он спокойно читал какую-то книгу, потом внезапно исчез и вернулся с никому не известной информацией о семье жертвы. Еще до пресс-конференции он ухитрился выяснить, что семья Татибана может собрать только около четверти суммы выкупа, вручил Мондэну записку с этой информацией и попросил передать ее по факсу. Несмотря на свою грузную фигуру, Фудзисима не оставлял впечатления тяжеловесности и как будто постоянно порхал.

События начали разворачиваться двенадцатого декабря, незадолго до полудня. Преступник позвонил домой Татибане и приказал ехать в семейный ресторан в городе. Репортеры были раздосадованы, что телефонный звонок длился всего четыре секунды. Все пришли в возбуждение, поскольку это был первый контакт с преступником, но потом полиция сообщила, что обналичить удалось только 5,2 миллиона иен. Это далеко не дотягивало до запрошенных двадцати миллионов.

– Преступники потребовали подтвердить, что вся сумма выкупа готова?

– Он действительно повез только эту сумму?

– Они сказали, во сколько нужно быть в ресторане?

Репортеры беспрерывно задавали самые разные вопросы. Да, Хироюки Татибана на самом деле смог собрать только 5,2 миллиона иен.

После того первого телефонного звонка Фудзисима с сомнением покачал головой и попросил редакцию поискать информацию о компании Хироюки Татибаны.

Затем преступник позвонил в указанный им семейный ресторан и приказал ехать к шиномонтажке в городе Сагамихара, за вывеской которой лежала следующая инструкция: «Жди в парке Комия в Хатиодзи».

Хироюки прибыл в шиномонтажную мастерскую около 14:10, а брифинг прошел примерно 10 минут спустя. Поскольку место действия переместилось в Токио, журналисты пресс-клуба поддерживали тесный контакт и с руководителями столичного управления полиции.

Затем, сразу после 14:40, в пресс-центр вбежал начальник отдела по связям со СМИ Главного полицейского управления; в руках у него был лист бумаги с пометками. Обычно спокойный, многоопытный профессионал кричал, стоя в центре комнаты у дивана и обращаясь сразу ко всем присутствовавшим:

– Прошу немедленно собраться представителей всех компаний! Произошел серьезный инцидент!

Сразу после этого телефоны в отсеках всех компаний зазвонили одновременно.

…Вспомнив тот шквал звонков, Мондэн в своем кабинете допил кофе и снова взял в руки папку.

Дело о похищении Рё Найто с самого начала стало бурно развиваться.

* * *

Зал для пресс-конференций Главного полицейского управления расположен между комнатой прессы и отделом по связям со СМИ, и в него можно легко перейти из обоих помещений. Это скромная комната размером примерно пятнадцать на пятнадцать метров с длинными столами и легкими стульями из алюминиевых трубок, которые можно переставлять по своему усмотрению. В углу комнаты стояли две трехъярусные кровати; накануне ночью Мондэн занял здесь место по просьбе Фудзисимы.

Вскоре после 15:00 Синъити Маки, начальник Первого следственного отдела Главного полицейского управления, в одиночку встретился примерно с сорока репортерами. Присутствовали также четыре человека из Первого следственного отдела и шестеро из отдела по связям со СМИ, но все они только делали записи, не участвуя в пресс-конференции.

Примерно за два часа до этого брифинга кто-то похитил Рё Найто, внука Сигэру Кидзимы, президента компании по производству здорового питания, проживающего в Яматэ, Иокогама. Преступники по телефону потребовали выкуп в сто миллионов иен. Маки отказался открыто комментировать связь этого дела с похищением в Ацуги, заявив, что «остается еще много неясного».

– Но можно предположить, что преступник тот же самый, что и в Ацуги, верно?

– У вас есть фотография жертвы, Рё Найто?

– Почему выкуп потребовали от бабушки и дедушки?

– Чем занимаются родители ребенка?

– Есть ли свидетели похищения мальчика?

– Дайте мне немного времени, чтобы упорядочить информацию.

На Маки, который был здесь в роли боксерской груши, продолжало сыпаться:

– Пожалуйста, отвечайте по мере поступления вопросов!

– Через сколько минут будет следующий брифинг?

Члены пресс-клуба всё более негативно относились к пресс-соглашению, достигнутому после инцидента в Ацуги. Соглашение, запрещающее давать какие-либо интервью журналистам, равносильно временной конфискации их ручек. Кроме того, за долгие годы работы каждый из них усвоил и возненавидел привычки госслужащих, такие как «не рассказывать, если не спросили напрямую» и «прятать все, что можно скрыть».

Мондэн, новичок, был потрясен напористостью своих старших коллег-репортеров.

В клубе для краткости начали называть инциденты «Ацуги» и «Яматэ» по месту, где они произошли. Все были возбуждены небывалым происшествием – одновременным похищением двух детей, – но в то же время журналистов раздражало, что ситуация затягивается, что не получается собрать столько информации, сколько они рассчитывали, и они заливали свое раздражение энергетическими напитками.

Потом с перерывами стала поступать информация, связанная с «Яматэ». Компания Сигэру называлась «Кайё сёкухин»; мать Рё, Хитоми, рассталась со своим мужем и пока не может с ним связаться, а Рё – их единственный ребенок. В этот момент репортеры обратили внимание на действия Хитоми Найто. Странно, что о ней так мало информации, хотя похитили ее единственного сына.

Брифинг, который должен был состояться в 15:30, начался на пять минут позже. Маки, начальник Первого следственного отдела, деловито вошел на пресс-конференцию и занял место за столом.

– Извините за задержку, был звонок от преступника, – сказал он, едва успев сесть.

В зал для пресс-конференций набилось более пятидесяти репортеров, остались только стоячие места.

– Расскажу всё по порядку. Чуть позже четырнадцати пятидесяти следователи Первого следственного отдела полиции префектуры Канагава встретились с детективами местного полицейского участка, которые первыми приехали на место. Они сразу же установили автоматическое записывающее устройство и другое оборудование. В пятнадцать ноль семь позвонил преступник. Голос, измененный войсченджером, сказал: «Эй, почему там полиция?» Сигэру Кидзима ответил: «Это вы похитили Рё?» После этого звонок оборвался.

Когда через минуту Маки сообщил, что звонил подозрительный мужчина, назвавшийся сотрудником полиции префектуры Канагава, в зале поднялся шум. Чтобы точно записать разговор, репортеры требовали повторять каждое слово и задавали новые вопросы.

– Какой диалект у говорившего?

– Он говорил громким голосом?

В результате, чтобы пересказать короткий разговор по телефону, потребовалось около четверти часа.

Брифинг еще продолжался, когда оперуполномоченный Первого следственного отдела передал Маки записку, после чего тот сказал, что были новые действия со стороны преступника, и быстро вышел, бросив на ходу: «Продолжит начальник отдела по связям со СМИ».

Раздались возмущенные крики журналистов:

– Подождите!

– Что было написано в записке?

– Вы обещали рассказывать всё по порядку!

– Вы понимаете смысл пресс-соглашения?

Даже новичку Мондэну было ясно: произошло что-то важное.

Глава отдела по связям со СМИ, на которого неожиданно свалилось бремя ведения брифинга, сообщил, что Хитоми Найто была обнаружена в салоне патинко[16] в Исэдзаки-тё, Иокогама, что в

– Это безумие! Она играет в патинко, когда ее сына похитили…

– Вам не кажется, что это спектакль?

– У матери есть фотография сына?

Пока репортеры сосредоточились на «Яматэ», Фудзисима размышлял, как это дело связано с «Ацуги».

– Мондэн-кун, сдается мне, что «Ацуги» устроили для отвода глаз.

В середине брифинга начальника отдела по связям со СМИ в комнату вошел заместитель начальника Первого следственного отдела с блокнотом в руке.

– Были новые действия со стороны преступника. Прежде всего, в пятнадцать двадцать семье Кидзима позвонили и дали инструкции, как перевезти выкуп.

– Пятнадцать двадцать… это же за пятнадцать минут до брифинга начальника Первого отдела?

– Значит, начальник отдела уже знал об этом, нет?

– Почему господин Маки не пришел?

Как и говорили журналисты, Маки наверняка знал о доставке выкупа. Похоже, он тщательно взвешивал, как далеко ему следует зайти. Однако по условиям пресс-соглашения обо всем происходящем журналистов должны были информировать быстро и точно, и, если проигнорировать даже малейшее нарушение данного правила, это может привести к дальнейшим попыткам скрыть ход расследования. Опытные репортеры неоднократно сталкивались с ситуациями, когда их пытались ввести в заблуждение люди, занимающие государственные должности.

– Насчет задержки информации выясним позже; сначала давайте разберемся, что произошло. Сообщите, пожалуйста, о содержании разговора в пятнадцать двадцать. – Фудзисима, самый старший член клуба, расставил приоритеты, и репортеры на некоторое время умолкли.

На брифинге нет возможности прослушать аудиозапись или хотя бы получить распечатку разговора. Так что Мондэн продолжал безостановочно водить ручкой по бумаге.

Сигэру Кидзима уехал из дома на своем седане в 15:31; с собой у него были две спортивные сумки с пятьюдесятью миллионами иен в каждой – в общей сложности сто миллионов иен.

– Доставщик выкупа прибыл в кафе «Мантэн» в Исикава-тё с семиминутным опозданием, то есть в пятнадцать сорок семь. В пятнадцать пятьдесят голос, измененный войсченджером, предположительно принадлежащий преступнику, дал следующие инструкции. Кроме того, поскольку голос преступника невозможно было записать, я воспроизвожу разговор со слов доставщика…

Полицейский зачитал диалог, и стало ясно, что преступник пытался вывести Сигэру Кидзиму из равновесия, обманывая его и заставляя его идти с выкупом дальше и дальше.

Происходящее взволновало Мондэна. В соседней префектуре, примерно в сорока километрах отсюда, шестидесятипятилетний мужчина под дождем нес деньги для выкупа.

– В кафе были подозрительные люди?

– Сколько килограммов весят две сумки с деньгами?

– В сумках есть какое-нибудь устройство?

Отвечая на вопросы журналистов, ведущий брифинга неоднократно повторял, что «возьмет это домой и подумает».

В 16:15 на пресс-конференции появился начальник Первого отдела. Судя по мрачному выражению лица Маки, решения не просматривалось.

– Хочу проинформировать вас о событиях, произошедших после телефонного звонка в кафе «Мантэн». Сигэру Кидзима прибыл в пункт видеопроката «Синема» в пятнадцать пятьдесят шесть. Как и сказал преступник, в коробке с фильмом «Когда Харасу был с нами» находилась инструкция со словами: «Мебельный магазин “Мацудайра”, тумбочка под телефоном, нижний ящик».

События были не слишком масштабные. В голове Мондэна крутилось немало вопросов, в том числе относительно того, что преступник хорошо знает местность, где все происходит, о том, как выглядела инструкция и не появились ли подозреваемые.

Маки продолжил свой брифинг, сказав, как будто читая мысли репортеров, что на вопросы ответит в конце.

– В шестнадцать ноль семь доставщик выкупа прибыл в мебельный магазин «Мацудайра». Он нашел инструкцию в ящике телефонной тумбочки внутри магазина. Зачитываю: «Оставь деньги на смотровой площадке парка Минато-но-Миэру-Ока и немедленно уходи. Я должен убедиться, что полиции нет. Тогда заберу деньги и отпущу внука. Если будет хотя бы один детектив, твой внук умрет».

Хриплый голос Маки, сообщавший, что инцидент достиг критической стадии, дрожал от волнения.

Конечный пункт доставки выкупа, явное намерение убить Рё Найто… Вся эта информация была чрезвычайно важна, и крайне велико было напряжение оперативников, вынужденных работать в ситуации, когда они ни при каких условиях не должны быть замечены преступником.

Когда число вопросов, заданных репортерами, перевалило за полсотни, начальник Первого отдела сказал, что ответит на них позже, и прервал пресс-конференцию.

* * *

На брифинге в 17:00 сообщили, что Сигэру Кидзима оставил свои сумки и вернулся домой. Мондэн спешно распечатал содержание разговора с преступником и оставленной им инструкции и отправил их в редакцию, а потом сделал копию карты иокогамского района Нака, отметил на ней дом Кидзимы, кафе «Мантэн», «Синема», мебельный магазин «Мацудайра» и парк Минато-но-Миэру-Ока. Рядом с каждой точкой он красным карандашом указал время прибытия, а также рассчитал расстояние между ними.

После этого до 20:00 каждый час проводились брифинги, на которых журналисты узнали, что в отеле развернули «передовую базу» с прекрасным обзором парка и смотровой площадки, что Сигэру Кидзима пришел домой с высокой температурой и свалился в постель и что мужчина, с которым живет Хитоми Найто, разыскивается в связи со взломом сейфа в городе Гифу.

После наступления вечера на объектах «Ацуги» и «Яматэ» воцарилась полная тишина. На большинство журналистских вопросов были даны ответы, и волнение в пресс-центре постепенно улеглось. Однако информация о расследовании, прозвучавшая во время брифинга в 22:00, снова взбудоражила представителей средств массовой информации.

– Около семнадцати двенадцати следователи обнаружили подозрительного мужчину на мосту перед Музеем современной литературы Канагавы и пошли за ним, но в настоящее время его местонахождение неизвестно.

Сначала репортеры переглядывались, не сразу осознав смысл неожиданного сообщения Маки.

– Означает ли это, что слежка сорвалась?

– Было очень трудно решить, следовать за ним или нет.

После этих слов нюх опытных репортеров ведущих газет снова обострился.

– То есть вы упустили подозреваемого?

– Раз за ним установили слежку, велика вероятность, что он имеет непосредственное отношение к этому инциденту, верно?

Маки спокойно реагировал на вопросы распалившихся репортеров, его загорелое лицо со слегка впалыми щеками не выражало никаких эмоций.

– По данному делу о похищении в настоящее время производятся следственные мероприятия. Существует серьезная опасность, что в случае поспешных действий жизнь пострадавшего мальчика может оказаться под угрозой.

– Почему вы сообщаете об этом спустя пять часов? Обнаружение подозреваемого – важная информация, которая ложится в основу расследования, верно?

– Вы только что обещали предоставлять нам информацию сразу же!

Маки проигнорировал упрек и заговорил, как бы отвечая на предыдущий вопрос:

– Потребовалось время, чтобы определить, связан ли он с инцидентом.

Однако Мондэн почувствовал, что обнаружилась вероятность утечки информации либо из Главного полицейского управления, либо из полиции префектуры Канагава. Если после окончания срока действия соглашения одна газета обгонит остальные, то все они обратят свой гнев на полицию, и, чтобы избежать такой ситуации, полиция решила принять

Силу воздействия информации можно увеличить или уменьшить, просто выбрав соответствующее время для ее раскрытия. Фудзисима, сидевший рядом с Мондэном, не говоря ни слова, просматривал свои записи.

Поток вопросов еще не иссяк, когда в комнату вошел оперативный сотрудник Первого следственного отдела и вручил Маки записку. Они обменялись несколькими словами, после чего выражение лица Маки изменилось.

– Мы только что получили информацию об Ацуюки Татибане из Ацуги.

Репортеры, предчувствуя, что эта информация связана с безопасностью мальчика, не сводили глаз с лица офицера.

– В двадцать три ноль пять он был обнаружен на складе в городе Кавасаки. Находится в полной безопасности.

Конференц-зал взорвался ревом, разразились спонтанные аплодисменты. Половина журналистов покинули комнату и побежали к отсекам своих компаний, чтобы связаться с редакциями.

– Мне тоже пойти?

На вопрос Мондэна Фудзисима ответил коротко:

– Нет, эту информацию они уже наверняка получили от репортера в штабе полиции префектуры.

Это была первая хорошая новость после начала инцидента, и атмосфера разрядилась. Когда Маки поднялся со стула, собираясь выйти из комнаты, другой сотрудник Первого отдела принес еще одну записку. Маки обратился к журналистам:

– В «Яматэ» произошло какое-то движение; пожалуйста, соберитесь!

Комната снова заполнилась репортерами до такой степени, что оставались только стоячие места. Маки начал говорить, глядя в свои записи:

– В двадцать три двадцать три на смотровой площадке парка Минато-но-Миэру-Ока мужчина забрал сумки с деньгами для выкупа.

В мгновение ока наступила тишина, только скрип репортерских ручек эхом разнесся по притихшей комнате.

– Мужчина лет двадцати или тридцати. Одет в серое пальто, в очках. Он вышел из западного выхода, пересек улицу у светофора и отнес сумки в полицейскую будку.

– В полицейскую будку? – прокатилось по всему залу.

– Деньги для выкупа были доставлены как потерянное имущество. Неясно, имеет ли этот человек отношение к инциденту, но на данный момент мы считаем, что он непричастен.

Концовка была настолько неинтересной, что отовсюду раздались вздохи. Кто бы мог подумать, что сумки с выкупом будут доставлены как случайная находка…

Когда Мондэн посмотрел на сидевшего рядом с ним Фудзисиму, он заметил, что тот сильно нахмурился.

– Это опасно. Преступнику теперь нет смысла отпускать ребенка домой, – сказал он, поймав взгляд своего младшего напарника, и покачал головой.

Именно тогда Мондэн наконец осознал серьезность ситуации. Проигравший в игре с высокими ставками преступник не получит ни малейшего преимущества, отпустив на свободу «фактор риска».

Свет и тьма жестоко распределились между двумя одновременно похищенными детьми. Остро почувствовав бессилие репортера что-нибудь сделать в этой ситуации, Мондэн встал со своего места, чтобы отправить сообщение в редакцию.

* * *

Два напряженных дня тридцать лет назад. Путешествуя по памяти в своем кабинете начальника бюро, Мондэн снова подумал о смерти Ёити Накадзавы, который был на переднем крае расследования того инцидента в качестве наставника доставщика выкупа.

Он бросил взгляд на публикацию в лежавшем у него на столе журнале «Фридом». Место, вероятно, у входа в галерею. Мужчина с длинной челкой в плаще за последние тридцать лет превратился из Рё Найто в Осаму Кисараги.

Вспомнились слова Фудзисимы: «Это опасно».

Что происходило с Рё всё это время? Почему этот ребенок смог благополучно вернуться домой?

С кем он провел эти три выпавших в никуда года?

Из принтера вылезла пробная распечатка рекламной открытки. Взяв ее в руки, Рихо Цутия, то отдаляя открытку от глаз, то приближая, проверяла, хорошо ли получилось.

Важнее всего были шесть картин. Четыре картины маслом, одна в стиле нихонга[17] и одна акриловая. Рихо, убрав в узел на затылке свои черные волосы длиной до плеч, тщательно проверила имена художников и названия работ.

В небольшом офисе на первом этаже галереи «Вакаба» в Синдзюку она села за ноутбук и отправила художникам имейлы с прикрепленными открытками. Потом добавила адреса нескольких человек в «список рассылки» в «Экселе».

Групповая выставка, которую планировала Рихо, должна была открыться через полтора месяца. Молодые художники, тесно связанные с галереей «Вакаба», представят на ней работы на тему «Красота повседневности» с необычным взглядом на вещи – например, кончики пальцев мужчины, моющего посуду, или кабинет, залитый утренним солнцем. Репродукции этих работ напечатали на рекламных открытках-приглашениях.

Рихо семь лет проработала в художественной галерее в универмаге и вот уже три года помогала в галерее своего отца. Это была первая выставка, которую она спланировала самостоятельно. Рихо общалась с художниками еще с тех пор, как работала в универмаге, разыскивала их в связи с организацией выставки выпускников художественной школы, общалась в социальных сетях, выстраивая доверительные отношения. Наконец у нее набралось достаточно участников, чтобы провести групповую выставку. Но когда это произошло, четверым из шести художников уже перевалило за тридцать.

Шесть человек, которых Рихо собрала, положив на это немало времени, писали каждый в своей самостоятельной манере. Чтобы стать профессиональным художником, нужно продемонстрировать яркую индивидуальность, а это получается у очень немногих. Задача арт-дилера – обеспечить признание этой индивидуальности. Что нужно сделать, чтобы показать свой талант и добиться его признания во всем мире? Это очень непросто – переносить на полотно образы, возникающие в сознании.

Закончив пополнение списка рассылки, Рихо перешла из офиса в выставочный зал. В этом году небольшой галерее площадью примерно в пятнадцать цубо[18], основанной ее отцом Кэйсукэ, исполнилось сорок лет. Отец часто говорил, что не раз собирался закрыть свою галерею. Эти сорок лет галерея просуществовала благодаря упорному труду и удаче.

Примерно в 1987 году, когда родилась Рихо, экономика пошла на подъем, картины Дайки Акадзавы, талант которого обнаружился в это время, продавались как горячие пирожки, и отец купил для галереи двухэтажное здание. Красочный и легкий стиль Акадзавы, вдохновленный видами зарубежных портовых городов, стал одним из символов яркости эпохи безудержного экономического роста. В последние годы пошла ностальгия по той эпохе, и покупатели были готовы дорого платить за его новые работы.

Помимо Дайки Акадзавы галерее повезло сохранить связи с художником Ринко Ямамото, работающим в стиле нихонга. Художники, о которых тридцать лет назад никто даже не слышал, сейчас стали общепризнанными мастерами. Кэйсукэ постоянно ездил в Киото, где жил Ринко, чтобы поддержать его в трудные времена, и благодаря этому его галерея продавала теперь больше работ этого мастера, чем любая другая.

Вечером буднего дня в галерее не было ни одного посетителя. Пол из тикового дерева потемнел от времени; на картины, развешанные через большие промежутки на белых стенах, падал сдержанный свет. Рихо прекрасно знала, что в ее бизнесе даже единичная продажа может принести большие деньги, но иногда от этой тишины в

Рихо поднялась на второй этаж и остановилась перед картиной, выставленной в постоянной экспозиции. Предзакатный вид с горы на небольшие домики со светящимися окнами. Надвигающаяся ночь, с градиентом темнеющего неба насыщенного цвета индиго и домами, разбросанными за деревьями с опавшей листвой. Эта реалистическая картина с печальным названием «Если б я мог вернуться» висела в галерее, еще когда Рихо была ребенком.

Эту работу неизвестного художника отец купил у знакомого арт-дилера и сколько ни пытался, так и не сумел узнать фамилию автора. Единственная подсказка – подпись «T. N.» в правом нижнем углу. Картина не предназначалась для продажи, но, когда Рихо смотрела на «Если б я мог вернуться», отец в шутку говаривал: «Не находится на нее покупателя, как и на тебя». Звучало насмешливо, но на самом деле в этих словах скрывались его теплые чувства, и она вспоминала об этом каждый раз, когда ее взгляд падал на этот пейзаж.

Так что были тут и картины знаменитостей, и работы неизвестных авторов. Галерея была совсем небольшая, но понимающие люди ее знали. Работая в художественной галерее универмага, Рихо постепенно осознала масштаб личности своего отца. Окончив художественный университет и мечтая стать художником, он искренне любил живопись и особенно бережно относился к начинающим живописцам. Когда Рихо еще не стала студенткой, она с изумлением смотрела на своего отца, который, теряя счет времени, беседовал об искусстве со случайно забредавшими в галерею посетителями, но теперь она понимала, насколько это было ценно.

Для нее, выросшей в такой атмосфере, галерея универмага была загадкой.

Рихо, изучавшая историю западного искусства в университете Токио, была принята на работу в крупный универмаг «Фукуэй» в 2011 году. Сдав пять туров экзаменов и пройдя двухмесячный обзорный курс обучения в каждом отделе, она была принята на работу. Поступив в компанию, Рихо сразу же была назначена в головной офис, и все вокруг говорили, что она очень способная, но сама Рихо считала, что это назначение состоялось потому, что она с самого начала знала, зачем идет на эту работу.

После второго курса университета Рихо на год уехала на стажировку в Милан и научилась хорошо, если не бегло, общаться на итальянском языке. Во время собеседования при поступлении на работу она заговорила об истории западного искусства с экономической точки зрения, что показалось интересным руководителям компании, и они решили ее взять. Она открыла дверь во взрослую жизнь с юношеской гордостью в сердце, понимая, что смогла пройти через сито отбора благодаря своей профессиональной подготовке.

Рихо назначили в отдел, который занимался кимоно, предметами искусства и ювелирными изделиями – наиболее дорогими товарами. Она начала работать в художественной галерее, но в «Фукуэй» была корпоративная культура, в которой даже по сравнению с другими универмагами особое внимание уделялось иерархии. Выше Рихо, рядовой сотрудницы, было четыре позиции, а еще выше был супервайзер, который отвечал за закупки и планирование выставок, и предложить что-нибудь «снизу вверх» было недопустимо.

Другими словами, в этой организации действовал принцип «не высовывайся, а то настучат по голове». Повседневная жизнь Рихо как новой сотрудницы была далека от идеала, поскольку она занимала низшую позицию рядового сотрудника художественной галереи.

Благодаря помощи отца и друзей ей удавалось выполнять план в сезоны подарков в середине лета и на Новый год, а вот у ее сверстников из гастрономического отдела норма была настолько высока, что им не оставалось ничего, кроме как докупать недостающее до плана количество продуктов из собственного кармана. Спущенные сверху нормы должны были подстегивать соревнование между отделами универмага. Видя, что нормы устанавливались даже для работников парковки и сотрудниц косметических компаний, не состоявших в штате и приходивших в парфюмерный отдел со стороны, Рихо со всей очевидностью понимала жесткость мира бизнеса.

Позже старший коллега сказал ей, что на работу с большей охотой принимают детей владельцев магазинов или малого и среднего бизнеса, потому что они могут легко обеспечить закупку подарков в середине лета и в конце года. Тогда ей пришло в голову, что название «Вакаба» («Молодая поросль») было дано ее отцом своей галерее с расчетом на привлечение посетителей, и ее восторженную студенческую душу как будто окунули в холодную воду.

Неприятности начались у Рихо с того момента, когда к ней напрямую обратился супервайзер по закупкам и выставкам. Ей надо было поехать в резиденцию одного известного художника, чтобы попросить его согласия провести через два года персональную выставку. Вообще-то эта работа не имела никакого отношения к таким новичкам, как Рихо, просто художник был знаком с ее отцом Кэйсукэ. У него было много постоянных покупателей, и супервайзеру хотелось заручиться его твердым обещанием. Поэтому он решил взять с собой к художнику Рихо, которую тот знал. Короче говоря, надо было завоевать его расположение.

В результате ее стараний договоренность о проведении персональной выставки была достигнута, но то, что Рихо получила благодарность супервайзера, вызвало напряженность в отношениях со старшими коллегами по картинной галерее. В частности, старшая сотрудница по имени Матида, которая была ненамного старше Рихо, начала ее третировать. На первый взгляд, все выглядело так, как будто ничего не происходит. Однако Матида, которая составляла графики рабочих смены, стала втихую манипулировать сменами Рихо. Самая тяжелая часть работы в художественной галерее – замена экспозиции в ночное время. И в большинство таких смен Матида назначала Рихо. Под разными предлогами ей отказывали в предоставлении отгулов, что, к сожалению, отразилось на ее отношениях с друзьями.

Начинающие сотрудники должны до открытия магазина обеспечивать торговые секции всеми необходимыми для работы материалами, а это тяжелый труд. Надо пойти в отдел расходных материалов и принести оттуда ленты и картонные коробки, но там существует строгий учет накладных расходов, поэтому не всегда удается получить все что нужно. После этого надо вернуться на свой этаж с тяжелой тележкой, груженной оберточной бумагой. Если ошибешься с количеством материалов при оформлении заявки, то придется идти в соседний отдел, чтобы одолжить недостающее, а потом выслушивать бесконечные нотации от Матиды.

Даже когда стало совершенно ясно, что отношения между ними испортились, окружающие делали вид, что не замечают этого. В отделе японской одежды личные квоты сотрудникам не устанавливались и их зарплата оставалась постоянной независимо от того, работали ли они усердно или спустя рукава. А поскольку тому, кто продал картину, приходилось потом еще заниматься упаковкой и доставкой купленного клиенту, получалось, что чем успешнее он работал, тем больше приходилось трудиться.

За организацию персональных выставок отвечал куратор-супервайзер, а подбором крупных клиентов для составления списков приглашенных занимались внешние организации, и при таком подходе получалось, что

На этом фоне энтузиазм Рихо постепенно угасал.

На втором году ее работы в компании на персональную выставку популярного художника-пейзажиста случайно забрела богатая на вид женщина. Внимательно рассматривая каждую картину, она остановилась у небольшой работы, на которой было лимонное деревце в горшке. Изысканная работа, изображавшая капли дождя, падающие на ярко-желтые плоды.

– Мне она тоже нравится, – улучив момент, обратилась к женщине Рихо, которая одна дежурила в галерее.

– Очень здорово, – сказала женщина, улыбнувшись.

Картина за пятьсот тысяч иен продалась легко, и Рихо была в восторге.

– Моя фамилия – Нагумо; передайте, пожалуйста, – сказала женщина, выходя из магазина.

Когда Рихо прикрепляла красный кружок к названию работы, чтобы указать, что она продана, к ней с бледным лицом подбежал старший менеджер.

– Ты что, продала картину госпоже Нагумо?

Рихо кивнула, и через некоторое время менеджер отвел ее в служебное помещение. Человек, отвечающий за подбор клиентов, сидел там с каменным лицом.

– Почему вы делаете что в голову взбредет, не посоветовавшись? – резко спросил он. По его словам, эта самая госпожа Нагумо была женой известного спортсмена. – Эта женщина легко купила бы картину по меньшей мере размера пятьдесят! Почему ей продали размер четыре? Такие вещи надо продавать простым людям. Во второй раз ее сюда не затащишь… Что же вы творите! Слов нет! – Гнев мужчины, казалось, возрастал по мере того, как он говорил. – Вот поэтому я терпеть не могу недоучек. Не делайте то, чего вас не просят!

Рихо была искренне рада, что ее любимая картина пришлась по душе покупательнице. Ее отец всегда эмоционально реагировал, если покупали картину, которая ему самому нравилась, он рассказывал об этом по телефону ее автору, а вечером с удовольствием выпивал немного виски. Рихо не могла даже предположить, что ее будут ругать за продажу картины.

– Как можно такое говорить: «Не делайте то, чего вас не просят»! – неожиданно поддержала ее Матида.

В этот момент Рихо впервые подумала, что с этими людьми будет трудно сработаться.

В следующем году ей поручили вести церемонию открытия персональной выставки. Это можно было бы счесть большим успехом для Рихо, но на самом деле все произошло само собой, поскольку экспонировались картины того самого художника, к которому она ездила домой договариваться о выставке вместе с супервайзером.

– Никак не ожидал, что Рихо будет доверена такая важная роль. Ведь это мой бизнес, просто неприлично…

Несмотря на такие разговоры, Рихо была в хорошем настроении, поскольку это была выставка произведений человека, с которым она была хорошо знакома. С помощью отца Рихо подготовила комментарии к каждой картине и рассказ о творческой философии художника и потратила около месяца, включая выходные, на создание анкеты, которая должна была дать ответы на все важные вопросы. Ей удалось написать качественный материал, которым она вполне могла гордиться.

– Ну вот, как-то так…

Даже ее отец, который много раз работал над рукописью, похоже, был ею доволен и пугал Рихо разговорами, не стоит ли и ему самому пойти посмотреть выставку в день открытия, а она отчаянно пыталась его удержать от этого.

Однако за две недели до открытия выставки Рихо вызвал менеджер. Он похвалил качество ее текста, и она впервые с тех пор, как поступила в компанию, почувствовала себя удовлетворенной. Но радость ее была недолгой.

– Раз у нас есть такой текст, неважно, кто с ним выступит, – сказали ей.

Надежды на взлет оказались под сомнением.

– Думаю, на этот раз я поручу это госпоже Морио.

Морио, помощница менеджера, проработала в галерее 10 лет. Она была дочерью высокопоставленного чиновника Министерства экономики, торговли и промышленности и, хотя выглядела привлекательно, совершенно не умела работать. Никто не видел, чтобы она говорила по-английски, которым должна была хорошо владеть, а с работы она уходила немедленно после окончания рабочего дня. Хотя за спиной про нее говорили, что она совершенно бесполезна и просто торчит без дела в галерее, ей дали совершенно не соответствующую ее способностям должность, и это было очень в духе компании «Фукуэй». Она была человеком совершенно другого полета, нежели девушка из маленькой галереи в Синдзюку.

– Но меня же назначил супервайзер…

– Я с ним уже договорился. Мы же хотим, чтобы в церемонии открытия участвовало побольше людей, поэтому разделим роли. Вы способны написать текст, а госпожа Морио, которая комфортно чувствует себя перед публикой, возьмет в руки микрофон. У нас есть из кого выбирать.

Тоном своих объяснений менеджер давал понять, что все уже решено. Короче говоря, они хотят привлечь клиентов, выведя на сцену красивую женщину. Подсадных покупателей они подготовят, но нельзя допустить, чтобы художник остался недоволен.

Рихо, лишившаяся всех сил после того, как у нее отобрали все ее достижения, вернулась в квартиру, где жила одна, и расплакалась. Текст, который она тщательно готовила для художника, у нее украла женщина, работавшая в компании благодаря связям, а единственным ее достоинством было умение одеваться. Ни итальянский язык, ни изучение Караваджо, выдающегося представителя эпохи барокко, не принесли никакой пользы.

Рихо наконец поняла, что максимум, что можно сделать в реке, которая никуда не течет, – это не утонуть. Даже если удастся преуспеть и, отказавшись от замужества и рождения детей, стать супервайзером, невозможно создать интересный проект в универмаге, где главное – экономия. Вместо того чтобы приобретать достойные работы, универмаг просто принимает предложения от галерей и взимает высокую арендную плату за выставочную площадь.

Поскольку внешние организации владеют информацией о важных покупателях, общение с требовательными коллекционерами происходит через них. Конечно, прежде всего – бизнес. Однако Рихо была потрясена тем, что погоня за деньгами шла настолько в лоб.

С тех пор она добросовестно придерживалась железного правила универмага «быть на работе в рабочее время» и перестала усердствовать.

Затем, на шестом году ее работы в компании, в художественной галерее появился один мужчина, и ее жизнь окончательно пошла под откос…

Побродив по горьким воспоминаниям прошлого, Рихо вернулась в офис на первом этаже, чтобы проверить свою электронную почту. На экране смартфона, который она там оставила, появилось уведомление о доставке сообщения. К ее удивлению, оно было от девушки, которая делала первые шаги в «Фукуэй» в то время, когда Рихо там работала.

Нами Миура отвечала за ювелирные изделия, и они часто встречались, поскольку работали рядом. Нами была родом из региона Кансай, имела легкий характер и привычку сразу говорить то, что

«Этот Осаму Кисараги – не тот ли художник, который тебя интересовал?»

Прямо под сообщением была фотография двухстраничного разворота журнала.

Ей в глаза бросился заголовок: «Часть 2. Красивый популярный художник был жертвой похищения!»

С первого взгляда она поняла, что на главной фотографии – смотровая площадка в парке Минато-но-Миэру-Ока. Когда Рихо увидела вторую фотографию, она ахнула и увеличила изображение на экране смартфона.

Стройный мужчина в плаще. Это был Рё Найто. Она поняла, что слово «похищение» относится к нему.

Рихо прочитала статью, подгоняемая ритмом бешено заколотившегося сердца. Затем закрыла глаза и прижала к виску пальцы правой руки. Она всегда так делала, когда чувствовала стресс.

В статье описывалось одновременное похищение двоих детей в Канагаве в 1991 году. Рихо охватило двойное изумление.

Прежде всего, Осаму Кисараги и Рё Найто – это один и тот же человек. Изображения красавиц, о которых она узнала через социальные сети во время работы в универмаге, были безусловно лучшими даже на фоне недавно начавшегося бума реализма. На самом деле они производили настолько мощное впечатление, что назвать их «восхитительными» было бы преуменьшением. В картинах Осаму Кисараги была спокойная сдержанность и ни капли умильности или тщательной детализации. Эту искусную манеру письма можно было бы назвать королевским реализмом.

Рихо знала и картины Рё Найто. Много работ, которые он показывал только ей. Среди них было немало пейзажей, и в них чувствовалось его стремление к созданию изображений без примеси экстравагантности. То, что она думала про себя, ни с кем не делясь, о близости живописной манеры Осаму Кисараги и Рё Найто, подтвердилось неожиданным образом. Да, именно неожиданным. Из репортажа в еженедельном журнале она узнала, что Рё стал художником и что в детстве он был жертвой похищения. Сидя в тихой галерее, Рихо испытывала смешанное чувство удивления и гнева. Почему сейчас снова вытащили на свет беду, случившуюся с ним тридцать лет назад и не имевшую никакого отношения к искусству?

С ним всё в порядке?

В ее мыслях Рё всегда находился как бы по ту сторону мягкой вуали и в воспоминаниях юности был окутан ностальгией, грустью и нежным теплом.

С Рё Найто они учились в одном классе в старшей школе.

Они впервые встретились за три месяца до поступления в эту школу. Он явно был необычным человеком.

Глава 2

Контактные лица

Корреспондент токийского отделения газеты «Хёго симпо» Кейко Исояма, интервью по телефону

– О, нет, ничего страшного. Я очень обязана господину Томоде; надеюсь, я смогу помочь, но я не искусствовед, так что… правда. Есть человек, который этим занимается, но у него очень небольшое количество людей. Я не раз брала у «Рокка» интервью о людях и событиях в префектуре Хёго, по разным темам – от политики и до розничной торговли.

Ну, конечно, я поговорю с художниками из Хёго, у которых были персональные выставки в Токио, но господин Киси из «Рокка» до поступления в старшую школу жил в Кобэ и дружил с одним нашим старым репортером. Да, точно. Это Сакуносукэ Киси.

Господин Сакуносукэ уже стар, поэтому его старший сын Юсаку сейчас взял на себя руководство бизнесом. У меня такое впечатление, что они оба увлечены своим делом; они работали над множеством реалистических картин еще до нынешнего бума. Художники, у которых я брала интервью, тоже были реалистами. У многих из них работы очень хорошо продаются, так что, я думаю, у них надежный менеджмент.

А, вы о «Фридом»! Я тоже была удивлена. Не могу поверить, что все обернулось таким образом… Я подписана на аккаунт «Рокка» в «Твиттере» и именно оттуда узнала об Осаму Кисараги. Да, это так. У господина Кисараги нет личного аккаунта, и все контакты он поддерживает через «Рокка».

Шума было много. Первой горячей темой стала «Старшеклассница-хакер». Это было уже шесть или семь лет назад. Старшеклассница в форменном блейзере сидит за ноутбуком. Если бегло взглянуть на картину, она выглядит очаровательно, не правда ли? Вероятно, это разновидность так называемых бидзинга[19], но даже неопытный взгляд способен заметить, что картины Кисараги наполнены особым ощущением естественности. Девушка изображена очень реалистично, но то, что она старшеклассница и при этом хакер, совершенно нереально, и я не знаю, как сказать… это как-то современно.

Извините, я не умею говорить, как говорят эксперты, но не думаю, что этот шум был случайностью.

Когда его похитили, я еще училась в средней школе в Химедзи, поэтому ничего не знала об этом, пока не прочитала эту статью в еженедельнике. Похищение двух детей одновременно – немыслимый инцидент, не так ли? Подождите, вы это освещали? В Главном полицейском управлении? Я писала о работе полицейских участков, только когда была начинающим журналистом, но могу себе представить, насколько это было трудно. Эх… Так что вы в курсе. Господин Томода не посвящал меня в подробности.

Достойный мужчина, это точно. Я тоже удивилась, когда впервые увидела это фото. Да, правда. Он сфотографирован на фоне «Рокка». Я не ожидала увидеть в журнале галерею, которую так хорошо знаю, поэтому написала имейл господину Сакуносукэ. Он очень рассердился. Господина Юсаку, похоже, это тоже разозлило. Он, думаю, не хотел показывать свое лицо публике. Я не знаю точной причины, но в мире искусства много зависти и ревности, поэтому, наверное, его раздражали разговоры, что «его лицо продается». И это про человека с такими способностями!

Публикация этой второй части выходит уже за всякие рамки. В конце концов, господину Кисараги тогда было всего четыре года, верно? Выставлять напоказ личную жизнь человека только потому, что он стал известным художником, – это, я вам скажу… хотя, возможно, нам трудно судить о других.

Господин Сакуносукэ был в ярости уже после публикации первой части, поэтому, когда вышла вторая статья, он заявил издателю протест, пообещав подать в суд. У журналов тоже не так много денег, поэтому суд из-за одной маленькой статьи обернулся бы для них серьезным ущербом. Кажется, они там здорово испугались, поэтому из интернета статью убрали.

Ведь для «Рокка» он очень ценный художник. Его надо беречь изо всех сил. Он совсем молодой, а картины его уже ценятся так высоко… Начнем с того, что популярные реалисты вообще-то получают высокие гонорары за картины, но биография господина

Господин Кисараги пишет в европейском стиле, так что… вот, вот. Профиль короткий. Но гонорары очень высокие. Написано двести пятьдесят тысяч. Это за картину размера один. Соответственно, за размер четыре – один миллион иен. В еженедельнике написано то же самое.

Кроме этого, информации крайне мало. Поскольку он «независимый», он не связан ни с какой организацией, ничего не пишут о его образовании или премиях, только указано, что он родом из Канагавы. Для контактов просят обращаться в галерею «Рокка», ее адрес указан. Значит, ничего не остается, кроме как попробовать связаться с этой галереей, но это может оказаться сложно. Скорее всего, Сакуносукэ и Юсаку вряд ли что-нибудь скажут.

Откуда у «Ежегодного отчета» эта информация? Нет, это не сам художник предоставил. Я слышала, что они выясняют такие вещи в крупных универмагах. Те проводят у себя персональные выставки первоклассных художников, и, похоже, таким образом информация там собирается. Может быть, кто-нибудь из работников универмага об этом лучше расскажет… Я знаю нескольких. О, совсем нет, все нормально. Я поищу визитку и напишу вам позже. Могу я узнать ваш адрес?

Бывший сотрудник универмага «Фукуэй» Ёсиаки Нисио, интервью через систему веб-конференций

Прошу меня простить. На самом деле я был бы рад встретиться с вами лично, но у меня болят ноги. Коронавирус наконец-то пошел на спад, и мне хотелось бы выйти на улицу. С началом нового года число инфицированных, скорее всего, увеличится. Я думаю, придет шестая волна. Господин Мондэн, а вы сделали прививку? Вот как… У меня от нее тоже не было особых побочных реакций, но у моей жены поднялась высокая температура, и она лежала в постели. Так что извините, что приходится общаться по видео. В прошлом году я достиг пенсионного возраста. Я не стал продолжать работу – подумал, что смогу прожить, если не очень тратиться. Честно говоря, я и так слишком долго работал; может быть, не стоило этого делать…

В Японии при универмагах есть художественные галереи, но в других странах мира это редкость. Когда художник получает престижную премию, то всегда в одном из известных универмагов устраивается его персональная выставка. Это стало своего рода демонстрацией статуса. В биографиях художников часто пишут, что у них были персональные выставки в таких-то и таких-то универмагах, да?

Я до сих пор поддерживаю связь с арт-дилерами, с которыми мы в хороших отношениях; некоторых мы сами приглашали, было и немало коммерческих предложений от галерей. Есть много разных арт-дилеров, но мне нравятся те, кто старается развивать перспективные таланты. Как закупщик, занимавшийся планированием, я радовался, когда у нас получалось организовать хорошую выставку, сделать интересное мероприятие, собрать много посетителей.

Мне больно слышать это. Когда картина продается, универмаг и галерея получают по сорок процентов, художник – двадцать. Если картина продана за сто тысяч иен, художник получит двадцать тысяч. Картины дорогие. Учитывая доверие, которым располагают универмаги, и умение привлечь богатых людей, я думаю, что для художников это выгодно. Ведь это связано с большими организационными расходами.

Галереям сложно продавать свои работы, им также приходится нести расходы на рекламу. Например, предположим, вы размещаете рекламу в художественном журнале, верно? В этом случае галерея платит за рекламу, а универмаг лишь предоставляет логотип.

Ну, на самом деле профессиональных художников немного. Писатели и художники манги имеют то преимущество, что могут переиздавать свои работы, но картина – единственное в своем роде произведение. Есть, конечно, гравюры, но это не уникальные картины, и цену на них невозможно удерживать на высоком уровне, если не ограничить количество оттисков.

Я окончил художественную школу, но рад, что не стал продолжать и устроился на работу. У меня не хватило бы таланта, чтобы прокормить себя живописью.

Ах, верно, «Рокка»… Вступление получилось слишком длинным. Я познакомился с господином Киси из «Рокка» – я имею в виду Сакуносукэ – более тридцати лет назад, еще в середине восьмидесятых. Я тогда работал продавцом в художественной галерее. Господин Сакуносукэ существенно старше меня, он очень энергичный человек, и, поскольку я окончил художественную школу, мы часто с ним говорили.

Вы о еженедельнике, да? Я никогда не видел картины господина Кисараги в оригинале, только репродукции, поэтому могу лишь высказать свои впечатления. Они весьма искусны. Существует много видов реалистической живописи; некоторые картины отличаются тщательной детализацией, некоторые написаны обобщенно, но изображение на них обретает четкость, если смотреть издалека. В случае с Кисараги, я думаю, это первый вариант. В оригинале его картины должны производить сильное впечатление. Немного сложно объяснить, но в его картинах есть что-то пугающе правдивое – и в то же время обладающее определенным очарованием. Вот почему они привлекают.

К сожалению, подробностей я не знаю. Думаю, что большинство людей из мира искусства в таком же положении. Ситуация необычная, ведь у него невозможно взять интервью, не говоря уже об организации персональной выставки.

Он стал популярным автором исключительно благодаря соцсетям, без всякого маркетинга, и еще ему очень повезло, несмотря на нынешнее сложное время. Многие художники застенчивы, и для них это, возможно, идеальный способ продать свои работы. Нет, я никогда не говорил о нем с господином Киси или его сыном. Судя по всему, контакты с ним поддерживал именно Юсаку, но даже на интервью по телефону невозможно было получить разрешение. Похоже, лишь немногие люди знали, кто он на самом деле. Ответы на вопросы интервью можно было получить исключительно по электронной почте, поэтому нельзя быть уверенным, что отвечал он сам. Ни один другой художник не закрывался так от мира.

Правда, прочитав еженедельник, я наконец понял, в чем дело. Он стал жертвой похищения в Канагаве. Очень сожалею, что сейчас его тайна внезапно раскрылась. Я не знаю, что и думать, но, наверное, он больше не появится. Художники ненавидят шум. Когда они приступают к делу, то все время думают только о своей работе, поэтому очень подвержены стрессу.

А, я слышал от госпожи Исояма… Это верно. Раз дело не раскрыто, значит, преступник скрылся. Если вы в то время освещали эту историю, то наверняка хотите узнать, что произошло. Но я на самом деле ничего не знаю о господине Кисараги. Сотрудница, которая раньше работала в

А, Сакуносукэ! Я не общался с ним с тех пор, как отправил ему электронное письмо, чтобы попрощаться, когда уходил на пенсию. Я ему многим был обязан в связи с организацией персональных выставок, но в конце концов отношения мы сохранить не сумели. Нет, не поссорились, это была только моя вина.

Я до сих пор сожалею об этом, хотя, должно быть, прошло уже около тридцати лет. Я тогда работал помощником начальника отдела закупок. Был один художник, который очень нравился Сакуносукэ. У него не было никаких регалий, но уровень его работ был определенно довольно высокий. Да, вы правы, он работал в реалистической манере.

Сколько ему было лет? Я думаю, он был примерно того же поколения, что и я. В основном он рисовал пейзажи; особенно меня удивило, как он изображал реки. Умение передать игру света, чистоту воды… Это, скажу вам, очень непростая задача, но его композиция и цветовая гамма были поистине гениальными, пусть это и звучит банально.

Поэтому я был очень за то, чтобы провести его персональную выставку, и сообщил об этом своему начальнику. Тот тоже посмотрел его работы и дал согласие. Казалось, что все будет в порядке… но в конце концов проект свернули.

Так вот. Через некоторое время мой босс сказал, что эта персональная выставка невозможна. Не стану вдаваться в подробности, но, если вкратце, на нас сильно надавили. Ну, в конце концов, в этом мире не всем хватает места. Может, я преувеличиваю, но есть сферы жизни, в которых победитель получает все и строит свое счастье на несчастье других. Хоть я и наблюдал за происходящим всего лишь со стороны, я видел и слышал много такого, что мне придется унести с собой в могилу.

Когда персональная выставка сорвалась, Сакуносукэ пришел в ярость.

– Я отказываюсь впредь иметь с тобой дело. Мы больше не знакомы! – кричал он мне на своем кансайском диалекте. Он был в расцвете трудоспособного возраста, а мне было за тридцать, поэтому мы немного поругались. Это полностью моя вина, но, думаю, во мне сидело некоторое высокомерие, которое заставило меня думать: «Где универмаг, а где какая-то галерея…»

После этого мы как-то наладили наши отношения, но некоторый осадок остался до сих пор. Раскаиваюсь, что не извинился тогда должным образом.

Пожалуйста, не спрашивайте про давление. Мне не хочется об этом вспоминать.

Нет, с тех пор я ничего не слышал об этом художнике, так что, думаю, он отказался от творческой карьеры. Что, его имя? Как же его звали… Наверное, смогу вспомнить, если посмотрю свои записные книжки того времени… Ногути? Нет, Номото… Точно, его звали Такахико Номото.

После стоявших в последнее время холодов во второй половине дня в городе Тиба подул приятный ветерок. Казалось, что всё вокруг наполнялось красками; идти стало приятнее. Мондэн аккуратно сложил шарф и положил его в сумку.

Спустя два с половиной часа езды из Уцуномии на синкансэне, а потом на обычном поезде он наконец прибыл к последней станции. До пункта назначения осталось меньше двух километров. Мондэн мог бы взять такси, но теплый солнечный свет звал прогуляться.

Музей «Токи» считается первым в мире художественным музеем, специализирующимся на реалистической живописи. Пологий склон, поднимающийся ко входу, справа ограничен незавершенной стеной, из-за крыши здания видны зеленые кроны деревьев. Слева – ряд стальных прутьев.

Здание, получившее престижную архитектурную премию, примыкало к обширному природному парку и выглядело легко и изящно, напоминая своим внешним видом поставленные друг на друга кубики или медленно движущийся дирижабль, в зависимости от того, с какой стороны на него смотреть.

Мондэн шел твердыми шагами. Такого волнения он не ощущал уже давно. А ведь за свою жизнь побывал во многих местах в качестве репортера и общался с самыми разными людьми – и с плохими, и с хорошими… Ему доводилось окликать вышедшего из своей квартиры подозреваемого в убийстве мужчину и брать у него интервью, несмотря на угрозы. Или субботним вечером, насладившись музыкой своего любимого Рахманинова, сразу после этого выпивать с дирижером, который руководил оркестром. Так что имя его читатели знали.

Мондэн вырос за годы своей работы, попадая в трудные ситуации и проникая туда, куда мало кому удавалось попасть. Он стал тем, кем был сегодня, отдавая всего себя работе, которой посвятил свою душу. Возможно, недостаток амбиций помешал ему стать руководителем редакции или членом редакционного совета, и, хотя Мондэн иногда вздыхал по поводу своей посредственной карьеры, он продолжал оставаться настоящим газетчиком, прошедшим и огонь, и воду.

Перейдя на должность руководителя бюро и погрузившись в управленческие заботы, он думал, что никогда больше не сможет испытать прежние волнующие чувства. Однако прошлое заговорило с ним после того, как ушел из жизни его старинный друг, детектив. Но, вообще говоря, такое может случиться не только со старым репортером.

«Ну вот скажи, Мон-тян, почему ты работаешь газетчиком?» Ёити Накадзава часто задавал ему этот вопрос, когда они вместе выпивали. Письменные столы репортеров, которым не удалось довести до конца тему, занимавшую всю их жизнь, заполнены незаконченными рукописями. Мондэн думал, что уйдет на пенсию с административной работы в своей компании.

И все же оставалось одно дело, которое ему хотелось прояснить до конца. Мондэн знал, что это будет его последний репортаж в качестве корреспондента «Дайнити симбун».

Рё Найто и Такахико Номото были связаны через галерею «Рокка». Похищенный мальчик и младший брат человека, на которого полиция вышла в ходе расследования. Жертва и родственник подозреваемого были художниками, имевшими дело с одной и той же галереей. Отмахнуться от этого, как от простого совпадения, нельзя.

Это получило известность только потому, что Рё Найто стал художником по истечении срока давности. Другими словами, это источник информации, неизвестный полиции. Для Мондэна, не такого многоопытного криминального репортера, как Коити Фудзисима, с которым он работал в пресс-клубе Главного полицейского управления тридцать лет назад, это был первый опыт выхода в непаханое поле, еще не тронутое сыщиками. В свои пятьдесят четыре года Мондэн открывал дверь в неизвестность.

А интересно, что сейчас делает Фудзисима? Если он здоров, ему должно быть прилично за восемьдесят… Мондэн вспомнил, как он в одиночестве тихо сидел в комнате для прессы и читал книгу. Знает ли он о статье в еженедельном журнале?

* * *

Перед автоматической дверью на входе в музей, сгорбившись, стоял

– Господин Матаёси? – спросил Мондэн.

Мужчина робко улыбнулся и кивнул.

Кэя Матаёси ему представил Ёсиаки Нисио, ранее работавший в «Фукуэй». Когда два дня назад в онлайн-интервью всплыло имя Номото, Мондэн вцепился в него как бульдог, чтобы ухватить нить событий. В тот же вечер после интервью он получил от Нисио электронное письмо, в котором говорилось: «Я вспомнил художника, который знал Такахико Номото», и немедленно попросил познакомить его с этим художником.

Масахико Номото, чье имя всплыло в ходе расследования, должно было быть шестьдесят пять лет, если он еще жив. Матаёси принадлежал к тому же поколению, что и Такахико; ему было за шестьдесят, и внешне он выглядел весьма усталым.

– Я очень удивился, когда впервые после стольких лет позвонил господин Нисио, но, когда узнал, что речь идет о господине Номото, удивился еще больше.

Здание музея «Токи» состояло из трех этажей, причем, войдя на первый этаж, дальше нужно было спускаться на второй, а потом на третий, расположенные ниже уровня земли. По структуре здание было квадратное, с внутренним двором. Галерея выполнена в белом цвете, в потолок встроено множество маленьких светильников, похожих на звезды. Они давали яркий свет, подчеркивавший резко очерченные тени, и развешанные по стенам работы отчетливо выделялись на них. Коридор целиком укладывался в поле зрения человеческого глаза и простирался далеко вперед.

– Да, это впечатляет…

В первой галерее была представлена специальная выставка натюрмортов, на которой посетители могли увидеть около сорока реалистических картин. На одной из них благодаря темному фону особенно объемно смотрелись лимоны с очищенной спиралью кожурой и груши, лежащие на серебряном подносе. В работе, скрупулезно изображающей разложенные на столе хлеб и сладости, элегантно поблескивали белый фарфоровый чайник и тарелки.

– Такое ощущение, будто предметы выходят за рамки картин… Когда видишь подлинную живопись, понимаешь, что это все-таки не фотография.

Мондэн впервые видел настоящие реалистические картины. И в каждой было ощущение живой реальности, которое способны понять даже непосвященные.

– Как часто пишут в книгах о реалистической живописи, поскольку фотография монокулярна, все, что находится не прямо напротив объектива, на изображении не видно, верно? Однако в живописи видно все, потому что объект запечатлен так, как его видит художник двумя глазами. Изображение получается трехмерным, и я думаю, именно из-за этого возникает ощущение, что предметы выходят за рамки картины, как вы и говорили, господин Мондэн.

Матаёси, художнику-реалисту, похоже, понравилась реакция Мондэна, и, даже несмотря на маску на его лице, было видно, что тот начинает оживляться.

– Люди часто говорят: «Это похоже на фотографию», и я, конечно, понимаю, что они делают комплимент моей технике, но художник стремится пойти еще дальше…

– Чтобы такое написать, нужно, наверное, немало времени? – сказал Мондэн, стараясь попасть в тон этому проблеску профессиональной гордости, прозвучавшей в словах Матаёси.

– Ну, даже те, кто работает быстро, могут написать четыре-пять картин в год. А некоторые художники продолжают работать над одной картиной в течение нескольких лет.

– Мне стыдно признаться, но я незнаком с миром живописи, поэтому меня удивляет, что за долгую историю реалистической живописи не было создано специального музея, посвященного ей целиком.

– Специальных в мире действительно не так много.

Пока они шли, Мондэн услышал от Матаёси, что реалистическая живопись постепенно утрачивала свою роль в связи с распространением фотографии и ростом уровня грамотности.

– Старшие коллеги-художники часто рассказывают, что особенно ненужными они чувствовали себя в послевоенный период, когда абстрактная живопись была на пике своей популярности. В художественных школах поговаривали, что, если ты не занимаешься абстрактной живописью, значит, ты не художник.

– Тогда, я думаю, немало людей бросили живопись.

– Думаю, да. Однако всегда существует определенный спрос. Уже давно говорят, что реализм продается во время рецессий. Когда ситуация нестабильна, люди склонны искать опоры в определенности.

Следуя за Матаёси, Мондэн ступил на лестницу, ведущую вниз, на первый этаж.

– Перед открытием этого музея директор, говорят, консультировался с видными художниками-реалистами, до уровня которых мне расти и расти. И они выразили сомнение, что затея с таким музеем сработает.

– Почему?

– Тогда было не так много мест, где можно было бы профессионально учиться реалистической живописи, и галереи, работавшие с представителями этого жанра, встречались нечасто, так что не было особого смысла в том, чтобы его специально выделять. А ведь музей консультировали ведущие японские художники-реалисты. Так что я думаю, что в таком пессимистическом ответе была доля истины.

На первом этаже располагалось четыре выставочных зала.

Мондэн остановился перед одной из картин. Женщина в джинсах, спит. Мягкий свет, проникающий сквозь белые шторы, казалось, олицетворял спокойный полдень, а особенно привлекало изображение складок. Складки полупрозрачного белого кардигана и джинсов точно передавали форму и движения человека, а немного смятые бежевые простыни вокруг женщины выглядели так, будто они существуют в реальности.

Так же, как и упомянутый до этого натюрморт, картина со спящей женщиной создавала ощущение объема, но у нее был ощутимый лирический оттенок, как будто всё происходило за прозрачным занавесом.

– Хотя всё это один и тот же реализм, мир на картинах выглядит совершенно по-разному в зависимости от взгляда художника.

– Да. Это не просто реалистичный рисунок, здесь проявляется внутренний мир художника, поэтому интерпретации увиденного могут быть совершенно разными.

– Прямо хочется иметь такую картину в своей комнате. Правда, было бы интересно даже просто поразмышлять об изображенном мире со своей точки зрения…

Мондэн ощутил прилив энергии, подумав, что у него может появиться новое хобби. Но даже ему, любителю, было понятно, что столь тщательно и детально выписанная картина должна стоить довольно дорого. Вот и работы Осаму Кисараги тоже продаются за весьма большие деньги…

– Но не уверен, что мне это по зубам.

– Благодаря успеху музея «Токи» и распространению социальных сетей реализм как жанр наконец-то начал обретать популярность. Поскольку художников не так много, предложение в настоящее время не успевает за спросом. Мы получаем заказы и из-за границы. Имеющие хороший глаз арт-дилеры покупают работы начинающих художников.

– Значит, они ищут молодых художников, чьи картины пока стоят дешево?

– Хорошо продаются небольшие работы стоимостью около полумиллиона иен. Однако, если не пытаться с юных лет создавать крупномасштабные произведения, подобные тем, что находятся в этом музее, невозможно развить свои навыки; талант просто пропадет впустую…

До этого момента Матаёси говорил оживленно, но его врожденная скромность все-таки взяла верх.

– Впрочем, такой недоделанный художник, как я, не скажет вам ничего выдающегося… – Он застенчиво рассмеялся. – Сегодня, прямо перед тем как я направился сюда, знакомый арт-дилер попросил меня нарисовать

– С возрастом становится все меньше и меньше дней, когда просыпаешься в хорошей форме…

– Верно. Когда доходит до прописывания деталей, приходится застывать в одном положении на десять часов; начинают болеть запястья, спина и глаза.

– Когда глаза устают, голова тоже начинает болеть.

– Для художника глаза – это его жизнь. Особенно для реалиста. Он должен точно запечатлеть то, что видит, поэтому приходится подолгу смотреть на предмет.

Говоря это, Матаёси улыбался, но Мондэн, которому было за пятьдесят, услышал в его голосе упорство.

В выставочном зале были вывешены портреты красивых женщин-бидзинга, в каждой из которых было определенное своеобразие. Диагонально разделенное светом и тенью полотно, на котором на мгновение расслабилась сидящая на стуле женщина. Одетая девушка лежит в реке среди грубых камней, слегка приподняв голову и напряженно глядя на зрителя. Они медленно продвигались вперед, останавливаясь перед каждым произведением.

В следующей галерее были представлены пейзажи ведущих художников-реалистов Японии. Внимание Мондэна привлекла особенно большая картина. Она была около двух метров в длину и четырех метров в ширину, что создавало ошеломляющее ощущение реальности изображения. За бескрайними полями – лес, а за ним мирно возвышался горный массив с белыми вершинами. Вулкан слева извергался, и дым, движущийся по направлению ветра, мягко менял оттенки белого и серого цветов. Верхнюю половину огромного холста занимало чистое небо, начиная с беловатого оттенка у вершины горы и заканчивая темно-синим на самом верху. Захватывающий шедевр, в котором контраст между дымом извержения и чистым небом отражал безграничность природы.

Глядя на работу издалека, Мондэн задумался, с какого места начал рисовать художник, и мысленно снял перед ним шляпу, представляя, какой, должно быть, долгий путь проделал автор.

– Вот только найти помещение, где можно разместить этот холст, уже довольно сложная задача. Как я уже говорил… Интересно, сколько лет ушло на его создание?

В волнении Мондэн заговорил сам с собой. Он стоял перед работой, не умещавшейся в его воображении.

– Искусство никогда не бывает законченным, только брошенным.

– Что?

Тон Матаёси внезапно стал возвышенным, и Мондэн оглянулся, чтобы понять, в чем дело. Взор художника, направленный на раскинувшееся по полотну синее небо, был полон радости.

– Это слова да Винчи. Номото часто их повторял.

Снова услышав имя Номото, Мондэн вернулся к своим расспросам:

– Вы с господином Номото учились в одном университете искусств?

– Да, но мы не особо много общались, пока учились там. После окончания мы преподавали в одной и той же школе, вот тогда-то и стали друзьями.

– Вы оба писали в реалистической манере, верно?

– Верно. Но мы с ним были на совершенно разных уровнях.

– Господин Нисио из «Фукуэй» тоже хвалил работы господина Номото.

– Я рекомендовал этому музею купить одну его картину – правда, сейчас ее нет в экспозиции. Художник может гордиться, если его работу приобретает этот музей, храм реализма, но господин Номото… Да… я думаю, если б он и дальше пошел по верному пути, здесь висело бы много его работ.

Самими ценными для Мондэна были те моменты в их беседе, когда Матаёси начинал колебаться, что сказать. Если Номото был таким талантливым художником, почему тогда не пошел по «верному пути», о котором говорил Матаёси?

– Господин Нисио сказал, что он видел работы господина Номото только один раз, когда планировалось организовать его так и не состоявшуюся персональную выставку. По его словам, после этого он никогда не слышал его имени.

– Не та ли это персональная выставка в универмаге «Фукуэй», которую отменили, едва начав планировать? Выставка галереи «Рокка»?

– Да. Я слышал, что Сакуносукэ Киси был очень рассержен.

– Я тоже знаю господина Сакуносукэ. Он страшно злился.

– Наверное, господин Номото очень переживал?

– Ну… он вложил много сил в свою работу. Но, наверное, у него было какое-то предчувствие.

– Я слышал, что выставку отменили под чьим-то давлением?

Когда Матаёси услышал слово «давление», он лениво улыбнулся. Мондэн ждал слов собеседника, ему была важна его реакция.

– Ну, стоит начать об этом говорить, и конца не будет… Мир искусства и сейчас тесен, но в прошлом он был еще более замкнут. Этот мир относится к сфере культуры, но больше похож на легкоатлетический клуб. Вертикаль – это абсолютная вещь. Если не следовать этому правилу, зарабатывать на жизнь профессиональной работой будет чрезвычайно трудно.

– Что вы имеете в виду под «вертикалью»? Это какой-то стоящий над вами мастер?

– В нашем случае это был преподаватель университета искусств. И Номото, и я были зарегистрированы в крупной организации по отбору работ на выставки под названием «Минтэн», к которой принадлежал этот преподаватель. Организация запрашивала работы у широкого круга художников и отбирала, какие из них выставлять.

Мондэн вспомнил статью о подобной групповой выставке, про которую не так давно читал в одной из центральных газет. В статье говорилось о влиянии на решения жюри денег и закулисных связей и о непрозрачности процесса отбора картин.

– Если я хочу показать свою большую работу на коллективной выставке, нужно, чтобы ее сначала оценил сенсей, и он же решает, в какой галерее провести персональную выставку. Другими словами, нас, выпускников университета искусств, должны поддержать профессора, которые нас учили. А без этого у нас нет будущего.

– То есть публичные выставки тоже связаны с университетами искусств?

– Конечно. Профессор входит в состав жюри. В разных организациях это устроено по-разному, но в «Минтэн», к которой мы принадлежали, чтобы стать ее членом, надо пройти еще через два этапа, кроме первоначального отбора. После нужно выиграть два специальных отбора. Затем, несколько раз поработав в составе жюри, можно получить большую награду – такую как, например, премия министра, – и так постепенно повышается стоимость твоих работ.

– Таким образом неизбежно усиливается зависимость ученика от учителя, верно?

– Правильно. Публичные выставки к тому же существуют благодаря выставочным сборам, получаемым от художников, поэтому организаторы стремятся привлечь как можно больше их работ. Поэтому и наша художественная школа приглашала учащихся принять участие в выставках «Минтэн». Если рассказывать об этом подробно, можно и до захода солнца не уложиться, да и вспоминать об этом совсем не приятно, поэтому, пожалуй, я на этом закончу.

Дальнейшее направление развития сюжета стало понемногу проясняться, но Мондэн слушал рассказ Матаёси, не перебивая.

– Я не очень хорош в политических маневрах, таких как сбор денег или вербовка людей во фракции, но Номото подходил для этого еще меньше. Он не из тех, кто любит жаловаться, но иногда, когда мы ходили выпить в дешевую забегаловку, поговаривал

Мондэн не раз видел, как хорошие репортеры превращались в обыкновенных бюрократов, стоило им перейти на административную работу. Ничего удивительного, что то же самое происходит и в мире искусства.

– Чтобы завоевать определенное место на групповых выставках, надо было уметь заручиться поддержкой членов жюри, там крутились большие деньги. Часто приходилось слышать, что в коробку от виски «Чивас Ригал» входит ровно десять миллионов иен.

Мондэн вспомнил рассказ Ёити Накадзавы.

– Один преступник потребовал, чтобы выкуп в размере десяти миллионов иен положили в коробку из-под виски «Олд Парр». В ней как раз помещается тысяча купюр по десять тысяч иен.

Мондэн горько улыбнулся тому, что искусство и похищение людей оказались связаны коробками из-под виски. Когда дело заходит о деньгах, люди теряют разум.

– Того, кто получил приз на групповой выставке, профессор спрашивал, не хочет ли художник организовать персональную выставку, и знакомил его с галереей, которую можно арендовать.

– Арендовать галерею?

– Галереи можно грубо разделить на два типа: те, что сами планируют свои выставки, и те, что сдаются в аренду. Первые тесно сотрудничают с художниками, приобретая работы и воспитывая молодежь. А вторые в основном только предоставляют место для проведения персональных выставок.

– Значит, профессор господина Номото тоже был таким?

– Да, но, если вас представят галерее, сдаваемой в аренду, вам не придется иметь дело со взыскательным арт-дилером; нужно будет просто заплатить за помещение. И платить за него вы будете из своего кармана, а часть этих денег уйдет профессору в качестве отката.

– Получается, что профессор косвенно берет деньги у своих учеников?

– Верно. Но мне запрещали рисовать картины на продажу, поэтому я не мог сам продавать их галереям, а кроме преподавания у меня была подработка, поэтому времени заниматься рисованием не оставалось.

– Другими словами, вам не только нельзя было продавать свои картины, но даже не было времени их рисовать?

– Профессор у Номото был особенно амбициозен и относился к своим ученикам как к рабам. Номото был до предела измотан работой, не связанной с творчеством, и наконец решил уйти из «Минтэн».

Мондэн слушал, пытаясь угадать, приведет ли этот рассказ к «Рокка» и «Фукуэй».

– Уйти из организации означает порвать со своим профессором и перечеркнуть всю свою прошлую карьеру. Продолжать работать художником будет крайне трудно. Вот почему я изо всех сил пытался его остановить. Но тут у него произошла одна встреча…

– С господином Сакуносукэ Киси из «Рокка», да?

– Да, у господина Сакуносукэ был острый глаз. Номото, которому перевалило за тридцать, должно быть, решил, что настало время изменить свою жизнь.

История с «давлением», о котором говорил Нисио из «Фукуэй», стала ясна. На лице у Матаёси было ностальгическое выражение, но чем больше он рассказывал о прошлом, тем напряженнее оно становилось.

– Это похоже на знаменитые высказывания да Винчи. Номото часто говорил: «Я могу в это поверить, потому что это невозможно». Вот он и сказал, что это можно продать кому-то другому.

– «Верю, потому что это невозможно…» – Мондэн видел в этих словах и чистоту, и уязвимость художника, стремящегося к высшему идеалу. – Однако если один профессор сделался его врагом, могло ли это повлиять на руководство универмага?

– Нет, нет, не один. Над этим профессором есть другой мастер, и у этого мастера тоже есть стоящая над ним знаменитость. Если эта знаменитость скажет, что проведет свою персональную выставку в другом универмаге, то не сработают коммерческие расчеты первого универмага. Кроме того, эти знаменитости обедают с министрами. Универмаги не из тех организаций, которые руководствуются какой-то там дурацкой порядочностью.

Разговор принял неприятный оборот. Увидев непонимающее выражение на лице Мондэна, Матаёси сказал:

– Тридцать лет назад не было интернета, поэтому все принимали это как должное. – Его голос был полон смирения.

Это правда, что сегодня, с появлением интернета, этические стандарты, основанные на таком восприятии, рушатся во всех областях, но тридцать лет назад мир был другим. Талантливый молодой художник познакомился с увлеченным своим делом торговцем произведениями искусства и покинул организацию, держащуюся на личных связях. Однако здесь он столкнулся с реальностью, далекой от искусства.

– Вы общаетесь с господином Номото?

– Нет, мы ничего не слышали друг о друге уже лет тридцать.

– То есть с тех пор, как отменили персональную выставку в «Фукуэй»?

– Да… возможно.

– А после этого господин Номото выставлял какие-нибудь свои художественные работы?

– Нет, я никогда об этом не слышал. Не думаю, что он пишет картины.

– Когда вы уволились с преподавательской работы в художественной школе?

– Я не помню… извините.

Когда исчез Номото? Вопрос был в этом.

– Может быть, получится узнать это по сохранившимся новогодним открыткам, – пробормотал Матаёси, взглянув на глубоко задумавшегося Мондэна.

Мужчина, который стоял на том мосту тридцать лет назад.

Он был среднего телосложения, лет тридцать-сорок, в темной куртке и с зонтиком в руках – вот и все, что о нем известно. Единственным человеком, который его видел и сообщил о нем тогда с места действия в мобильный штаб управления группами захвата L2, был Томиока. Он появился вместе с Сэндзаки после прощания с Накадзавой – вероятно, потому, что до сих пор не мог забыть этот инцидент.

«Я потерял объект из виду» – эти слова Томиоки записаны в подборке, вошедшей в так и не реализованный «План А по документам о похищении». Несколькими минутами ранее он сообщил, что мужчина, возможно, заметил провод от его наушников.

Детектив, который руководил тогда человеком, доставлявшим выкуп, скончался; будут умирать один за другим и прочие участники этого события. Интересно, о чем думал, сидя за рулем «приуса», Томиока, детектив, который тогда потерял след подозреваемого?

Последнее воскресенье года. Под пасмурным небом Мондэн в кожаных кроссовках шел по местам, где все произошло, держа в руках план города того времени.

Ведущая от особняка, где когда-то жил Сигэру Кидзима, к кафе «Мантэн», первому месту, назначенному для передачи выкупа, торговая улица Мотомати Накадори сменила асфальтовое покрытие на брусчатку. Улица, где находился пункт видеопроката «Синема» – второе указанное преступником место, – теперь на французский манер называется «Лисьен», а в третьем месте, на оживленной улице Мотомати рядом с мебельным магазином «Мацудайра», установили скамейки на тротуаре. Многое теперь выглядит иначе.

Во всех трех названных преступником точках раньше шла торговля, а сейчас от них не осталось и следа. «Седрик», любимая машина Сигэру Кидзимы, и «Блюбёрд», на котором ездили Накадзава и Сэндзаки, сейчас сняты с производства. Та же судьба постигла и «Цельсиор» Хироюки Татибаны, отца мальчика, похищенного в Ацуги. Все эти перемены зримо свидетельствовали о том, что с тех пор прошло тридцать лет. Да и

Мондэн прошел от моста к красному кирпичному зданию мемориала Дзиро Осараги. Отсюда были хорошо видны изменения, произошедшие на клумбах. В 1991 году пространство было намного просторнее, здесь почти ничего не росло. Центральный фонтан, окруженный цветами, был, кажется, ближе к краю. Самым большим изменением стало появление двух уходящих вдаль рядов арок, увитых розами. Их установили пять лет назад и высадили около ста сортов роз, наполняющих всё вокруг своим ароматом. Сейчас арки обвивала лишь увядшая лоза, но весной, наполненные цветами и листьями, они станут играть яркими красками под лучами солнца.

Если б тогда здесь была эта вереница арок, они могли бы послужить хорошим укрытием для оперативников. Преступник наверняка специально выбрал такое открытое место, планируя передачу выкупа, – это было совершенно ясно. Если б здесь удалось спрятаться хотя бы двум группам захвата, операция могла бы стать более успешной.

Мондэн прошел немного дальше и остановился. Автобусной остановки к юго-западу от площадки больше не было, зато появился небольшой переулок, ведущий к площади с фонтаном. Соседнее здание по адресу Яматэ, 111 представляло собой дом в испанском стиле с красновато-коричневой черепичной крышей и белыми стенами, которые красиво гармонировали друг с другом. Сейчас это здание находилось в собственности города Иокогама, но Мондэн помнил, что в то время оно было чьим-то частным владением.

Раньше на дороге, ведущей отсюда к Английскому особняку и розарию, было что-то вроде черной арки. Пять лет назад розарию придали черты английского парка, и теперь он назывался «Инглиш роуз гарден». И даже сейчас, в межсезонье, растительность в нем была гораздо богаче, чем в прежнем розарии.

Английский особняк составляет одно целое с английским розарием. Как и у здания на Яматэ, 111, у него элегантная красновато-коричневая черепичная крыша и белые стены, а его характерные круглые окна напоминают иллюминаторы теплохода. Раньше перед зданием была парковка, и в день происшествия там на служебной машине прятались детективы из отряда оперативного реагирования. Тогда после захода солнца температура резко упала, и двое полицейских вынуждены были продолжать наблюдение за плохо различимой отсюда смотровой площадкой, не имея возможности ни завести мотор, ни укрыться одеялами.

Мондэн прошел через бывший главный вход в розарий и оказался на смотровой площадке, откуда открывался широкий обзор. Одиннадцать белых колонн, расположенных через равные промежутки на коротких каменных ступенях, поддерживали плавно изгибающуюся светло-зеленую крышу.

Спустившись по каменной лестнице, он оказался на круглой смотровой площадке, выложенной брусчаткой. Положил руки на железную ограду высотой по пояс и посмотрел на портовый город.

Облака, висевшие над головой, рассеялись, и на бледно-голубом небе засияло неяркое солнце. Хотя здесь было не очень высоко, с площадки открывался вид на всю Иокогаму. От этого вида на душе у Мондэна стало лучше. За жилыми кварталами шли склады, штабеля контейнеров и краны, напоминающие стадо жирафов. За изгибающейся линией залива раскинулся большой мост скоростной автомагистрали Сюто «Иокогама Бэй Бридж».

Увидев главную опору моста в форме буквы «H», Мондэн вспомнил историю, рассказанную ему Накадзавой.

Исполняя свои обязанности инструктора, тот продолжал следовать за Сигэру Кидзимой, находившимся в состоянии изнеможения. Сигэру один раз даже потерял сознание, но собрался с силами, чтобы отнести тяжелые сумки с выкупом на смотровую площадку, и, добравшись до места, схватился за перила и склонил голову перед видом Иокогамы. В то время со своей позиции Накадзава мог видеть главную опору моста за заливом, освещенную завораживающим светом. На детектива произвел огромное впечатление контраст между напряженностью происходящих событий и безмятежным спокойствием величественного сооружения.

Мондэн посмотрел в сторону пирса Ямасита и издал восторженный вздох. Не теряя времени, вытащил смартфон и начал снимать. Пока он фотографировал, меняя увеличение объектива, позади него раздался голос:

– Гандама снимаете?

Обернувшись, он увидел Сэндзаки, стоящего рядом в костюме и без тени улыбки на лице.

Восемнадцатиметровый Гандам появился в Иокогаме летом 2020 года. В конце ноября того же года средствам массовой информации была передана вся программа лимитированного по времени проекта GUNDAM FACTORY YOKOHAMA, главным экспонатом которого была фигура робота.

Когда ее открыли для публики, Мондэн как можно скорее отправился посмотреть на нее и остался под большим впечатлением, увидев, как Гандам RX-78F00, трансформированная версия оригинальной модели, излучает свет в тактBeyond the Timeв исполнении Рюити Кавамуры. Хотя робот мало двигался, Мондэну, как человеку, который с детства занимался изготовлением пластиковых моделей, понравился точно рассчитанный диапазон движений, когда построенная в натуральную величину модель Гандама раскрывала ладонь.

Модель первого поколения стояла лицом к нему на фоне порта Иокогамы. Гандам на причале издалека был хорошо виден с головы до ног. С вершины холма можно было точно оценить его размеры, и Мондэн вздохнул с облегчением от того, насколько хорошо выглядела модель.

Сэндзаки окликнул его как раз тогда, когда он фотографировал этот впечатляющий вид.

– Извините, что опоздал.

Хотя до назначенного времени встречи оставалось еще десять минут, Сэндзаки вежливо поклонился.

– Нет, нет, это я пришел слишком рано.

Небо над портовым городом становилось все яснее. Сэндзаки, стоявший рядом с Мондэном, прищурился, глядя на красивый пейзаж. Он пришел в галстуке, хотя было воскресенье, и Мондэн с удовлетворением подумал, что не зря сам надел пиджак.

– Я слышал, что он сделан в натуральную величину, и он действительно очень большой. Если эта штука придет в ярость, полиция префектуры вряд ли что-то сможет сделать.

Очевидно, Сэндзаки решился отпустить редкую шутку, чтобы продемонстрировать уважение к человеку, которого пригласил встретиться. В любом случае с момента их знакомства прошло около четверти века, и Мондэну показалось, что они стали немного ближе друг другу.

– Думаю, Иокогаме ничего не грозит. Он в основном воюет в космосе.

– Что ж, это хорошо.

– Правда, было несколько боев на Земле…

Диалог оборвался, и они оба сдержанно улыбнулись. Им обоим было за пятьдесят, и прошли десятилетия с тех пор, когда так просто было заводить друзей. Теперь терять друзей доводилось, но новых почти не было.

– Извините, что позвонил вам в воскресенье. Я хотел поговорить с вами об одном деле…

– Нет, нет, вообще-то мне тоже нужно было вам кое-что сообщить.

– Это касается художника?

Кивнув, Мондэн в хронологическом порядке рассказал ему о своих беседах. Как Кейко Исояма, репортер «Хёго симпо», сообщила, что семья Киси, которая управляет галереей «Рокка», была рассержена статьей в еженедельном журнале «Фридом» и что гонорар Осаму Кисараги за картину составлял двести пятьдесят тысяч иен, и как Ёсиаки Нисио из универмага «Фукуэй» сказал, что проект Сакуносукэ Киси, который планировалось реализовать около тридцати лет назад, провалился из-за внешнего давления.

– Сакуносукэ планировал

– Что, Номото?.. Значит, он и «Рокка» связаны?

– Верно. Другими словами, у Рё Найто и Такахико Номото есть кое-что общее – галерея «Рокка».

– Разрешите, я буду записывать, – попросил Сэндзаки и, достав из внутреннего кармана пальто блокнот, стал водить шариковой ручкой.

– Еще я встретился с художником по имени Кей Матаёси, который окончил тот же университет искусств, что и Такахико, и работал с ним вместе в художественной школе.

Мондэн рассказал, что Такахико раньше принадлежал к организации под названием «Минтэн», занимавшейся устройством выставок своих участников, и находился под контролем профессора со времен учебы в художественной школе, что в индустрии циркулировали сомнительные деньги и что Такахико заставляли рисовать картины на продажу. Он объяснил систему притеснений – например, то, как ему не удалось провести персональную выставку в арендованной галерее.

– Художник Матаёси, с которым я говорил, также является профессиональным художником-реалистом, а картины Такахико, кажется, весьма талантливы даже с профессиональной точки зрения.

– Господин Мондэн, вы когда-нибудь видели картины Такахико?

– Нет, но господин Нисио из «Фукуэй», к которому обращался Сакуносукэ Киси, также сказал, что у него были значительные способности. Но пусть даже их оценили профессионалы, он был измотан по причинам, не связанным с творчеством.

– Судя по ходу событий, терпение Такахико достигло предела, и он ушел от профессора, лишившись таким образом его поддержки, верно?

– Да, он покинул «Минтэн» и стал сам работать с галереей «Рокка», а, с точки зрения профессора, который помыкает своими учениками, это должно было выглядеть актом предательства. Поэтому я считаю, что именно под его давлением и остановился проект проведения персональной выставки в универмаге.

– Он попытался освободиться от своих пут и отправиться в самостоятельное плавание по океану, но его расчеты не оправдались, и в итоге его унесло течением.

Мондэн подумал, что из рассказа об одном и том же событии разные люди могут сделать совершенно непохожие выводы. Сам он сочувствовал Такахико Номото, но Сэндзаки, похоже, немного иначе понял ситуацию. Возможно, он уже рассматривал этого художника как подозреваемого.

– Как долго общались этот художник Матаёси и Такахико?

– Они обменивались новогодними открытками – по-видимому, с такими небольшими картинками, – и, когда я попросил господина Матаёси проверить, выяснилось, что последнюю новогоднюю открытку он получил в девяносто первом году.

Излишне говорить, что Сэндзаки сосредоточился на том факте, что Такахико Номото исчез после инцидента с похищением. Сам Мондэн чувствовал, что чем больше он узнает об этом, тем ближе подходит к сути дела.

– У Такахико была семья?

– Я слышал, что у него была жена, но детей не было.

После этого разговор прекратился, и пришло время любоваться пейзажем. Взгляд Мондэна естественным образом остановился на RX-78F00. Когда его открыли для публики ровно год назад, Накадзава уже был болен. Он никогда об этом не писал, но Мондэну было интересно, ходил ли он на пирс Ямасита, чтобы увидеть Гандама в натуральную величину.

В последнее время он так переживал за друга, что не мог собраться с духом, чтобы написать ему письмо. После смерти Накадзавы Мондэн с каждым днем всё сильнее сожалел, что не сумел при жизни отплатить ему за то хорошее, что он для него сделал.

– Не хотите сесть?

Сэндзаки указал на одну из колонн, поддерживающих светло-зеленую крышу. Ее охватывала узкая U-образная скамейка. Сидеть на ней рядом было бы тесно, поэтому они устроились спиной друг к другу так, что колонна оказалась между ними. Это была идеальная скамейка для людей среднего возраста, которым не обязательно все время смотреть друг другу в лицо.

– Здесь стояли две спортивные сумки, правильно? – сказал Мондэн, прислонившись к колонне и глядя на круглую смотровую площадку.

– Да. Мокрые от дождя. Хотя сам я их не видел.

Сэндзаки, в то время молодой детектив, работавший в местном полицейском участке, первым пришел в дом Кидзимы вместе с Накадзавой. Во время подготовки к передаче выкупа он был за рулем «блюбёрда», в котором ехал Накадзава.

– Высадив господина Накадзаву возле кафе «Мантэн», которое было первым местом, указанным преступником, я ездил по окрестным улицам, слушая рацию.

– Этот инцидент вы, наверное, никогда не забудете…

– Конечно. Я был в таком напряжении во время телефонного разговора с преступником и в машине, пока мы ехали… Возможно, я был тогда слишком молод, но за всю свою службу никогда потом не чувствовал такого напряжения на месте преступления. Да и в «Дайнити» писали, что похищение человека – это преступление особого рода, которое продолжается в момент расследования, и одна-единственная ошибка в розыске может стоить жертве жизни.

По прошествии времени Накадзава постепенно стал рассказывать об инциденте. Хотя разговоры эти велись за выпивкой, каждый раз, слушая рассказы детектива, который был на месте происшествия, Мондэн чувствовал, как напрягаются его нервы, как будто все происходило здесь и сейчас.

– Мы оказались в действительно экстремальной ситуации. И господин Кидзима, и все мы. Никогда не забуду один эпизод, о котором рассказывал господин Накадзава…

Мондэн слегка высунул голову из-за колонны и кивком попросил его продолжать.

– Господин Кидзима вышел из-под контроля еще до того, как добрался до этого парка, верно?

Чтобы выиграть время на подготовку, Накадзава, получивший указание от L2, предложил заменить батарейки радиопередатчика в кафе «Дантес» на торговой улице Мотомати. Однако Сигэру отказался. «Я не знаю, откуда они на меня смотрят. Если я зайду в кафе, это будет выглядеть неестественно», – сказал он.

С этого момента ситуация вышла из-под контроля. Вместо того чтобы пойти по маршруту, который указал Накадзава, Сигэру вошел в парк со стороны Французской горки и под дождем побежал на смотровую площадку.

– Как я указал в заметках, Сигэру в это время упал, верно?

– Да, прямо перед моими глазами у пожилого доставщика выкупа перехватило дыхание, и он упал, ударяя себя кулаком в грудь. Всем хотелось немедленно броситься к нему на помощь, но делать этого было нельзя. Господину Накадзаве ничего не оставалось, кроме как следовать инструкциям.

– Отдышавшись, он оставил сумки с выкупом здесь…

– Кстати, господин Кидзима плакал некоторое время.

– Что… когда упал?

Мондэн впервые услышал об этом. Новый факт, который обнаружился спустя тридцать лет.

– Глубоко дыша и собираясь с силами, он прикрыл глаза правой рукой и некоторое время плакал.

После того как он отрекся от своей дочери, Сигэру не виделся с Рё. Тем не менее он продолжал любить своего внука. Вот почему не пошел в кафе. Вот почему хотел заплатить выкуп как можно скорее.

Этот человек превратил созданную своими руками маленькую компанию в известную корпорацию. Для этого он должен был обладать необыкновенной силой воли. И все

В конце концов Рё вернулся. Однако это чудесное везение не отменяло совершённого преступления. Представив себе мужчину, рыдающего под дождем, Мондэн еще раз осознал всю гнусность похищения и взятия ребенка в заложники.

– После того как господин Кидзима вернулся домой, он свалился с высокой температурой, верно? Он был на пределе своих физических и умственных возможностей.

Сейчас газетный репортер Мондэн разрывался между противоречивыми эмоциями. Он был рад, что смог узнать много нового о деле, и в то же время ему было стыдно, что он не сумел раньше добиться от сыщика таких важных сведений о жертве.

Вероятно, Накадзава ничего не говорил об этом, не желая наносить ущерб человеческому достоинству жертвы. Между ними – детективом и газетным репортером – несомненно сложились доверительные отношения. Однако тем не менее они оба по-прежнему оставались детективом и газетным репортером. Накадзава опасался, что это может попасть в газету, даже если вероятность такого развития событий была одна на миллион.

Случись это в том далеком прошлом, Мондэн, возможно, обиделся бы и надулся. Однако нынешний Мондэн понимал глубину сочувствия Накадзавы пострадавшему. Он был благодарен за то, что судьба свела его с таким хорошим человеком.

– Сегодня, прежде чем прийти сюда, я прогулялся по местам, где происходили те события, – заговорил Мондэн.

– Там ведь многое изменилось, – ответил Сэндзаки.

По тому, как он это сказал, стало понятно, что и он недавно здесь бывал.

– Я вновь ясно почувствовал, что город – это тоже живое существо.

– Абсолютно точно. Из того, что было здесь тогда… пожалуй, только лишь отель все еще здравствует.

Сэндзаки указал взглядом на четырехэтажную гостиницу, выходящую фасадом на смотровую площадку. Полиция префектуры Канагава устроила в одном из ее номеров передовую базу и следила оттуда, из кафе и из вестибюля, за смотровой площадкой.

– Не думал я, что все так закончится…

Мондэн вспомнил вздохи, которые раздались во время брифинга в Главном полицейском управлении. Никто из присутствовавших тогда репортеров не предполагал, что сумки с выкупом будут доставлены в полицейскую будку как потерянное имущество.

– Когда сработал трекер, господин Томиока снова воодушевился. Он как раз перед этим потерял подозреваемого из виду, так что даже больше чем просто воодушевился… Я хорошо понимаю, что чувствовал мой коллега.

Горожане издавна любили этот парк с пышным садом, площадью с видом на океан и памятниками культуры – литературным музеем и особняками в западном стиле. Однако для тех, кто знал о случившемся здесь, это было место горечи, а не умиротворения.

– Вы сообщили мне сегодня очень полезную информацию. Но и у меня тоже есть чем с вами поделиться.

Похоже, разговор наконец подошел к главному.

Сэндзаки, сидевший спиной, передал Мондэну коричневый конверт формата А4. Внутри лежал простой листок бумаги. Он сразу понял, что это схема происшествия, подготовленная полицией. Сверху было напечатано: «Дело о мошенничестве с корпоративными облигациями “Солнечная система”».

– Что это?

– Пять лет назад в префектуре произошла серия случаев мошенничества, но дело так и не смогли возбудить.

По словам Сэндзаки, аферисты предлагали приобрести облигации вымышленной компании под названием «Солнечная система», которая якобы управляла объектами по производству солнечной энергии, до того как она будет зарегистрирована на фондовом рынке, а затем присваивали переведенные им деньги. Хитрость заключалась в том, что жертве, чтобы завоевать ее доверие, каждый день звонили по телефону люди, выдававшие себя за сотрудников компании по ценным бумагам, с просьбой перепродать корпоративные облигации по высокой цене. В общем-то это типичный пример мошенничества, связанного с торговлей корпоративными облигациями. Это произошло пять лет назад, то есть примерно в 2016 году. Сейчас, когда повсюду установлены камеры видеонаблюдения и развиты системы записи, похищение людей с целью выкупа стало нереальным. Зато, говорят, возросло число случаев так называемого телефонного мошенничества, и, когда Мондэн посмотрел на схему, он увидел определенное сходство между этими двумя преступлениями.

На схеме были имена и даты рождения подозреваемых лиц и преступников, обозначены их роли и используемое оборудование. В группе было около тридцати человек, от руководителей до мелких исполнителей. Мондэн увидел там имя Масахико Номото и поднял глаза.

– Номото…

– Правильно. Главный подозреваемый – человек по имени Мицуру Куроки, гангстер. Куроки в прошлом шантажировал компанию «Кайё сёкухин», дискредитируя ее продукцию.

Он потребовал от компании пять миллионов иен, утверждая, что семь человек заболели гастроэнтеритом после употребления пищевых добавок ее производства, но компания урегулировала дело во внесудебном порядке, не сообщив об этом в полицию, так как опасалась нанесения ущерба своей репутации. Имя Куроки однажды фигурировало в расследовании дела о похищении, но история была закрыта, поскольку не удалось подтвердить факт преступления.

Мужчины, существовавшие до сих пор каждый сам по себе, сошлись вместе в деле о телефонном мошенничестве, у которого истек срок давности.

Такахико Номото и Рё Найто, Масахико Номото и Мицуру Куроки. Братья Номото оказались в центре этого инцидента.

– Здорово вы это заметили…

– Срок исковой давности по этому делу истек уже пятнадцать лет назад, поэтому его похоронили. Если б факт мошенничества был установлен, все могло бы сложиться иначе.

Смерть Накадзавы побудила бывших следователей снова начать обмен информацией. Информация Сэндзаки стала солидным шагом вперед.

– Масахико Номото и Куроки… они оба еще живы, верно?

– Номото шестьдесят пять, а Куроки шестьдесят девять. Понятия не имею, где они, но… господин Мондэн…

– Да?

– Вы ничего не заметили?

– Что вы имеете в виду?

Увидев многозначительный взгляд Сэндзаки, Мондэн снова посмотрел на схему.

Он потерял дар речи, когда увидел имя в списке преступников. Бумага смялась в его непроизвольно сжавшейся руке.

Ацуюки Татибана.

Дата рождения, написанная под его именем, подтвердила реальность этого абсурда.

Это определенно был тот мальчик, которого похитили в Ацуги тридцать лет назад.

Слева двигались разноцветные контейнеры, сложенные как детальки лего. Рихо ехала в полупустом городском автобусе и, приближаясь к месту назначения, улыбалась, вспоминая дурацкую игру, в которую играла со своим отцом. Это было, наверное, в прошлом или в позапрошлом году. В галерее особых дел не было, и отец, Кэйсукэ, вдруг обратился к ней с предложением:

– Рихо, давай сыграем в «Волшебный банан».

В эту игру играли в старой развлекательной телевизионной программе. Услышав слово, сказанное первым игроком, нужно сказать, какая у тебя возникла ассоциация, и так друг за другом. В семье Цутия в эту игру любили играть все вместе, но только пока дети учились в начальной школе, а сейчас все уже давно

– Что это вдруг? – спросила Рихо, нахмурившись, но отец заставил ее сказать: «Когда я говорю “банан”, это означает “желтый”», – и втянул ее в игру. Тогда она поддержала отца, решив, что он захотел устроить себе разминку для головы, но сейчас, в городском автобусе, ей вспомнились предложенные отцом слова «слепая зона».

– Когда я говорю «слепая зона», это «Башня – символ порта Иокогама»!

Рихо вышла из городского автобуса у пирса Хонмоку и прошла через пустую парковку по выложенной плиткой дорожке.

Когда Рихо увидела тонкие зеленые листья лавровых деревцев, посаженных через равные промежутки, как конусы на стройплощадке, в ней потихоньку стали оживать воспоминания.

Башня – символ порта Иокогама – представляет собой сигнальный знак высотой около пятидесяти метров, на котором зажигаются «I», «O» и другие буквы – сигналы судам, входящим и выходящим из иокогамского порта. Башня белая, простого дизайна, и, хотя наверху ее есть смотровая комната с обзором в 360 градусов, лифты и эскалаторы здесь не предусмотрены, поэтому приходится подниматься и спускаться по лестнице.

Слова «слепая зона у залива», которые ее отец вспомнил, играя в «Волшебный банан», очень ей подходят. О существовании этой комнаты не знают ни туристы, ни жители города.

Длинная лестница спускается по середине поросшего газоном холма, напоминающего формой древний могильный курган, а над ним возвышается башня. Рихо встала перед холмом и сделала снимок на свой смартфон. Когда-то весной на склонах холма цвели розовые флоксы, но их перестали высаживать года два-три назад.

Она вышла к круглой площади на вершине кургана и немного посидела на скамейке, глядя на море. В гавани стояло, наверное, с десяток кораблей разных цветов и форм. Рядом с ней были только пожилые мужчина и женщина – скорее всего, супружеская пара. Просторное и очень приятное место.

Повседневная жизнь человека наполнена множеством вещей и событий, и ему хочется понять смысл происходящего. Поэтому он чувствует облегчение, оказавшись в таком непритязательном месте. Достаточно просто какое-то время не брать в руки смартфон. Несколько минут свободного времени, и человек начинает осознавать, как он устает от повседневной жизни.

Немного приведя в равновесие свои чувства, Рихо встала со скамейки, поднялась по лестнице и направилась к башне. По пути она миновала скульптурную композицию, олицетворяющую Иокогаму, в виде шестиметровой морской раковины, изготовленной из нержавеющей стали, которая потускнела от времени. Вход в башню скрывался за этим художественным произведением.

За площадкой со скамейками и торговыми автоматами снова начиналась лестница, ведущая на башню. Она шла уступами и меняла направление через равные промежутки по семь ступенек. Каждые шесть метров подъема менялся и ее цвет – с синего на зеленый, затем на желтый и красный. Добираться пешком до обзорной комнаты довольно утомительно, и лестница специально разбита на участки, чтобы зрительно сократить расстояние.

Собираясь с силами, Рихо завязала в хвост свои ниспадающие до плеч волосы. Посмотрев себе под ноги, вставила в уши беспроводные наушники. Такие же белые кроссовки и Джордж Уинстон[20], как и тогда…

С тех пор прошло восемнадцать лет и одиннадцать месяцев. Даже сейчас та встреча вспоминалась ей как очень странная.

Январь 2003 года. Не было и слуху ни о службах подписки, ни о социальных сетях, поэтому, если хотелось послушать музыку, люди покорно покупали компакт-диск, а если нужно было выразить свою радость, гнев или печаль, размещали сообщения в блогах и на досках объявлений. Это была идиллическая эпоха, когда время шло немного медленнее, чем сейчас, а BBS – электронные доски объявлений – всё еще широко использовалось.

Рихо в одиночестве поднималась по лестнице башни – символа порта Иокогама.

* * *

Вступительные экзамены в старшую школу были уже не за горами, и сейчас самое время было запомнить как можно больше английских слов и решить как можно больше математических уравнений. Конечно, углубить знания было важно для Рихо, которая собиралась продолжить учебу в школе следующей ступени, но главное – надо было справиться с напряжением, растущим с каждым днем.

У нее не было ни братьев, ни сестер, поэтому она привыкла подолгу оставаться одна. Садилась в поезд наугад, выходила на станции, которая ей приглянулась, и заходила в кафе. Не торопясь попивая чай, вспоминала интересные моменты из недавно просмотренных фильмов и блаженно погружалась в мир романов и поэтических сборников.

Дорога от ее дома в Иокогаме до галереи в Синдзюку занимала больше часа в одну сторону, поэтому она не часто туда выбиралась, но иногда заходила посмотреть, когда выставлялись работы нравившихся ей художников.

Если подумать, уже тогда Рихо с пользой проводила время в одиночестве. Мир тщательно подобранной художественной литературы был ее спутником, помогавшим систематизировать накопленную информацию и эмоции. Полученная в этом мире закалка души помогала ей правильно формулировать свои желания и осознавать ошибки.

В тот день она вышла из дома утром, забежала в книжный магазин, а затем не торопясь направилась на станцию и села на поезд. Башня – символ порта Иокогамы, стала конечным пунктом ее бесцельного путешествия безо всякой причины.

Выйдя из автобуса и посидев некоторое время без дела на скамейке у поросшего газоном холма, Рихо направилась к башне. Она решила посмотреть на море из обзорной комнаты.

Рихо сменила кассету и включилаLonging/LoveДжорджа Уинстона. Ей нравилась лирическая тема, которая передавала чувство печали благодаря чистым высоким нотам в начале, к тому же эту фортепианную пьесу ее отец слушал с тех пор, как она себя помнила. Еще у нее были записаны песни Хикару Утады, которые она позаимствовала у друзей, но вообще-то Рихо в основном предпочитала инструментальную музыку.

Она не часто сюда приезжала, потому что ехать на городском транспорте было неудобно и тут нельзя было потусоваться с друзьями. Однако Рихо нравился умиротворяющий вид моря из окон обзорной комнаты.

Людей там почти не было, несмотря на выходной. Рихо легко поднималась, перепрыгивая через ступеньки. Цвет лестницы изменился с синего на зеленый, а когда лестница сделала поворот и стала желтой, она от неожиданности остановилась.

На небольшой площадке лестницы сидел человек.

– Ой, извините…

Глаза Рихо расширились, потому что мужчина сидел на маленьком складном стуле. Разве люди обычно сидят так в подобных местах?

Хотя разум Рихо сразу же дал ответ: «Это ненормально», она не могла просто уйти по трем причинам. Во-первых, он рисовал. Во-вторых, он был примерно одного с ней возраста. И наконец, у него была тихая аура, как и у нее самой. И потом, этого человека она увидела в совершенно неожиданном месте, что очень шло имиджу «слепой зоны».

Что же могло привлечь его внимание на

– А что вы рисуете?

Для интровертной Рихо это был довольно смелый шаг – заговорить с незнакомцем.

– Лестницу.

– Лестницу? Здесь… вот эту?

– Ну да…

– Могу я взглянуть?

Юноша молча протянул Рихо картонку с прикрепленной к ней бумагой. Он раздраженно отбросил назад свою длинную челку, но, похоже, не обиделся.

Рихо мельком бросила взгляд на его лицо, затем перевела глаза на рисунок. Ее поразило то, насколько точным было изображение.

Желтая лестница с белой осевой линией в центре. Видимые спереди вертикальные части, подступенки, были резко затемнены, а сами горизонтальные ступени имели усталый и унылый вид. Все – от белого блеска перил до теней, скрывающихся за поворотом лестницы, – было изображено в мельчайших деталях.

Ей почудился проблеск безумия в том, как скрупулезно он создавал точное изображение, не пытаясь внести в него что-то свое. Рихо росла в художественной галерее, и она явно ощутила в нем талант к реализму.

Ей захотелось показать это своему отцу. Если это понравилось ей, то должно было понравиться и ему. Рихо присела рядом со стулом художника, стараясь, чтобы край ее длинной юбки не коснулся пола.

– Удивительно, насколько четкие линии на рисунке. И какой острый и наблюдательный взгляд…

Рихо ожидала, что юноша на это что-нибудь скажет, но тот лишь слегка поклонился.

– А почему ты рисуешь лестницу?

Те, кто приходил сюда на этюды, обычно рисовали океан. А эту лестницу даже из вежливости не назовешь красивой.

– Потому что сюда мало кто ходит. Это правда…

– Но вот ведь море красивое… – сказала Рихо, возвращая ему картонку.

– Здесь можно нарисовать детали, – сказал он и вернулся к рисованию.

Послышался приятный звук грифеля синего карандаша «Штадлер», скользящего по бумаге для рисования.

Он, как человек с другой планеты, ухитрялся с первого взгляда заметить грязь и вмятины, на которых никто не остановил бы взгляд. Пусть сами глаза у него такие же, как у других, но количество информации, которую он мог считать за один момент, было совершенно иным.

– Ты хочешь поступить в художественную школу?

– Нет, не особенно.

– Нельзя так разбрасываться талантом!

Рихо осознала свою настырность, когда увидела, что он, не меняя выражения лица, стал собираться домой. Ей вдруг стало неловко, что она позволила себе заговорить с ним, будто старая знакомая. Рихо хотела сказать, что, конечно, он лучше знает, что ему делать, но почувствовала, что любые ее слова будут восприняты как попытка оправдания. Он встал, сложил стул, тщательно застегнул бушлат, затем снял бумагу для рисования с картона и протянул ее Рихо.

– Если хочешь.

Рихо поспешно встала и приняла внезапный подарок обеими руками, не находя слов. При взгляде с близкого расстояния нарисованное, казалось, двигалось навстречу, выходя за границы листа.

Ее сердце билось как никогда прежде, и радость переполняла грудь.

Невысокая Рихо подняла глаза и поблагодарила его взглядом.

– Я буду беречь это, – сказала она затем, держа листок в руках.

С большой сумкой на плече он слегка поклонился и направился вниз по лестнице. Радость, которую она только что испытала, начинала превращаться в беспокойство. Неужели они больше никогда не увидятся? От этой мысли ей стало невероятно одиноко.

– Послушай…

Окликнуть-то она его окликнула, но, как только он повернулся к ней, слова, которые она собиралась произнести, куда-то исчезли. Рихо отчаянно искала, что сказать дальше.

– У моего отца художественная галерея в Синдзюку. Называется «Вакаба». Если хочешь, приходи в гости.

Он кивнул, и ее сердце беспорядочно забилось, так что она не смогла продолжать.

– Что ты слушаешь?

Рихо, заметив, что он указывает на ее наушники, хотела было назвать популярную песню, но передумала.

– Джорджа Уинстона, – честно ответила она.

Когда он услышал ответ, его глаза на мгновение расширились, а на лице сразу же появилась легкая улыбка.

Перед Рихо сама собой повисла тонкая вуаль, через которую она видела его улыбающееся лицо. Раньше ей уже приходилось влюбляться, но сейчас это было что-то совершенно другое.

«Наверное, это и есть любовь», – подумала она отстраненно, как будто речь шла о каком-то постороннем человеке. Несколько раз глубоко вздохнула, чувствуя одновременно радость и одиночество.

Где он учится? После того как он исчез из виду, Рихо снова присела. Как счастлива была бы она учиться с ним в одной школе…

Сравнивая рисунок в руках с лестницей, на которой она стояла, Рихо испытала потрясение. Затем ахнула и стукнула себя по голове. Она забыла спросить его имя.

Рихо побежала вверх по лестнице, в сторону обзорной комнаты, продолжая прижимать к груди рисунок. Может быть, удастся увидеть его сверху… Ей хотелось чуть дольше чувствовать, что он рядом.

Увидев в списке входящих тему письма, набранную шрифтом «Готик», Рихо рефлекторно переместила на нее курсор. Она кликнула по ней, даже не прочитав толком, ожидая, что это будет просьба об интервью с художником, и тут же раздраженно хмыкнула. Очередное предложение разместить рекламу в газете. Каждый раз, получая такие письма с обещаниями большой скидки от отделений центральных газет, Рихо явственно ощущала, как трудно стало выживать печатным СМИ. Если речь шла о персональной выставке популярного художника, широко известного с давних пор, то отклика на рекламу еще можно было ожидать. Однако на имена молодых художников из галереи «Вакаба», которая инвестирует в будущие таланты, почти никто не отреагирует. В этом смысле гораздо эффективнее рекламировать выставки в специальных журналах по искусству. Хотя их аудитория существенно меньше, их читают люди, интересующиеся живописью.

Сидя в тесном офисе галереи, она глотнула из кружки слишком крепкого черного чая и вздохнула. После Нового года останется только ждать открытия групповой выставки, организацией которой Рихо была занята все это время. На ней предполагалось показать около сорока работ шести авторов, и сейчас художники, вероятно, полностью погружены в работу над полотнами, не удосуживаясь даже поесть. Это был ее первый самостоятельный проект. Нужно было, чтобы в нем в полной мере отразился ее подход, придающий особое значение качеству, а не количеству экспонатов. Больше всего Рихо не любила выставок, на которых ради увеличения количества экспонатов показывают старые работы, которые не удалось продать раньше.

В почту пришло новое письмо. Одна из шести участников выставки, Мива Кицугава. Похоже, она завершила свою новую работу.

«Я только что ее подписала! Думаю, успею положить последние мазки в срок…»

В тексте письма отчетливо читался очаровательный характер Мивы, глаза которой превращались в узкие щелочки, когда она улыбалась. Хотя она и не употребляла алкоголь, всегда казалась слегка навеселе, но неизменно сосредоточивалась, начиная творить.

Когда Рихо открыла прикрепленный файл, на экране компьютера появилась картинка с автографом. Глядя на изящно нарисованные цветы, она почувствовала, как сердце ее наполняется теплом.

Белые, фиолетовые и розовые цветы распустились, стелясь по земле. Флоксы разных оттенков, не заботясь о правильности границ, произвольно поделили между собой территорию. Работа привлекала свежими тонами, создающими ощущение, будто вся она залита утренним солнцем.

Хотя Рихо никогда не видела флоксов у башни – символа порта Иокогамы, именно о ней напомнила картина. Флоксы весной высаживают около нее всего несколько лет – слишком короткий срок, чтобы это место попало в разряд достопримечательностей. А для Рихо главным в этой башне была, конечно, лестница.

Она взяла обеими руками небольшую рамку, стоявшую на письменном столе в кабинете. Обыкновенная лестница, нарисованная на обыкновенной бумаге. Однако Рихо чувствовала взгляд художника в каждой детали. Каждое пятно и пылинка были, несомненно, реальностью.

Через три месяца после той странной встречи Рихо снова встретила его в неожиданном месте.

Мелкие детали выпадают из памяти, как срезанные ветки.

Несмотря на то что Рихо так стремилась поступить в старшую школу, у нее в памяти не осталось никаких воспоминаний о состоявшейся в первый день церемонии, кроме того, что она проходила в спортзале.

Рихо поступила в частную старшую школу префектуры Канагава. После того как церемония завершилась скучными приветствиями и пением школьного гимна, текста которого было не разобрать, новые ученики разбрелись по своим классам. В поисках подруги, с которой она училась в средней школе, Рихо отстала от своей группы и осталась одна.

Они не были так уж близки. Ее подруга по средней школе была в другом женском классе, и, помимо того, что на седьмом году учебы их классы объединили, они не особенно контактировали.

Рихо подумала, что нет смысла так стараться отыскать ее прямо сейчас, и стала подниматься по лестнице. И тут от неожиданности не смогла поверить своим глазам. Остановилась, быстро повернулась на 180 градусов и отдышалась.

Как он мог оказаться здесь… Но когда Рихо опять обернулась, он был на том же месте.

Он был в форме, стоял на лестничной площадке и смотрел в окно.

Потрясенная Рихо замерла, схватившись за полы своего блейзера. От сильного удивления стало трудно дышать, она не могла произнести ни звука. И всем существом почувствовала, что не в состоянии говорить.

– А…

Он также заметил Рихо и от удивления вскрикнул. С первого взгляда было понятно, что его темно-синий блейзер совершенно новый.

Она была рада, что он ее вспомнил, но стук сердца заставлял ее нервничать еще больше.

– Опять лестница…

От его слов ее напряжение наконец ослабло. Ведь он не забыл!

– Ты сегодня тоже рисуешь?

Он добродушно рассмеялся ее шутке, и это придало ей сил.

– Ты на первом курсе? – спросила она, и он слегка кивнул.

Они оказались одногодками… а сначала из-за его взрослой манеры держаться она подумала, что он старше.

– Какая группа?

Рихо беспокоилась, что классный руководитель уже начал свою приветственную речь, но ей хотелось побыть с ним еще немного, поэтому она остановилась и ответила:

– Третья.

– Значит, мы вместе.

Рихо была ослеплена своим везением и подумала, что, наверное, сама не заметив, помогла кому-то.

Хотя его длинная челка теперь была пострижена короче – видимо, в соответствии со школьными правилами, – его взгляд и упрямо очерченный рот остались такими же, какими она их запомнила.

Когда они поднимались по лестнице, он извинился и сказал:

– Прости, я не смог прийти.

Не зная, что он имеет в виду, Рихо не сразу ответила, а он добавил:

– В галерею «Вакаба».

– Ты запомнил…

Говоря это, Рихо выглядела совсем беспечно, но от нее эта беспечность потребовала немалого мужества.

Они замолчали, только стук каблуков раздавался громким эхом по холодному коридору. Когда они дошли до классной комнаты третьей группы, Рихо уже начала сожалеть о том, что снова держалась слишком фамильярно.

Он сделал шаг вперед, взялся за ручку двери, повернул голову в сторону и внезапно назвал свое имя.

– Меня зовут Рё Найто.

Видя застенчивое выражение его лица, Рихо почувствовала облегчение от того, что он не злится, и в то же время ей показалось, что с этой повторной встречи начнется новая жизнь.

Каким иероглифом пишется имя Рё? Пока Рихо размышляла, дверь открылась, и ее внимание привлекли прекрасные цветы за окном класса.

На школьном дворе цвела сакура. Ветерок, покачивающий бледно-розовые ветви, проник в сердце Рихо, нежно возвещая о приходе любви.

* * *

Обычно она умела заглядывать в сердца других людей, но, когда дело касалось любимого человека, она удивлялась, почему так многого не понимает.

После того разговора в день церемонии поступления Рихо и Рё обменялись несколькими словами считаное количество раз за весь семестр.

На ум приходило несколько причин. Их места в классе были слишком далеко друг от друга, они не участвовали ни в каких школьных клубах или секциях и не имели случая поговорить после уроков, в школе не устраивали мероприятий, которые бы сплотили класс… Однако Рихо считала, что главная причина их несчастья – общая застенчивость. Ни у кого из них не было братьев или сестер, они были тихими и мало говорили. Наверное, нельзя было сказать, что она ему не нравилась. Однако и нравиться можно тоже в разной степени. Рихо, думая, что он, возможно, не так уж ею заинтересован, чувствовала себя одиноко.

В их классе было несколько девочек, которые даже не пытались скрыть, что они фанатки Рё. Когда к нему обращался кто-нибудь из таких агрессивных одноклассниц, он никогда не держался враждебно, а лишь сводил общение к минимуму. Рихо чувствовала от этого облегчение, но не могла проявить инициативу, опасаясь, что он так же отнесется и к ней.

Так, в разочарованиях, прошли весна, начало лета и сезон дождей. Рихо просто наблюдала за ним на расстоянии, но чувства к нему только росли день ото дня.

В июле, накануне летних каникул, о Рё Найто поползли странные слухи.

Они ехали домой в поезде с Нацуко, первой девочкой, с которой она сблизилась после поступления в школу. Она стояла, прислонившись к двери спиной, и вдруг как будто о чем-то вспомнила:

– А ты слышала о Найто-куне?

От одного упоминания его имени сердце Рихо заколотилось.

– Что-то случилось? – спросила она с беззаботным видом, надеясь получить информацию.

– Похоже, что

– Событие?

– Эй, Рихо, не обязательно делать такое серьезное лицо. Это старая история.

– Прости, прости, – ответила Рихо на подтрунивание подруги, и выражение ее лица смягчилось. Но она продолжила бомбардировать Нацуко вопросами.

Хотя слух был смутный, для ученицы первого класса старшей школы этот эпизод все же был достаточно шокирующим.

Двенадцать лет назад в Канагаве произошло одновременное похищение двух детей. Рихо ничего не знала об инциденте, пока не услышала историю от Нацуко. В Ацуги похитили ученика начальной школы, а на следующий день в Иокогаме похитили четырехлетнего ребенка. Жертвой в Иокогаме был Рё.

Больше всего ее удивила информация о том, что подозреваемыми стали родители Рё. Нацуко сказала, что, по ее мнению, Рё явно что-то скрывает, и рассчитывала на согласие подруги. Рихо ответила невпопад, но она понимала, что вокруг Рё действительно царит атмосфера загадочности, которую трудно понять.

В тот вечер Рихо ни на чем не могла сосредоточиться и мысли ее блуждали далеко, даже когда она ела или делала домашнее задание. Она думала, что такие давние истории, вроде этого случая с похищением, не имеют к ней отношения, но, когда дело коснулось близкого ей человека, она испугалась, просто услышав сплетню.

Должно быть, для него это была травма, и Рихо решила держаться с ним особенно предупредительно и поклялась себе всегда быть на его стороне.

В старшей школе Рё резко выделялся на фоне остальных учеников своей склонностью к переменчивости настроения. Однажды после занятий одноклассник спросил Рё об этом.

– Тебя что, похищали? – сказал он.

– Да так… – ответил Рё и выбежал из комнаты.

Некоторых мальчиков рассердил такой холодный ответ, но большинство его одноклассников с симпатией восприняли то, как он ушел.

Когда закончились летние каникулы, большинство учеников перестали обращать внимание на мальчика, который все время читал книги и не участвовал в клубных занятиях после уроков. Так же вела себя подруга Нацуко. И когда они были вдвоем, разговоров о Рё не заводили.

А вот Рихо двигалась противоположным курсом. Она перечитала все статьи в центральных и местных газетах, копии которых удалось найти в иокогамской городской библиотеке. Теперь у нее была точная информация об инциденте. Она хотела бы почитать и еженедельные журналы, но не знала, как их найти, а на досках объявлений в интернете почти не было информации.

Однако и так стало ясно, что циркулировавшие слухи были далеки от истины. В действительности его родители не были преступниками, а само дело о похищении осталось нераскрытым.

Среди множества статей, которые прочитала Рихо, выделялся материал газеты «Дайнити симбун», сделанный к пятой годовщине инцидента. В нем были ярко описаны страдания жертвы, низость преступника и усилия полиции, детально изучившей место преступления.

Рё, должно быть, очень испугался, когда его увел незнакомый взрослый. Рихо была благодарна Богу за то, что он благополучно вернулся домой, но чем больше она узнавала о произошедшем, тем больше ей становилось не по себе.

Когда обсуждают нераскрытые преступления, основное внимание обычно уделяется тому, кто в этом виноват, но дело Рё окружали еще более сложные загадки. Что произошло за три выпавших года, когда он отсутствовал? Кто-то воспитывал Рё эти три года, с четырех до семи лет. У Рихо всегда мурашки бежали по рукам, когда она представляла, что где-то в этом мире существует такой человек. Прошло девять лет с тех пор, как Рё вернулся один. Вполне вероятно, что преступник еще жив. И, скорее всего, сам Рё его помнит.

Она вспомнила профиль Рё, когда в день церемонии поступления в старшую школу он смотрел в окно на лестничной площадке. О чем он тогда думал? Почему не рассказал полиции все, что ему известно? Разве он не ненавидел преступника?

Чем сильнее она хотела узнать о нем, тем явственнее чувствовала, что он уходит все дальше и дальше.

Несмотря на то что они учились в одном классе, отношения между Рихо и Рё так и не развивались; между ними сохранялась определенная дистанция. Школьный праздник и спортивный фестиваль прошли без сучка и задоринки, но для их отношений они оказались пустой тратой времени.

Единственным спасением было то, что у Рё не было девушки. Он построил вокруг себя стену, отделяющую его от всех. Перед зимними каникулами Рихо случайно услышала, как одна поклонница спросила его: «У тебя есть девушка?» – а он ответил: «Я это не очень люблю».

Она почувствовала облегчение от его слов, но ее тут же охватило ощущение одиночества от того, что и она не получила права называться девушкой Рё.

Рё Найто жил в доме, у входной двери которого висела табличка с именем Кидзима. Это был дом бабушки и дедушки, о котором писали в газете. Рихо только однажды проходила мимо этого дома во время каникул. Она шла, беспокоясь, что произойдет, если она столкнется с ним, но, конечно, ничего не произошло. Рихо убедилась только, что семья Кидзима была богатой, и в памяти у нее осталась дорога домой с чувством некоторой неуверенности: «Может быть, я не очень ему подхожу».

Интересно, чем сейчас занимаются его родители? Они видели друг друга в классе каждый день, но это никак не способствовало их сближению; наоборот, тайна, окружавшая Рё, только углублялась. Рихо посмотрела на черную кожаную обложку книги, которую он держал своими длинными пальцами, и ей стало любопытно, что он читает. Она хотела бы почитать книгу вместе с ним, но не могла задать обыкновенный вопрос: «Что ты читаешь?» Она не любила причинять людям беспокойство, и если б в ответ увидела раздраженное выражение на его лице, то просто не смогла бы жить дальше.

На следующий год, когда их класс разделили, Рихо сначала ходила в школу с чувством отчаяния. Без него находиться в классе не имело смысла, а здание школы в ее глазах поблекло.

Рё не участвовал ни в каких клубах или секциях, поэтому после занятий возвращался домой. Множество раз Рихо, не в состоянии пережить эти тоскливые дни, хотела все бросить. При мысли о его лице она чувствовала боль в груди, но эта боль странным образом сопровождалась слабым чувством удовольствия. Эта юношеская тоска всегда приводила ее к обрамлённому рисунку лестницы. Рихо была очарована талантом Рё.

Ближе к сезону цветения сакуры ей стало недостаточно того, что она иногда случайно видела Рё в коридоре, поэтому Рихо решила организовать свой собственный клуб, состоящий из нее одной, о котором никому не могла рассказать. Это было тайной даже от родителей.

Рихо никогда не думала, что она могла бы пойти на что-то подобное. И если б это сделал

Из-за этого тайного удовольствия Рихо оказалась в затруднительном положении.

Глава 3

Цель

Акэми Татибана / Связались с ней в ее квартире в городе Эбина, префектура Канагава

(Она выглянула из слегка приоткрытой входной двери. Отвечала, не отпуская дверную ручку.)

Кто там? «Дайнити симбун»… Мне не нужно. Извините… Кто? Репортер? (Взяла визитку.) А, вы о похищении… Я об этом ничего не знаю. Моя дочка скоро придет, надо до этого прибраться… Сын? Он уже взрослый и работает… Полиция? Нет, подождите… (4 секунды молчания.) Вы что-то знаете? О моем сыне… да, да, ах… точно, несколько лет назад полиция приезжала несколько раз. Но я понятия не имею, о чем идет речь. Полиция тоже не сообщила мне никаких подробностей. Только спрашивала. Что сделал мой сын?

«Солнечная система»… кажется, полицейский что-то об этом говорил. Подозрение в мошенничестве… Да, его арестовали? Что, что вы имеете в виду? Я не совсем понимаю, но не думаю, что мой ребенок мог придумать что-то настолько сложное. Раз его не арестовали, значит, ничего такого не было.

(Написал в тетради «Мицуру Куроки» и «Масахико Номото» и показал ей.)

Я не знаю. Полицейские при разговоре упоминали какие-то имена и спрашивали, знаю ли я их. Но нет, я не помню, про кого они говорили. Про этих двоих? Может быть, и спрашивали… В конце концов полиция не стала ими заниматься, верно? Вы знаете, где мой сын? А, понятно.

Нет, я развелась с этим человеком давным-давно. Около двадцати лет назад. Это тот человек виноват, что мой сын стал странным. Меня извели разговорами, что это было разыграно. По крайней мере, мы с детьми ничего не знали. Хотя я не знаю, поверите вы мне или нет.

Ну, что сказать? Мне очень много врали. У меня было смутное ощущение, что дела в магазине идут не очень хорошо. Он все время отделывался отговорками, вроде того, что у него есть акции, которые можно продать, или что он открывает филиал за границей. Поэтому, узнав, что денег на выкуп нет, я была в шоке. Ведь обычно он говорил, что у него все хорошо, и вот, когда понадобилось, он не смог помочь своему сыну… Я чувствовала себя такой жалкой! Я рада, что он вернулся благополучно, но после того случая я больше не могла доверять этому человеку.

Это было очень давно. Ну… примерно за месяц до похищения нам несколько раз звонил незнакомый мне человек. Он недружелюбный и неприятный. Нет, подробностей я не помню. Думаю, он был немолод. Я ничего не могла сказать полиции. Думаю, если б этот человек был преступником, нас уже не было бы в живых.

Вы действительно не знаете, где наш сын? Понятно… Ну, я не слышала о нем уже много лет.

Может ли быть, что Куроки и Номото причастны к похищению?

(Женщина – старшая дочь Акэми – подошла с большой хозяйственной сумкой в руках.)

Вы кто?.. Эй, мам, нечего с ним говорить. Почему вы вдруг пришли? Без комментариев, без комментариев… Что вы пришли спросить? Я ее дочь… прекратите, пожалуйста. Я не доверяю людям из СМИ. Понаписали много такого, чего не было на самом деле. Одни выдумки… Пожалуйста, уходите прямо сейчас. Я опубликую изображение вашей визитной карточки в социальных сетях. Пожалуйста, не приходите больше. В следующий раз я позвоню в полицию.

Здание – копия постройки в европейском стиле эпохи Мэйдзи – было местной достопримечательностью. Перед кирпичным зданием расположен давно уже не работающий фонтан, где когда-то поили коров и лошадей, и деревянная телефонная будка в духе того времени. На омытом дождями каменном балконе развевался на легком послеполуденном ветерке французский флаг, висящий рядом с логотипом кафе в виде газового фонаря. Однако Мондэн не мог позволить себе удовольствия неспешно полюбоваться особняком. Опоздав уже на десять минут, он быстро открыл застекленную деревянную дверь.

С первого взгляда было понятно, что кофейня на первом этаже полна народу. Мондэн сразу же сфокусировался на седовласом мужчине, читающем книгу за четырехместным столиком у окна.

– Господин Фудзисима!

На его голос пожилой мужчина прищурился и поднял руку. Он, конечно, стал старше, но держался по-прежнему расслабленно.

– Мондэн-кун, очень рад тебя видеть… Ты стал настоящим джентльменом!

– Извините, что опоздал.

– Ерунда. Садись, пожалуйста.

Мондэн сел в красное кожаное кресло напротив него.

– Я уже собирался выходить, когда вдруг привезли крабов.

– От крабов среди ясного неба точно можно растеряться. – На лице Фудзисимы появилось шутливое выражение.

Мондэн, как обычно, вернулся на выходные в свою квартиру в Токио из офиса газеты в Уцуномии, когда неожиданно появился доставщик с коробкой охлажденных крабов. Ее прислал Кацуми Томиока. Это он управлял «приусом» в день поминок Накадзавы, когда они появились вместе с Сэндзаки. Бывший детектив – единственный, кто видел того преступника. В прилагавшемся к посылке письме говорилось, что его родной дом находится на Хоккайдо и он недавно туда съездил. Мондэну пришлось разделывать великолепных камчатских крабов и запихивать их в морозилку. Из-за этого неожиданного подарка он и опоздал.

– А, это детектив из группы захвата на мосту!

Не успел Мондэн рассказать о причине опоздания, как Фудзисима тут же все вспомнил. Информация о том инциденте, похоже, крепко засела в его голове.

– Наверное, они возлагают на тебя большие надежды, раз прислали таких отличных крабов.

– Мне просто страшно подумать, что послать ему в ответ на такое великолепие.

– Да, если краб ухватит за палец, будет больно…

Фудзисима заказал кофе с пирожным, и Мондэну, как младшему, не осталось ничего, кроме как последовать его примеру.

Раньше Фудзисима зачесывал свои черные волосы назад, а теперь они стали совершенно белыми и были разделены пробором. Хотя прошло много времени и старшему коллеге, с которым Мондэн раньше работал, исполнилось уже восемьдесят пять лет, было приятно видеть, как молодо он выглядит в светлом сине-фиолетовом пиджаке из твида.

Сейчас, спустя четверть века после выхода на пенсию, он, по его словам, нашел смысл жизни в чтении и путешествиях.

– Бо́льшую часть своей карьеры я проработал репортером, освещая опасные для жизни происшествия и несчастные случаи. А теперь, Мондэн-кун, я увлечен чтением книг по философии и истории.

Мондэн с завистью подумал о свободном времени, которое он тоже сможет использовать для занятий своими хобби после выхода на пенсию. Наверное, за уходом за кожаными изделиями, полировкой воском деревянных столов, перешивкой костюмов, чтением британских детективов и изготовлением пластиковых моделей роботов дни будут пролетать в мгновение ока.

Когда

– В прошлом месяце скончался господин Накадзава, который курировал доставщика выкупа во время инцидента.

– Молодой еще был… Я отправил телеграмму с соболезнованиями.

Мондэн рассказал, что появившиеся в день поминок Сэндзаки и Томиока показали ему еженедельный журнал, что Рё Найто стал художником под именем Осаму Кисараги и что Рё и Такахико Номото были связаны через находящуюся на Гинзе галерею «Рокка».

Младший брат Масахико Номото… вот он-то и есть слепое пятно. Может быть, где-то там золотая жила?

– Такахико исчез в тот год, когда произошел инцидент. Потом, меня удивило, что Мицуру Куроки и Масахико Номото были замешаны в деле о мошенничестве, которое не удалось довести до суда, и что имя Ацуюки Татибаны тоже оказалось в списке подозреваемых.

Фудзисима сложил защитную маску в бумажный пакет и с задумчивым выражением лица потягивал кофе.

– А, этот пухленький мальчик… Я перевел дух, когда его спасли.

– Его нашли на складе в Кавасаки, верно?

Это была первая хорошая новость, прозвучавшая в пресс-клубе Главного полицейского управления, в котором до тех пор царила тяжелая атмосфера. Мондэн помнил, как он громко аплодировал, следуя примеру опытных репортеров. Вот почему он был так потрясен, когда Сэндзаки показал ему схему.

– Его отец, Хироюки Татибана, умер.

Мондэн взглянул на ветерана репортажной журналистики, точно знавшего, в какой момент сообщить важную информацию и какие выбрать слова, чтобы сделать это как можно более кратко.

– Я до сих пор общаюсь со старыми детективами. Думаю, это было лет пятнадцать назад.

– Отчего он умер?

– Самоубийство. Надо полагать, он не мог содержать себя из-за долгов. Дело выглядит так, что после каждой новой неудачи в бизнесе он терял очередных друзей, поэтому, что там произошло на самом деле, узнать не у кого.

Если это было самоубийство, то полиция не должна была о нем сообщать. Через несколько лет после инцидента с похищением компания Хироюки Татибаны по продаже импортной мебели обанкротилась. Вскоре после этого семья исчезла из Ацуги.

– На самом деле вчера я посетил квартиру Акэми Татибаны в Эбине, и она, похоже, здорово обижена на Хироюки.

Он добавил, что перед инцидентом им звонил неизвестный мужчина.

– Была история о том, что банда Мицуру Куроки предъявляла претензии «Кайё сёкухин» Сигэру Кидзимы, верно? Якобы семь человек заболели после употребления пищевых добавок ее производства. Судя по всему, один из них раньше работал у Хироюки Татибаны.

Новая информация. Хироюки и Куроки были связаны через «Кайё сёкухин».

– Конечно, есть разные источники информации, но, по крайней мере, по имеющимся у меня сведениям, подтверждено, что «Ацуги» устроили для отвода глаз.

Встретиться с Фудзисимой действительно было очень полезно. По истечении срока давности некоторые детективы тоже начинают говорить, поэтому надо продолжать с ними общаться, чтобы получить новую информацию.

– Но если «Ацуги» – это спектакль, можно ли думать, что и «Яматэ» тоже?

Фудзисима скрестил руки на груди и посмотрел на сводчатый потолок. Полукруглые витражи, установленные местами в верхней части комнаты, играли на солнце яркими цветами.

– Рё Найто, возможно, сказал что-то только своим бабушке и дедушке.

Он имел в виду те три года, когда отсутствовал мальчик.

– И что из этого следует? – спросил Мондэн, надеясь услышать продолжение мысли собеседника.

– В то время в группе помощи потерпевшим была одна женщина-детектив, верно?

– Да. Она отвечала за сексуальные преступления в Первом отделе.

– Похоже, ей тогда удалось установить хорошие отношения с женой Сигэру.

В особняке, полном мужчин, было всего три женщины, включая горничную. Присутствие женщины-детектива, должно быть, успокоило жену Кидзимы Токо.

– Как ты знаешь, Сигэру сильно не доверял полиции. Вот почему надеялись, что через Токо можно будет нащупать дальнейшие пути, но…

– В итоге ее так и не удалось привлечь на свою сторону?

– Никаких убедительных показаний получить не удалось. Но Рё был привязан к Токо. Когда он вернулся после трех лет отсутствия, он вроде бы попросил у бабушки разрешения жить в ее доме.

– Семилетний ребенок?

– Токо сказала женщине-детективу, что он очень хорошо воспитан.

В заметках Фудзисимы о разговоре с Токо были записаны ее слова: «Это печально, но правда, что ему ближе приемные родители, чем собственные». Видимо, слова «приемные родители» относились к супругам Кидзима. Однако Мондэн был озадачен словами «это печально».

Не слишком ли надуманно считать, что Токо сравнивает собственную дочь, которая не смогла должным образом воспитать своего ребенка, и некоего «X», который три года учил мальчика правилам поведения, чтению и письму? Естественно, полиция тщательно проверила все, что касалось родственников семьи Кидзима. Среди них не нашлось людей, которые контактировали бы с Рё.

Разве может быть такое, чтобы кто-то похитил чужого ребенка и три года занимался его воспитанием? Однако, несмотря на то что его родителей подозревала полиция, а в еженедельных журналах появлялись статьи с разными домыслами, Рё продолжал хранить молчание.

– Супруги Кидзима умерли, – сказал Фудзисима и съел кусок пирожного.

Последние годы жизни четы Кидзима вряд ли можно назвать счастливыми. В 2008 году, через два года после того, как Рё окончил старшую школу, «Кайё сёкухин» обанкротилась, не справившись с огромными долгами. Сигэру умер от болезни в следующем году, а Токо – в 2013-м. Особняк Кидзима в Яматэ снесли, его участок разделили на три части, и сейчас там стоят дома людей, не связанных с этой семьей.

– На днях я услышал от господина Сэндзаки, что Сигэру Кидзима потерял сознание, когда нес деньги для выкупа, верно?

– Да, он вышел из-под контроля и побежал в парк. Если я правильно помню, он задыхался на лестнице возле смотровой площадки. Эту историю ты раскопал.

– Да. Верно, но, похоже, Сигэру Кидзима, прежде чем идти дальше, некоторое время плакал, стоя на месте, после того как восстановил дыхание. Закрыв глаза правой рукой.

– Кажется, одного этого достаточно, чтобы опровергнуть домыслы о спектакле.

– Я думаю, что господин Накадзава, вероятно, не сказал мне об этом, потому что он не хотел говорить лишнего о господине Сигэру.

– Может быть, и так…

Хотя Фудзисима пользовался слуховым аппаратом, разговор с ним шел гладко и в комфортном ритме. Мондэн выпил глоток кофе. Фудзисима, почувствовав, что его младший коллега не решается что-то сказать, решил протянуть ему руку помощи.

– Напряженный момент в доме пострадавших. Невозможно было написать о человеке, находившемся в таком тяжелом положении. Или, скорее, он беспокоился, что не смог получить информацию до того, как это произошло?

Мондэн не смог сдержать горькой улыбки, видя его проницательный взгляд. Он хорошо понимал, в чем разница между детективом и газетным репортером.

– Мондэн-кун, Накадзава еще кое-что тебе не рассказал.

– Что же это?

– Нет, что конкретно, я не знаю.

Старший коллега снова открывал перед ним неизвестную дверь. Мондэн мысленно поклонился Фудзисиме.

– Я думаю, что это, наверное, последнее преступление, о котором я пишу для своей редакции.

Что-то подобное говорил Фудзисима, когда Мондэн впервые встретил его тридцать лет назад. А сейчас он сам в том же возрасте, в котором Фудзисима был тогда.

– Я много чего написал в стол, и сейчас мне хочется довести это дело до публикации, прежде чем я сдам свое редакционное удостоверение.

Как руководитель бюро, он мог сколько угодно давать советы своим младшим коллегам, но у него никогда не было случая откровенно сказать, что он чувствует на самом деле.

– Мондэн-кун, для чего ты собираешь материал? Что ты хочешь узнать?

Этот прямой вопрос прозвучал совершенно неожиданно, и Мондэн замешкался с ответом. Точно так же не мог он ответить на вопрос, который часто задавал Накадзава: «Ну скажи, почему ты стал газетчиком?»

– Я тут перечитал эссе Сэйтё[21], – Фудзисима показал на книжку в черной кожаной суперобложке. – Он говорит, что литературные произведения пишутся не для того, чтобы решать проблемы. Я думаю, это можно сказать и о журналистах. Газетчик не в состоянии решать проблемы. Он может только рассказать о них… – Видимо, немного устав, Фудзисима откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. – Важно то, почему он хочет о ней рассказать.

Эта глубокая мысль, прозвучавшая из уст старшего коллеги, который до сих пор поддерживал контакты с детективами, произвела на Мондэна такое впечатление, как будто он был студентом.

Фудзисима многозначительно кивнул.

– Хитоми Найто сейчас находится в Китакюсю. Вроде бы она работает в магазине, – сказал он, понизив голос.

На следующей неделе Мондэн полетел на Кюсю, а там поездом добрался до города Китакюсю.

Прошло около шести часов с тех пор, как он вышел из своего дома. Его встретил холодный зимний дождь.

Чтобы попасть в город, на железнодорожной станции Куросаки надо было пересечь по мосту пути и, пройдя пункт контроля билетов, выйти на площадь. Спустившись по эскалатору, спрятавшемуся под крышей, Мондэн увидел перед собой несколько торговых улиц, веером расходящихся от здания станции. Большинство из них представляли собой крытые аркады, так что можно было не опасаться промокнуть под дождем, но они оказались намного длиннее, чем он ожидал.

В период Эдо[22] Куросаки процветал как почтовая станция на проезжей дороге, ведущей в Нагасаки, а начиная с периода Мэйдзи[23] население его постоянно увеличивалось за счет промышленной зоны, сосредоточенной вокруг государственного сталелитейного завода Явата. Однако по мере того, как развитие местной экономики стало переориентироваться с промышленного производства на сферу услуг, деловая активность в городе просела, как и в других провинциальных городах. Прогулка по этому району давала ясное впечатление об упадке, охватившем здешние места.

Сначала Мондэн решил медленно прогуляться по округе, чтобы запомнить планировку. Под высокой крышей аркады на слабо натянутой веревке вяло трепыхались разноцветные треугольные флажки. На карте информационного стенда, установленного посреди главной улицы «Торговые ряды Камудзу», было обозначено в общей сложности пятнадцать торговых улиц и рынков.

Мондэн думал было обойти их все, но со вздохом понял, что это будет непросто.

Главные улицы были заполнены относительно новыми заведениями – минимаркетами, сетевыми ресторанчиками и магазинами одежды; дальше от станции то тут, то там появлялись магазины товаров повседневного спроса – овощные, рыбные и так далее. И их не слишком процветающий вид навевал печальные мысли.

На главной улице кое-где попадались пустые магазины, а на улицах поменьше магазины с опущенными железными шторами составляли большинство. В глаза бросались пустые участки земли, в лучшем случае занятые временными парковками. Удручал резкий контраст с Токио, где повсюду круглый год шла масштабная застройка.

О месте работы Хитоми Найто Фудзисима узнал от знакомого ему журналиста-фрилансера, но эта информация была очень неопределенной и сводилась к тому, что Хитоми работала в торговом квартале недалеко от станции Куросаки, к тому же он получил эти сведения более десяти лет назад, так что положиться на них мог не больше, чем на расхожий слух. Журналист, знакомый Фудзисимы, который расследовал одновременное похищение двоих детей в Канагаве, уже скончался, и Мондэн прибыл на Кюсю практически безоружным.

«Оружие» ему предстояло добыть на месте, но сделать это было невозможно, поскольку к моменту его приезда большинство старых магазинов закрылось. Тем не менее Мондэн ходил по запутанным улочкам торгового квартала и расспрашивал продавцов часовых магазинов, магазинов электротоваров, закусочных, мясных, галантерейных и прочих лавок. Он обошел весь район, поговорил с парикмахерами и букинистами, с официантами кафе, но так и не встретил ни одного человека, который знал бы Хитоми Найто.

Само собой, журналист понимал, что проводить такие опросы, не имея предварительной информации, рискованная игра, но все более отчетливо вырисовывавшаяся перспектива вернуться домой с пустыми руками действовала угнетающе. Мондэн подумал, что за всю свою долгую карьеру репортера ему ни разу не приходилось оставаться без каких-либо результатов после такого долгого путешествия. Конечно, у газеты, где он работал, были отделения по всей стране, но попросить коллег из Китакюсю о помощи, располагая столь расплывчатой информацией, он не мог.

Мондэн вошел в пустующий в это неурочное время ресторанчик и заказал жареный рис и пиво. Между делом он поделился с пожилой хозяйкой своим разочарованием от безрезультатной поездки, и она неожиданно сказала, что чуть в стороне от торгового квартала есть еще один небольшой рынок.

– Где это? – спросил он, подавшись всем телом вперед, словно увидел далекий огонек.

– Только имейте в виду, что большинство магазинов там закрыто, – спокойно уточнила пожилая женщина.

Выйдя из ресторанчика, Мондэн, следуя объяснениям хозяйки, пошел вдоль шоссе. От ветра с дождем ноги промокли, но его подгоняла вновь появившаяся надежда.

Пройдя около километра мимо выключенных торговых автоматов с пустыми витринами и мешков мусора под пешеходным мостом, вокруг которых в надежде чем-нибудь поживиться крутились вороны, он увидел старый рынок, напоминавший декорацию на съемочной площадке.

Рынок был небольшой, всего на несколько магазинчиков, но над ним имелась крыша из гофрированных железных листов. Все металлические конструкции объединяла общей цветовой гаммой ржавчина, и нигде, кроме единственной лавки, не было признаков жизни. Гофрированное железо и листы фанеры создавали своеобразный единый пейзаж, напоминавший лоскутное одеяло.

Стоя в одиночестве посреди пустого рынка, освещаемого лишь слабыми лучами солнца, Мондэн испытал чувство безысходности. Людей

Особая атмосфера этого места была ни на что не похожа, и он, подчиняясь репортерскому инстинкту, начал фотографировать. Справиться с ощущением пустоты, появляющимся в момент, когда не удается найти нужный для репортажа материал, может помочь только алкоголь. И ведь это рынок, место, которое, должно быть, привлекало раньше так много людей…

Думая о течении времени, Мондэн продолжал фотографировать все, что привлекало его внимание. Тут он заметил лист бумаги, наклеенный на закрытые железные жалюзи. Углы бумаги были порваны, а иероглифы, написанные, вероятно, фломастером, потускнели, но их все еще можно было прочитать.

Под сообщением «Магазин Куроити переехал» был указан адрес и номер телефона. Но особое внимание Мондэна привлекла последняя строчка этого объявления. Почерк был далеко не каллиграфический, но не оставалось никаких сомнений, что подписано оно было фамилией Найто.

* * *

Мондэн ждал двадцать минут на платформе станции Куросаки, затем полчаса трясся в электричке. В итоге он прибыл на станцию Модзико, откуда начиналась магистральная железнодорожная линия Кюсю – Кагосима.

За время поездки Мондэн многое разузнал о местности вокруг пункта своего назначения. Прежде всего, оказалось, что сама станция считается туристической достопримечательностью. Ее здание было первым вокзалом в Японии, получившим статус культурного достояния национального значения.

На платформе не было скамеек, и открытое пространство, соответствующее имиджу станции, с которой начинается магистральная линия, создавало ощущение свободы. Несмотря на ретростиль, восходящий к эпохе Тайсё[24], вокзал выглядел свежо, поскольку всего три года назад здесь закончили капитальный ремонт.

В величественных залах ожидания, предназначавшихся раньше для пассажиров первого и второго классов, расположились билетные кассы скоростных поездов и туристический информационный центр, а бывший зал ожидания третьего класса – не менее просторный – до сих пор продолжал служить своему первоначальному назначению. Кафе, принадлежащее иностранной торговой сети, и ресторан также сохранили свой исторический колорит.

Снаружи здание вокзала симметрично: двухэтажная центральная часть и одноэтажные крылья к востоку и западу от нее. Наружные стены центральной части были отделаны кремовой штукатуркой и украшены широкими каменными фризами, которые хорошо сочетались с решетчатыми мансардными окнами. Существует мнение, что такая форма здания была навеяна иероглифом 門 («ворота»), и оно действительно отлично соответствовало этому символу начала путешествия.

Глядя на здание из-за восстановленного фонтана на вокзальной площади, Мондэн пришел к выводу, что капитальный ремонт был сделан тут очень тщательно.

Весь район вокруг вокзала Модзико с его ретроатмосферой был явно ориентирован на привлечение туристов. Здесь стояли выходящие фасадами на пролив Канмон деревянные дома в западном стиле под черепичными крышами – бывший клуб Модзи Мицуи, бывший офис судоходной компании «Осака сёсэн» и другие здания, хранящие дух эпохи Тайсё.

Было бы чуть больше времени… ну или хотя бы не шел дождь, тогда можно было бы насладиться осмотром достопримечательностей. Однако солнце, едва пробивающееся через плотные облака, должно было вот-вот уйти за горизонт. А к вечеру, когда начинает темнеть, люди, как известно, становятся осторожнее. Поэтому Мондэн предпочел заняться делом, пока было еще светло.

С моря дул сильный ветер. При его порывах надо было успеть крепко ухватиться обеими руками за ручку зонта, чтобы тот не унесло.

Мондэн посмотрел на залитый дождем мост Канмон, видневшийся вдалеке, и направился в сторону, противоположную туристическому ретрорайону. Он шел к очередному торговому кварталу. Оказавшись под аркадой, сложил зонтик и двинулся по тротуару, выложенному плиткой зеленого, коричневого и кремового цветов. Ставни многих магазинов здесь тоже были закрыты, но написанные от руки объявления о распродажах в винных и обувных лавках, вывешенные на простых рекламных щитах, стоящих вдоль улицы, хранили дыхание повседневной жизни.

За одним из поворотов торговой улицы обнаружился тускло освещенный переулок с низкой крышей. Люминесцентные фонари и цветные вывески, которые зажгутся после захода солнца, наверное, оживят картину, но сейчас здесь царила сонная атмосфера.

На узкой улочке кое-где виднелись небольшие ресторанчики, но вывески «Куроити» Мондэн не обнаружил. В адресе, указанном на листе бумаги, наклеенном на жалюзи, упоминалась закусочная «Кайгандори». Не зная, что делать дальше, он в задумчивости остановился перед старой дверью, обитой кожей.

Там, на рынке в Куросаки, Мондэн подумал, что «Куроити», скорее всего, рыбная лавка, и не предполагал, что это может быть закусочная. Или после переезда «Куроити» переименовали в «Кайгандори»?.. Нет, торговать рыбой или мясом в этом узком переулке – дело, скорее всего, бесперспективное, но и на закусочную это заведение своим внешним видом не очень походило.

Ему не хотелось возвращаться домой с пустыми руками, и он решил все-таки попасть внутрь, хотя вероятность того, что под фамилией «Найто» на выцветшем листе бумаги скрывалась Хитоми, была крайне мала.

Мондэн, проработавший репортером тридцать лет, с сожалением подумал, что зря положился на такие ненадежные источники информации. Он решил, что, прежде чем возвращаться обратно, нужно все-таки попробовать поговорить с хозяевами, но дверь в закусочную оказалась заперта, и внутри, по-видимому, никого не было.

– Что вам здесь надо?

Мондэн обернулся на раздавшийся за спиной окрик. Там стоял невысокий мужчина с подозрительным выражением лица, в руках у него были большие пластиковые пакеты. Хоть и невысокого роста, он имел крепкое телосложение, а его короткие волосы были совершенно белыми.

– Я просто ищу знакомых.

– Вы знакомы? Со здешней хозяйкой?

– Да, это ведь закусочная госпожи Найто, верно? – без энтузиазма ответил Мондэн, который уже наполовину отказался от продолжения своего расследования.

– А, вы знакомы с Хитоми-тян?

Значит, «Найто» на объявлении была все-таки Хитоми… Взволнованный Мондэн сделал полшага к мужчине.

– Я ее старый знакомый.

На самом деле он видел ее только один раз. И это было тридцать лет назад.

– Закусочная еще закрыта?

– Да нет… Дело в том, что Хитоми-тян неважно себя чувствует, поэтому последние несколько дней она отдыхала. Я вот решил принести ей что-нибудь поесть.

Похоже, мужчина был близок с Хитоми. Опять забрезжила возможность установить контакт, и Мондэн задумался, как разузнать о ней побольше.

– Не могли бы вы мне немного помочь? – Мужчина без церемоний, как старому другу, протянул Мондэну пластиковые пакеты.

– Чем помочь?

– Отнесите это Хитоми-тян. Это совсем рядом. Мне нужно тут кое-что подготовить.

На его суровом лице появилась неожиданно милая улыбка, показались добрые морщинки в уголках глаз. Ни о чем лучшем Мондэн не мог и мечтать, поэтому он с готовностью согласился и подхватил мешки с овощами и рыбой.

– Если проголодались, потом зайдите сюда. Тут можно будет перекусить.

Мондэн проводил взглядом мужчину, входившего в закусочную, и, держа в руках увесистые пакеты с продуктами, с осторожным оптимизмом подумал, что женщина с той же фамилией и тем же

И в этот момент у него возник практический вопрос: «А как я буду держать зонтик?»

Пройдя около трехсот метров на северо-восток, Мондэн прибыл на длинный и узкий крытый рынок. Держа в обеих руках довольно тяжелые пакеты, он ловко сложил зонтик и вошел внутрь. Возможно, это была местная особенность, но, с тех пор как приехал в Китакюсю, он все время оказывался на таких торговых улочках с аркадами.

На узкой торговой улочке, где множество магазинов напоминало о когда-то царившем здесь процветании, большинство витрин было закрыто белыми жалюзи. Хотя и не без грусти, Мондэн ощутил настойчивое стремление деревенских торговцев выжить во что бы то ни стало – они упорно заполняли товаром полки своих пока еще работающих зеленных и рисовых лавок.

В ряду закрытых витрин он обнаружил небольшое свободное пространство, о котором ему сказал мужчина из закусочной. Размером оно было примерно с два магазина, и рядом с торговыми автоматами там был установлен транспарант с надписью: «Бесплатная зона отдыха. Пожалуйста, пользуйтесь без стеснения».

На фанерных стенах висели таблички «Не курить» и «Употребление алкоголя запрещено», плакаты Японского Красного Креста, а также белая доска, вероятно, чтобы писать объявления для посетителей рынка. Перед этой доской стояли друг напротив друга простые скамейки без спинок и складной столик. Возможно, рассесться здесь надолго было бы не очень комфортно, но для короткого отдыха это место подходило идеально.

На скамейке, сгорбив спину, сидела женщина без защитной маски и смотрела в смартфон. На ней был довольно тонкий пуховик.

– Госпожа Найто?

Глядя на женщину, которая медленно подняла глаза, Мондэн убедился, что это Хитоми Найто. Хотя ее светлые волосы выглядели иссохшими, а кожа на лице обвисла, она была такой же стройной и спокойной, как и тридцать лет назад.

Впервые за долгое время его сердце забилось от мысли, что он ее все-таки нашел. Оказавшись в новом информационном поле, созданном хитроумным переплетением тонких ниточек, Мондэн, как репортер, почувствовал прилив энтузиазма.

– Вы кто?

Услышав ее как бы пропитой голос, Мондэн живо вспомнил, как тогда брал у нее интервью. Когда Хитоми вышла из зала игровых автоматов и он ее окликнул, она, тогда еще молодая, посмотрела на молодого репортера и спросила: «Вы кто?» Потом, когда он вручил ей визитную карточку со своим именем, она прочитала его вслух и сказала: «Мондэн, какая странная фамилия…»

Мондэн поставил на стол тяжелые пластиковые пакеты, которые ему дал человек из закусочной, и достал из внутреннего кармана пальто визитницу.

Хитоми, взяв визитную карточку «Дайнити симбун» и держа ее подальше от своих дальнозорких глаз, пробормотала: «Мондэн…» Затем повернулась к Мондэну, который продолжал стоять с зонтиком в руке.

– Какая странная фамилия…

Мондэну захотелось рассмеяться оттого, что их разговор повторился тридцать лет спустя и что теперь его репортерская судьба оказалась во власти случая.

В то же время он не мог не почувствовать, как время изменило ее. Сейчас он стоял не перед двадцатишестилетней матерью, готовой сражаться со всем миром, а перед пятидесятишестилетней женщиной, спокойно принимающей неизбежность окружающего. Да и сам Мондэн был уже не тем юношей, который был способен одним зевком сбросить усталость после работы в ночную смену, – он занимал руководящую должность, работа на которой, с точки зрения двадцатилетнего репортера, не могла доставлять никакого удовольствия.

Мондэн сел напротив Хитоми, открыл блокнот и приготовил шариковую ручку.

– От кого вы узнали, как меня найти?

Хитоми открыла банку с горячим кофе.

Когда Мондэн рассказал о бесконечном хождении по торговым улицам, Хитоми слегка опешила, но засмеялась. Он предполагал, что она заговорит о «Куроити» и «Кайгандори», но она ничего не сказала о своей нынешней жизни.

– А что насчет инцидента?

Увидев внимательное выражение на лице Хитоми, Мондэн подумал, что, возможно, с ней связывались журналисты из другого СМИ. Хотя об инциденте забыли, но в прошлом году исполнилось тридцать лет со дня, когда он произошел.

– К вам не приходил репортер из еженедельника?

– Никто не приходил. Зачем? Меня что, ищет еженедельник?

Похоже, она не знала о статье в «Фридом», поэтому Мондэн достал из своей сумки ее копию.

– Я плоховато вижу, – застенчиво сказала Хитоми, держа бумагу обеими руками подальше от глаз.

Нахмурила брови она, вероятно, не из-за мелкого шрифта. Достаточно было прочитать совсем немного, чтобы понять, что в статье говорилось об инциденте с одновременным похищением двух детей в Канагаве и о ее собственном сыне, ставшем художником.

В ее дальнозорких глазах сквозило раздражение, но статью она прочитала внимательно. Наблюдая за Хитоми, Мондэн понял, что она действительно ничего не знала о статье в «Фридом».

Хитоми положила бумагу на стол, плотно закрыла веки, словно пытаясь успокоить уставшие глаза, посмотрела вверх и глубоко вздохнула.

– Он стал художником…

По первым же словам Хитоми Мондэн понял, что мать и сын не общаются. Примерно этого он и ожидал, но вид ее ошеломленного лица еще больше сказал о ее одиночестве.

– Вы так с ним и не связывались?

– Вроде нет.

– Вы приехали на Кюсю в конце девяностых, верно?

Судя по протоколам полиции префектуры Канагава и статье в еженедельном журнале, можно было полагать, что первым пунктом назначения Хитоми после отъезда из Иокогамы стала Хаката. Это произошло в 1998 или 1999 году, и, похоже, с ней был другой мужчина, поскольку ее парень во время похищения, Сатору Ёсида, отбывал тюремное заключение.

В пересчете на возраст Рё, ему тогда было одиннадцать или двенадцать лет. Он уже жил с семьей Кидзима, но означает ли это, что он потерял связь со своей биологической матерью, когда учился в начальной школе?

– Вы встречались с Рё после того, как переехали на Кюсю?

– Нет, я не думаю, что он считает меня своей матерью.

– А как насчет телефонных звонков или писем?

– Я не оставила родителям свой номер телефона и адрес. Связаться со мной они не могли.

Хитоми снова взяла статью и рассеянно посмотрела на нее, как если б она смотрела на фотографию.

– Он всегда хорошо рисовал…

Мондэн был удивлен, увидев мягкое выражение ее лица и прищуренные глаза. Разве это не она была равнодушной матерью, не оставившей себе ни одной фотографии сына? Или за двадцать с лишним лет, прошедших с начала разлуки, у нее появились материнские чувства?

Мондэн подумал, что для Рё рисование было своего рода способом побега от действительности. В детстве ему не во что было верить, кроме того, что лежало перед его глазами.

* * *

Хитоми Найто, несомненно, усложнила дело.

Когда пропадает ребенок, любой родитель будет отчаянно стараться его найти.

Естественно, люди смотрели на нее с подозрением. Отношения с соседями, которые и так не были близкими, полностью прекратились. Не получая существенной информации, СМИ наплодили версий об инсценировках и убийствах. Однако Хитоми оставалась одинаково равнодушной и к соседям, подглядывавшим за ней издалека, и к репортерам, влезавшим в грязной обуви в ее жизненное пространство.

Несмотря на это, всегда находились люди, которые умели подобрать при общении с ней нужные слова, и одним из них был старший коллега Мондэна. Лишь ему однажды удалось проникнуть в квартиру Хитоми.

Согласно его записям, вся ее двухкомнатная квартира была заставлена мешками с мусором, из которых время от времени слышалось шуршание ползающих тараканов. Перегоревшие лампочки никто не менял, поэтому в квартире было темно, а кухонная раковина была завалена посудой и пустыми банками. По его словам, посидев недолго в тесном пространстве гостиной, он потом долго не мог перестать чихать.

Видя такой патологически антисанитарный образ жизни, репортер заподозрил Хитоми в употреблении запрещенных веществ, однако тщательным полицейским расследованием это не подтвердилось.

На Мондэна произвела большое впечатление информация, полученная от Накадзавы, что во рту у Рё было полно гнилых зубов. Токо настоятельно советовала Хитоми отвести внука к дантисту, потому что из-за боли он не мог есть.

Много информации было почерпнуто и из разговоров с людьми, жившими по соседству. Что говорили про Рё: «Когда он был маленьким, мне было его жалко, потому что ему не меняли подгузники и он ходил в тяжелых промокших». «Я был удивлен, когда он стал есть найденный на улице хлеб». «С ним делились едой в корейском продуктовом магазине». «Он был очень худым, но иногда от переедания страдал расстройством желудка». «Я никогда не видел, чтобы он улыбался». «Он сидел на лестнице у своей квартиры, рисуя карты ханафуда[25]».

Что говорили про Хитоми: «Она все время играла в патинко». «По выходным пила до рассвета». «Заходила в супермаркет с сигаретой во рту и скандалила с продавцами». «Когда у нее оставались ночевать мужчины, она и летом и зимой выгоняла Рё на улицу». «Когда ее сына бил пьяный мужчина, она не пыталась его остановить». «Однажды она попросила присмотреть за Рё один день – и не возвращалась целую неделю. А потом появилась, подарила дрянной брелок и сказала “спасибо”, и это всё», – в голосе соседа, рассказывавшего об этом, до сих пор чувствовался гнев.

Кроме того, в записях опросов, сделанных другими репортерами, упоминалось о том, что еще тинейджером она пыталась покончить жизнь самоубийством из-за долга в четыре-пять миллионов иен и что делала аборт уже после рождения Рё, но это была информация от людей, не общавшихся с Хитоми, так что неизвестно, насколько она соответствует действительности.

Когда соседи рассказывали про Рё, они часто упоминали о еде. Правильное отношение к еде воспитывается у ребенка в ежедневном общении с родителями, но, похоже, Рё этого общения определенно недоставало. Наверное, по этой же причине у него была не развита мимика, о чем тоже многие говорили.

Детектив, беседовавший с Хитоми, описал ее так: «По крайней мере, она не склонна к применению физического насилия. Однако она невероятно инфантильна».

Но никто из соседей ни разу не заявил тогда ни в полицию, ни в детский консультационный центр. Собственно, это можно назвать безответственностью, что не относится к числу серьезных правонарушений, но такова была японская действительность тридцать лет назад.

В Японии начали вести статистику дел о жестоком обращении с детьми только в 1990 году, и в тот год было зарегистрировано тысяча сто одно дело. С тех пор постепенно предпринимались меры по обеспечению соблюдения и совершенствованию Закона о предотвращении жестокого обращения с детьми, а также по улучшению условий в учреждениях социального обеспечения, и в 2020 году количество рассмотренных дел превысило двести тысяч.

Рё Найто попал в слепую зону той эпохи, когда господствовали идеи невмешательства в личную жизнь.

* * *

Хитоми сделала глоток кофе из банки и начала неуклюжими пальцами тыкать в экран смартфона. Затем провела по экрану, чтобы увеличить изображение, и издала удивленный возглас:

– О, так он умеет рисовать картинки, похожие на фотографии!

Она показала экран, на котором была картина с изображением девушки, стоящей одной ногой на скульптуре в форме гриба на фоне парка. Работа Осаму Кисараги.

– Кстати говоря, он довольно популярен.

– Получается, гадкий утенок обернулся лебедем?

Выражение ее глаз, спокойно смотревших на экран смартфона, не имело ничего общего с тем, какой она представлялась ему раньше, и Мондэн подумал, что имеющаяся у него информация о ней может быть предвзятой.

– Вы хотите встретиться со своим сыном? – спросил он без обиняков, надеясь, что с нынешней Хитоми можно будет разговаривать.

– Хм, я не знаю… – Хитоми наклонила голову и отвернулась от смартфона. – Если б у меня был выбор, я предпочла бы незаметно посмотреть на него на расстоянии.

– Почему так?

– Ведь я в долгу перед ним. Я не обращала на него особого внимания, потому что хотела все время только развлекаться. Когда мне было двадцать с небольшим, невозможно было и подумать о том, чтобы всю оставшуюся жизнь отказываться от своих желаний. Я встречалась с мужчиной, который мне не очень-то и нравился, и забеременела от него. Думала сделать аборт, но к тому времени, когда пошла в больницу, операцию делать было уже поздно, поэтому, честно говоря, у меня не было другого выбора, кроме как родить.

Она сказала это безразличным тоном, но, видимо, так все и обстояло на самом деле. С Рё в животе Хитоми по инерции вышла замуж и до сих пор использует фамилию Найто.

– Когда я водила ребенка в парк, он там играл с другими детьми. И мне не нравилось, когда другие родители заводили со мной разговоры, хвастаясь тем, какие у них хорошие семьи. Это на меня давило. Мой муж испарился через полгода после регистрации, отец от меня отрекся, а я не тот человек, который может долго работать на одном месте.

Как сказал допрашивавший ее детектив, юной Хитоми не хватало самостоятельности. Если у вас родится ребенок, от вас будут ожидать, что вы в какой-то степени интегрируетесь в местное сообщество, а когда поступите на работу, то должны будете занять определенное место в системе отношений с сослуживцами. Всем молодым родителям непросто приспособиться к реалиям жизни, но она, неспособная к общению,

– Но ваша мать вас поддерживала, верно?

– Ну да… иногда она присматривала за ребенком, давала мне взаймы. Но из-за отца мы только коротко встречались на улице. Рё был привязан к своей бабушке, поэтому я хотела, чтобы все оставалось как есть.

Как видно, благодаря этой финансовой поддержке Хитоми могла не работать. И наверное, это было одной из причин того, что она плыла по течению, не пытаясь ничего предпринимать.

– А каким ребенком были вы сами?

– Да обычным ребенком, – коротко ответила Хитоми и замолчала.

Потом она начала искать «Осаму Кисараги» на своем смартфоне, так что на время диалог с Мондэном прервался. Открыв новую страницу, Хитоми каждый раз увеличивала текст и увлеченно читала. Глядя на нее, в этот момент было легко поверить, что она не врет и действительно давно с ним не общалась. А если это так, то не имело смысла ждать от нее рассказов о Рё, которые могли бы быть связаны с сегодняшним днем.

– Все-таки не гожусь я на роль матери, – не отрываясь от смартфона, внезапно заговорила Хитоми, и Мондэн опять взял свою шариковую ручку. – Вот вы меня спросили, каким я была ребенком. После поступления в начальную школу я почти никогда не разговаривала с отцом, а если с кем и говорила дома, то только с матерью или прислугой. Отец был очень энергичным и всегда занимался работой, его сотрудники часто бывали у нас. Вы видели, в каком доме мы жили, и деньги у нас всегда водились, но компания «Кайё сёкухин» мне не нравилась.

– Почему же это?

– Я не очень понимала, что такое пищевые добавки, и некоторые компании группы непонятно чем занимались. Из-за этого надо мной издевались, когда я училась в средней школе.

По словам Хитоми, у «Кайё сёкухин» была дочерняя компания, торговавшая гаджетами для здоровья. Отец кого-то из одноклассников сказал сыну, что это практически мошенничество, одноклассникам это показалось забавным, и они, не особенно задумываясь, стали это повторять. Это было, когда она училась в восьмом классе.

– Одно время я даже перестала ходить в школу, но вмешался мой учитель, и всё это замяли. Однако из-за этого в старшие классы я пошла уже в частную школу для девочек. Как говорили, это была такая школа, в которую брали каждого, кто умел написать свое имя. В этой школе я тоже не особенно дружила с одноклассниками, но родителям об этом не говорила. Было стыдно и как-то неприятно.

Мондэн подумал, что жизнь Хитоми Найто, возможно, всегда была такой одинокой. И когда она жила дома с родителями, и когда снимала квартиру со своим маленьким сыном, и даже сейчас, когда переехала в Китакюсю, подальше от Иокогамы. Даже к своему собственному сыну она относится так, будто его дела ее не касаются, и складывалось впечатление, что все эмоции – радость, гнев, печаль – угасли в ее душе, так по-настоящему и не разгоревшись.

В ходе разговора Мондэн думал было спросить о проблемах в «Кайё сёкухин», которые привели к инциденту с похищением, но отказался от этой мысли. Он вспомнил, что сказал ему при расставании Фудзисима, когда они встречались в кафе в Иокогаме на прошлой неделе: «Преступники, как правило, прескучные люди». «Мондэн-кун, для чего ты собираешь материал, что ты хочешь узнать?» – спросил его тогда Фудзисима, и он снова подумал о Рё. В прошлом тот был Рё Найто, сыном Хитоми Найто, а сейчас стал успешным художником Осаму Кисараги. Где-то прошло три года, которые наверняка оказали огромное влияние на жизнь этого человека. Цель газетного репортера Мондэна была не в том, чтобы за короткое время выяснить личность преступника, стоявшего за этим ничем не окончившимся преступлением. За этим беспрецедентным похищением стояло нечто более значительное.

Мондэн продолжал задавать вопросы, расстраиваясь из-за того, что никак не может сообразить, куда он в конце концов должен вырулить.

– Когда ваш сын вернулся домой в девяносто четвертом году, он не рассказывал о том, где был и чем занимался?

– Абсолютно. И родители мне тоже ничего не говорили.

– После возвращения вы ведь встречались с Рё?

– Не так часто…

Несмотря на неразговорчивость собеседницы, Мондэн продолжил задавать вопросы:

– Думаю, за три года он сильно изменился. Какие перемены в нем запомнились вам больше всего?

– Что изменилось? Ну, он стал выше… и внешность в общем, конечно, стала другой.

Неудовлетворенный поверхностным ответом, Мондэн начал давить на собеседницу, глядя ей в глаза.

– Он всегда был тихим ребенком, и нельзя было догадаться, о чем он думает… Он очень хорошо рисовал, и, хотя его этому не учили, у него очень хорошо получалось. Не знаю, на кого он был похож. Иногда поднимет где-то камень и начинает его рисовать. И так пристально на него смотрит…

– Дети часто бывают беспокойны.

– Наверное! Но он так замирал, что я не могла понять, дышит он или нет. Иногда это бывало немного жутко. Я думаю, что обычно между родителями и детьми есть какая-то внутренняя связь. У нас не было, – сказала она резко.

– Вот в чем он точно изменился: стал гораздо лучше рисовать. Наверное, он все время рисовал.

Ее родной ребенок пропадал три года.

Мать должна была бы хотеть узнать, что с ним произошло, но Хитоми держалась по-прежнему отстраненно, как будто смотрела на все с противоположного берега.

– Думаю, мать знала его лучше меня. Когда он пришел к ней домой один, то обнял плачущую бабушку и сказал: «Пожалуйста, позвольте мне жить в этом доме».

Фудзисима говорил то же самое. В то время Токо поделилась своими впечатлениями о внуке с женщиной-следователем. «Он достаточно хорошо воспитан», – сказала она.

Рё выбрал семью Кидзима по собственному желанию. Возможно, это потому, что он быстро повзрослел, оказавшись в такой суровой среде. Ведь он был всего лишь семилетним мальчиком.

Конечно, Мондэн не мог не чувствовать, что за этим стоял кто-то взрослый. И это должен был быть человек, сильно отличающийся от типажа преступника, которого он воображал. Был в этом мире кто-то, кто рассказал мальчику о его будущем и отвел к резиденции Кидзимы, – в голове Мондэна уже определилось некоторое направление, оно начало формироваться, но линии были еще неопределенными и расплывчатыми.

– Ах, вот еще что! – воскликнула Хитоми, как будто только что вспомнила о чем-то, и достала из матерчатой сумки, стоявшей на скамейке, старую красную записную книжку. Протянула Мондэну открытку, лежавшую между страниц. – Это от него.

– Что, от Рё?

Открытка вся пожелтела, и было видно, что ее отправили очень давно. На

– Взгляните на обратную сторону.

Мондэн перевернул открытку, и его взгляду предстала тщательно нарисованная карандашом картинка. Это было хоть и не идеальное, но явно превосходившее способности ребенка изображение персика.

– Госпожа Найто, когда пришла эта открытка?

– Точно не помню, но года за два до того, как он вернулся…

– Подождите… так вы говорите, что открытка пришла тогда, когда он отсутствовал?

Мондэн был так взволнован, что его голос почти дрожал. Впервые свет пролился на три пустых года.

– Да, верно.

– Ведь это чрезвычайно важно. Ведь это показывает, что похищенный ребенок был в безопасности. Я никогда не слышал ни о чем подобном… Вы, конечно, сообщили в полицию, да?

Словно пытаясь успокоить Мондэна, Хитоми изобразила уголками рта тонкую улыбку.

– А зачем мне надо было сообщать? Они точно украли бы все улики. Может, они хорошо ведут себя на глазах репортеров, но с такими людьми, как мы, обращаются как с насекомыми. Кроме того, моя мать… мне сказали молчать.

– Значит, госпожа Токо тоже знала об этой открытке?

– Я показала ей. Она испугалась и сказала, что если полиция что-нибудь предпримет, то неизвестно, что случится с Рё.

– Может быть, и семье Кидзима тоже приходили открытки и письма?

– Нет, я не знаю. Я не слышала об этом, поэтому не могу сказать.

Почему она не могла сообщить об этом? Ведь это важная информация, которая могла бы повлиять на жизнь ее сына. Мондэна раздражало ее равнодушие, но, с другой стороны, она хранила открытку в своем блокноте, берегла всю жизнь.

Очень трудно было понять ее ощущение дистанции между собой и сыном. Хитоми Найто была крайне неуравновешенным человеком.

– Он знал, что я люблю персики.

Слушая слова Хитоми, Мондэн снова перевернул открытку и глянул на почтовый штемпель. Тот потускнел и расплылся, цифр уже не было видно, но можно было разглядеть картинку, похожую на веер и каменную стену.

Мондэн, не тратя много времени, нашел ответ. Ведь это достопримечательности Киото!

Переворачивая страницы, Рихо рассматривала фотографии в альбоме «Сцена-79». Глаза пощипывало от наворачивавшихся слез. По ее щекам пробежал жар волнения. Она поспешно вытерла слезы и перевела взгляд за окно.

На втором этаже здания, стоящего на противоположной стороне улицы, немного наискосок, находилось кафе «Аква». Место, где он сидел двадцать минут назад, сейчас занял мужчина средних лет. Кафе «Дантес», в котором устроилась Рихо, тоже было на втором этаже здания.

Шел второй год учебы в старшей школе. Приближался сезон дождей, но сердце Рихо было наполнено благодаря ее клубной работе.

Оказавшись в разных классах с Рё Найто, Рихо на некоторое время впала в депрессию, но все время помнила его распорядок дня. Каждую среду под конец занятий в школе к нему домой приходили руководители компании его деда, поэтому он от застенчивости убивал время в кафе «Аква» на торговой улице Мотомати. Обнаружив врожденный дар к слежке, Рихо искала подходящее место для наблюдения за ним. Все, что было связано с ним, не составляло ей никакого труда.

В кафе «Аква», за которым можно наблюдать из небольшого окна «Дантеса», все столики стояли вдоль окон. И к счастью, у Рё, как у постоянного посетителя, место было прямо у окна. «Дантес» – старая добрая кофейня, где собирались в основном пенсионеры. Там всегда было тихо, и подростку, который стал регулярно туда заходить, не составило труда занять место в маленьком эркере.

С тех пор это наблюдение по средам стало для Рихо целью ее жизни. Она никогда не уставала смотреть на его профиль, пока он тихо читал книги, попивая кофе, и улыбаться, представляя себе Рё Найто, о котором она, в сущности, ничего не знала. Когда класс разделили, ее чувства стали еще сильнее, и Рихо теперь превратилась в настоящего сталкера.

Она снова перевела глаза на альбом. Это был сборник фотографий из романтического фильма, вышедшего в прокат в прошлом месяце и ставшего хитом. История о человеке, который потерял свою девушку, умершую от лейкемии, когда он учился в колледже, и о том, как он делает новый шаг семнадцать лет спустя.

Когда подруги пригласили ее вместе посмотреть этот фильм, она стала отказываться – ей не по душе пришлась кратко пересказанная сюжетная линия «потерял возлюбленную из-за неизлечимой болезни», – но после просмотра плакала так сильно, что удивила подруг.

– Ты уж что-то слишком… Разревелась громче всех в кинотеатре.

Подруги над ней посмеялись, и все, что ей оставалось, это смущенно опустить голову. Эта история неожиданно для нее самой вызвала у нее такое сочувствие потому, что героиня, умершая от болезни, была ровесницей Рихо. И конечно, всю душу перевернула сцена, в которой голос на кассете напомнил герою о том, что произошло 17 лет назад, после чего он понял, что к нему вернулось чувство любви, которое он, казалось бы, навсегда потерял. В тот момент она оказалась жива и была рядом с ним. Когда она почувствовала это, на ум Рихо пришел Рё.

«Сцена-79», лежавшая сейчас на столе, была открыта на странице, где героиня фотографируется на память с главным героем в свадебном наряде. Ее мягкая улыбка в свадебном платье говорила о жестокой конечности всего сущего, и это наводило на мысль о том, что и Рё, присутствовавший в жизни Рихо как несколько эфемерный образ, может однажды внезапно исчезнуть.

Рихо взяла закладку с фотографиями исполнителей, лежавшую между страницами альбома. Эта закладка давала также право на приобретение билета на фильм со скидкой.

Рихо подумала, что снова сходит на этот фильм уже одна, но тут она посмотрела в окно и издала удивленный возглас. Пошел дождь. И надо же, чтобы именно в этот день она не взяла с собой складной зонтик.

На часах было уже шесть вечера. В это время года дни стояли длинные, но отец наверняка рассердится, если она останется здесь дольше. Рихо быстро положила книгу в сумку и взяла счет.

Когда она спустилась по узкой лестнице вниз и выглянула наружу, шел довольно сильный дождь. Большинство прохожих бежали по улице без зонтиков, прикрывая головы сумками.

Собравшись сделать шаг наружу и приготовившись промокнуть, Рихо заметила краем глаза знакомую фигуру. Отступив назад, к лестнице здания, она удивленно ойкнула, увидев человека, приближавшегося с востока. Это был Окуда, ее классный руководитель. Помятый костюм мышиного цвета, штаны, которые он подтягивал одной рукой, поблескивавшая нейлоновая сумка через плечо… Чем больше деталей она замечала, тем сильнее росло в ней ощущение опасности.

Около двух недель назад стало известно, что нескольких учеников старшего класса исключили из школы –

Придирчивый Окуда пользовался у школьников очень плохой репутацией. Особенно его опасались девушки, до которых он вроде бы часто без нужды дотрагивался. Однажды он также внезапно обнял Рихо, и, хотя она попыталась обратить это в шутку, весь остаток дня чувствовала себя неприятно.

Окуда, шедший под низко опущенным зонтиком, вероятно, еще ее не заметил. Однако по какой-то причине он вдруг сошел с тротуара на противоположной стороне и стал переходить брусчатую мостовую, приближаясь к зданию, где находился «Дантес».

Рихо проклинала свою невезучесть. Казалось, Окуда обладал собачьим чутьем, позволявшим ему вынюхивать учеников. Теперь, если он приподнимет зонтик и посмотрит в сторону лестницы, все кончено. Вернуться обратно в кафе? Но если Окуда как раз и идет в «Дантес», это будет полный тупик. Наверное, лучше просто выйти на улицу и убежать отсюда, положившись на удачу.

Враг приближался, колыхаясь своим шарообразным телом. Ткань штанов вокруг бедер готова была треснуть под давлением… Он уже приблизился настолько, что Рихо это отчетливо видела. Она пыталась заставить себя убежать, но ее словно парализовало, и Рихо не могла пошевелиться. Если он заметит, что она пытается от него ускользнуть, то не обойтись без нотаций, и от этого может стать еще хуже. От тротуара ее отделял всего один шаг, но эти двадцать сантиметров казались ей бесконечным расстоянием.

Блестящий темно-синий зонтик появился из слепой зоны, и в ту секунду, когда он пролетел перед ней, Рихо внезапно схватили за руку. И в следующий момент они шли под этим зонтиком, как будто так было с самого начала.

– Поворачиваем налево.

В замешательстве Рихо подняла глаза на человека рядом с собой – и увидела спокойное лицо Рё Найто.

– Каким образом…

Чуть больше двадцати минут назад он был в школьной форме, а сейчас появился перед Рихо в черной рубашке поло и узких джинсах. В такой одежде он выглядел как студент университета.

– На следующем перекрестке снова повернем налево, и все будет в порядке.

Услышав это, Рихо поняла, что Рё заметил Окуду. Он моментально подскочил и спас ее из затруднительного положения. Спасательная операция была настолько виртуозной, что у нее даже не нашлось слов благодарности.

Они шли вдвоем под руку. Когда ее держал так Окуда, Рихо мутило от омерзения, но сейчас она почувствовала радостное волнение. Чтобы выразить свои чувства, слегка сжала поддерживающую ее руку.

– Спасибо.

– Прости, что появился так внезапно, – тихо извинился Рё.

– О чем ты говоришь! Ты меня действительно спас. У меня даже зонтика не было… Найто-кун, ты бог.

– Бог в джинсах – это забавно…

Идти вдвоем под одним зонтиком было немного неловко. Но благодаря возникшему между ними физическому контакту, пусть они соприкасались только руками, Рихо чувствовала его тепло. Ее сердце билось все громче с каждым шагом.

Она не знала, куда они направляются, и поэтому не могла определить, надолго ли сохранится между ними эта дистанция. Как только исчезла исходившая от Окуды угроза, требовавшая немедленных действий, стало непонятно, что они должны делать дальше – и спасенная, и спаситель.

Рихо боялась, что вот сейчас Рё отпустит ее руку, скажет «пока» и уйдет. Ей просто хотелось погулять так еще немного. Думая так, она искала, о чем бы заговорить, чтобы заполнить тишину, но в голову лезли только какие-то банальные фразы.

– У тебя, вижу, нет зонтика, да?

– А, да…

– Ну ладно. Тогда пойдем ко мне домой, там возьмешь.

Услышав «ну ладно», она забеспокоилась, но тут же испытала облегчение от того, что он нашел повод побыть вместе.

На мгновение она подумала, что по правилам вежливости надо было бы отказаться, но ей не хотелось этого делать.

– Я буду у тебя в долгу, – пошутила Рихо и тихо, чтобы Рё не заметил, вздохнула.

Она чувствовала, что происходит нечто важное, но у нее появился наивный вопрос. Почему Рё оказался перед кафе, хотя по всему должен быть дома?

Несмотря на то что такого не могло произойти, Рихо чувствовала себя так, будто она была на экране.

Из ситуации «впереди дождь, сзади учитель»[26] ее спас человек, который ей нравился. И так, под одним зонтиком и держась за руки, они добрались до особняка, стоящего на лужайке посреди сада…

Слишком уж удачно все сложилось.

Сидя на старинном стуле, Рихо все еще находилась под радостным впечатлением от того, что произошло с ней за последние десять минут.

– Вот тут я и живу. – Рё, сидевший перед холстом тридцатого размера, извиняющимся взглядом обвел комнату.

По его словам, особняк был трехэтажный, с гаражом на первом этаже, а эта комната площадью в двенадцать татами служила только мастерской. Кроме этого, у него была еще своя комната, а две другие стояли пустыми.

– Мне кажется, здесь вполне достаточно места, – сказала Рихо с тихой улыбкой.

Это был весьма солидный дом, достойный называться усадьбой. Если подняться по узким каменным ступеням рядом с гаражом и открыть белые железные ворота, дальше расстилался аккуратно ухоженный газон. За мокрой от дождя лужайкой была клумба с яркими гортензиями и колокольчиками. Возле большого окна в гостиной росли толстые деревья с густыми зелеными кронами. Рихо почувствовала смущение еще до того, как вошла внутрь.

Прихожая была вымощена дорогим на вид камнем и была настолько просторной, что в ней можно было жить. Рё крикнул, что он уже дома, и на его голос к ним по лестнице спустилась пожилая женщина, одетая не по-домашнему, – в элегантной бежевой блузке и с тщательно сделанным макияжем. На середине лестницы она заметила Рихо и грациозно приложила руку к груди, показывая этим жестом любезное удивление.

– Бабушка, – шепнул Рё на ухо Рихо.

Та поспешно поклонилась.

Токо Кидзима, держась за перила, легко спустилась вниз.

– Вы друзья? – спросила она бодрым голосом.

– Извините за беспокойство… Очень приятно познакомиться. Меня зовут Цутия.

– А, ты Цутия, Рихо Цутия!

Удивленная тем, что она знает ее имя, Рихо снова торопливо поклонилась.

– Подожди. Ты ведь любишь сладкое?

Прежде чем Токо услышала ответ Рихо, она направилась к большой гостиной. В глубине за ней была видна столовая с кухней из нержавеющей стали.

– Бабушка знает мое имя? – удивленно спросила Рихо.

– Ну да, – неловко пробормотал Рё. Он снял обувь и протянул Рихо тапочки.

В мастерскую они пришли не потому, что Рихо об этом попросила. Он сам ее туда привел. Ей хотелось увидеть комнату Рё, но ее, дочь арт-дилера, гораздо больше интересовали картины.

В мастерской стояли два мольберта

– Это пищевая пленка? – указала на нее Рихо.

– Так краска дольше не сохнет, – застенчиво улыбнулся Рё.

Было любопытно видеть, что Рё экономит деньги, хотя у него было такое великолепное ателье. Но у него были и старые деревянные палитры – кажется, из вишневого дерева.

С правой стороны от входа всю стену занимали книжные полки, заставленные книгами по искусству. Рихо заметила «Луну и грош» Сомерсета Моэма – один из своих любимых романов. Помимо книг по живописи здесь было много работ по философии и музыке, а в задней части комнаты стояла стереофоническая система с дорогими на вид колонками. Еще в мастерской было четыре произвольно расставленных стула с разными спинками, и в целом она производила впечатление простора и уединенности одновременно.

– Что это рядом с холстом? Подсветка? – Рихо никогда раньше не видела такого устройства – объединенные в прямоугольник люминесцентные трубки на деревянной подставке.

– А, это я сам сделал. Шторы обычно закрыты, поэтому я включаю его, если нужно дать больше света на модель.

– Ты сам сделал? Вот здорово!

– Я мало выхожу на улицу, так что свободного времени у меня хватает.

Рихо представила, как Рё работает над своим творением в одиночестве в пустом пространстве, и почувствовала, что между ними все-таки есть определенная дистанция.

Теперь, когда она побывала в его доме, Рё стал выглядеть в ее глазах еще загадочнее.

– Я спрашивала тебя, еще когда мы встретились в первый раз, почему ты не хочешь пойти в художественную школу или университет искусств?

Рихо думала, что с таким талантом и такими возможностями для творческой работы он, наверное, смог бы достичь вершин в искусстве. Однако Рё никогда не говорил ей о своей дальнейшей карьере.

Он на некоторое время опустил глаза, подбирая нужные слова, но когда снова взглянул на нее, то заговорил на удивление твердым голосом:

– Потому что это реализм.

Услышав это, Рихо некоторое время не могла собраться с ответом.

Что это значит? Что такому нигде профессионально не учат? Нет, Рё, наверное, имеет в виду не внешнюю сторону, он смотрит гораздо глубже. Судя по тону, которым он сейчас говорил, и по потрясающей точности его рисунка можно было понять, что реализм занимает все его мысли.

И правда, стоявший перед ней речной пейзаж на холсте тридцатого размера создавал поразительное ощущение реальности. Потоки воды, разделяясь и сливаясь вновь, огибали лежащие в беспорядке камни. Яркие солнечные лучи отражались в зеленой траве, растущей вокруг, а белые брызги воды прекрасно передавали ощущение быстрого течения.

– Какая красивая речка, – сказала Рихо.

– Это родник, – поправил Рё, оглянувшись на холст.

– Родник?

– Да. Я хотел передать силу воды.

Рихо захотелось увидеть место, где он это нарисовал, и она уже собиралась об этом спросить, но как раз в тот момент в дверь постучали. Рё быстро встал и пошел открыть дверь. Токо вошла в мастерскую с большим подносом.

– Извините, что прерываю вашу беседу, – сказала она.

Рё взял у нее поднос и поставил его на ближайший верстак с колесиками.

Рихо было очень приятно в этом доме, но она сообразила, что настало время ужина. Она встала со словами: «Извините, что побеспокоила вас так поздно».

– Всё в порядке, вовсе нет. Может быть, поужинаешь с нами? А то нам с Рё вдвоем скучно.

Рихо помотала головой, как отряхивающаяся собака, показывая, что она не может проявить такую невоспитанность.

Она не могла даже представить, что скажет ей отец, человек эпохи Сёва, если узнает, что она ужинала в доме знакомого мужчины.

Рихо придвинула ближайший стул и предложила Токо сесть.

– Нет, нет, я уже ухожу.

Токо заколебалась и осталась стоять возле двери, поэтому и Рихо не стала садиться и стоя скрестила руки перед собой.

– Твой отец управляет художественной галереей в Токио, верно?

– Управляет галереей – это громко сказано. Удивительно, что маленькая галерея в Синдзюку еще не обанкротилась.

Токо прикрыла рот рукой и весело рассмеялась ответу Рихо.

– Рё мало рассказывает о школе, но о тебе он говорит часто.

– Да что вы, правда?

– Да. И он ведь не раз бывал в галерее «Вакаба».

Рихо с удивлением посмотрела на Рё, а тот отвел взгляд и оперся на стоявший между ними верстак.

– Ты правда приходил?

– Да, несколько раз.

– Следующий раз, когда зайдешь, позови меня!

Голос Рихо помимо ее воли стал громче – она не могла справиться с переполнившими ее сердце радостью и одновременным сожалением из-за несостоявшейся встречи в галерее.

– Я думаю, что твоему отцу не понравилось бы, что к его дочери пришел знакомый мужчина.

– Вовсе нет! С тех пор, как увидел твою картину, он все время хотел с тобой встретиться. Сказал, что ты чрезвычайно талантлив.

И правда, ее отец, Кэйсукэ, любивший реализм, увидев рисунок лестницы на башне порта Иокогама, сразу сказал, что у художника острый глаз. «Этот мальчик сможет рисовать все что угодно: людей, пейзажи, натюрморты», – не сдерживаясь, похвалил он картинку.

– Тогда в следующий раз попроси Рихо показать тебе галерею.

– Я с удовольствием… Приходите вместе с бабушкой, если она не против.

– О, я буду рада. Рё ведь не очень общительный, правда? Поэтому я волнуюсь, все ли хорошо у него в школе.

– Не волнуйтесь. В школе к Рё все относятся с уважением.

Рихо покосилась на него. Ей показалось, что ее слова не вызвали у него возражения. Она всегда хотела сказать ему об этом, но до сегодняшнего дня ей не хватало смелости.

Рихо повернулась к Токо, чтобы он не заметил, как она взволнована.

– Пожалуйста, не торопись, не отказывайся от ужина. Если ты боишься, что уже поздно, давай я сама позвоню твоему папе. – Токо взяла поднос у внука, многозначительно взглянула на него и ушла.

– Она так тебя любит!

– Ну, я же ее внук.

Рихо узнала чайный сервиз «Веджвуд», потому что у них в галерее использовали такой же, когда приходили важные посетители. На круглой синей тарелке лежало несколько видов дорогого печенья, особенно красиво выглядело печенье с апельсиновым джемом.

За чаем Рихо, отвечая на вопросы, рассказала, что планирует изучать историю западного искусства в университете. Они с удовольствием говорили обо всем – от приемов грунтования холста до реставрации картин. Конечно, они не смеялись в голос, но было

– Можно это посмотреть? – Рихо взяла альбом для рисования, который лежал на полке под верстаком.

– Я рисовал это очень давно. Довольно слабые картинки.

Вытерев руки носовым платком, который она достала из сумки, Рихо открыла альбом.

Как и сказал Рё, в карандашных рисунках еще чувствовалась некоторая незрелость. Рихо, медленно просматривая каждый, подумала, что он рисовал это, когда учился в начальной школе.

– А это что? – Она показала Рё изображение какой-то машины, похожей на чемодан со скругленными углами.

– Сушилка для футонов. Это старая модель эпохи Сёва; думаю, таких больше не продают.

– Хм, а у нас дома, кажется, нет сушилки для футонов…

Картинки в альбоме никак не были связаны друг с другом. Персик, заснеженный пляж, парк… Казалось, Рё просто фиксировал то, что видит, вместо фотографии.

Продолжая листать альбом, Рихо остановилась на пейзаже с рисовыми террасами. Это напомнило ей один фильм, а именно сцену, в которой юноша на мотоцикле с девушкой на заднем сиденье едет по сельской дороге на фоне красивых зеленых рисовых террас. Хотя эта сцена длилась всего несколько секунд, в памяти осталось ощущение безграничного счастья, охватившего этих двух людей.

Вспомнившая это чувство Рихо заметила, что Рё читает книгу с комментариями к произведениям Вермеера. Челка, которую он подстриг, когда пошел в старшую школу, теперь была такой же длинной, как и тогда, когда они впервые встретились, и Рихо с нежностью смотрела на его глаза, спрятавшиеся за ней.

Будут ли они видеться друг с другом после окончания учебы?

Рихо, которой стало очень грустно от воспоминания о том фильме, попыталась что-то сделать, но было уже поздно. К глазам подступили слёзы. Она изо всех сил старалась это скрыть, но он заметил, как она вытирает глаза пальцами правой руки.

– Эй, ты в порядке?

– Извини. Я просто кое-что вспомнила…

Чтобы скрыть смущение, Рихо обмахнула глаза рукой, как веером, и глубоко вздохнула. Затем закрыла альбом для рисования, чтобы не испортить рисунки. Надо было что-то сказать, чтобы преодолеть возникшую неловкость.

– Послушай, ты не хотел бы что-нибудь нарисовать для нашей галереи?

От этого неожиданного предложения на лице Рё появилось растерянное выражение.

– Я ведь просто любитель.

– Я точно знаю, что ты станешь художником.

– Не уверен.

– Галерея «Вакаба» – твой первый заказчик, поэтому, пожалуйста, не отказывайся. Устроим аукцион.

Рё, казалось, на мгновение задумался, а затем, расслабившись, легко принял предложение, сказав:

– Хорошо. У меня тоже есть к тебе просьба.

Рихо склонила голову набок, думая, что бы это могло быть. В это время Рё направился к стереосистеме в задней части комнаты. Он открыл коробку с альбомом и вставил компакт-диск в проигрыватель. Как только из динамиков, стоящих по обе стороны, раздались высокие ноты фортепиано, Рихо тут же вспомнила название мелодии.

Longing/LoveДжорджа Уинстона.

Эту вещь она слушала на своем плеере, когда встретила его на лестнице в башне порта Иокогама. Когда они прощались, Рё спросил ее, что она слушает, и Рихо ответила: «Джорджа Уинстона». Но почему…

– На самом деле я тоже всегда любил это слушать.

Она ясно помнила, как в тот момент глаза Рё расширились и как он улыбнулся, услышав ответ Рихо. Было радостно осознавать, что их, учеников средней школы 90-х, соединило имя Джорджа Уинстона, ведь вероятность такого совпадения была ничтожна.

Рихо поняла, что это судьба, и ей сделалось так радостно, что она едва не заплакала, на сей раз от счастья. И к тому же Токо ведь сказала, что Рё рассказывал о ней дома и даже приходил в галерею. При всей своей осторожности Рихо не могла удержаться от мысли, что ей есть на что надеяться. Может быть, он не случайно оказался возле «Дантеса»…

Longing/Love… Взволнованная Рихо посмотрела в глаза Рё, стоявшего в глубине комнаты. В тихой мастерской их обоих окутала прекрасная фортепианная мелодия.

– Это означает признание? – спросила Рихо, полагаясь на свой женский инстинкт.

Он медленно приближался к ней из глубины комнаты. Сердце Рихо билось почти на пределе. Она собралась с силами и с трудом встала на ноги, которые дрожали от волнения.

Рё остановился перед ней, держа в руках футляр от компакт-диска, и посмотрел прямо в глаза Рихо.

– Хочешь, будем вместе учиться играть на фортепиано?

Глава 4

Преследование

Ежемесячник «Бидзюцу Цусин» / декабрь 1994 года / колонка Тору Мотидзуки «Далеко впереди»

Не опасаясь непонимания, я хочу сказать, что искусство – это интерпретация. Эссенция истин этого мира, прошедшая через разум и тело художника. Когда она превращается в произведение, универсальность, современность, эмоции и осознанность его кристаллизуются и обращаются к сердцам зрителей.

Другими словами, до недавнего времени я считал, что эссенция не может считаться искусством. Однако три года назад, когда встретил одного художника, это поверхностное представление было опровергнуто.

Реалистическая живопись, изображающая объекты такими, какие они есть на самом деле, лишилась своего практического применения с распространением фотографии, а в послевоенной Японии своего пика достигло абстрактное искусство. Неудивительно, что в мире, где артистизм художника видят в том, как он что-то ломает, нормальное изображение предметов считают просто техникой, лишенной глубины.

Возможно, это прозвучит самонадеянно, но причина, по которой я начал собирать эту коллекцию, кроется в намерении поддержать начинающих отечественных художников. Меня всегда интересовал абстракционизм, и, как многие, я на какое-то время посвятил себя коллекционированию концептуального искусства. Честно говоря, реализму здесь не было места. Нет, я могу даже сказать, что он не признавался мною как жанр.

Однако три года назад понадобилось написать мой портрет – это было нужно для одного из направлений моего бизнеса; тогда и произошла вышеупомянутая встреча. Сначала я нанял профессионального художника, но был разочарован, когда готовая работа оказалась намного красивее оригинала. Позже я узнал, что самая распространенная проблема с портретами заключается в том, что клиенты остаются недовольны своими изображениями, потому что они не похожи на их идеализированное представление о своем образе, то есть о собственном лице, как бы претерпевшем целый ряд пластических операций.

Как художник, он, должно быть, учел это и принял меры предосторожности, но мне картина показалась не более чем неприкрытой лестью. Хотя я забрал у него портрет, я чувствовал себя подавленным, думая, что он навсегда останется на стене в компании. Поэтому я посоветовался с господином К. из галереи «Р.» на Гиндзе, с которым был знаком некоторое время. Тогда он сказал мне, что знает одного малоизвестного, но интересного художника, и познакомил с господином Н.

Господин Н. окончил художественную школу в Токио в середине 1980-х, но, насколько я помню, он не

Что меня удивило, так это то, что он с самого начала сказал: «Пожалуйста, уделите позированию как можно больше времени». Предыдущий художник-портретист сделал несколько фотографий и нарисовал портрет на их основе, но господин Н. хотел «рисовать как следует, глядя в лицо».

Я сам основал свою компанию, поэтому приветствовал такое отношение к делу. По этой причине я с готовностью принял предложение, но уже через месяц начал жалеть о своем опрометчивом решении. Художник приходил в офис по крайней мере два раза в неделю в течение шести месяцев и рисовал меня. Господин Н. не понимал, как организовано время бизнесменов, и, даже не пытаясь это понять, полностью погрузился в свое творчество.

Я думаю, что все работающие люди понимают, что, если вы работаете, бывают моменты, когда вы заняты. Я пытался заставить себя скорректировать график, думая, что мой корабль взяли на абордаж, но господин Н. только спокойно повторял: «Пожалуйста, не двигайтесь, иначе портрет не получится».

Сколько раз доходило до того, что между нами начинали проскакивать искры! Однако, с другой стороны, мне нравилась его откровенная манера общаться. Окружающие президента компании люди не показывают своих истинных чувств, и он иногда чувствует себя в изоляции, однако у этого молодого художника вместо приятных бесед был серьезный подход. Впервые за долгое время я почувствовал, что кто-то говорит со мной открыто, и был счастлив.

Я не нашел слов, когда увидел законченный портрет шесть месяцев спустя. Не только контуры и детали лица, но сама атмосфера говорила, что это Тору Мотидзуки. Это выходило за рамки простого сходства и вызвало у меня потрясение, не похожее ни на что, когда-либо испытанное мной при просмотре картин. Я чувствовал себя так, словно вижу перед собой другого человека – и при этом часть моей души, отраженной на холсте.

Я был тронут и искренне поблагодарил его. Впервые на лице господина Н. появилась улыбка.

– Тяжесть упала с моих плеч, – сказал он.

Вполне естественно, что, увидев такую замечательную работу, я, как собиратель, задумался о коллекционировании его произведений.

Примерно через полгода большой проект, над которым я работал, подошел к концу, и я снова обратился в галерею «Р.» на Гиндзе.

– Я бы хотел купить все работы господина Н., которые у вас есть.

– Он уже перестал быть художником, – ответил господин К.

От неожиданности я лишился дара речи. Что за ерунда! Зачем такому талантливому молодому человеку отказываться от своего творческого дара? Однако, сколько бы я ни спрашивал его о причинах, господин К. лишь повторял то, что уже сказал.

Я был в депрессии, и какое-то время мне даже не хотелось смотреть на картины.

Затем, примерно год назад, я услышал от друга удивительную историю.

Мой друг, который живет в Киото и с которым я работаю в одной сфере, также коллекционирует произведения искусства. Мы с ним регулярно обедаем, и как-то он рассказал мне, что попросил одного художника нарисовать свой кабинет в английском стиле. Это действительно замечательное место, и мне нравится проводить там время, куря сигары и разговаривая с другом.

Я уверен, что вы уже догадались. Его знакомый, художник-керамист, познакомил его с господином Н.

Господин Н. прожил в его особняке около месяца и примерно два месяца спустя завершил работу, вернувшись в свой дом, находящийся по соседству.

Увидев фотографию законченной картины, я потерял дар речи. Отлично переданная красота красного дерева, которое со временем манит все сильнее, приглашая зрителя в тихий мир роскоши. Это была прекрасная работа подлинного художника.

Конечно, я спросил, где можно найти господина Н. Однако ни друг, ни керамист не смогли с ним связаться. Говорили, что он исчез из своего дома.

Это было уже какой-то загадкой.

Кто такой этот гениальный странствующий художник, господин Н.?

Мне очень хочется узнать, кто он на самом деле, но я ни в коем случае не хочу побеспокоить тонко организованную личность чувствительного художника.

Я уверен, что он продолжит писать. Интересно, каким он станет, когда закончит свое долгое путешествие и вернется к творчеству… Не преувеличивая, я думаю, что этот человек мог бы оказать большое влияние на мир японской живописи. Где он сейчас путешествует, что рисует?

Желаю ему накопить еще больший опыт и стать уникальным художником.

С надеждой на новую встречу кладу ручку.

Ступив на лестницу у входа в ресторан, Мондэн почувствовал, что холодный ветер, продувавший ночной Токио, немного ослаб.

Он поднялся на второй этаж и нашел табличку с названием заведения, висевшую справа от льняной занавески бежевого цвета. Отдышавшись, взялся за ручку раздвижной двери.

Здесь была пара столиков и несколько мест у стойки. Комната, отделанная светлым деревом, производила впечатление чистоты. Хотя было около шести часов вечера, посетителей не было.

Из-за стойки навстречу ему вышел мужчина в белом фартуке.

– Вы господин Мондэн? – спросил он с приятной улыбкой.

Когда Мондэн поприветствовал его, мужчина, представившийся владельцем заведения, пригласил его пройти за собой. В кремовой стене в глубине помещения была потайная дверь, и владелец привычным движением руки открыл ее.

Комната по другую сторону двери представляла собой пространство размером примерно в четыре татами, с низким потолком. Из мебели там был только стол со стульями. Все убранство составляли ваза и свиток на стене.

– А, заходите, заходите, – приветствовал Мондэна высокий стройный мужчина, вставший со стула при его появлении.

После того как хозяин закрыл дверь и ушел, они обменялись визитками и сели. На визитке мужчины было написано: «Гиндза, Галерея “Рокка”, Сакуносукэ Киси».

– Спасибо, что уделили мне время, – почтительно поклонился Мондэн.

Сакуносукэ замахал рукой и засмеялся.

– Нет-нет, я сегодня совершенно свободен. День святого Валентина…

Мягкий кансайский диалект Сакуносукэ, уроженца Кобе, успокаивающе подействовал на Мондэна. Он и забыл, что сегодня День святого Валентина, поскольку давно уже не имел повода его отмечать. Направляясь сюда, он предполагал, что начало разговора с прошедшим огонь и воду семидесятилетним арт-дилером будет более формальным, и теперь почувствовал себя свободнее.

– Извините, – раздался голос из-за двери, и вошел хозяин с подносом.

– Сегодня здесь выходной, но я попросил хозяина специально поработать, чтобы встретиться с вами.

– А, вот как… Извините за беспокойство!

Мондэн в знак благодарности склонил голову, но владелец сказал: «Нет, нет ничего страшного, господин Киси уже больше тридцати лет наш постоянный посетитель».

Он поставил перед гостями тарелки с закусками – маринованные огурцы, роллы

– Господин Мондэн, как насчет сакэ?

– С удовольствием.

– Вот и хорошо. Сначала холодного сакэ и немного сираяки[27], пожалуйста.

Хозяин, как будто знал заранее, поставил на стол изящный бело-розовый фарфоровый графинчик сакэ и рюмочки тёко и, пожелав приятно провести время, скрылся за раздвижной дверью.

– Хорошо, начнем с сакэ.

Сакуносукэ налил Мондэну, он ответил тем же, и они пригубили напиток. У него был благородный аромат, щекочущий в носу, и отличный вкус. Сразу было понятно, что сакэ приготовлено из тщательно отшлифованного риса.

Сакуносукэ арендовал всю закусочную и позаботился о том, чтобы на столе было сакэ… Это заметно превосходило ожидания Мондэна.

– Извините, что послал вам письмо с неожиданной просьбой.

– Ну, это весьма интересная тема. Я бы даже сказал, захватывающая.

Глядя, как Сакуносукэ поглаживает свою белую бороду, Мондэн вспомнил содержание написанного им письма.

Разговор с Сакуносукэ Киси был необходим, чтобы выйти на Такахико Номото. Репортер не может сделать ничего глупее, чем обратиться к человеку с вопросами без предварительной подготовки и настроить его против себя. Первая встреча – это шанс, который предоставляется только один раз.

Через несколько дней после возвращения с Кюсю Мондэн получил электронное письмо от Кейко Исоямы из «Хёго симпо», в котором говорилось, что Сакуносукэ, возможно, скоро уйдет на пенсию. Примерно в то же время пришел PDF-файл от Кея Матаёси, художника-реалиста, который показывал ему музей «Токи» в Тибе. Это была опубликованная в журнале «Бидзюцу цусин» (закрыт в 2008 году) колонка коллекционера картин по имени Тору Мотидзуки, президента инвестиционной компании. В ней упоминался художник, которым, как можно было предположить, был Такахико Номото.

Почувствовав поток информации, Мондэн тут же подошел к компьютеру и начал писать письмо.

Прежде всего он честно сообщил, что готовит материал об одновременном похищении двух детей в Канагаве, а также максимально подробно рассказал обо всем, что выяснил до сих пор. Кроме того, он обратился к уходящему в отставку Сакуносукэ с просьбой показать ему картины Такахико Номото и, не вдаваясь в подробности о колонке Тору Мотидзуки и открытке, которая была у Хитоми Найто, сообщил, что хотел бы обязательно показать ему кое-что. Теперь мяч был на стороне Сакуносукэ.

Для надежности Мондэн передал ему аккуратно написанное авторучкой письмо через Исояму, которой тот доверял. Мондэн думал, что, если это не сработает, ему придется сдаться, но вскоре получил сообщение на адрес электронной почты, указанный на визитной карточке, которую приложил к письму.

Мондэн глотнул холодного сакэ и взял кусочек маринованного огурца. Приготовленный с имбирем, он имел очень приятный освежающий вкус.

– Ну, этот еженедельник под названием «Фридом» – полное безобразие. Они напечатали фотографию художника, который не хочет, чтобы его знали в лицо, и даже написали о том, что с ним случилось в детстве.

Мондэн, который не взялся бы снова за расследование, если б не эта статья в еженедельнике, осторожно согласился.

Съев ролл с даси, Сакуносукэ удовлетворенно кивнул, сказав: «Да, это вкусно», и Мондэн разыграл первую карту:

– Прочитайте это, пожалуйста.

Он вытащил из сумки папку и протянул ему лист бумаги формата А4. Сакуносукэ надел очки для чтения, висевшие на внешнем кармане куртки, и молча прочитал текст.

– Удивительно, как вам удалось найти эту колонку в таком второстепенном журнале… Сразу видно, профессионал.

– Правильно ли я понимаю, что упомянутая здесь галерея «Р.» – это «Рокка», а «господин К.» – это господин Киси?

– Все точно. Скажу больше того: «господин Н.» – это Такахико Номото.

Мондэн не ожидал, что он признает это так легко, но это было только начало, главное предстояло впереди.

– Во второй части колонки сказано, что господин Номото нарисовал кабинет в доме в Киото; вы знали об этом?

– Кабинет в Киото… Я толком не помню.

Основываясь на своем опыте, Мондэн понял, что Сакуносукэ хитрит, наблюдая за действиями противника. Беспокоиться надо, когда интервьюируемый говорит без запинки.

– Я думаю, что кабинет в Киото, упомянутый в статье, был написан примерно в девяносто втором году. Вы были в Киото в это время?

– Нет… я не помню.

– Он окончил университет в Токио, преподавал в подготовительной художественной школе в Токио и поддерживал контакты с токийской галереей, а именно с «Рокка». Всё только в Токио. Может быть, он родился в Киото?

– Нет, он родом из Токио.

– Но господин Мотидзуки написал в своей колонке: «Господин Н. прожил в особняке около месяца и примерно два месяца спустя, завершив работу, вернулся в свой дом, находившийся по соседству». Получается, что он жил в Киото.

Сакуносукэ не ответил на этот вопрос, вместо этого ломая палочками мандзю на небольшие кусочки.

– Это из гречневой муки. Очень вкусно.

Мондэн съел гречневый мандзю, как советовал собеседник. Тесто было нежное и приятно пахло гречкой.

– Действительно вкусно.

После того как они не торопясь налили друг другу сакэ, Сакуносукэ продолжил:

– Вы написали в письме, что встречались с Хитоми Найто.

Из этих слов Мондэн заключил, что он увидел в этом связь с журнальной колонкой.

– Я прошу вас посмотреть сюда. – Мондэн постучал по экрану своего смартфона и открыл фотографию открытки, которую ему показала Хитоми. – Здесь изображен персик. Это нарисовал Рё Найто, когда был ребенком.

Сакуносукэ приблизил лицо к смартфону и издал удивленный возглас. Похоже, он не знал об этой открытке.

– Что это?.. А на лицевой стороне указано имя Рё? Как отправителя?

– Нет, лицевая сторона вот… смотрите. – Мондэн нашел фотографию лицевой стороны открытки и протянул смартфон Сакуносукэ.

– Имя отправителя… не указано. А адрес написан взрослым почерком.

– Да. Госпожа Хитоми уверена, что это открытка от ее сына, потому что она очень любит персики, а еще судит по тому, как нарисована картинка. Господин Киси, вы угадываете в этом рисунке руку Осаму Кисараги?

– Честно, ничего не могу сказать.

– На самом деле в этой открытке меня больше всего заинтересовал штемпель места отправления с пейзажем.

– Штемпель с пейзажем?

– Да. Взгляните на красный штемпель, которым погашена марка. На нем угадываются изображения каменной стены замка и веера.

– А, вот здесь?

– Это символы Киото.

Сакуносукэ вернул смартфон Мондэну, взял в руки тёко и слегка вздохнул.

– Хитоми получила эту открытку примерно в девяносто втором году. В том же году Такахико Номото нарисовал кабинет в Киото. Это означает, что художник и мальчик, пропавшие одновременно в Токио и Иокогаме, в одно и то же время находились в Киото.

Не говоря ни слова, Сакуносукэ разлил сакэ из графинчика по тёко. Мондэн почувствовал, что наступает решающий момент, и собрался с силами.

– Я не очень понимаю этого человека по имени Такахико Номото. Все, кто его знал, хвалят его талант. Однако он не признавал себя

Сакуносукэ, улыбаясь, положил в рот кусочек утки с луком и ничего не ответил на вопрос Мондэна.

– Когда мне рассказывали о Номото, я очень захотел увидеть его работы своими глазами. Это просто любопытство, никак не связанное с расследованием.

Положив правую руку на лоб, Сакуносукэ нахмурил брови.

– Где сейчас господин Номото? Вы точно не поддерживаете с ним контактов?

– Что-то я многовато выпил…

Похоже, он подбирал правильные слова, поэтому Мондэн, сделав глоток сакэ, терпеливо ждал ответа. Тяжело вздохнув, Сакуносукэ посмотрел в глаза репортеру, сидевшему напротив.

– Это точно не в связи с инцидентом?

Мондэн кивнул, не отводя взгляда:

– Никаких вопросов не будет.

– Хорошо, – сказал Сакуносукэ и встал. Он открыл раздвижную дверь и крикнул хозяину: – Сираяки перенесем на следующий раз.

Мондэн шел по улицам Канды, следуя за Сакуносукэ, который предложил немного пройтись пешком, чтобы протрезветь.

– Мне захотелось съесть немного собы.

– Той, что готовят только с солью?

– Да. С крупной солью. Она хорошо пошла бы с остатками сакэ.

День был холодный, поэтому на Сакуносукэ был пуховик. Контраст между его объемной одеждой и стройной фигурой делал его похожим на журавля.

Через семь-восемь минут они подошли к старому офисному зданию. Здесь располагались конторы налогового консультанта, иллюстраторской компании и других подобных предприятий. «Рокка» занимала первый этаж здания, тут были ее склады. От Гиндзы до Канды примерно десять минут езды на машине. Это не в шаговой доступности, и атмосфера в этих районах совсем разная.

Спускаясь по тускло освещенной лестнице к подвальному этажу, они увидели четыре двери, выходящие в крытый линолеумом коридор. Простые синие двери были расположены парами, друг напротив друга. Сакуносукэ быстро прошел вперед, открыл дальнюю дверь справа и нажал выключатель.

Люминесцентные лампы замигали с легким металлическим звуком и мгновенно осветили комнату.

Мондэн отступил на полшага назад, потрясенный зрелищем, развернувшимся перед ним. Картины маслом разных размеров были развешаны на трех стенах – в центре, слева и справа. Такое количество работ впечатляло, тем более что комната была маленькой, как боксерский ринг.

Большинство из двенадцати картин, по четыре на каждой стене, были пейзажами. Мондэн отступил назад. Все эти работы были полны реализма. На любой выставке можно увидеть картины, которые придутся вам по вкусу, но здесь почти все произведения производили ошеломляющее впечатление ощущением реальности, создавая странную атмосферу, в которой все изображенное находилось в фокусе. Бросалась в глаза четкость контуров, которые, казалось, были нарисованы на плоскости, но выглядели трехмерными.

– Как это необычно…

– Это настоящее чудо реализма. Картина отпечатывается в памяти в тот момент, когда вы ее увидели, правда ведь?

Как и говорил Сакуносукэ, картины Такахико Номото были наполнены ярким светом, увидев который один раз, было невозможно забыть. Это не та оригинальность манеры, которой добиваются, искажая форму предметов; напротив, здесь оригинальность состояла в сверхточной передаче того, что существует. У Мондэна сложилось впечатление, что сила изображаемого объекта была здесь умножена на силу художника.

Ему пришла в голову мысль, что он готов был бы платить деньги за возможность увидеть всего лишь эти двенадцать картин в скромном помещении склада. Жаль, что они были скрыты тут, ибо несли мощный заряд настоящего мастерства. Как говорил Кэй Матаёси, Номото создал работы, которые должны быть выставлены в престижных выставочных залах, таких как музей «Токи».

– И они здесь уже несколько десятилетий? – В словах Мондэна прозвучало сожаление, что такой талант спрятан от публики.

– Вроде того, – ограничился необычно расплывчатым для себя ответом Сакуносукэ.

Не случайно на его переставшем улыбаться лице появилось виноватое выражение. Вот почему он привел сюда Мондэна. Было целесообразно отдалить Такахико Номото от мира искусства и заставить его исчезнуть. Для арт-дилера это, вероятно, было разумно. Настолько реалистические картины Номото выделялись на фоне всего остального.

– Я круглый год поддерживаю в этой комнате температуру двадцать градусов по Цельсию и влажность пятьдесят процентов. И конечно, слежу за появлением трещин в красочном слое и состоянием холстов, насколько это возможно.

Сакуносукэ взглянул на картину, как бы пытаясь извиниться.

Мондэн посмотрел на старого арт-дилера и пришел к выводу, что он много лет искал повод поговорить об этих картинах. Ему все время хотелось о них рассказать. Что означало это молчание? Тень молодого Рё Найто?

Тишину нарушил звонок телефона. Сакуносукэ посмотрел на экран своего смартфона и нахмурился. Он сказал: «Извините», – и вышел, но через несколько секунд вернулся.

– Мне очень жаль, но к нам пришел неожиданный гость, поэтому мне нужно вернуться на Гиндзу. Извините, не могли бы вы запереть дверь и оставить ключ владельцу ресторана, после того как закончите смотреть?

Для Мондэна это было самое благоприятное развитие событий. После того как Сакуносукэ ушел, он выждал некоторое время и запер дверь изнутри. Тщательно сфотографировав каждую из картин цифровой камерой, обратил внимание на то, что все они были подписаны инициалами Т. Н.

Самая привлекательная работа, висевшая на левой стене, изображала террасные рисовые поля с ослепительно зелеными побегами риса. Пологие террасы уходили к горам, а побеги выглядели мягкими, как мех животного. Оросительный канал, плоский, как доска, также шел ступенями, подчеркивая гармоничное сосуществование природы и человека.

Обращала на себя внимание и висевшая рядом картина с заснеженным пляжем. На ней перемежались пятна белого снега и песка на берегу, голубое небо местами слабо розовело, нежно поблескивала спокойная водная гладь. В поверхности воды, как в зеркале, отражались поваленные бурей деревья на заднем плане, и вся картина целиком передавала фантастический мир восхода солнца.

Большое горизонтальное полотно на центральной стене запечатлело молочный цвет облачного неба с тонкой завесой тумана, укрывающего зеленую лужайку на переднем плане и городской пейзаж в отдалении. Если долго смотреть на эту картину, начинаешь чувствовать, что художник намеренно не стал подчеркивать красоту пейзажа, показывая его естественность, чтобы дать зрителю осознать – этот вид, несомненно, существует на самом деле.

Картина с изображением ручья на той же стене была полна динамизма: сила водной стихии выражалась через белые брызги, а зеленые листья и мох блестели, отражая солнечный свет. Мондэн услышал звуки и почувствовал холод, и на какое-то время его захватило ощущение реальности.

Здание справа со светло-коричневой крышей имело такой вид, как будто его надстроили и расширили. Это могло быть здание вокзала, потому что перед ним простиралась площадь с круговым движением.

Когда взгляд Мондэна перешел на холст рядом, он почувствовал странное чувство дежавю. Там был обычный парк, но на лужайке у входа в ряд стояли два небольших каменных предмета, по форме напоминающих грибы.

Мондэн достал свой смартфон, открыл картинку, на которую смотрела Хитоми Найто, и увеличил грибовидный объект, на который опиралась одной ногой девушка. Верхняя часть зонта черная, а ручка белая. Однако цвета не были четко разделены – на зонте были пятна белого цвета и черные пятна на ручке. Мондэн подумал, что сначала на него могла быть нанесена белая краска, а потом верхний слой осыпался. И эта незначительная деталь была очень важна.

Он сравнил картину в рамке с картинкой на смартфоне. Размер, форма и сложная цветовая гамма грибов… насколько мог видеть невооруженный глаз, все объекты были одинаковыми. Кроме того, даже увядшая трава в парке на заднем плане была такая же.

Подобное совпадение было возможно только потому, что картины исполнены в реалистическом жанре. Рё Найто и Такахико Номото находились в Киото в одно и то же время и рисовали одни и те же объекты. Хотя дело шло медленно, Мондэн был рад видеть, что он уверенно продвигается к цели. Если обратиться в управление парками города Киото, возможно, удастся достаточно точно узнать, где это нарисовано.

Мондэн сделал подробные фотографии работ Номото в парке крупным планом. Надо во что бы то ни стало проложить путь, ведущий отсюда к Номото.

Завибрировал смартфон, уведомляя о входящем звонке. На экране – незнакомый номер мобильного телефона. Он принял вызов.

– Алё, Мон-тян?

Он сразу узнал ее веселый голос. Микико, жена покойного Ёити Накадзавы.

– А, госпожа Микико, – ответил Мондэн. Он колебался, держа в руках смартфон, соображая, следует ли ему еще раз выразить свои соболезнования или это будет немного слишком, ведь прошло уже два месяца.

– Послушайте, у меня есть просьба…

Благодаря тому, что Микико сразу перешла к делу, небольшая проблема Мондэна быстро решилась.

– Да? А в чем дело?

– У нас есть пластиковые модели Гандама, знаете? Вы могли бы их забрать?

– Вы серьезно? С удовольствием!

Мондэн давно не бывал в доме у Накадзавы.

Когда ему было двадцать с небольшим и он работал в бюро в Иокогаме, его часто приглашали сюда. Но после того как его перевели, отпала необходимость работать поздно вечером и рано утром, они с Накадзавой стали по большей части выпивать вместе где-нибудь в городе. Последний раз он приходил в этот дом, когда ему было лет тридцать пять. Когда у Накадзавы нашли рак, Мондэн не раз писал ему письма на домашний адрес, но пришел сюда, пожалуй, впервые за последние двадцать лет.

– А, вы тоже стали носить приличные костюмы!

Мондэн и Микико сидели друг напротив друга в столовой дома Накадзавы, где его не раз угощали. Стол показался ему немного меньше, чем был тогда.

Когда Мондэн впервые пришел сюда поздно вечером со своими вопросами, ему было двадцать четыре и он считал костюмы не более чем расходным материалом. Репортер, в чьи обязанности входят постоянные контакты с полицией, фактически не сможет работать, пока не приобретет необходимое умение вздремнуть где угодно. Вид его постоянно измятых брюк, наверное, каждый раз напоминал Микико о разнице в их возрасте.

– Целых тридцать лет незаметно пролетело…

– Да, и это не радует. Вот я уже и на пенсии…

С тех пор оба они стали старше, но за разговором стрелки часов побежали в обратную сторону. Микико сохранила стройную фигуру, не изменился и ее жизнерадостный характер.

После вчерашнего звонка, который застал его на складе в Канде, Мондэн решил, что не следует надолго откладывать доброе дело, и на следующий день поспешил по приглашению. В последнее время у него появилась склонность манкировать обязанностями начальника бюро, и он часто замечал на себе холодный взгляд работавшей на одном с ним этаже Эцуко Симоды из общего отдела.

– Когда вы первый раз пришли к нам домой, я очень удивилась…

– Подумали, студент, что ли, какой-то, да?

– Не в этом дело. Просто муж не очень любил репортеров и никогда раньше не пускал никого из них домой.

Еще один факт, открывшийся спустя тридцать лет. Мондэн и не подозревал, что он был первым репортером, попавшим в этот дом.

– Я подумала, что это хороший шанс убедить его выбросить всех этих Гандамов. Никак не ожидала, что вы окажетесь единомышленниками…

Заметив шутливое выражение на лице Микико, Мондэн опустил голову, как будто снова стал тем начинающим репортером. В тот раз он действительно был под таким впечатлением от увиденного в комнате Накадзавы, что сказал ей: «Это остров сокровищ!» Он до сих пор помнил взгляд Микико, которая ушла с возмущенным выражением на лице, бросив на ходу: «Располагайтесь».

Выпив чая и немного поболтав некоторое время, Микико показала кивком наверх, где на втором этаже была комната Накадзавы.

– Я там слегка прибрала, но оставила много оригинальных моделей. Мой младший брат тоже фанат Гандама и просил меня отдать ему несколько штук, но я хочу, чтобы сначала вы взяли те, которые вам понравятся. Ведь муж всегда выглядел таким счастливым, когда разговаривал с вами…

Ей потребовалось два месяца после смерти Накадзавы, чтобы решиться позвонить Мондэну. Ему было неловко, что он перебегает дорогу родному брату Микико, но Мондэн все-таки был счастлив.

Микико проводила его вверх по лестнице в комнату Накадзавы и, более приветливым голосом, чем тридцать лет назад, сказав: «Располагайтесь», вернулась на первый этаж.

Комната, где он раньше часто разговаривал с Накадзавой, выглядела посвежевшей. Куча коробок с пластиковыми моделями исчезла, зато около тридцати из них теперь стояли на деревянной полке, которой он никогда раньше не видел.

Мондэн обернулся и увидел продолговатый стол. Инструменты, необходимые для изготовления моделей Гандама – коврик для резки, кусачки, пинцеты и так далее, – были разложены на столе аккуратными рядами в соответствии с этапами работы: отдельно для сборки, отдельно для покраски. Инструменты были заслуженными, с многочисленными царапинами и следами ржавчины. Однако в их составе произошли некоторые изменения, о которых Мондэн не знал. Например, долото было заменено ножом новой конструкции, а вместо бамбуковых шпажек, использовавшихся для сушки окрашенных деталей, появились зажимы фабричного изготовления.

Когда он впервые пришел к Накадзаве с вечерним визитом, тот держал в руках баллончик с краской для пластиковых моделей. Увидев это, Мондэн спросил: «Вы красите?» – и ситуация мгновенно изменилась. Он так хорошо помнил радостно-удивленное выражение, появившееся на лице детектива, как будто это было вчера.

Серебристый аэрограф, которого в то время в комнате не было, соединялся толстым шлангом с компрессором, выглядевшим как солидный аппарат. Полноценное устройство словно символизировало частную жизнь Накадзавы, который не очень любил

Осматривая комнату, он заметил, что теперь здесь не было многих знакомых вещей. Помня о младшем брате Микико, Мондэн считал себя не вправе слишком наглеть. Он внимательно рассматривал работы на полке. Нашел «Гандам F90» и взял его в руки. Эту модель выпустили в 1990 году. Синий цвет щита и туловища имел более глубокий ультрамариновый оттенок, чем у продававшихся в магазинах готовых изделий. Когда они встретились, Накадзава как раз покрывал грунтовкой эту самую машину.

Было видно, что Накадзава относился к работе гораздо серьезнее, чем он сам. На многих работах были видны потертости и загрязнения, нанесенные специально, чтобы создать ощущение реальности.

Внезапно в голове Мондэна прозвучал голос Накадзавы:

– Когда появился Гандам, я подумал: «Это то, что надо».

Когда Рё один вернулся в Иокогаму, в его рюкзаке была пластиковая модель «Гандам-Z». Эту модель выпустили в продажу в 1990 году, как и F90. Полиция префектуры Канагава, надеясь, что это даст какую-то зацепку, провела тщательное расследование, но в конце концов так и не смогла напасть на след преступника.

Мондэн снова вернулся к рабочему столу. Наждачная бумага, клей, краски, растворители, грунтовки, чистящие средства, малярная лента, кисти, маркеры… Глядя на инструменты, к которым прикасался Накадзава, он подумал, как здесь в одиночестве работал человек, знавший, что умирает. Мондэн вытер глаза носовым платком.

Накадзава о многом рассказывал ему, когда они выпивали вместе. Как устроена полиция, что ценят детективы, каково жить с сожалением о делах, которые не удалось довести до суда, что такое несправедливость общества, отражавшаяся на жизни подозреваемых и жертв, которым оставалось только плакать при столкновении с жестокой реальностью. Мондэн не из текстов, а с живого голоса узнавал о невыносимой реальности, которая скрывается за «простым для понимания» внешним видом мира.

Как многим он был ему обязан! Охватившее его чувство благодарности вылилось в слезы, и Мондэн присел на месте, все еще держа пластиковую модель. Он не мог заплакать на поминках. Но, вспоминая драгоценные часы, проведенные вместе с покойным, осознал величину своей потери. У него сжалось сердце от мысли, что никогда больше он не придет в эту комнату.

Мондэн встал, вышел в коридор, поклонился комнате друга и направился вниз по лестнице.

– О, это все, что вам нужно? – Микико, читавшая книгу за обеденным столом на первом этаже, была удивлена.

– Да. Этого достаточно.

Мондэн поместил две пластиковые модели в футляр, принесенный из дома. Микико налила ему еще чая, и он снова сел.

Разговор коснулся инцидента с похищением, который послужил поводом для их встречи, и Мондэн рассказал, как увиделся в Китакюсю с Хитоми Найто.

– Вы добрались до Кюсю? Надо же, какой легкий на подъем начальник бюро!

– Я рад, что мне удалось с ней встретиться. Если б это не получилось, разочарование было бы ужасным.

– Муж часто приходил домой с опущенными плечами. Даже после того как вышел на пенсию, он продолжал расследовать инцидент с похищением.

– Вы имеете в виду, в частном порядке?

– Да. Оставив службу, он стал более оживленным. Будучи на службе, он не мог заниматься многими расследованиями, даже если хотел, ведь его организация имеет вертикальную структуру подчинения. По всей стране. Если соседнему округу это не поручали, то и спросу с них нет.

– Как вы думаете, он нашел какие-то зацепки?

– Кто его знает… Подробности мне неизвестны, но несколько раз он звонил господину Мимуре сразу после возвращения домой.

– Господин Мимура в то время был директором?

– Да, хотя он был, кажется, довольно пожилым человеком. Перед смертью муж отправил господину Мимуре материалы, которые собрал в ходе своего расследования. Думаю, эти двое хорошо ладили.

Мимура вырос до поста начальника Первого следственного отдела полиции префектуры. Накадзава часто хвалил его за то, что это сообразительный человек с широкими взглядами. Во время инцидента Мимура находился в командирской машине L2, а Накадзава сопровождал доставщика выкупа. У обоих были очень важные роли.

Значит, у Мимуры есть протоколы личного расследования Накадзавы. Очень вероятно, что в них может обнаружиться что-то неизвестное Мондэну.

– Госпожа Микико, у меня к вам небольшая просьба…

Микико, кажется, сразу все поняла и со вздохом подняла глаза к потолку.

– Вы поедете к господину Мимуре?

– Да. Так вот…

Микико слегка махнула правой рукой, как бы говоря: «Можете не продолжать». Это была неплохая реакция.

– Что ж, ладно… Но за это вы возьмете еще несколько Гандамов.

Внучка Томои Мимуры, бывшего начальника Первого следственного отдела полиции префектуры Канагава, оказалась крайне застенчива. Учитывая нынешний возраст Мимуры (восемьдесят один год), ей, вероятно, чуть перевалило за тридцать, но с некоторой натяжкой можно было сказать, что она выглядела как студентка.

– Как неудачно, такой холодный день… А вы еще и с подарком!

Она проводила его в дом, опустив голову; ее свободно падавшие длинные черные волосы закрывали лицо.

– Нет, это вы меня извините, что побеспокоил в выходной…

Мондэн приехал поговорить с Мимурой в его дом в Иокогаме. Тот дал согласие встретиться через пять дней после того, как журналист, будучи в доме Накадзавы, попросил Микико помочь организовать такую встречу. Мимура согласился при условии «соблюдения определенной дистанции», поскольку началась шестая волна коронавируса. Все переговоры шли через его внучку, жившую в том же доме.

– Извините, у нас очень тесно…

– Нет, нет, это чудесный дом, можно позавидовать, – ответил Мондэн на это традиционно преувеличенное выражение вежливости и последовал за ней.

На самом деле это был типичный дом в японском стиле площадью около ста квадратных метров под серой черепичной крышей, обшитый потемневшим от времени деревом. От ворот к входу вела дорожка из положенных на расстоянии шага друг от друга плоских камней, а слева от нее был небольшой садик. Он был скромный, без клумб и прочих украшений, но Мондэн обратил внимание на сливовое дерево, цветущее красивыми белыми цветами.

Внучка открыла ведущую на террасу застекленную деревянную дверь, и он увидел в конце коридора комнату в японском стиле размером примерно в восемь татами, в которой сидел седовласый старик. Хотя и наполовину скрытое маской, его лицо дышало благородством. Накрытых одеялом ног не было видно, но, судя по тому, что о нем говорили, мужчина все еще был полон сил.

– Извините, что принимаю вас здесь; пожалуйста, садитесь.

Внучка предложила ему подушку для сидения и направилась в прихожую. Мондэн сразу же поклонился, и старик с улыбкой ответил ему тем же.

– Здравствуйте. Я Мимура. Как жаль, вы специально приехали, а тут… Этот, как его…

– Коронавирус?

– Да, да, он самый. Мои домашние беспокоятся из-за коронавируса, поэтому я на всякий случай включил газовую печку. Пожалуйста, скажите, если вам будет холодно.

Хотя число заразившихся со

Мондэну пришлось извернуться, чтобы увидеть с веранды лицо Мимуры. Он достал из сумки блокнот и шариковую ручку и поблагодарил за встречу.

– Слышал о вас от жены Накадзавы, и еще вчера мне позвонил Фудзисима.

Фудзисима, с которым Мондэн познакомился в кафе в Иокогаме месяц назад, был близким другом Мимуры еще с тех пор, как они вместе работали. На всякий случай он сообщил Фудзисиме о сегодняшней встрече, и тот, похоже, решил тоже помочь и позвонил Мимуре.

На веранду вышла внучка с подносом, поставила перед Мондэном пиалу чая и блюдечко со сладостями, завернутыми в японскую бумагу васи, и тихо ушла.

– Сливы красиво цветут, – начиная разговор, сказал Мондэн и пригубил чай из пиалы.

– Сколько еще раз я смогу их увидеть? Вот Накадзава-кун уже скончался… Надо соблюдать очередь.

– Господин Накадзава помогал мне еще с тех пор, как я только начинал, и я ему очень многим обязан.

– Он был хорошим человеком и хорошим детективом.

Смерть Накадзавы стала отправной точкой для их разговора. Мондэн рассказал об основных моментах расследования, которое началось после поминок, как он и планировал заранее.

– Этот господин Киси, кажется, владелец галереи под названием «Рокка»? Кажется, он теперь в центре внимания? – Проницательный Мимура, казалось, ухватил суть после всего одного объяснения.

– Я бы хотел, чтобы вы взглянули на это.

Мондэн опустился на колени на веранде, вытянул руки и вручил Мимуре два листа бумаги формата А4.

– То, что с девушкой, – работа Осаму Кисараги, он же Рё Найто. Другая – работа Такахико Номото.

Мимура надел очки для чтения и сравнил две картинки.

– Одно и то же место?

– Да. Особенно обратите внимание на грибообразный предмет у входа в парк.

– Понятно… Что господин Киси сказал по этому поводу?

– Неудобно об этом говорить, но мне разрешили только посмотреть картины, не задавая никаких вопросов.

Мондэн горько улыбнулся, как будто его пожурили за неумение расспросить человека.

– Значит, серединка на половинку…

Вероятно, это относилось к нежеланию Киси сотрудничать до конца. Мондэн кивнул в знак согласия.

– Говорят, что господин Киси в ближайшем будущем уйдет в отставку. Он рассержен разоблачениями еженедельника, но, думаю, как арт-дилер, переживает внутренний конфликт, будучи не в состоянии решить, можно ли продолжать прятать картины, с которыми он прожил всю жизнь, не представляя работы Номото миру. Несмотря на то что они лежат на складе, он очень заботится об их сохранности.

– Если он открыл новый талант, то должен испытывать чувство вины, пытаясь подчинить искусство своим собственным интересам.

Услышав о вине, Мондэн вспомнил неловкое выражение лица Киси на складе.

– Чем больше хвалят работы Такахико Номото, тем больше света проливается на его скрытую от глаз карьеру. Точно как в романе «Лицо» Сэйтё Мацумото.

Мондэн слегка усмехнулся под маской от этой неожиданной аналогии. Фудзисима месяц назад тоже цитировал слова Сэйтё. Наверно, это свойственно людям того поколения…

– Господин Мондэн, а вы знаете, что это за парк?

– Нет, я его не нашел. Я только начал работать по линии Киото.

Мондэн таким же образом передал Мимуре еще три листа бумаги формата А4.

– Это копии лицевой и оборотной сторон открытки и одна страница эссе. Эссе начинается с середины, но то, что имеет отношение к Номото, обведено красной линией.

– Открытка адресована Хитоми Найто.

– Да. Я встречался с ней в прошлом месяце.

– А, ясно… Она все еще на Кюсю?

Он сказал, что об этом ему сообщил Фудзисима, но Мимура, похоже, не знал подробностей.

– У Хитоми Найто есть закусочная в Китакюсю, но сейчас она на время закрыта, пока хозяйка болеет. Когда мы с ней разговаривали, она показала мне открытку и сказала, что персик нарисовал Рё.

– Когда он был ребенком?

– Да. Почтовый штемпель уже стерся, но открытка пришла примерно за два года до возвращения Рё, то есть примерно через год после того, как его похитили.

– Вы имеете в виду декабрь девяносто второго года? Но это персик, а тогда была зима…

Как и Фудзисима, Мимура прекрасно помнил хронологию событий. Мондэн думал, что не сможет поддерживать такой разговор, когда ему самому будет за восемьдесят.

– Адрес на открытке явно писал взрослый человек. Господин Мимура, сохранились ли какие-нибудь образцы почерка преступника?

– Нет, они были уничтожены по истечении срока исковой давности. Возможно, они есть лично у следователей, но я думаю, что найти их будет сложно. Во всяком случае, я вообще не знал об этой открытке.

– Хитоми Найто сказала, что если б она сообщила в полицию, то открытку ей не вернули бы.

– Думаю, ее вернули бы после расследования, – сказал Мимура, рассмеявшись.

– Кроме того, Токо также посоветовала ей ничего не говорить полиции.

– Понимаю… – Мимура сдвинул маску и отпил чаю. – Итак, о чем же это эссе?

Мондэн рассказал о том, как исчез Номото, написавший портрет коллекционера, а затем как он нарисовал кабинет другого коллекционера и также потерял с ним связь.

– Второй коллекционер жил в Киото, и весьма вероятно, что Номото в то время жил там же. Картина была нарисована примерно в девяносто втором году, так что…

Выходит, что между открыткой и эссе есть связь. Возможно, они были вместе в Киото в 1992 году.

– Ну, вот поэтому я и ищу парк в Киото, где есть объекты, о которых я сказал раньше.

Мондэн связался с отделом управления парками города Киото и объяснил ситуацию, но тамошний чиновник ответил с растерянным выражением лица: «Это просто картина… у вас есть какие-нибудь фотографии?» Когда он обнаружил сходство между двумя картинами, то заинтересовался, но этого материала было слишком мало. Ничего не удалось найти и в интернете.

– Господин Мондэн, вы здорово всё изучили. Сразу видно ученика Фудзисимы.

За время работы в компании он встречался с Фудзисимой всего несколько раз, но тот совершенно точно оказал на Мондэна большое влияние. Мондэн улыбнулся и поблагодарил Мимуру, не делая лишних комментариев.

– Ну тогда… у меня тоже есть для вас подарок. – Мимура протянул руку и подал блокнот, а Мондэн встал на колени и принял его.

– Что это?

– Блокнот Накадзавы. Его жена, наверное, говорила.

Перед смертью Накадзава отправил Мимуре собранные им материалы по делу. Среди них, видимо, был и этот блокнот.

– Можно посмотреть?

Мимура кивнул, и Мондэн открыл толстый блокнот размером B5 без названия. Тот был полон текстов и схем, многие из которых сопровождались картами и листовками. Видно, что информация

Внимание Мондэна привлек раздел в начале, похожий на адресную книгу и занимающий более десяти страниц.

– Чьи это адреса и фамилии?

– Это список неиспользованных источников информации, и их много: от сообщений о преступлениях до наблюдений.

В объеме информации были различия: некоторые содержали имена нескольких людей в каждом разделе, некоторые сопровождались подробными примечаниями.

Мондэн искал Киото, но в списке его не было. Не было ни Осаки, ни Хёго. В Кансае была только префектура Сига. Однако, как известно, Киото и Сига соседствуют друг с другом.

– Город Такасима…

– Как вы знаете, полицейские расследования проводятся отдельными группами, поэтому на удивление сложно узнать, что расследуют другие команды. Накадзава расспрашивал разных детективов даже после того, как истек срок давности, и все записывал.

Мондэн знал, что расследование продолжалось даже после истечения срока давности, но впервые услышал, что он вел столь подробные записи. Точно так, как рассказал ему Фудзисима в прошлом месяце.

– Здесь около двадцати записей, верно? После выхода на пенсию Накадзава использовал все свое свободное время, чтобы объехать эти места.

Токио, Канагава, Сайтама, Яманаси, Тояма, Исикава, Мияги, Гифу, Миэ, Симанэ, Хиросима, Фукуока, Нагасаки… и Сига. Хотя некоторые префектуры упоминались по нескольку раз, на сердце у Мондэна потеплело от мысли, как он проводил свое свободное время, путешествуя по стране. И ему стало стыдно за то, что он жаловался на усталость. Подумаешь, такой пустяк, как одна поездка в Китакюсю…

– Когда вы сказали, что Токо Кидзима запретила своей дочери Хитоми сообщать об открытке в полицию, я вспомнил ее слова: «К сожалению, правда в том, что приемные родители оказались лучше, чем биологические».

Подумав, что именно из этого источника черпал свою информацию Фудзисима, Мондэн согласился.

– Я давно думал об этих «приемных родителях». Есть свидетельства того, что семья Кидзима регулярно получала письма в тот период, когда маленький Найто числился похищенным. Однако установить, от кого они приходили, так и не удалось. Правда, я узнал об этом после истечения срока исковой давности…

Мимура откашлялся, снял маску и выпил чая. Надев маску обратно, перевел взгляд на одеяло на своих ногах и некоторое время сидел задумавшись. Возникло основанное на опыте предчувствие, что сейчас может поступить важная информация. Мондэн сидел, ожидая, что он скажет дальше.

– Токо проговорилась женщине-детективу, с которой у нее сложились дружеские отношения. По ее словам, когда Рё Найто вернулся, в его рюкзаке были зубы.

– Зубы?

– Да, выпавшие молочные зубы. Около десяти молочных зубов лежали в футляре ручной работы, по форме напоминающем рот… другими словами, было понятно, откуда выпал зуб. И даже записаны даты, когда выпал каждый зуб.

Эта информация была известна очень небольшому кругу людей. Как джекпот в игровом автомате, на Мондэна сразу свалилась информация, указывающая на место и время, напрямую связанная с конкретным человеком. Его это очень заинтересовало.

– Где этот футляр?

– Женщина-детектив просила его показать, но ей не разрешили его сфотографировать. Срок давности уже истек. Однако не могу сказать, что отказ был необоснован.

– А как насчет человека, который заботился о Рё в течение трех лет? Токо Кидзима вам что-нибудь говорила?

– Нет, она упорно пользовалась своим правом хранить молчание.

Чем ближе он подбирался к «трем пустым годам», тем сильнее ветшали его предвзятые мнения и ненадежнее становилась почва под ногами.

Когда Рё вернулся, он был хорошо одет, умел читать и писать, стал лучше рисовать и научился хорошим манерам. По иронии судьбы он, очевидно, жил более полноценной жизнью, чем до того, как его похитили. А теперь обнаружились еще около десяти молочных зубов, которые кто-то бережно сохранил…

– Мы, детективы, до сих пор не знаем, как интерпретировать это дело. Это реальная история, поэтому, вероятно, у нее не будет четко прописанного сюжета, как в детективном романе. Но нет никакого греха в том, что нам хочется понять, в чем состояли мотивы и цель преступника.

Мимура сощурился в мягкой улыбке, но Мондэн чувствовал его сожаление. Им не удалось проследить за подозрительным человеком и не удалось задержать виновника даже после того, как ребенка вернули домой. Полиция совершенно точно сделала все, что было в ее силах, хотя, возможно, ее можно за что-то покритиковать.

Мотив преступления: нет сомнения, что здесь имеется причинно-следственная связь с «тремя пустыми годами».

В информации о странном происшествии был один момент, который Мондэн лишь смутно осознавал, но подсознательно игнорировал. По мере того как он посещал имеющих отношение к делу людей и сопоставлял детали, стала просматриваться любовь, которая была вторым полюсом этого преступления.

После минутного молчания Мимура посмотрел на цветущую сливу и спокойно заговорил:

– Если подозреваемый не обвинен ложно, его психическое состояние в комнате для допросов постоянно меняется. Особенно когда он отвечает серединка на половинку и у меня, как у детектива, нет другого выбора, кроме как постараться подвести его к сути.

Мондэн сразу понял, что означали эти слова. Чтобы получить признание Сакуносукэ Киси, требуется дополнительная информация – доказательство того, что Рё Найто и Такахико Номото жили вместе. Теперь у Мондэна появилась необходимая рекомендация, чтобы сделать первый шаг.

Похлопав по обложке блокнота Накадзавы, который доверил ему Мимура, он встал и сказал, что ему пора.

– Иногда он просит проводить его в парк, – сказала, оглянувшись с улыбкой на веранду, внучка, провожавшая Мондэна за ворота.

– Хочет посмотреть на вид со смотровой площадки?

– Мы поднимаемся на смотровую площадку, а еще медленно обходим все места, где сидели в засаде сыщики.

– И на мост тоже ходите?

– Да. Иногда он подолгу смотрит на него, не двигаясь. Думаю, он устает ходить. Он хорошо ест и хорошо спит в такие дни.

Мондэн низко поклонился и вышел из дома Мимуры.

Все это касается не только Накадзавы, Мимуры и Сэндзаки. Даже если дело забыто публикой, этот блокнот хранит усилия причастных к нему детективов. С каждым следующим шагом по асфальтовому тротуару Мондэн становился решительнее. И при этом размышлял, верно ли, что открытку отправили из Киото. Возможно, они были в Сиге.

Если начать перечислять, нет конца тому, что ей не нравилось. Манерные люди, неконкретные вопросы, утро с болью в горле, крупные компании, которые внезапно меняют условия предоставления своих услуг, правила доставки товаров на дом – и так не перечесть.

В этот день в конце февраля настенные часы слева от входа в галерею «Вакаба» показывали 19:25. У стены были сложены узкие картонные коробки разных размеров. Нужно поместить картины в рамках в желтые пакеты и упаковать в эти картонные коробки. Большинство из них возвращались в дома или на склады художников, а говоря прямо,

Первая групповая выставка, которую Рихо организовала в галерее «Вакаба», была нацелена на продажу известных и новых работ шести многообещающих молодых художников. Однако из тридцати восьми выставленных работ только две были отмечены красным кружком. Все это были небольшие работы четвертого размера, но никто не заинтересовался большими, размера 80–100.

– Когда же закончится этот коронавирус? – засовывая свою работу в желтую сумку, спросила Мива Кидзукава, на которую Рихо возлагала особенные надежды.

Она держала в руках красивую картину, где на ковер из перемешавшихся белых, фиолетовых и розовых флоксов падали лучи утреннего солнца. Рихо была уверена, что эта работа пятидесятого размера будет успешно продана, но в итоге этого не произошло.

Отчасти благодаря отправке личных сообщений и оповещению клиентов по телефону и электронной почте в первый и второй дни выставки пришло достаточное количество людей. Однако в будни посетителей стало меньше, и до самого последнего дня работы мероприятие так и не набрало обороты. Похоже, реклама, размещенная в художественных журналах, не дала никакого эффекта.

– Это правда, что многие из наших клиентов – пожилые люди.

Открытие выставки совпало с пиком шестой волны коронавируса, и количество заболевших оставалось тревожно высоким, а тут еще началась спецоперация на Украине… Усталость от коронавируса усугубилась охватившей мир депрессией из-за опасений по поводу негативных последствий войны на многих направлениях. И в ближайшие несколько лет выхода из этой ситуации не просматривалось.

Этим летом Миве исполнялось тридцать лет. Ее работы выставлялись в интернет-магазине галереи «Вакаба», но там купили только одну из них. Это была «ограниченная по времени» распродажа, и после ее окончания она решила действовать сама. В результате продала через социальные сети пять своих работ подряд. Это могло бы радовать, если б покупатели руководствовались чисто художественной оценкой достоинств картин, но все трое, купившие работы Мивы, были мужчинами, а один из них купил сразу три штуки. И покупки, и продажи осуществлялись через «Твиттер», и Рихо считала, что во многом этому способствовала привлекательная внешность Мивы.

Художница хотела получить от галереи «Вакаба» то, что ей причиталось, а потом снова заняться продажами через социальные сети, но Рихо была не склонна соглашаться на это. Не может быть, чтобы двадцатидевятилетняя женщина не подозревала о скрытых мотивах мужчин. Она не могла безразлично относиться к существованию людей, которые пытались получить право на знакомство, покупая картину.

Для Рихо, чье прошлое защитило ее сердце толстой броней, эта проблема не допускала легкомысленного отношения.

– До свидания, – прощались с ней уходившие из галереи раньше нее художник и художница, которые уже закончили грузить свои работы в фургон. Уходили буднично. Они окончили одну художественную школу и состояли в гражданском браке.

Рихо обменялась многозначительным взглядом с Мивой и пожала плечами. На специальной выставке в небольшой галерее человеческие качества художника проявляются в процессе вывоза работ. Некоторые, собрав свои вещи, начинают помогать другим, кто-то просто идет домой, как только что сделали эти двое, а некоторые любят остаться на месте, чтобы поболтать, – есть много разных вариантов.

Конечно, каждый художник волен поступать как ему угодно, но Рихо нравились такие люди, как Мива, которые готовы потеть до конца. И не потому, что это облегчает жизнь людям, работающим в галерее, а потому, что ее привлекали служители искусства, которые оставались в повседневной жизни обычными людьми. Рихо понимала, что в мире искусства есть гении со сломанными личностями, но она не умела с ними общаться.

Когда работа была завершена, на этом все и закончилось естественным образом. Рихо провожала художников, стоя у выхода из галереи, и смотрела, как Мива и ее друзья исчезают в зимней ночи. В ее сердце начало подниматься чувство одиночества. Даже после того как они скрылись из виду, Рихо все еще продолжала стоять там, и только когда стало невозможно сопротивляться холоду, по ее правой щеке скатилась слеза.

…Она безо всякой мысли сидела на стуле в пустой комнате, тупо глядя на освещенную белую стену, с которой только что сняли картины. Если б коронавирус кончился или если б выставка имела успех, художники, наверное, сейчас радостно отмечали бы это событие. Или галерея «Вакаба» останется для них незначительным эпизодом, который после окончания выставки отодвинется в далекие закоулки их сознания?

Сомнение – это психологическое болото. Когда ты один в тихом месте, твои возможности безграничны. Мива, вероятно, хочет сосредоточиться на своей деятельности через социальные сети, а не полагаться на слабую галерею. Кто-то из шестерых художников, возможно, уже подумывает о переходе в другую…

Иногда жизнь арт-дилера казалась ей невыносимо одинокой. Открытие новых талантов, консультирование «заблудших овец» и организация площадок для их презентаций – это работа по «информированию». Однако, в конце концов, есть неприкосновенная святыня под названием «мир художника», и решение о нем принимать только зрителю.

Рихо с детства имела дело с картинами, но, лишь когда ей исполнилось тридцать пять, наконец осознала, что между художниками и зрителями нет ничего, на что можно было бы опереться. Арт-дилеры, максимально вытянув руки и ноги в ту и другую сторону, как-то поддерживают себя. Но если склониться к тем или другим, положение станет неустойчивым и будет легко потерять равновесие.

Рихо поднялась на второй этаж и остановилась перед картиной, находившейся в постоянной экспозиции. Городской пейзаж, вид с горы перед закатом. Небо окрашено темно-синим, а огни частных домов, разбросанных между пожелтевшими деревьями, кажутся одинокими, как будто утверждая, что мы никогда не сможем вернуться в тот день. Называлась эта реалистическая картина, которую ей часто хотелось увидеть, «Если б я мог вернуться».

Когда Рихо думала, как хорошо было бы повернуть время вспять, на ум ей всегда приходило одно и то же лицо…

Когда она вернулась домой, в Иокогаму, было уже за десять вечера. Ее отца, Кэйсукэ, еще не было дома. У него была встреча со старыми друзьями по галерее в Синдзюку, с которыми он давно не виделся, и она волновалась, как бы отец не заразился коронавирусом в свои шестьдесят пять лет.

Рихо зашла в свою комнату, положила на шею горячее полотенце и рухнула на кровать. Она хотела принять горячую ванну, но греть сейчас воду не было желания, а принимать душ было слишком холодно. Она уже смыла макияж и почистила зубы. Похоже, придется заснуть вот так, улегшись на живот…

Шея ее согрелась от полотенца, что было приятно, но сердце никак не хотело успокоиться. Последние несколько дней Рихо думала о групповой выставке, задавая себе вопрос, можно ли было сделать что-то еще. В комнате продолжал гореть свет, но сознание стало рассеянным, и ее раскаяние постепенно

Восемнадцать лет назад ее еженедельные «клубные занятия» по средам сменились уроками игры на фортепиано во время летних каникул второго года обучения в старшей школе. Знакомая Токо была пианисткой, и они вместе с Рё начали ходить к ней домой.

Учительница была ровесницей Токо и тоже жила в особняке. В комнате, служившей классом, стояли рояль и пианино, но еще осталось место для дивана и пары кресел, расположенных напротив друг друга, а также журнального столика между ними. Когда урок заканчивался, Рихо и Рё садились на диван перед учительницей, на столике появлялись сладости, и они проводили время за беседой в умиротворенной атмосфере, словно бабушка и внуки. Обязанностью Рихо было общаться с дамой вместо застенчивого Рё.

Рё всегда был тихим человеком, но еще менее разговорчивым он стал из-за своего скромного музыкального слуха. Двое учеников, оба новички, искали ноту до среди восьмидесяти восьми клавиш, запоминали номера пальцев, ноты и паузы, а в конце урока разыгрывали какую-нибудь простую детскую песенку.

Рихо, наблюдавшая, как Рё рисует кистью в своем альбоме, думала, что он всесторонне одаренный человек, но оказалась, что музыка, например, дается ему очень трудно. Рё не мог уловить границы октавы и даже в медленных мелодиях сразу путался и замирал. Во время урока, на котором нужно было воспроизводить голосом ноты, сыгранные на фортепиано, он от смущения не мог выдавить из себя ни звука.

Через три месяца занятий между ним и Рихо образовался значительный разрыв. Рё чувствовал себя подавленным каждый раз, когда наступала среда, но со свойственным ему упорством никогда не пропускал занятий. Его целью было сыгратьLonging/LoveДжорджа Уинстона.

Рихо очень хотела поддержать в этом дорогого ей человека, но, когда она представляла, как далеко до этой цели, у нее начинала кружиться голова. Тем не менее Рихо с нетерпением ждала урока игры на фортепиано. Даже когда руки Рё застывали над клавиатурой, как у робота с севшей батарейкой, они всё равно были прекрасны. Различие в способностях к рисованию и музыке ее изумляло. Она не думала, что в области искусства может быть так.

Они ездили на уроки музыки на велосипедах, и Рё всегда провожал Рихо до ее дома. Хотя они учились играть на фортепиано, но в разговорах обсуждали произведения своих любимых художников, Караваджо и Антонио Лопеса[28], и после этого она засыпала, согретая его внимательным отношением к ней.

Рихо думала, что такие счастливые дни продлятся по крайней мере до конца ее школьной жизни.Longing/Love– это не та мелодия, которую можно научиться играть за год или два. Если б уроки игры на фортепиано продолжались и после окончания школы, возможно, они могли бы встречаться каждую неделю…

Однако эта надежда внезапно рухнула. Их учительница попала в больницу с раком толстой кишки. Ей пришлось сделать операцию, и занятия на некоторое время приостановились.

Неприятности имеют свойство накладываться друг на друга. В январе следующего года во время зимних каникул Рихо упала с велосипеда и сломала левое запястье. С рукой на перевязи она, естественно, вынуждена была прервать занятия музыкой, и вся ее «клубная деятельность» пошла прахом.

Когда Рихо вспоминала печальные моменты своей жизни, ей на ум всегда приходил тот перелом. Если б она тогда не сломала руку, то, возможно, нашла бы другой курс занятий. Если б…

Единственным светлым моментом в этой горькой истории было то, что Рё пришел ее навестить.

При внезапном появлении гостя мужского пола родители взволновались, особенно отец, который, как будто ждал его, засыпал Рё вопросами о реалистической живописи.

Когда они остались одни в комнате Рихо, ей стало неловко из-за того, что кто-то заглянул в ее личную жизнь. Рихо сидела на кровати, а Рё сел, скрестив ноги, на ковре.

– Извини, у меня здесь тесно…

Рё не стал разглядывать комнату, только слегка покачал головой.

– Нет, это странно. Ведь я здесь впервые, но… я чувствую себя очень спокойно.

– Правда? Видишь, какой у меня отец… Поэтому я хочу как можно скорее начать жить самостоятельно. У тебя дома есть собственное личное пространство.

– Я не знаю… Не знаю, как долго продержится этот дом.

– Э, что ты имеешь в виду?

Рё не ответил на вопрос и отхлебнул немного кофе с молоком, который принес Кэйсукэ. Он выглядел гораздо более взрослым в темно-сером кашемировом свитере, с кружкой в руках.

– В этом большом доме у меня всегда было ощущение, будто он взят в аренду.

– Но ведь это дом твоих дедушки и бабушки?

– Это правда, но… – Рё тихо засмеялся и посмотрел Рихо в глаза. – Ты знаешь историю о том, как меня похитили в детстве?

Рихо было заволновалась, когда он коснулся деликатной темы, – она не была к этому морально готова и не хотела выглядеть нескромной, поэтому попыталась уйти от ответа, но не смогла солгать.

– Да, но подробностей я не знаю.

– Когда мне было четыре года, меня увез незнакомец. До этого я жил в квартире с мамой.

Одно время в преступлении подозревали его мать. Рихо знала имя Хитоми Найто из газетной вырезки, которую она читала в библиотеке, но не стала ему об этом говорить.

– Это была ужасная квартира. Там повсюду был мусор… – Рё опустил глаза. – Убогое место. Временами мне приходилось ночью оставаться на лестнице перед своей квартирой. Лето я тоже ненавидел, но зимой приходилось особенно тяжело. Было холодно. Обувь была слишком тесной, поэтому я снимал ее, а ржавая железная лестница была жутко холодной…

Рё опустил глаза и продолжил говорить как одержимый. Рихо смутила разница между ним нынешним и таким, какой он обычно, но тема была слишком серьезной, поэтому она не могла его прервать.

Почему он вдруг решил открыться? Рихо не знала ответа на этот вопрос, но чувствовала его сильное желание быть услышанным и ощущала острое чувство одиночества мальчика в сложной обстановке, которую она себе хорошо представляла.

– Но больше всего боли причинял кариес. Я вообще-то терпеливый человек, но просто не мог выносить зубную боль.

Рихо не находила себе места, думая, что по сравнению с ним у нее была ужасно скучная жизнь, но в то же время ей хотелось заглянуть глубже в его душу. Ей ничего не оставалось, кроме как тихо слушать, и она понимала, что сейчас должна играть эту роль.

– Вот почему я никак не могу поверить, что живу в таком большом доме. Как это объяснить… Все должно быть в меру. Существует огромная разница между тем, воспитывала ли тебя мать или дедушка с бабушкой. Почему – точно сказать нельзя. Ведь обычно дети

Рихо смутно почувствовала предопределенность перехода Рё в мир реалистической живописи. Во что он мог по-настоящему верить в этом мире, где мы находимся во власти других? Только в то, что видит собственными глазами.

– Я пришел тебя навестить, а несу какую-то ерунду, прости…

Рихо вышла из задумчивости и поспешно махнула рукой, возражая ему. Возможно, он истолковал ее молчание в худшую сторону.

– Ой, это не так… это не то…

Рассказ его был не из веселых, но ее порадовало, что Рё посвятил ее в свои скрытые чувства. Однако слово «порадовало» не подходило к случаю, а она не могла придумать, чем его заменить, поэтому промолчала, опустив голову.

– Ладно, увидимся в школе.

Рихо хотела разрешить недоразумение, но не смогла придумать, что сказать, и, когда Рё встал, лишь неловко улыбнулась и поблагодарила его. Ведь он решился с ней поговорить, но на самом деле получилось так, что из-за неловкой атмосферы, возникшей при расставании, между ними образовалась небольшая дистанция. Рихо расстраивалась, что не смогла правильно воспринять то, что он сказал. Даже если она была не в состоянии дать ему какой-то совет, то хотя бы должна была показать, что находится на его стороне.

Цена этой ошибки, в которой она раскаивалась, была высока. В последний год они тоже учились в разных классах, и Рихо отвлеклась от реальности, сосредоточившись на подготовке к вступительным экзаменам.

В феврале, незадолго до окончания школы, она снова взяла в руки компакт-диск Джорджа Уинстона, который некоторое время не могла слушать…

* * *

Лежа на животе, Рихо открыла глаза, медленно поднялась и направилась к книжной полке, как будто что-то влекло ее туда.

Давным-давно в универмаге проходила персональная выставка одного художника. Взяв в руки буклет с его работами, она села на пол и начала перелистывать страницы. Это вытолкнуло на поверхность ее памяти проблеск воспоминаний о прошлых замыслах.

Тогда тот план показался ей нелепым, но сейчас все было по-другому. Потому что она увидела существенную разницу между бесполезным и бессмысленным.

Рихо подошла к столу и вытащила из ящика блокнот с адресами художников…

Глава 5

Пересечение

Расследование Ёити Накадзавы в городе Такасима, префектура Сига

7 октября 2016 года

Предварительная информация

В июне 1992 года неизвестный мужчина, живший в районе Макино уезда Такасима префектуры Сига (ныне район Макино города Такасима), сообщил о подозрительных отношениях между родителями и ребенком, которые переехали туда в конце прошлого года. В июле того же года мужчина, по всей видимости, тот же самый, сделал два сообщения похожего содержания. «Ребенок – четырехлетний мальчик, живущий в семье с одним отцом». «Отец, которому на вид около тридцати лет, не имеет постоянной работы». «Он каждый день бродит по окрестностям». «Отец не отвечает на приветствия». «Ребенок худой».

Все звонки с сообщениями были очень короткими, никакой конкретной информации об адресе или личности не поступало.

Звонивший, по голосу примерно пятидесяти или шестидесяти лет, каждый раз вешал трубку после того, как полиция спрашивала его имя.

Такого рода информации было совершенно недостаточно, чтобы на нее опереться, и следственное управление полиции префектуры Канагава направлять детектива не стало.

В марте 1993 года неизвестная женщина, проживающая в районе Имадзу уезда Такасима префектуры Сига (ныне район Имадзу города Такасима), сообщила, что внезапно исчезла преподавательница школы английского языка, которую посещает дочь ее подруги. Речь шла о школе английского языка «Рэйнбоу», расположенной недалеко от железнодорожной станции Оми-Имадзу. Сообщение поступило только один раз. В нем говорилось, что «в прошлом месяце преподавательница по имени Хасимото внезапно бросила школу и покинула город; Хасимото замужем, но говорят, что у нее нет детей» и что «говорят, ее муж связан с организованными преступными группировками». Содержание сообщения было основано только на слухах и ссылках на разговоры с какими-то людьми.

Звонившей предположительно было около сорока или пятидесяти лет, и она также повесила трубку после того, как полиция попросила ее назвать свое имя. Как и в первом случае, следователи по этому сигналу не направлялись.

Расследование на месте

В целом можно сказать, что в общей сложности четырем сообщениям этих двух лиц недоставало конкретики и их связь с похищением также не просматривалась. Более того, поскольку идентифицировать информаторов было невозможно, не было никакой надежды на дальнейшее развитие следствия на основе этих данных, так что сообщения были оставлены без внимания, как обычно и делается в подобных случаях.

Накадзава отметил три причины, по которым он решил расследовать это дело: район Макино и район Имадзу соседствуют друг с другом, имеется конкретное название – школа английского языка «Рэйнбоу», а также то, что следствия по этой информации не проводили.

7 октября 2016 года Накадзава нашел школу «Рэйнбоу» на плане города 1992 года и опросил людей, живших в ее окрестностях. В результате он нашел Ацуко Тобэ, дочь которой в то время училась в этой школе.

По словам Ацуко, когда ее дочь Юка училась в третьем классе начальной школы, английский язык ей преподавала учительница по имени Такако Хасимото. Ей было лет двадцать-тридцать, она была замужем, детей не имела. В школе Юка училась в 1992 году и в начале следующего.

Когда Накадзава спросил Ацуко о побеге из города и подозрениях в том, что муж учительницы был членом банды, она ответила, что не помнит подробностей, но не думает, что подобное могло быть на самом деле. Кроме того, она сказала, что у Юки была фотография Такако Хасимото, но получить ее не удалось, так что, кроме контакта с Ацуко Тобэ, никаких других результатов расследование не принесло.

Реакция оказалась неожиданной.

В большинстве случаев к постучавшемуся в дом журналисту относятся с подозрением. Вы отвечаете на звонок домофона, и к вам внезапно обращается совершенно незнакомый человек. В такой ситуации будет естественно проявить осторожность. Однако голос женщины, который он услышал, позвонив в домофон дома Тобэ, звучал совсем не так, как ожидал Мондэн.

– А, «Дайнити»! – Женщина с круглым лицом открыла простую деревянную дверь и посмотрела на журналиста, который стоял, завернувшись в шарф. – Так вы не из газеты?

Мондэн, поняв, что женщина могла неправильно его понять, решив, что он пришел по поводу продления подписки, протянул ей свою визитку.

– Извините, что беспокою вас. Я репортер и хотел бы спросить вас кое о чем…

– О, да. К нам приезжали несколько лет назад, верно? Точно, репортер из «Дайнити симбун»… правда, я забыла его имя.

Мондэн попытался вспомнить, говорил ли он с ней когда-нибудь раньше, и тут его озарило:

– Да, это наш репортер, такой высокий…

– Правильно. У

Мондэн горько улыбнулся в душе. Давным-давно мужчина из полицейского управления префектуры Канагава, у которого было смуглое лицо, во время опроса выдавал себя за репортера «Дайнити симбун». Хотя он уже вышел на пенсию, будучи государственным служащим, вероятно, не хотел упоминать свое прежнее место работы. Накадзава прекрасно понимал, что мир состоит не только из хороших людей, поэтому не хотел причинять неприятности полиции префектуры.

– Вас ведь интересует то время? «Рэйнбоу»?

Мондэн кивнул:

– А вы Ацуко Тобэ, верно?

Прошло шесть лет с момента, когда сюда приезжал Накадзава, и теперь Ацуко было уже за шестьдесят. Мондэн подумал, что она очень хорошо выглядит – прекрасный цвет лица, пушистый серый свитер…

– Я тогда забыла взять у него визитку.

Конечно, никакой визитки не было. Мондэн нашел странным, что Накадзава так неуклюже соврал, хотя это было ему несвойственно. И в то же время Мондэну было приятно, что тот выбрал газету «Дайнити симбун», вспомнив о нем.

– Вас интересует, где была школа, да? Это недалеко отсюда; давайте, я вас провожу.

Ацуко вела себя очень приветливо, ведь Мондэн даже принес с собой коробку конфет. Возможно, ей просто было скучно, но, так или иначе, когда репортер, ожидавший ее на тротуаре, обернулся, она уже была в пальто и запирала дверь.

– Только что так лило, а теперь солнышко…

Ацуко дружелюбно разговаривала с ним, идя по мокрому асфальту. Остатки снега на обочине напоминали, каким холодным было это утро.

Мондэн прибыл в Киото вчера, взял напрокат машину и поездил по городским паркам. Он искал грибовидный объект. В интернете не удалось найти ничего, кроме «Библиотеки грибов» в ботаническом саду префектуры и настоящих грибов, растущих в парке, поэтому он поехал дальше, так и не нащупав нить.

Естественно, результат его разочаровал, и вечером Мондэн переехал в отель города Оцу префектуры Сига. Открыв утром плотные шторы, он увидел тихо падающий снег и некоторое время любовался им.

– Это здесь, – остановилась Ацуко через несколько минут.

В стене двухэтажного темного бетонного здания рядом с дверью слева было большое прямоугольное окно, в котором развевались бледно-розовые шторы. Кажется, посередине между первым и вторым этажами висела вывеска, но она настолько проржавела, что букв не было видно. Сразу же можно было сказать, что здание не используется.

– Когда закрылась английская школа?

– Уже больше двадцати лет назад. Потом здесь открылось караоке-кафе, но не успела я опомниться, как и оно закрылось.

Поблизости было несколько ресторанов, но попадалось и немало зданий вроде этой школы, которые, кажется, застыли во времени. На глаза попадались никак не используемые пустыри, которые, несмотря на зиму, густо заросли сорняками.

– Когда госпожа Хасимото ушла из школы, у вас не было ощущения, что она исчезла внезапно?

– Кто вам это сказал?

– Не помню. Наверное, кто-то из соседей.

– Вы имеете в виду, не была ли госпожа Хасимото замешана в деле о похищении, которое произошло давным-давно в Токио, верно? Это совершенно точно не так. Она была добрым человеком и любила детей.

Инцидент произошел в Канагаве, а не в Токио, но, услышав полную уверенность в голосе Ацуко, Мондэн не смог заставить себя указать ей на эту ошибку.

Он искал Такахико Номото, его жену Юми и Рё Найто. Пусть даже Хасимото срочно скрылась, вероятность того, что она имела отношение к инциденту с похищением, очень мала. Он понимал это, но ему было больно признавать, что добыть ничего не удалось.

– Ваша дочь… Юка училась в этой школе, верно?

– Я спросила Юку, но в уходе учительницы не было ничего неожиданного, она сказала всем об этом заранее. Кроме того, учительница плакала из-за того, что им придется расстаться… А, вот еще что. Тот красавец-репортер спрашивал, есть ли у меня фотография госпожи Хасимото. Фотография нашлась у моей дочери.

Ацуко достала из своей тканевой сумки квадратный конверт и вытащила потускневшую фотографию.

– Видите эту красивую женщину рядом с моей дочерью? Это госпожа Хасимото.

Женщина с длинными волосами мягко улыбалась рядом с девушкой с «хвостиком» на голове. Аккуратная приятная женщина в опрятной белой блузке. На этой старой фотографии не просматривалось никаких намеков на инцидент.

Вчерашний парк, сегодняшняя старая английская школа – это была пустая трата сил. Метод, в соответствии с которым версии исключались одна за другой, конечно, давал определенное продвижение вперед, только шаги были слишком малы.

– А Юка ничего больше не вспоминала?

– Кажется, муж привозил ее в школу на машине и забирал домой после занятий.

– Чем он занимался?

– Вот этого совершенно не знаю. Да и Юка всего несколько раз видела, как учительница садилась в машину. Интересно, где они жили… Кажется, где-то в Кайдзу.

Мозг Мондэна среагировал на название «Кайдзу».

Первый информатор сообщил о семье, в которой были только отец и сын. Их часто видели в Кайдзу. Небольшая точка соприкосновения двух источников информации…

На данный момент у него не было другого выбора, кроме как направиться туда.

* * *

Дорога в Кайдзу была красновато-коричневого цвета. Наверное, потому, что в грунтовых водах, которые использовали, чтобы растопить снег, содержались железистые примеси. То, что Мондэн полез искать такую информацию, само по себе было результатом тупиковой ситуации, в которую он попал в процессе расследования. Он приехал в Кайдзу полный энергии, но его энтузиазм пропал, когда он увидел ряды здешних домов.

Журналист пытался задавать вопросы, но имевшиеся у него сведения были настолько расплывчаты, что он не знал, как действовать дальше. Если б вам позвонили в домофон и спросили, не видели ли вы здесь тридцать лет назад подозрительных отца и сына, то вы наверняка сообщили бы об этом в полицию.

Сбор материала, который кое-как удавалось продолжать с конца прошлого года, окончательно забуксовал.

В записной книжке Накадзавы содержалась информация еще о тринадцати префектурах, но, судя по тому, что там было написано, все это были очень тонкие ниточки, и не получалось придумать, что с ними делать. Однако, каким бы ни был результат, Мондэну оставалось только снять шляпу перед упорством Накадзавы, объехавшего все эти места, и, сожалея о собственной некомпетентности, двигаться дальше.

Он мог бы вернуться в Токио, но решил задержаться. Совсем рядом было знаменитое своей сакурой местечко Кайдзу Осаки. Конечно, сейчас эти деревья выглядят мертвыми, но, может быть, на них будут цветы из снега… Найдя на карте в своем смартфоне красивую дорогу вдоль берега озера Бива, Мондэн решил хотя бы прокатиться, чтобы остались приятные воспоминания.

Снежные облака разошлись по краям пейзажа, открыв идеальное ярко-голубое небо. Репортер выехал на префектуральное шоссе 557 Нисисакаи – Макино и заметил краем глаза

Пока Мондэн стоял неподвижно, размышляя над ответом, в памяти всплыл один пейзаж. Он взволнованно приложил палец к губам. Это угол… угол другой. Он подвинул изображение в голове – и поспешил обратно к машине. Развернувшись, поехал в обратную сторону. С возрастом к нему пришла привычка проявлять в таких ситуациях осторожность за рулем. Он медленно ехал по красновато-коричневому асфальту, выглядывая на узкой дороге место для парковки.

Вернувшись в Такагихаму, репортер увидел слева от себя большое сооружение, похожее на ворота, которого он раньше не замечал. Перед ним была парковка, поросшая травой. Припарковав машину, Мондэн посмотрел на бетонное сооружение длиной около десяти метров. Наверху него было что-то вроде круглого балкона.

Ворота были как бы рамкой для картины, и за ними он видел ярко-синий мир, ограниченный краями прямоугольника. Озеро Бива насыщенного цвета индиго, а над ним – сияющее светло-голубое небо, как бы окрашенное в синий оттенок поверхности озера, смешанный с ослепительно белым цветом плывущих над ним облаков. Красивый пейзаж с его резко подчеркнутым тенью горизонтом был создан чистыми красками самой природы.

Мондэн пошел по каменным плиткам к пляжу. На песчаном пляже за деревянной скамейкой почти не осталось снега. Был слышен нежный шум волн, иногда пробивавшийся через завывания сильного ветра.

С каждым шагом в сторону озера изображение немного менялось. Остановившись и просмотрев изображение на своем смартфоне, Мондэн снял маску и тихо выдохнул.

Фотография заснеженного пляжа, сделанная на складе галереи «Рокка»: берег до самой кромки воды покрыт снегом, создавая белый и тихий мир, напоминающий о восходе солнца.

Мондэн поднял свой смартфон, чтобы сравнить изображение с реальным пейзажем. До недавнего времени он думал, что на этой картине Такахико Номото изображен морской пейзаж, поэтому считал, что его невозможно будет найти. Однако на картине был написан не океан, а огромное озеро…

Конечно, между берегом озера перед его глазами и работой Номото были небольшие различия. Цвет неба, количество оставшегося снега, отражения на поверхности воды… Однако красивая U-образная береговая линия, густой зеленый сосновый лес и горный хребет за ним были изображены так точно, как если б их перерисовали через кальку.

Мондэн стоял на месте пейзажа, написанного художником, и сравнивал с ним изображавшую его картину. Это сравнение произвело на него огромное впечатление. Путешествуя между двумя и тремя измерениями, он по-настоящему оценил умение Такахико Номото запечатлевать реальность.

Сколько же нужно смотреть на объект, чтобы нарисовать такую картину? Мондэн вспомнил работу, которую видел на складе, и вновь поразился ее глубине. Это не просто похоже. Такое ощущение присутствия не может быть передано без связи между физическим глазом художника и его мысленным взором. Неровности краски на холсте показывали, сколько времени было потрачено на то, чтобы запечатлеть момент живой реальности.

Тихий шум волн озера Бива постепенно успокоил волнение Мондэна, а прохладный ветерок, дующий с воды, приглашал к неторопливому размышлению.

Когда журналист собирал материал по делу о похищении и все больше узнавал о художнике Такахико Номото, он стал яснее осознавать себя частью системы. Давным-давно старшие учили его, что газетные репортеры – это одинокие волки, и хотя он слегка гордился этим, но до сих пор никогда по-настоящему не понимал, что значит быть действительно независимым.

Каждый раз, когда его переводили на новое место работы, менялся и пресс-клуб, к которому принадлежал Мондэн, и каждый раз у него возникало ощущение, что он попал в новый мир. Получать надежную и точную информацию на самом деле довольно сложно, и в этом деле пресс-клубы во многом помогают. Однако, если привыкнуть к чувству своего превосходства потому, что вы всегда имеете доступ к горстке информации, это может повлиять на человеческие качества даже больше, чем на профессиональные. Не успеете заметить, как написание текста станет для вас важнее, чем осознание проблемы, и ваша работа станет чисто механической. Зависимость от сильной системы ослабляет личность, и эта закономерность всегда беспокоила Мондэна.

Будучи репортером, работающим в системе организации, он не мог найти тему, которая стала бы делом его жизни. Однако, работая изо всех сил над тем, что он называл про себя своим «последним в жизни репортажем», Мондэн чувствовал приятное напряжение. Тут он столкнулся с реализмом и, несмотря на очевидные различия в работе художника и репортера, стал руководствоваться общим для них принципом – видеть реальность такой, какая она есть. Это, по его убеждению, соответствовало изначальному предназначению журналистики.

Размышляя таким образом, Мондэн снова ощутил важность той работы, которой он сейчас занимался. Глядя на живое сияние колышущейся поверхности озера, журналист почувствовал прилив сил.

Номото, вероятно, все-таки жил здесь. Возможно, в Кайдзу видели именно Такахико и Рё, принимая их за отца и сына. Мондэн стал увлеченно фотографировать. Если показать фотографии Сакуносукэ Киси, может быть, из этого что-нибудь получится…

Сделав очередной снимок, Мондэн обернулся и увидел стоящую поблизости женщину, которая смотрела на него. Хотя выглядела она молодо, судя по аккуратной одежде и сдержанным манерам, ей было за тридцать. Ее взгляд немного обеспокоил Мондэна, но он точно не был с ней знаком.

Они оба были без масок и разошлись, просто кивнув друг другу. На обратном пути к машине Мондэн все-таки остановился и посмотрел назад. Женщина, глядящая на озеро Бива, казалось, вытирала слезы рукавом своего толстого пальто.

Кроссовки ее промокли, и из-за этого она замерзла до кончиков пальцев, но свежий утренний воздух и чистый снег, лежавший повсюду, куда хватало глаз, радовали своей красотой.

Рихо Цутия стояла на краю горной тропы и смотрела вверх на белые террасы рисовых полей. Их пологие ступени шли на подъем, а на крышах стоявших кое-где домов лежал снег.

Облака быстро двигались по небу, то и дело меняя форму голубых просветов между ними. Вдалеке послышался лай собаки. Видимо, чувствительный нос и острый слух подсказали ей, что на рисовых террасах появился незнакомец.

– Наконец-то нашла…

Когда они учились в старшей школе, он показал ей в своей мастерской альбом для рисования. Она запомнила рисунок с рисовыми террасами, потому что в романтическом фильме, который она тогда смотрела, была оставшаяся у нее в памяти

Она не знала, когда он его нарисовал. Может быть даже, что он рисовал его по фотографии, которую сделал раньше. Однако не было сомнений, что Рё побывал здесь до того, как стал взрослым. Если б повернуть время вспять, то в какой-то точке она могла бы встретиться с ним таким, каким он был в прошлом. Это действительно было то самое место, от которого разыгралась фантазия Рихо, и маленькая радость ожила в ее душе.

Во время ее работы в художественной галерее универмага там проходила персональная выставка одного живописца, и в экспозиции был пейзаж с рисовыми террасами. Рихо сразу же подумала, что между этим пейзажем и рисунком Рё было что-то общее, но, поскольку картины на ту выставку представил независимый арт-дилер, постоянно работавший с этим мастером, поговорить с самим художником так и не удалось.

Той ночью, когда Рихо сидела дома в расстройстве из-за неудачи ее первой групповой выставки в галерее «Вакаба», она решила найти ответ на давно мучивший ее вопрос. На следующий день позвонила тому художнику. Он удивился, но, видимо, был рад, что Рихо, теперь арт-дилер, вспомнила о его работе, поэтому с готовностью сообщил, где находятся рисовые террасы, которые он изобразил.

Рихо рассказала об этом отцу, и тот великодушно ответил: «Делай, что хочешь», поэтому она решила отправиться в короткую поездку и заодно немного отдохнуть. Впервые за долгое время пообедав с жившей в Осаке однокурсницей, переночевала в одном из городских отелей и первым же утренним поездом отправилась в Оцу, префектура Сига. Для удобства передвижения взяла там напрокат машину и около полутора часов ехала до рисовых террас в городе Такасима той же префектуры.

Рихо остановилась на перекрестке главных дорог. Насколько хватало глаз, во все стороны простирались белые рисовые террасы. Образованная их ступенями громадная лестница была настолько красива, что в голову невольно приходили мысли о гармоничном сосуществовании человека и природы.

Рихо шла по тропе, оставляя следы на снегу, и слышала, как нарастает шум текущего поблизости ручья. Потом она увидела плоский, как доска, оросительный канал; его ступеньки повторяли уступы рисовых террас. Текущая вода переливалась в солнечном свете, и все, на что падал взгляд, казалось кристально чистым.

И вот сейчас, в возрасте тридцати четырех лет, она очутилась в заснеженном серебряном мире Сига, вдали от Токио… Когда же в последний раз она наслаждалась такой тишиной? Несколько последних лет Рихо постоянно была занята какой-нибудь работой. Особенно после того случая, из-за которого ей пришлось уволиться из галереи универмага, когда она почувствовала, что ее жизнь пошла под откос.

* * *

Этот человек появился в художественной галерее пять лет назад.

Шла персональная выставка художника-абстракциониста, и посетителей было немного – отчасти из-за сложности понимания его художественного стиля. На третий день работы выставки, вскоре после открытия, в зал вошел мужчина лет за сорок. По его виду можно было предположить, что он пришел посмотреть выставленные картины, а не что-нибудь купить. Сначала Рихо подумала, что он знакомый художника.

Мужчина дважды деловито обошел зал и остановился перед картиной, изображающей океан. Поскольку он задержался возле нее надолго, Рихо решила, что ей следует с ним заговорить.

– Чудесно, не правда ли?

Рихо не очень нравились картины этого художника, но она рассказала о нем, поделившись всем, что знала.

– Покупаю, – сказал клиент всего через пять минут, чем немало удивил ее.

Она, конечно, была рада, но почему-то у нее возникло какое-то ощущение несоответствия. Внешний вид мужчины и картина за двести тысяч иен, уровень знаний этого человека и трудная для понимания работа…

Она заручилась его согласием на то, чтобы оставить картину в экспозиции до окончания выставки, и попросила записать адрес, куда доставить купленную работу. Все это время мужчина рассказывал о «Покемон GO».

– Хотите взглянуть?

Приняв ее кивок за знак согласия, мужчина запустил приложение на смартфоне и начал показывать покемонов, которых он поймал. Рихо в замешательстве посмотрела на бланк-форму и заметила, что в графе «имя» написано «Цуёси Наката».

На следующей неделе в одной из токийских галерей открылась групповая выставка. Рихо проверяла экспонаты в зале, когда внезапно почувствовала прикосновение к своему плечу. Она обернулась.

– Спасибо, что отправили так быстро.

Ее благодарили за быструю доставку купленной картины, но раньше никогда не бывало, чтобы покупатель лично пришел выразить благодарность. Рихо почувствовала опасность в поведении человека, который после единственной встречи решил, не спрашивая ее, сократить принятую в отношениях между продавцом и покупателем дистанцию. Но она ответила привычной дружелюбной улыбкой.

Какое-то мгновение они стояли, просто улыбаясь друг другу, и, чтобы прервать паузу, Рихо стала рассказывать ему о выставленных картинах. Она не пыталась ничего продать, просто хотела заполнить время. Но как только закончила рассказывать то, что знала сама и о чем прочитала на пояснении к картинам, Наката заговорил снова:

– Я возьму это.

Рихо смолкла от неожиданности. На сей раз это была картина стоимостью двести семьдесят тысяч иен.

В универмагах продавцам обычно не устанавливают краткосрочную норму продаж на кимоно, произведения искусства и ювелирные изделия, поскольку цены на них высоки, а продавать их помногу крайне трудно. В художественных галереях работы стоимостью до двухсот тысяч иен считаются дешевыми. Однако крайне редко люди покупают по два произведения в течение пары недель, за исключением особо состоятельных покупателей.

Вся одежда Накаты – от пальто до кроссовок – была явно не из брендовых магазинов, и даже его волосы с химической завивкой не выглядели ухоженными. В поношенном бумажнике из синтетической кожи в беспорядке лежали купоны на скидки. Он явно был не из тех людей, которые покупают картины в универмагах.

Больше всего Рихо беспокоило то, что Наката не проявлял никакого интереса к купленным работам. В нем не чувствовалось страсти к искусству. У него не было любимого художника или жанра, и невозможно было понять, что понравилось ему в купленных картинах.

Так почему же Наката покупал картины? После двух встреч Рихо смогла безошибочно определить его намерения. Раньше уже бывало, что покупатели оставляли ей записки со своей контактной информацией и фотографировали ее через витрины галереи.

Как женщина, она опасалась скрытых мотивов этих извращенных мужчин. Однако, независимо от того, насколько осторожно она себя вела, не допуская попыток сближения, риск существовал всегда.

Рихо, как продавец, поблагодарила его, но на сердце у нее было муторно. Слушая, как во время оформления покупки Наката говорил об играх на

Наката появился в художественной галерее и на следующей неделе. Один и тот же день недели, одна и та же одежда, одна и та же улыбка все три раза. Поскольку это была персональная выставка популярной перспективной художницы, посетителей было много, несмотря на будни. Рихо старалась как можно дольше разговаривать с другими покупателями, чтобы выиграть время, а Наката просто стоял, не глядя на вывешенные работы.

Не в силах вынести его взглядов, она с ним заговорила, и Наката был так счастлив, что, казалось, завилял бы хвостом, если б он у него был.

– Это вам, – сказал он, протягивая ей упаковку маринованных овощей, и начал рассказывать о своей поездке, во время которой он их купил. Ручка тяжелого полиэтиленового пакета впилась ему в пальцы, но Наката, казалось, не замечая этого, с энтузиазмом рассказывал о чудесах Каруидзавы.

– Можете что-нибудь порекомендовать? – спросил он вдруг, повернувшись к экспозиции после того, как кончил свой рассказ.

Рихо хотелось избежать продолжения разговора, но работа есть работа, и она указала ему на небольшую картину, висевшую на колонне.

– Я ее куплю.

Эти слова должны были ее порадовать, но ей стало страшно. Хотя картина была небольшая, стоила она триста тридцать тысяч иен, и скидки не предполагалось. Гортензии, нарисованные талантливым художником, несмотря на свою призрачность, дышали элегантностью и стоили своих денег. Покупка этой картины означала бы, что Наката потратил восемьсот тысяч иен за три недели. Она ничего не знала ни о его профессии, ни о бизнесе его семьи. Однако за время работы в секции дорогих товаров универмага Рихо научилась оценивать финансовую состоятельность покупателей. Предполагать, что Наката совершенно не стеснен в деньгах, было невозможно.

– Сегодня я хотел бы заплатить в рассрочку.

Выражение лица мужчины, державшего кредитную карту между указательным и средним пальцами, не оставляло сомнений. Сумма в восемьсот тысяч иен может быть компенсирована ему более доброжелательным отношением со стороны Рихо. Это было чревато серьезной опасностью.

– Я хотела бы вам кое-что посоветовать…

Рихо подробно, насколько возможно, рассказала ему о предстоящих мероприятиях в галерее, тщательно подбирая слова, чтобы не задеть гордость собеседника, и перевела разговор на покупку произведений искусства в долгосрочной перспективе. Наката послушно выслушал ее и с выражением облегчения на лице спрятал свою кредитную карту.

С тех пор Наката неоднократно посещал художественную галерею и болтал с Рихо. Он часто приглашал ее на ужин и в кино, но она неизменно мягко отказывалась. Даже коллеги по универмагу стали называть Накату дядечкой, страдающим от безответной любви к Рихо.

Летом того же года Рихо постигло величайшее несчастье в ее жизни. Внезапно умерла ее мать. Всю свою жизнь занимавшаяся домашним хозяйством и только изредка устраивавшаяся где-нибудь подработать на неполный рабочий день, она с глубоким пониманием относилась к дочери и всегда становилась на сторону Рихо, когда та ссорилась с отцом.

Рихо тогда исполнилось тридцать, она собиралась пока что продолжать работать в универмаге, а когда-нибудь потом выйти замуж за порядочного человека, хотя конкретного кандидата у нее не было, и подарить родителям внуков. Это было не так уж сложно, если пойти на компромисс, – по крайней мере, в ее представлении вступительные экзамены в университет и собеседование при приеме на работу были гораздо более серьезными испытаниями. Но опасность надежды на естественное течение событий состоит в том, что эти события не наступают сами собой. «Когда-нибудь» – это «когда-нибудь» навсегда, и при малейшем сбое ниточка может мгновенно разорваться.

Для Рихо, чьи бабушка и дедушка умерли, когда она была маленькой, смерть матери стала первой утратой близкого человека, заставившей ее глубоко страдать.

Плохая новость пришла, когда она была на работе. Ей много раз звонил отец, и когда Рихо наконец ответила на звонок, то совершенно не предполагала, что произошло что-то серьезное.

– Прости, что беспокою на работе, – услышала она напряженный голос отца. – Мама умерла сегодня утром.

Рихо запаниковала, но на все ее «почему» отец мало что мог сказать, потому что и сам ничего толком не знал.

Мать регулярно проходила медицинские осмотры и не имела никаких хронических заболеваний, но утром ее нашли в ее комнате уже холодной. Причиной смерти оказался острый инфаркт миокарда.

Быстро уйдя с работы, Рихо помчалась из Токио в больницу в Иокогаме. Всю дорогу ее трясло. Устроившись на работу в универмаг, она жила одна в Токио, но, чтобы отдохнуть от быта и готовки, по выходным возвращалась в дом родителей. Всего четыре дня назад она видела веселое лицо матери…

На больничной койке это лицо выглядело умиротворенным, но на нем уже нельзя было разглядеть никаких признаков жизни. В сказках часто говорится, что она «выглядела так, словно спит» или «словно собирается открыть глаза», но Рихо с первого взгляда ощутила смерть.

Перед кремацией она чувствовала себя невыносимо и много плакала, но за время поминок, похорон и первых семи дней постепенно успокоилась.

Когда человек привыкает к грусти, ему все равно приходится бороться с чувством одиночества. Грусть причиняет боль, а одиночество вызывает тревогу. После того как Рихо начала работать, мать неизменно помогала ей избавиться от стрессов, возникавших из-за непростых отношений с коллегами в жестких рамках служебной дисциплины.

Вся жизнь матери была целиком посвящена ее дочери. Даже когда Рихо подросла, мать продолжала заботиться о ней. В старшей школе ей всегда давали с собой с любовью приготовленный завтрак, и Рихо тогда не понимала, как непросто было это делать. А когда она училась в Италии, мать прилетала туда навестить ее, хотя и боялась самолетов.

Но самое главное, она была единственным человеком, с которым Рихо могла говорить открыто. Только матери она призналась в своих чувствах к Рё.

На полном превратностей жизненном пути мать всегда была для нее тихой гаванью, где можно переждать бурю. Ее утрата оставила Рихо совершенно беспомощной.

Коллеги на работе какое-то время были к ней внимательны, но, когда прошли сорок девять дней после смерти, они стали общаться с ней как обычно. Пришлось, как и раньше, снова иметь дело с Накатой. На нее как бы повесили обязанность поддерживать отношения с этим неприятным человеком.

Прошло полгода с момента его первого появления, когда Наката исчез. Был конец лета. Начальник шутил, что ей, наверное, теперь страшно одиноко, но Рихо не реагировала. После того как умерла мама, ей стало особенно трудно улыбаться, а тем более подыгрывать таким шуткам. Хотя она по-прежнему не знала, чем занимается Наката, Рихо пришла к выводу, что его могли перевести по работе в другой город, и обрела некоторое душевное спокойствие.

Это произошло поздней осенью того же года. Незадолго до девяти вечера по пути домой с работы Рихо вышла на ближайшей станции и, как всегда, поспешила домой. К концу недели у нее очень уставали ноги, поэтому хотелось как можно скорее расслабиться в своей комнате.

Через несколько минут, едва повернув с главной улицы в глубь жилого квартала, она услышала позади себя мужской голос:

– Рихо-тян!

Обернувшись, Рихо увидела улыбающееся лицо Цуёси Накаты, и сердце ее сжалось от страха. Она была слишком напугана, чтобы ответить, и отступила на несколько шагов.

Ее замешательству было несколько причин. Ночь, темная улица, ни одного человека вокруг. Но больше всего ее напугало внезапное появление человека, которого она уже оставила в прошлом, который был пьян и держался безобразно, фамильярно называя ее «тян». Рихо была в ужасе, что Наката снова вошел в ее жизнь.

– Почему… почему вы здесь…

– Захотелось наконец поговорить с тобой.

– Нет… если вы хотите поговорить, можно прийти в универмаг.

– Прости.

– Так же нельзя! Откуда вы узнали, где я живу?

Наката, казалось, был удивлен, что Рихо так рассердилась, и стал многословно извиняться:

– Мне очень жаль… Я так давно тебя не видел, вот решил немного поговорить…

Рихо была шокирована – Наката рассчитывал на ее расположение после такого поступка! Ее очень разозлило то, что он вел себя, будто между ними существовали какие-то отношения.

– Господин Наката, вы меня очень напугали.

– Извини. Я не хотел тебя пугать…

– Пожалуйста, не приходите больше в универмаг.

После резкого отказа Рихо опухшее от алкоголя лицо Накаты побледнело.

– В следующий раз, если произойдет что-то подобное, я позвоню в полицию.

Она достала из сумки смартфон, и Наката, стиснув зубы, ушел, не сказав ни слова.

Рихо побежала домой и позвонила своему боссу, чтобы объяснить ситуацию. Однако тот не понял всей серьезности и, спросив, не пострадала ли она, посоветовал не провоцировать его и подождать – посмотреть, что будет.

В итоге это его решение имело неприятные последствия. Компании следовало принять какие-то меры – например, какое-то время оплачивать ей проезд на такси от станции до дома или помочь как можно скорее организовать переезд. Однако поскольку ее начальник счел, что нужно «подождать и посмотреть», Рихо со следующей недели пришлось ходить на работу, как будто ничего не произошло.

Пять дней спустя, вернувшись с работы домой в свою квартиру, она закричала, увидев Накату перед автоматической дверью.

– Чего шумишь? – бросил ей тот, и на лице его отразилась злоба. Судя по его красному лицу, он был пьян.

Рихо решила сообщить в полицию, но у нее тряслись руки, и никак не получалось открыть молнию на сумке – застежку заело.

– Не нужно звонить в полицию. Сейчас поговорим, и я пойду домой.

Наката быстро приблизился и сунул Рихо два листа бумаги. Это были чеки за картины, которые он купил.

– Верни мне деньги.

– Что?

– Картины мне больше не нужны. Просто верни мне мои деньги. Ты меня обманула.

Наката был одет в ту же одежду, что и пять дней назад: тонкое худи и покрытые пятнами хлопчатобумажные брюки горчичного цвета не по сезону. На ногах кроссовки, измазанные в грязи вплоть до шнурков.

Он казался совершенно безумным. Раньше Рихо чувствовала налет безумия в том, как он говорил. Однако сейчас эмоции, властвовавшие над мужчиной, который без разрешения узнал ее домашний адрес, пристал к ней и безо всяких оснований требовал вернуть ему деньги, выглядели просто неконтролируемой свирепостью.

– Где это видано, чтобы за какую-то картинку на бумаге брали сотни тысяч иен? У тебя хорошо подвешен язык, поэтому сумела меня здорово надуть.

– Что значит «надуть»? Вы сами решали, покупать или нет.

Несмотря на страх, Рихо не могла смолчать, когда ее назвали мошенницей.

– Снова начинаешь?

– Наоборот, когда вы хотели купить третью картину, я вас остановила.

Был огромный контраст между тем робким выражением его лица, когда он убрал свою кредитную карту, и нынешним свирепым оскалом, хотя и то и другое объяснялось неспособностью Накаты управлять своими мыслями и чувствами.

– Вот что в тебе ужасно. Ты притворяешься добрым человеком, но в конце концов тебя не волнует ничего, кроме денег.

– Рекомендовать картины – обязанность продавца художественной галереи.

– Как только я перестал покупать картины, ты стала держаться со мной по-другому.

Для чего он приходил в универмаг? Рихо терпеть не могла посетителей, которые пытались важничать, ничего не имея за душой. Они безо всякой причины пытались показать сотрудникам галереи свое превосходство. Потерпев неудачу, такие люди в штыки воспринимают вежливое к ним отношение.

– Хорошо, просто верни мои деньги.

– Я такие вопросы не решаю. Пожалуйста, приходите завтра в универмаг.

– Чего? Почему это я должен идти? Я сегодня специально для этого и пришел!

– Держите себя в руках! Я вызову полицию!

– Попробуй!

Рихо не успела заметить движение Накаты, как получила удар по щеке и упала. Левая сторона ее лица онемела, по ней разлился жар, а в ушах зазвенело. От шока ее разум отключился, и она не могла сообразить, что ей делать.

Наката схватил ее за волосы и потянул наверх, и тут она стала звать на помощь.

– С вами всё в порядке?

Как только раздался голос молодого человека, Наката отпустил ее волосы. Сев и посмотрев перед собой, она увидела двух мужчин в белых тренировочных костюмах, прижимающих Накату к земле. К счастью, рядом оказались люди…

– Я ничего не делал! Мы друзья!

Наката все еще сопротивлялся. Примерно через пять минут прибыла полиция на мотоциклах, а вскоре приехали и две полицейские машины.

Пожилая женщина, жившая в одном доме с Рихо, усадила ее на каменную ступеньку и укрыла ее колени одеялом. Мужчина – видимо, муж этой женщины – протянул ей банку горячего кофе, и она наконец почувствовала, что спасена, и некоторое время не могла перестать плакать.

Мускулистые полицейские в бронежилетах запихали обмякшего Накату в полицейскую машину. Рихо без эмоций смотрела на эту сцену, и счастье, которое она смутно предвкушала до сего момента, стало казаться эфемерным, и она впервые начала сомневаться, что жизнь ее еще наладится.

Разве людям не суждено становиться несчастными с возрастом? Измученная чувством безысходности, она отчаянно нуждалась в общении со своей матерью, но той уже не было на этом свете. Ей казалось, что ее грудь разорвется от тревоги.

Рихо расстегнула молнию на сумке, достала смартфон и позвонила боссу. Она собиралась просто рассказать о том, что произошло, но в процессе разговора ее гнев начал разрастаться, и она ничего не

– Я ухожу.

Несмотря на то что это был серьезный вопрос, влияющий на всю ее дальнейшую жизнь, говорила Рихо совершенно спокойно.

Она закончила звонок, оставив замолкшего от удивления босса в изумлении, и, присев на корточки, стала слушать тихий шум оросительного канала. Успокаивающий дрожащий звук, разносившийся в прохладном воздухе, доставлял удовольствие.

После ухода с работы в универмаге Рихо сохраняла душевное равновесие благодаря постоянной занятости. Нельзя сказать, что это не было побегом, но она чувствовала, что пришло время взглянуть на ситуацию со стороны, и сделать это было просто необходимо. А теперь, в роскоши путешествия в одиночку, ничем не ограниченная по времени, Рихо обратилась к своему прошлому…

Встав и снова посмотрев на заснеженные рисовые террасы, она вспомнила. Вспомнила альбом для рисования, который показал ей Рё в своей мастерской. В нем рядом с изображением рисовых террас была картинка с заснеженным пляжем.

Рисовые террасы и пляж… может быть, это и не море.

Рихо поискала изображение на своем смартфоне и, когда увидела появившееся на экране фото, побежала к машине.

Забавно, что встречу ей назначили в универмаге «Фукуэй».

Прошло всего два дня с тех пор, как Рихо вернулась из своего путешествия. Позвонить с дороги человеку, с которым она давно не общалась, заставило впечатлившее ее открытие, сделанное в Сиге.

– Извините, что заставил вас ждать.

Она отметила, что со времени их последней встречи фигура Юсаку Киси стала заметно плотнее. Не то чтобы он потолстел, скорее нарастил мускулатуру. Несмотря на зимнее время, на нем был только тонкий свитер, и ему явно не было холодно.

– Простите за неожиданный звонок.

– Нет, я рад, что вы меня помните. Кроме того, мы с вами сейчас работаем в одной сфере.

– Ну что вы говорите! Место, где я работаю, как соломенная хижина – дунешь посильнее, и улетит…

– Это неправда. Господин Кэйсукэ – настоящий знаток.

– Вы знаете моего отца?

– Да. Мы встречались несколько раз. Но мой отец, думаю, знаком с ним ближе. Он уже давно занимается этим бизнесом.

Рихо встретилась с Юсаку на одной из выставок, когда работала в «Фукуэй». Хотя это нельзя было назвать знакомством в полном смысле слова, но он произвел на нее хорошее впечатление своей мягкой манерой поведения.

– Мне кажется, что, хотя мы сейчас и на другом этаже, вам не очень комфортно находиться в месте, где вы раньше работали, верно?

– Нет, я иногда прихожу сюда что-нибудь купить.

Чтобы ничего не отвлекало их от разговора, Рихо пошла на небольшую ложь. На самом деле она обычно покупала все необходимое у себя в Иокогаме, а когда делала покупки в Токио, то пользовалась другими универмагами.

– Моя приемная слишком официальная…

У художника, с которым он работал, сейчас проходила персональная выставка в «Фукуэй», поэтому они решили встретиться в кафетерии магазина.

Юсаку Киси стал гораздо солиднее по сравнению с тем, каким он был во время их первой встречи семь-восемь лет назад. У него был вид человека в расцвете сил и карьеры, он носил короткую стрижку и излучал уверенность.

На вопрос, как ее дела, Рихо в шутку ответила, что, хотя и дожила до такого возраста, отец ругает ее каждый день. Юсаку понимающе кивнул, как будто вспомнив о чем-то.

– Вы упомянули о господине Кэйсукэ, и я вспомнил, что мой отец однажды на него пожаловался…

– Что, какие-нибудь неприятности?

– Нет, вовсе нет. Я неправильно выразился. Однажды отец уступил господину Кэйсукэ одну картину…

– Я впервые об этом слышу.

– Я тоже не знаю подробностей, но думаю, это было лет двадцать назад или больше. Господин Кэйсукэ однажды пришел в нашу галерею, и ему очень понравилась картина, висевшая в приемной. Мой отец тоже ее любил. Он сначала отказывался, но…

Насколько она знала, ее отец и Сакуносукэ Киси были не очень близки, но после той встречи в гостиной Кэйсукэ написал ему несколько писем и добился согласия. Хотя Рихо и удивилась, она подумала, что такая настойчивость очень характерна для ее отца. Теперь, когда она узнала, как сложно управлять галереей, ей стало очевидно, насколько важно сохранить в своей душе страсть к этому делу.

– Как же называлась эта картина? Там, по-моему, была гора перед закатом и светящиеся огоньки маленьких домов…

– Может быть, «Если б я мог вернуться»?

– Да, да! Мой отец очень расстраивался после того, как продал ее. Вы ее видели?

– Эта картина уже давно у нас в постоянной экспозиции. Некоторые покупатели просят продать ее, но отец отказывается наотрез. Хотя сам так настаивал, чтобы ему ее отдали.

– А, понятно… Если он ею так дорожит, значит, действительно ценит.

Когда у Рихо выпадало в галерее свободное время, она любила подумать о том о сем, глядя на «Если б я мог вернуться». Поэтому с интересом выслушала историю своего любимого произведения.

Чтобы не отнимать время у Юсаку, занятого персональной выставкой, Рихо перешла к делу и показала ему фотографию рисовых террас.

– Это фотография рисовых террас в Такасиме, Сига… – начала она.

Юсаку, казалось, ожидал чего-то такого.

– Дело в том, что я училась в одном классе с Осаму Кисараги…

– Да, он мне говорил.

– Он говорил обо мне?

– Вы ведь вместе брали уроки игры на фортепиано, да?

Рихо в удивлении резко опустила обе руки на стол, задев пальцами лакированную ложку, так что та упала на пол.

– Госпожа Цутия, вас на удивление легко понять… Рё тоже говорил мне, что вы хороший человек.

Юсаку назвал Рё его настоящим именем, а не творческим псевдонимом, из чего Рихо сделала вывод, что они довольно близки. Ей было любопытно, что еще Рё рассказывал о ней, но ее заинтересовала другая вещь.

– А когда я работала в универмаге, вы знали, что Рё был моим одноклассником?

Юсаку смущенно рассмеялся и кивнул. Но ведь если так, то он мог бы прямо ей об этом сказать, подумала она с некоторым неудовольствием, хотя, возможно, этого не хотел Рё. Ей немножко взгрустнулось.

И всё же, подумала Рихо, после того как они столь грустно расстались на выпускном, она смирилась с тем, что больше никогда его не увидит. Но всегда продолжала думать о нем, хотя ее эмоции могли то ослабевать, то усиливаться. Каждый раз, убирая в своей комнате, она смотрела на напоминавшие о нем предметы и тихо вздыхала.

Большинство людей, которых вы встречаете, естественно, стираются из памяти, если с ними не поддерживать отношения. Однако если речь идет о каком-то особенном человеке, то чем шире становится разделяющая вас пропасть, тем сильнее вас к

Как удивительно, оказалось, что у нее и у Рё, облик которого казался ей таким загадочно далеким, есть общий знакомый, о котором она не подозревала ни сном ни духом… И по иронии судьбы именно статья в еженедельном журнале способствовала тому, что информация, которой владел один Юсаку, теперь стала доступна и ей. Ведь если б не та ужасная статья во «Фридом», она никогда не пришла бы на свое бывшее место работы…

– Вы читали еженедельник?

Пораженная тем, что собеседник как будто видел ее насквозь, Рихо кивнула, не раздумывая.

– Я так и знал, что вы когда-нибудь свяжетесь со мной.

– Это… а публикация этой статьи ему не повредит? Он не любит, когда кто-то копается в его делах.

– Это правда, у него нулевая коммуникабельность. Конечно, он живой человек, и вряд ли это ему безразлично, но, судя по внешнему виду, он в полном порядке.

Любой бы расстроился, если б где-то написали о его личной жизни, да еще и с тайком сделанными фотографиями. Более того, Рё отказался давать какие-либо интервью, чтобы защитить свою конфиденциальность. Тут было отчего впасть в депрессию, и Рихо, услышав слова Юсаку, почувствовала облегчение.

– Итак, вы съездили в Такасиму… – Юсаку, показав на фотографию, вернулся к теме разговора; скорее всего, у него просто было мало времени. – Почему вы поехали посмотреть эти рисовые террасы?

Рихо рассказала о том, как Рё показывал ей альбом в своей мастерской, когда они учились в старшей школе.

– Он показывал вам свой альбом? – Юсаку отреагировал несколько неожиданно.

– На меня тогда произвела большое впечатление картинка с рисовыми террасами.

Когда она рассказала Юсаку, как нашла рисовые террасы, он начал говорить о художнике. Слушая, Рихо смотрела на снимок рисовых террас, и в ее памяти возникло лицо Накаты. Она почувствовала отвращение.

После того случая Рихо, получившая травмы лица и шеи, обратилась в больницу за медицинской справкой, а обвинение Накате изменили с хулиганства на нанесение побоев. Она сотрудничала с полицией на допросах, но ни разу не пришла на заседание суда, поэтому так и не узнала, какой приговор ему вынесли. По словам одного из коллег, Наката и раньше преследовал женщин подобным образом, а после того, как его уволили с работы на неполный день в розничном магазине, он залез в долги.

Конечно, она не собиралась снова попадать в такие истории и, по крайней мере, усвоила один урок, что в этом мире есть мужчины, которые ищут возможности вами воспользоваться, и что они водятся повсюду.

Вот почему Рихо беспокоилась за Миву Кидзукаву. Человек, который купил в «Твиттере» сразу три ее картины, мог оказаться для нее таким же Такаси Накатой. Будь то универмаг или социальная сеть, цель этих личностей одна и та же в любой обстановке. В итоге картины, с которых все началось, окажутся никому не нужными.

– Вы помните рисунки в альбоме, госпожа Цутия?

Вопрос Юсаку сразу же вернул глубоко задумавшуюся Рихо к реальности.

– Помню. Там были еще старая сушилка для футонов и парк.

– Возможно, эта работа – ваше истинное призвание.

– Нет, нет. Я просто помню это, потому что была тогда молодой… А, вот еще что. – Рихо положила на стол другую фотографию, заложенную между страницами ее блокнота. – Этот пейзаж тоже был в том альбоме. Сначала я подумала, что это море, но, поскольку рисовые террасы обнаружились в Сиге, у меня возникло инстинктивное ощущение, что это может быть озеро Бива.

Ей пришло это в голову, когда она смотрела на снег на рисовых террасах и оросительных каналах. Рихо ввела в строку поиска на своем смартфоне слова «снег» и «озеро Бива», и на экране появилось изображение с очень похожей композицией.

Она заметила на пляже Такаги мужчину, постоянно фотографировавшего пейзаж, и подумала, что это, наверное, популярное место. Проходя мимо мужчины, Рихо кивнула, и, когда стояла потом одна на песчаном пляже с остатками снега, в ее голове ожили линии альбомного рисунка, и она всем телом почувствовала присутствие Рё.

Он жил здесь… Рихо знала, что это как-то связано с «тремя пустыми годами», но ей был интересен не инцидент, а то, как Рё проводил здесь время.

Когда Рё навестил Рихо, сидевшую дома с переломом, он рассказал ей о своем тяжелом детстве. От сожаления о том, что она недостаточно внимательно его слушала, ее душа переполнилась, и она плакала на пустом берегу озера. Только потом стало понятно, что этот момент стал перепутьем для обоих.

Рихо посмотрела на сидевшего напротив Юсаку и задумалась, с чего начать. То, что она ездила в Такасиму, не могло стать для Рё поводом встретиться с ней. Да Рихо и сама не знала, чего она ждет от встречи.

Прошло двадцать минут, как они сидели в кафетерии. По тому, что и как говорил Юсаку, следовало, что он хорошо знает Рё. Когда была уже пора прощаться, Рихо решительно потянулась за своей сумкой.

– Я получила это от него перед окончанием старшей школы, но до сих пор не смогла поблагодарить.

Юсаку, взяв в руки рамку размера F6, молча уставился на картинку. Рихо застыла, увидев неожиданно серьезное выражение его глаз.

– Это работа Рё…

Видя, как Юсаку весь подобрался, она почувствовала силу эмоций арт-дилера, прожившего всю свою жизнь с картинами.

Словно наконец насытившись, тот с благодарностью вернул картинку.

– Вы хотите встретиться с Рё, правильно?

На прямой вопрос Рихо решила ответить, не увиливая, и твердо кивнула, не скрывая своих многолетних чувств.

– Да, хочу.

Юсаку вздохнул и сбросил напряжение, в котором он находился с тех пор, как увидел картинку. Почувствовав смягчение атмосферы, сердце Рихо забилось быстрее.

– Госпожа Цутия, не могли бы вы написать Рё письмо?

Глава 6

Адрес

Анкета о причинах прекращения подписки на газету. Выборка из ответов. 2021 год. Головное бюро продаж

• Новости теперь стали практически бесплатны. Статью «Дайнити» также можно прочитать онлайн (много таких же ответов).

• Информация поступает медленно. Я был удивлен, увидев информацию, которую уже узнал в интернете, в утренней газете на следующий день (то же).

• Много поверхностных статей. Хотелось бы большей глубины. Не хватает свежего взгляда.

• В беспроблемных статьях нет смысла. Особенно в статьях, которые пишутся с потугами на юмор и занимательность (информация об артистах, заметки из практики репортера). У подписчиков возникает впечатление, что над ними издеваются.

• 90 % статей неинтересны. Не могу понять, за что я плачу.

• Предвзятость репортажей бросается в глаза. Мне не нужны редакционные статьи, полные предвзятых мнений.

• Видеокомментарии на «Ютьюбе» глубже по

• Слишком подняли цены. Я не понимаю, как можно поднимать цены в наши дни, когда онлайн-новостей в изобилии. Должно быть наоборот.

• Я подумал, что решение взимать плату за мешки для макулатуры – плохая идея. Цены выросли, а сервис ухудшился. Ощущение такое, что это действительно закат.

• Дважды за месяц мне не доставили утреннюю газету. Неприятно.

• Я просто не могу найти время для чтения. Газета могла бы быть потоньше.

• Обязанность читать каждый день утомляет.

Мондэн прервал чтение на середине, положил бумагу на стол и потер уголки глаз кончиками пальцев. Затем сел в кубической формы кресло, стоявшее в приемной кабинета начальника, и издал тихий стон.

– Вот, возьмите…

Он не заметил, как рядом с ним появилась Эцуко Симода из канцелярии. Она приготовила ему горячий кофе.

– А, спасибо, – сказал Мондэн, выпрямляя спину и принимая пластиковый стаканчик.

– Произошло что-то хорошее?

– У меня такой вид?

– Отнюдь.

– Вот, газеты вышли из моды… – Мондэн взмахнул отчетом о причинах отказа от подписки, составленным офисом продаж.

Газеты, которые долгое время были обязательной частью информационной инфраструктуры, выживали в трудные времена отчасти за счет повышения цен. Однако с распространением интернета их господство исчезло, а необдуманный пересмотр цен привел к снижению тиражей.

Сегодняшние читатели чувствительны к фактам, которые просачиваются к ним помимо крупных СМИ и о которых те не пишут или не могут писать из-за своей организационной структуры. Каждый раз, когда мир начинает волноваться из-за послания одного-единственного человека, самоуспокоенность и высокомерие средств массовой информации становятся всё очевиднее.

На днях Мондэн пошел выпить с хорошим знакомым, владельцем центра доставки подписных изданий. Его сетования проникли глубоко в сознание журналиста.

– Мой внук спросил меня, есть ли смысл как-то по-особенному относиться к газетам. Что на это ответишь? – сказал владелец центра, держа в руках стакан сётю со льдом.

Мондэн не нашел нужных слов.

Социальный статус повышается и падает в зависимости от изменения господствующих в обществе идей. Хотя ценности доинтернетовского общества пошатнулись, многие газетчики до сих пор не осознали, в чем смысл их существования.

Когда жалоба человека, взбудоражившая общество, вызывает волну, журналисты должны серьезно воспринимать критику в свой адрес за то, что они вовремя не сообщили о поднятой проблеме. Однако нельзя закрывать глаза и на то, что в большой мешок под названием «Интернет» могут сливать серьезные обвинения и откровенную ложь, просто чтобы убить время, из желания обратить на себя внимание публики или из банальной жажды наживы.

Пресс-клубы, система перепродажи, резкое снижение ставки налогов… Сегодня многие люди, а не только внук владельца центра доставки требуют к себе особого отношения. Методология работы и сети сбора информации, которые сотрудники газет создали и передают друг другу из поколения в поколение, – это важная часть нашей культуры, позволяющая более точно и безопасно снабжать мир информацией. Репортеры никогда не должны заниматься развлечениями и увеселениями, не основанными на фактах. Поехать на место происшествия, встретиться с людьми, изучить материалы… Газетные компании уже много лет несут это повседневное бремя.

– Может, вы хотели холодный кофе?

Размышления Мондэна прервал раздавшийся сверху голос, и он увидел, как Эцуко указывает на пластиковый стаканчик.

– На улице уже довольно жарко.

– Нет, мне лучше горячий.

Свежесть начала лета начала отступать, приближался сезон длинных жарких дней.

– А я люблю газеты.

Голос Эцуко был на удивление искренним, хотя в этот момент она убирала папку на полку.

– Послушайте, господин Мондэн, вас, верно, недавно отругало начальство?

– Да так, что мне даже говорить стыдно.

Он настолько увлекся расследованием дела о похищении, что пренебрегал регулярными контактами с местным сообществом, а это было одной из главных обязанностей начальника бюро. Кто-то сообщил об этом в головной офис, и в марте на это мягко указал главный редактор.

– Вы занимались своими репортажами около трех месяцев, не так ли? Господин Мондэн, вы, как ни крути, все еще репортер…

– Впрочем, все закончилось ничем.

Связь между Такахико Номото и озером Бива, находка в Сиге… Мондэн отправил Сакуносукэ Киси электронное письмо, чтобы поделиться этой единственной зацепкой, но до сих пор не получил ответа. Он пытался звонить и на мобильный, и в галерею, но связаться с ним так и не удалось. Оставалось только предположить, что его избегают сознательно.

Мондэн не смог найти никаких вещественных доказательств того, что Рё жил с Такахико Номото или Юми, поэтому для того, чтобы написать об этом статью, материала было недостаточно.

Последние два с половиной месяца Мондэн усердно исполнял свои обязанности руководителя бюро, не видя никаких перспектив закончить свое расследование и стараясь следовать наставлениям главного редактора.

– Вы все-таки выглядите как профессионал…

– Я и есть профессионал.

Слава богу, на уровне человеческих отношений у него не было проблем в коллективе благодаря легкому характеру Эцуко, которая принадлежала к тому же поколению, что и он сам. Она весело рассмеялась и вышла из комнаты купить кое-что для своей канцелярской работы.

Мондэн сделал глоток кофе и вздохнул. Еще раз глянул на печальный документ и мысленно поблагодарил Эцуко за ее внимательность. Это был всего лишь эпизод в их ежедневном общении на работе, но ему стало намного лучше.

Смартфон, завибрировав, высветил незнакомый номер.

– Простите, это господин Мондэн?

Он сразу узнал голос. Это был Кацуми Томиока, бывший детектив полиции префектуры Канагава. Мондэн сразу же еще раз поблагодарил его за крабов, которых тот прислал ему в январе.

– Не за что, не за что… Вы отплатили мне с лихвой.

На вопрос, как продвигается расследование, он сначала сказал, что всё по нулям, но потом кое-что вспомнил.

– Хитоми Найто в прошлом месяце вроде бы попала в больницу.

– Что с ней случилось?

– Похоже, что с печенью не всё в порядке, но подробностей я не знаю.

Об этом ему сообщил по телефону владелец небольшого ресторанчика рядом с закусочной «Кайгандори» в Китакюсю. В тот дождливый январский день, когда Мондэн в одиночку зашел туда поесть после встречи с Хитоми, владелец ресторана был неожиданно приветлив.

– Должен сказать, я удивился, узнав, что Хитоми Найто все время носит открытку с собой.

На Томиоку, кажется, это произвело такое же впечатление, что и на Мондэна. Сведения о ходе расследования, видимо, дошли до него через Сэндзаки.

– Верно… Я думал, она вообще не интересуется своим сыном.

– Я согласен. Но что меня тронуло – маленький мальчик Рё прислал открытку с картинкой… Какая бы она ни была, но мать есть мать.

– Когда мы с ней встречались и разговаривали, Хитоми Найто невозможно было ничем зацепить.

– Она настолько вялая, что это приводит в бешенство. Ладно, допустим, она

– Но физического насилия Ёсида все-таки не применял, я правильно понимаю?

– Именно что применял. Он заставлял его стоять целый вечер, сидеть на коленях, не сгибаясь. Это зафиксировано в протоколе допроса Хитоми.

Мондэн думал, что до насилия дело не доходило, но словам Томиоки, бывшего детектива, можно было верить. Нет ничего необычного в том, что разные люди располагают разной информацией; просто Мондэна слегка задело, что Сэндзаки от него что-то скрывал.

– Извините, что отрываю от дел, – продолжил Томиока мягким тоном, не замечая недовольства Мондэна. – Я хотел кое-что спросить у вас о картинах, которые вы сфотографировали на складе Сакуносукэ Киси.

– Вы имеете в виду картины Такахико Номото?

Мондэн хорошо помнил, какое сильное впечатление произвело на него увиденное на складе в Канде.

– Ведь среди них был пейзаж города, затянутого туманом, верно?

Это была большая картина, висевшая на стене в центре. Под небом молочного цвета были изображены укрытые туманом дома, а на переднем плане – лужайка. Ощущение реальности пейзажа создавалось именно за счет обыденности того, что нарисовал художник.

– Как вы знаете, мой младший брат живет на Хоккайдо, и он сказал мне, что знает этот город.

– В самом деле? Хоккайдо, говорите?

– Да. Конечно, я знаю это только с его слов, но он предположил, что на картине изображен город Датэ.

– Я мало что об этом знаю. На Хоккайдо точно есть такой город?

– Да. Это в центре острова, недалеко от озера Тоя. В верхней части картины справа и слева сквозь туман просматриваются силуэты гор, и брат считает, что это Комагатакэ и Усудзан.

– А я гор и не заметил… Какой наблюдательный у вас брат!

– Он иногда ездит туда по работе. Я, как и вы, похвалил его за наблюдательность, а он сказал, что это похоже на вид с площадки для отдыха Усудзан.

– Вы имеете в виду площадку для отдыха на скоростном шоссе?

– Да. Кроме того, на одной из фотографий, которые вы мне прислали, изображено здание с коричневой крышей, верно? А перед ним площадь с круговым движением.

Должно быть, это та картина, которая висела на стене справа. У здания была светло-коричневая крыша, а само оно имело необычную форму, которую не сразу и опишешь. И перед ним действительно была кольцевая развязка.

– Мой брат и это место узнал. Говорит, это тоже на Хоккайдо.

Оказалось, что обе эти картины связаны с Хоккайдо. Когда Мондэн начал этот телефонный разговор, он слушал собеседника без особой надежды, но теперь в нем с каждой секундой крепла уверенность, что из этого может что-то получиться. Название «Датэ», которого он раньше никогда не слышал, обретало реальные очертания.

Повесив трубку, репортер ввел в строку поиска смартфона слова «Хоккайдо», «Датэ», а затем, следуя своей интуиции, слово «станция».

Появившееся на экране здание станции Датэ Монбэцу выглядело точно так же, как на картине, которую он видел на складе в Канде.

Почему-то ему не хотелось слушать музыку, поэтому он ехал просто под звук мотора. Хотя шум двигателя небольшого арендованного автомобиля немного раздражал, бежала машина легко. Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что забыл свою предоплаченную карту для транспондера[29].

Мондэн вылетел из Ханэды рано утром и прибыл в Нью-Титосэ около десяти утра. Он добрался на автобусе до офиса компании по прокату автомобилей и, только выехав на шоссе на арендованной машине, вспомнил, что забыл свою карту дома. Однако, хотя это и создало некоторые неудобства при въезде на платную дорогу, сама поездка по малозагруженной скоростной автомагистрали Хоккайдо была очень спокойной.

Едва попрощавшись с Томиокой, Мондэн немедленно начал готовиться к поездке. Он забронировал авиабилеты и гостиницу, а еще отменил свое участие в презентации новой продукции в местной торговой палате и встречу по обмену информацией с таможней. Свое расследование ему пришлось запланировать на будние дни, иначе он не смог бы посетить учреждения, закрытые по выходным.

Когда Эцуко Симода вернулась в офис, она засмеялась и сказала, что сообщит начальству, будто он заболел. На том они и порешили.

Аккуратно выехав на трассу, Мондэн направился в сторону Ноборибэцу. Примерно через час он добрался до площадки для отдыха Усудзан. Это была небольшая парковка, где-то на пятьдесят мест, с фудкортом и магазинами, а второй этаж здания, где они помещались, служил смотровой площадкой. Мондэн заметил рядом с магазинами информационный стенд с фотографиями и направился к нему.

Вверху стенда красовалась надпись «Площадка отдыха Усудзан (в направлении Саппоро)». Под ней была снятая в ясный солнечный день панорамная фотография окрестностей, а ниже – два крупных снимка гор Комагатакэ и Усудзан. На всех трех фотографиях завораживающе выглядела синева неба и моря, и было понятно, что в погожий день отсюда открываются великолепные виды.

Но сейчас от синевы не было и следа. Панорама напоминала дымовую завесу, океана и гор не просматривалось, а силуэт города Датэ был едва различим.

Мондэн сообразил, что это обычный для здешних мест весенний туман, и открыл фотографию на своем смартфоне. Сейчас горы Комагатакэ и Усудзан скрылись в дымке, но в целом вид соответствовал картинке на экране.

В этом районе дымка появляется каждой весной. Датэ – относительно теплый регион, и из-за разницы температур город покрывается туманом.

Увидев пейзаж, который должен был вызвать разочарование у обычного туриста, Мондэн внезапно почувствовал прилив энергии. Дополнительную привлекательность расследованию в глазах Мондэна придавало то, что оно касалось художника-реалиста. Все, изображенное этим художником, в самом деле существовало где-то в Японии, и разгадывать эти загадки было необыкновенно интересно. Виды на пляж озера Бива и на площадку отдыха Усудзан. Это были верные следы присутствия Такахико Номото, проступившие сквозь время.

Площадка Усудзан расположена между въездами на скоростную автомагистраль Хоккайдо «Муроран» и «Датэ», и, поскольку эту магистраль открыли в 1992 году, вполне возможно, что Номото стоял здесь в тот же сезон.

Мондэн съехал со скоростной автомагистрали и направился в сторону города Датэ. На станции Датэ Момбецу его ждал ответ на следующий вопрос.

К тому времени, когда он подъехал к площади с круговым движением перед станцией, ответ этот был почти готов. Выйдя из машины, Мондэн пошел, глядя на картинку на своем смартфоне и пытаясь отыскать правильный ракурс у здания вокзала со светло-коричневой крышей.

За стеклами вокзала был виден интерьер, наполненный колоритом этого северного края. Если смотреть со стороны полицейской будки перед станцией, контуры реальной картинки и рисунка

Было не совсем понятно, почему он решил нарисовать здание станции, не представляющее собой ничего особенного. И еще Мондэн подумал, что для создания такой картины нужно время, а значит, можно предположить, что Номото был здесь не проездом, он жил в этом городе, хотя в этом нельзя быть уверенным до конца.

Надо было следовать дальше. Улица, идущая на северо-восток от станции, широкая и новая, сайдинг на стенах магазинов выглядел свежим. Однако стоило ему свернуть с главной дороги, как в глаза бросилось, что белые полосы разметки на асфальте местами отслоились, ржавые металлические жалюзи бывших магазинов закрыты, а больница и гостиница не подают признаков жизни. Был самый разгар дня, солнце стояло высоко, но здесь царила такая тишина, что можно было услышать шум ветра.

Таково сейчас истинное лицо некоторых регионов Японии, которые, возможно, процветали в прошлом. Мондэн шел по улице с теми же мыслями, как на Кюсю или в Сиге. Громкие звуки ветра казались вздохами смирения.

Он вернулся к станции и решил осмотреть район с другой стороны от нее. Вошел в небольшое белое здание, поднялся на лифте на второй этаж, перешел крытый пешеходный мост и спустился на лифте на другой стороне.

Южнее станции были стоянки для велосипедов и автомобилей, что создавало здесь еще более спокойную атмосферу. Продолжая двигаться на юг вдоль пустыря, заросшего сорняками, Мондэн увидел небольшой парк, окруженный частными домами. Людей не было видно, а с левой стороны жалобно торчало несколько детских горок и каруселей.

Хотя небо было затянуто туманом, плохо пропускавшим солнечный свет, Мондэн вспотел от ходьбы. Он подошел к парку, прижимая ко лбу платок, но остановился, увидев кое-что у входа.

На лужайке стояли рядом объекты грибовидной формы. Верхняя часть каменных грибов была черной, а ножки – белыми, высотой, вероятно, около полуметра. Белая краска местами облетела, и образовался пятнистый узор, который не оставлял никаких сомнений. Мондэн открыл работу Номото с изображением парка, снятую на складе в Канде, и работу Рё, на которой была девушка, стоявшая одной ногой на грибовидном объекте.

То, что он так долго искал, находилось не в Киото, как он подумал, судя по штемпелю на открытке Хитоми Найто, и не в Сиге с ее прекрасным пляжем Такагихама, а на скромной детской площадке в неизвестном маленьком городке на Хоккайдо.

Наконец-то Номото и Рё соединились «на земле». Эти двое покинули Канагаву, вероятно проехали через Кансай и оказались в этом северном краю.

Будучи газетным репортером, Мондэн почувствовал непроизвольное желание написать статью. Он проделал большой путь по Канто, Кюсю, Кансаю и Хоккайдо, продвигаясь вперед по полшага зараз. Возможно, собранного материала уже хватит на статью, смотря как писать.

Однако в сердце Мондэна росло странное чувство. Он хотел довести до конца свое расследование и чувствовал себя как читатель над замечательной книгой, в которой осталось лишь несколько страниц. Он всем сердцем стремился узнать истину. Надо было сделать еще совсем немного.

Мондэн прожил долгую жизнь и научился быть терпеливым. Стареть в некотором смысле не так уж и плохо.

* * *

Следующий шаг Мондэна был до смешного простым, но трудоемким.

На своей арендованной машине он поехал в городскую библиотеку Датэ, чтобы попытаться найти следы Номото и Рё, используя карту города 1993 года и журнал официальной информации, издававшийся городскими властями. Мондэн припомнил фразу, которую он придумал за долгие годы работы репортером: «У энтузиазма и неэффективности очень много общего».

Из застекленного читального зала библиотеки, примыкавшей к парку, открывался прекрасный вид. Пока библиотекарша искала карты и журналы, Мондэн убивал время, просматривая книги о Датэ. Через некоторое время ему принесли карты 1993 и 1994 годов, а также подшивки городского информационного журнала за те же годы.

– В связи с коронавирусом просим вас не задерживаться больше чем на час, – извиняющимся тоном сказала библиотекарша Мондэну, который уже успел снять куртку и засучить рукава.

Для людей, занимающихся расследованием, один час – не более чем разминка. Мондэн с трудом удержался от того, чтобы скорчить гримасу, и ответил как джентльмен:

– Этого хватит.

За последние два года он много раз проклинал «корону», но никогда не был так зол на нее, как сейчас.

Репортер стал искать фамилию «Номото» на карте жилых домов 1993 года, начиная с центра города. Помимо того что это было неэффективно, это было еще и очень непрофессионально, поскольку исключало возможность использования вымышленного имени. Однако за тридцать лет, прошедших с тех пор, как Мондэн начал работать в газетной компании, он не помнил, чтобы когда-либо пользовался профессиональными методами. Чтобы познакомиться с людьми, выслушать их истории и просмотреть материалы, нужно не умение, а настойчивость.

Прошло сорок пять минут, и Мондэн, чувствуя усталость, закапал капли в глаза и размял плечи. Не имея возможности дальше рассматривать карту, он взялся за журнал. Однако чуда не произошло, и часовой лимит закончился.

– Я побеспокою вас и завтра, – сказал Мондэн веселым, вопреки душившим его чувствам, голосом и вышел из библиотеки.

Когда вам за пятьдесят, ваше будущее начинает зависеть от того, как вы следите за своим здоровьем.

Мондэн внес в свой бюджет расходы на отель, учитывая неизбежные в таком путешествии физическую усталость тела и душевную измотанность. В отеле, расположенном на берегу озера Тоя, из всех номеров открывался вид на озеро и даже стандартные номера были просторными и спланированными так, что увидеть озеро Тоя можно было сразу, как только откроете дверь.

В номере все было хорошо продумано, включая освещение, и ужин в формате шведского стола тоже пришелся ему по вкусу. Недаром Датэ славится своими овощами.

Однако больше всего сердце Мондэна покорила баня под открытым небом. Ее бассейн так называемой бесконечной конструкции был наполнен до самых краев, так что из него открывался безграничный вид на озеро, и, находясь в бассейне, можно было почувствовать свое единение с природой, как будто горячая вода из него стекала прямо на поверхность озера.

Долгий фестиваль фейерверков на Тоя проходит каждый год в течение шести месяцев – с конца апреля до конца октября. Его история насчитывает уже сорок лет начиная с 1982 года, и, можно сказать, он стал синонимом ночного неба над озером. Собственно, фейерверки тут запускают каждый вечер на протяжении полугода.

В 20:45 над Мондэном, расслаблявшимся в бассейне под открытым небом, начался фейерверк. Через несколько секунд после того, как лодка на озере замерцала и поднялась полоса света, раздался громкий звук «бум», в ночном небе появилось зеленое кольцо, затем оно стало золотым и рассыпалось. После этого фейерверки стали взлетать один за другим из разных

В бассейне был еще один мужчина средних лет, молча глядевший в небо. За фейерверком, извергающимся фонтаном из лодки, проплыл экскурсионный катер, украшенный яркими огнями.

После великолепного представления, холстом для которого служило ночное небо начала лета, на озеро Тоя снова опустилось спокойствие, как будто утихло бурное сердцебиение.

Мондэн провел двадцать блаженных минут, наслаждаясь фейерверком в бассейне под открытым небом. Неожиданно он заметил, что, кроме него, здесь никого не осталось.

Если Номото и Рё жили здесь, они не могли не увидеть фейерверк, который длился шесть месяцев. О чем они думали и говорили, глядя на северное небо?

Пока журналист рассеянно наблюдал за тем, как золотистый прогулочный катер возвращается к пристани, ему на ум пришел образ Накадзавы. Мондэн хлопнул себя по щекам обеими руками и вышел из горячей воды.

На следующий день Мондэн явился в библиотеку, как только она открылась. Библиотекарь подняла брови, как и вчера.

– Пожалуйста, не задерживайтесь больше чем на час.

Мондэн, взяв у нее карту, вновь оказался джентльменом:

– Этого хватит.

Он рассматривал карту 1994 года, сидя в библиотеке, мягко освещенной утренним солнцем сквозь большие стеклянные окна, и все так же искал фамилию «Номото».

В то время перед станцией было много магазинов. Железнодорожную линию закрыли в 1986 году, а шесть лет спустя открылся участок Муроран – Датэ скоростной автомагистрали Хоккайдо. Подобно человеческому лицу, которое постепенно теряет упругость и становится более морщинистым, стали меняться и лица местных городов.

По истечении сорока пяти минут Мондэн начал смиряться с тем фактом, что Номото, видимо, так и не повесил у входа в свое жилье табличку с настоящей фамилией. Если это так, то придется придумать что-то еще.

Мондэн собрался с силами и еще раз посмотрел на карту. Вытаращив глаза, он водил указательным пальцем по бумаге. Когда дошел до очередной страницы, бормоча себе под нос: «Не то, не то», его глаз зацепила надпись катаканой[30]. Он вернул палец к надписи.

Английская школа «Рэйнбоу».

Мондэн потерял дар речи и перевел взгляд на высокий потолок.

Мост между Сигой и Хоккайдо оказался в совершенно неожиданном месте. Предчувствие того, что дело вот-вот тронется с места, превратилось в трепет волнения.

Репортер взял большую карту обеими руками и приблизил к лицу. Затем взял карту 1993 года, открыл ее на той же странице и сравнил.

Там было пусто.

Другими словами, английская школа «Рэйнбоу» не существовала на момент опроса 1993 года, но появилась в следующем году. Могло ли это быть простым совпадением?

Участившийся пульс решительно опровергал его неуверенность в себе.

А ведь казалось, что поездка в Сигу закончилась ничем… Мондэн достал смартфон и вывел на экран фотографию. Женщина с длинными волосами в белой блузке. Такако Хасимото, не имевшая, казалось, никакого отношения к инциденту.

Мать девочки сказала, что Такако, возможно, жила в Кайдзу, в городе Такасима. В Кайдзу были и отец с сыном, о которых сообщили местные жители. Они жили недалеко от пляжа Такаги… Вероятность, которую он было отверг, начинала расти.

Мондэн попросил сделать копию карты и отправил со своего ноутбука электронное письмо с прикрепленной фотографией. Получив от библиотекарши копию, он поблагодарил ее и выбежал на улицу.

Место, куда он направлялся, находилось в черте города, так что до него было минут пять езды. В этом районе, выходящем на главную улицу, расположено множество магазинов, и многие из них были обозначены на карте 1994 года.

Мондэн остановил машину около места, куда направлялся, и замер в удивлении. Место, где когда-то стояла английская школа «Рэйнбоу», было совершенно пустым.

Его удивили размеры участка. Он обратил на это внимание сразу, еще когда увидел карту, но здесь, на месте, участок показался нереально большим. Мондэн не мог представить себе, чтобы когда-то существовавшая здесь школа занимала целых сто цубо.

Он решил начать опрос с работников магазинов, которые были на старой карте; показывал копию и спрашивал об английской школе. Однако никакой значимой информации получить не удалось, а о существовании «Рэйнбоу» вспомнило лишь несколько человек.

Мондэн постоял на тротуаре, выпил чая из пластиковой бутылки и вытер пот носовым платком. Солнце пекло голову, и он пожалел, что не взял с собой шляпу. Не добившись результатов в магазинах, он решил обратиться в больницу.

За время работы репортером газеты труднее всего ему было расспрашивать врачей и адвокатов. Поэтому он не любил с ними работать, но сейчас было не до жиру.

Вскоре после полудня Мондэн постучался в ближайшую терапевтическую клинику. Прием пациентов в ней уже закончился, и, хотя медсестра средних лет не хотела этого делать, ему удалось уговорить ее сообщить врачу о цели визита Мондэна.

– Пожалуйста.

Его на удивление быстро провели в заднюю комнату для осмотра. Доктор был довольно стар, волос на голове у него почти не осталось, но его круглому лицу очень шла игравшая на нем веселая улыбка.

– Простите за неожиданный визит!

Мондэн впервые оказался в круглом кресле в терапевтическом отделении не ради медицинского осмотра.

Он рассказал врачу, что разыскивает некоего художника, и в процессе поисков выяснил, что этот художник был знаком с преподавательницей английской школы «Рэйнбоу». История выглядела довольно расплывчато, но вполне соответствовала действительности.

– Вы говорите, работала в школе… На самом деле она, собственно, в одиночку и вела всю школу, – сказал врач, глядя на визитку Мондэна, и, словно пытаясь что-то вспомнить, крепко зажмурил глаза и помахал указательным пальцем правой руки. – Ее фамилия была… Хасимото.

Услышав это «Хасимото», Мондэн тут же вытащил из сумки смартфон.

– Госпожа Такако Хасимото, верно?

– Точно! Такако Хасимото.

– Это не она?

Мондэн открыл фотографию женщины в белой блузке и протянул смартфон врачу. Тот надел очки для чтения и счастливо улыбнулся.

– Да, это она.

– Тогда позвольте спросить, не поддерживала ли она отношений с каким-нибудь художником?

– Художник… художник… – повторил врач несколько раз, но, видимо, не найдя ответа, покачал головой.

– Вы сказали, что госпожа Хасимото сама руководила школой. Но участок земли, который после нее остался, довольно велик, не правда ли?

– Изначально это был частный дом, а при нем – большой сад. В погожие дни занятия иногда проходили на открытом воздухе.

Мысленно отметив, что школа работала в частном доме, Мондэн продолжил расспросы:

– Вы знаете, когда госпожа Хасимото сюда приехала?

– Ну, таких подробностей я не знаю. Но однажды я ее кое о чем попросил. Во время Фестиваля самураев…

Каждый август в Датэ проводится фестиваль с шествием воинов, потому что город был основан вассалами самурайского клана Датэ, переехавшими сюда. Об

По его словам, он пригласил на самурайский фестиваль своего друга из Австралии и попросил Такако помочь с переводом.

– Само собой разумеется, она хорошо говорила по-английски. Но не только это. Она еще и очень прилежный человек и специально заранее изучила все, что касалось фестиваля. Замечательная женщина!

– Вы помните, когда это было?

– Помню. Это был август того года, когда организовали Японскую футбольную лигу. Я люблю футбол. Вот, смотрите…

Говоря это, врач поднял кружку с логотипом футбольной команды «Консадоле Саппоро».

Такако Хасимото, которая жила в городе Такасима, префектура Сига, в 1992 году, в августе следующего года оказалась в Датэ на Хоккайдо. Мондэн почувствовал, что интересующие его сведения теперь в пределах досягаемости. Его предположения приобретали очертания фактов.

Хотя ему не удалось получить больше никакой информации, разговор с любезным старым врачом принес отличные результаты. Мондэн вежливо поблагодарил его и покинул клинику.

Прежде чем продолжить свои расспросы, он позвонил в бюро одному молодому репортеру.

– Послушай, ты уж извини, но…

Передав свою просьбу, Мондэн продолжил свою работу, но его усилия оказались напрасны, и он остался ни с чем.

Между тем время подошло к 13:30. Он как раз ставил машину на парковке у ресторана, где подавали рамен, чтобы пообедать, когда у него зазвонил смартфон.

– Алло, это Матаёси!

– Рад, давно вас не слышал.

Мондэн остался на водительском сиденье и продолжил разговор. Звонил Кэй Матаёси, художник-реалист, который когда-то показывал ему музей «Токи».

– Эта фотография, которую вы мне тут прислали…

Матаёси остановился и издал звук, словно глотнул воды. Поскольку он преподавал в той же художественной школе, что и Номото, Мондэн, выходя из библиотеки сегодня утром, отправил ему фотографию Такако Хасимото.

– Эта женщина – Юми Номото.

– Вы уверены? – громко закричал журналист и взмахнул сжатой в кулак рукой. Такако Хасимото и Юми Номото оказалась одним и тем же человеком.

– Вы узнали, где живет Юми?

– К сожалению, нет. Знаю только, что она преподавала английский язык в Сиге в девяносто втором году и на Хоккайдо в девяносто третьем году.

– Понятно… Значит, они много переезжали. Кажется, Юми еще преподавала английский в специальной школе в Токио.

– Получается, что Юми представлялась как Такако Хасимото.

– А, псевдоним… А как насчет Номото? Он тоже был в Сиге и на Хоккайдо?

– Похоже, да…

Мондэн не смог дать внятного ответа. Если б он заговорил о картинах Номото, пришлось бы рассказать, что Сакуносукэ спрятал их на своем складе. Однако неестественная пауза, во время которой Мондэн пытался подыскать слова, подтолкнула Матаёси к истине.

– Номото продолжает рисовать, да?

После такого вопроса продолжать лгать было невозможно.

– У меня есть фотографии его картин с изображением озера Бива и городского пейзажа Хоккайдо, – сказал Мондэн, пытаясь понять ход мысли художника-реалиста.

– Лет десять с лишним назад я однажды попросил господина Сакуносукэ показать мне работы Номото. Он сказал, что у него их нет…

После этого Мондэн рассказал ему о складе в Канде.

– Эти двенадцать работ долгое время были скрыты от глаз общественности.

Матаёси издал тихое ворчанье и пробормотал: «Это грех».

– Я думаю, что у господина Сакуносукэ есть свои соображения.

– О, думаю, да. Не то чтобы у меня были какие-то обиды на него. После того как вышла эта статья в еженедельном журнале, вы приехали ко мне… Юми под чужим именем ездит по разным городам. Думаю, что догадываюсь, для чего вы собираете материал. Но я, будучи человеком, который прожил свою жизнь как профессионал, понимаю ценность таланта Номото.

Матаёси говорил сильным и уверенным голосом. В нем слышалось уважение к Номото, потому что он также был художником-реалистом.

– Однако то, что господин Сакуносукэ показал вам картины, означает, что он изменил свое мнение. Он умеет увидеть подлинное искусство, поэтому должен больше, чем кто-либо другой, испытывать угрызения совести.

Матаёси подробно расспросил о работах, которые находились на складе. Его переполняло желание увидеть своими глазами картины уважаемого им художника.

– Я не знаю, почему Номото и Юми выбрали такой путь. Однако, господин Мондэн, у человека по имени Такахико Номото благородная душа. Если вы когда-нибудь встретите его, пожалуйста, скажите, что я всегда буду на его стороне, несмотря ни на что. Передайте, что он может положиться на меня.

В этих искренних словах, казалось, отразились многие годы его беспокойства о друге.

– Я обязательно дам вам знать, – пообещал Мондэн и повесил трубку.

* * *

Ожидая, пока принесут рамен, Мондэн открыл ноутбук и проверил электронную почту.

Он увидел в почтовом ящике имя молодого репортера из бюро и сразу же кликнул по нему. Это был способный парень, и, похоже, он сразу же выполнил свою работу.

Когда открылся файл, прикрепленный к электронному письму, отобразилась заверенная копия реестра недвижимости. Увидев его, Мондэн сначала почувствовал дискомфорт просто потому, что тот был слишком большим. Журналист не видел связи между скромной «Рэйнбоу» из Сиги и словами «частная собственность», которые произнес врач.

Он решил, что здесь должно присутствовать третье лицо.

Согласно реестру, эта земля перешла некоему Тацуо Сакаи в результате передачи права собственности в 1960 году.

Записав адрес Сакаи, Мондэн отправил репортеру бюро электронное письмо с благодарностью. Затем поискал в интернете Тацуо Сакаи. Как следовало из адреса в реестре, Сакаи, судя по всему, управлял компанией «Хокусэй буцурю» в Отару. Согласно сайту, это была логистическая компания, которая занималась всем – от складирования до доставки, но в последние годы расширила свой бизнес, перейдя в сферу логистической недвижимости и разработки систем автоматизации логистических объектов. Это была серьезная компания с тремястами восемьюдесятью сотрудниками.

Судя по нескольким статьям в интернете, Сакаи одиннадцать лет назад передал пост президента своему старшему сыну и перешел на должность председателя. Очевидно, что по местным масштабам это была крупная компания, но, поскольку о самом Тацуо Сакаи статей не было, Мондэн рассудил, что тот не любил давать интервью.

Однако это не значило, что так же было и в его молодости.

Покинув ресторан, Мондэн связался с отделением газеты «Дайнити симбун» на Хоккайдо и попросил их о сотрудничестве. Когда он уже ехал в сторону участка, где располагалась английская школа «Рэйнбоу», ему позвонил репортер из бюро Отару. Мондэн кратко объяснил ситуацию, и репортер, который оказался пожилым мужчиной, сказал громким голосом: «Я помню тот инцидент с похищением в Канагаве». Было похоже, что он соскучился по интересному делу.

– Я не ожидал, что этот инцидент может быть связан с Отару… Нет, я понимаю. Я сразу же приступаю к работе.

Репортер сказал еще, что слышал о Тацуо Сакаи, и повесил трубку.

Почувствовав усталость, Мондэн прекратил

Проехав десять минут от центра города, он попал в окружение великолепных панорамных видов. Зеленая трава выросла здесь до небывалой высоты и расстилалась сплошным ковром, а при дуновении ветра ее длинные плоские листья колыхались, как морские волны.

Мондэн припарковал машину возле зеленого картофельного поля и, выйдя из машины, изо всех сил потянулся.

Сделав глубокий вдох, он наполнил легкие чистым воздухом. День был ясным и солнечным, без дымки.

За темной полосой вспаханной земли стоял лес, а вдалеке виднелась гора Усудзан. Белые облака расположились сплошной узкой полосой, напоминая дым. Мондэн слышал, что после извержения в 2000 году форма этого вулкана с коричневыми склонами сильно изменилась.

Природа ярко сверкала под голубым небом, и щебетание маленьких птичек радовало слух.

Юми Номото покинула Токио и поселилась в этом спокойном, уютном городе. Хотя Мондэн никогда не встречал ее, он мог представить, как она счастливо проводила тут время с детьми.

Ему позвонил репортер из бюро Отару и сообщил, что послал биографию Тацуо Сакаи и копии старых статей. Мондэн, который был примерно того же возраста, что и репортер, кратко рассказал об инциденте с похищением, а потом, закончив разговор, вернулся к своей машине, открыл ноутбук, кликнул по названию файла, и на экране появилась копия старой местной статьи: «Господин Сакаи из “Хокусэй буцурю” представил свою коллекцию на специальной выставке в Саппоро». С самого начала стало ясно, что Тацуо Сакаи – коллекционер произведений искусства, и Мондэн заволновался.

В статье, опубликованной в 1995 году, говорилось, что Сакаи участвовал в специальной выставке, проходившей в Художественном музее Саппоро. Это была выставка, на которой одновременно демонстрировались шедевры, принадлежащие разным коллекционерам Хоккайдо, и Сакаи представлял на ней работы известных японских художников-реалистов. Для местного выпуска газеты это, похоже, было большим событием, и сообщение о нем сопровождалось тремя фотографиями. Главное место было отведено интервью Сакаи с фотографией, на которой на его круглом усатом лице играла искренняя улыбка. Кроме этого, было еще групповое фото, предоставленное Сакаи, а в конце – небольшой снимок внешнего вида Художественного музея Саппоро. Под групповым фото была подпись: «С друзьями-художниками из Токио. Несмотря на занятость, я приезжаю в Токио раз в месяц (предоставлено господином Сакаи)».

За овальным столом в ресторане сидело около десяти мужчин в костюмах во главе с Сакаи, занимавшим главное место. Все смотрели в камеру и улыбались, словно подражая веселой улыбке Сакаи.

И тут Мондэн увидел истинную причину своего волнения. Он нажал на клавиши ноутбука, чтобы увеличить изображение.

– Я нашел это, – прошептал он, тихо вздохнув.

Человек, сидевший рядом с Сакаи и державший бокал с вином, определенно был Сакуносукэ Киси.

Тацуо Сакаи родился в городе Датэ на Хоккайдо в 1947 году. Он не доучился в старшей школе и переехал в Саппоро, где начал работать в небольшой упаковочной компании. Шесть лет спустя, в год проведения выставки ЭКСПО-70 в Осаке, устроился на работу в складскую компанию «Хокусэй соко», которую основал в Отару его старший товарищ, местный уроженец. Поначалу компания занималась только упаковкой и хранением продукции, но после того, как президент погиб в дорожно-транспортном происшествии, Сакаи взял на себя управление компанией, объединился с транспортной компанией и изменил название фирмы на «Хокусэй буцурю».

В 1980-х годах он расширил свой бизнес, открыв филиалы в Токио, Сендае, Нагое и Кобе. В годы Хэйсэй[31] компания была вынуждена сократить штат из-за экономического спада, но она уже успела зарекомендовать себя как ведущая в своем родном городе Отару. В 2011 году Сакаи ушел с поста президента и в настоящее время был председателем совета директоров.

Мондэн, свернув на скоростную автомагистраль Саппоро – Отару со скоростной автомагистрали Хоккайдо, следовал по дороге Тацуо Сакаи, который отправился из Датэ в Отару и добился успеха.

История создания его компании давала возможность почувствовать смелость этого человека, которой не обладают обычные люди. Когда Сакаи арендовал склады и расширял свою деятельность в столице и других городах, ему, должно быть, приходилось принимать много рискованных решений. Несмотря на все риски, компания выжила, что свидетельствовало о дальновидности Сакаи.

Логистическая отрасль в настоящее время переживает «проблему 2024 года», состоящую в том, что попытка сократить продолжительность рабочего времени посредством изменения нормативов работы приводит к росту цен и снижению доходов водителей. Однако старший сын, возглавивший компанию после отца, решился на расширение бизнеса в сферу недвижимости и автоматизации складских операций и добился здесь определенного успеха, поэтому вполне вероятно, что он продолжит преодолевать трудности, демонстрируя энергию, унаследованную от отца.

Датэ и Отару расположены на юге и севере центральной части Хоккайдо. Если посмотреть на карту острова, то расстояние между ними не кажется таким уж большим – по прямой это около ста тридцати километров, а на машине дорога из одного города в другой занимает около двух с половиной часов. Мондэн бывал в этом северном регионе несколько раз и каждый раз удивлялся, насколько он огромен.

Он получил домашний адрес и номер телефона Сакаи через репортера бюро Отару и немедленно позвонил ему домой. Удивительно, но трубку взял сам Сакаи. Впрочем, после того как Мондэн сообщил, что он журналист, и спросил о месте, где находилась английская школа «Рэйнбоу», тот ответил, что не знает. Тогда, упомянув имя Юми Номото и снова не получив ответа, репортер решил раскрыть информацию, которую планировал использовать только при личной встрече.

– Я видел работы Такахико Номото на складе галереи «Рокка»…

Сакаи молчал.

– В нашей газете в девяносто пятом году писали о вас, – продолжил наступление Мондэн. – В статье говорилось, что ваша коллекция была представлена на специальной выставке в музее Саппоро. Статья сопровождалась тремя фотографиями…

– Вы собираетесь писать об этом? – внезапно заговорил Сакаи, поэтому Мондэн не сразу смог отреагировать. Неожиданно этот вопрос затронул проблему, которую он откладывал на потом.

Его конечная цель как репортера – «писать». Однако во время шестимесячного сбора материалов, который начался в декабре прошлого года, Мондэн сосредоточился исключительно на том, чтобы «узнать». Он хорошо знал, что «вход» и «выход» неразрывно связаны друг с другом, но у него не было четкого представления о том, что он будет писать на самом деле.

Одновременное похищение двух детей в Канагаве стало преступлением, вошедшим в историю. Поскольку потерпевшие благополучно вернулись, дело вроде бы завершилось, но это не значит, что преступления не было. Страх и отчаяние маленьких детей, которых похищают взрослые, – это реальное несчастье. Теперь, когда сыщики обезоружены истечением срока исковой давности, настало время журналисту, вооруженному авторучкой, собирать по кусочкам недостающие детали.

– Собираюсь написать. – Интуиция подсказывала, что отступать не нужно.

– Вот оно как…

Сказав это,

– Пожалуйста, приезжайте ко мне домой.

Примерно через два с половиной часа после звонка Мондэн съехал со скоростной автомагистрали на развязке прямо перед ее концом и оказался в ближайшем жилом районе. Было около половины пятого, и, хотя солнце светило уже не в полную силу, небо над Отару было голубым, дул приятный ветерок.

Дом Тацуо Сакаи стоял рядом с большим парком на холме. Мондэн, как и сказал ему Сакаи, припарковал машину на небольшом пустыре, расположенном по диагонали перед особняком. Эта земля тоже принадлежала Сакаи.

Хотя вокруг было просторно, жилой район выглядел небогато. Но находиться здесь было приятно, и с ближайшего холма в нескольких минутах ходьбы открывался отличный вид на море.

Жалюзи на въезде в резиденцию Сакаи были шириной примерно в три автомобиля. Мондэн позвонил в домофон; на его звонок голос Сакаи ответил: «Пожалуйста, пройдите в приемную справа». Он открыл железную калитку выше его роста и вошел.

Сад оказался не таким большим, как ожидал Мондэн, потому что бо́льшую часть пространства занимала парковка, просторная, как склад. Еще он увидел веранду, несколько деревьев разных видов с молодыми листьями и ярко цветущие розовые и красновато-фиолетовые азалии.

Больше всего его заинтересовал дом. Наружные стены второго этажа обшиты вагонкой кремового цвета и украшены пятью вертикальными решетчатыми окнами. Черепичная крыша с загнутыми краями придавала дому ощущение достоинства. Это было сочетание японской и западной архитектуры, демонстрирующее мастерство архитектора.

Открыв полированную деревянную дверь, Мондэн услышал хриплый голос из комнаты справа от входа:

– Заходите.

В приемной площадью примерно в десять татами перед взглядом Мондэна предстал, как на фотографии, Тацуо Сакаи, тяжело сидевший на кожаном кресле под висевшим на стене своим же портретом.

– Извините, – сказал Мондэн, согнувшись в поклоне.

– Вам интересно, что за картина висит позади меня?

– Ваш портрет, да?

Сейчас короткие волосы Сакаи были белыми, как и усы. Морщины на лице стали глубже. На портрете у Тацуо Сакаи были черные волосы, а лицо излучало жизненную энергию.

Однако Мондэн не заметил особенных внешних изменений. Немного постаревший мужчина сидел на диване, и он же был изображен на картине, висевшей над ним.

Основное внимание привлекало ощущение силы, переданное в портрете. Настоящее бесстрашие и хладнокровие человека по имени Тацуо Сакаи. Мондэн никогда раньше не разговаривал с ним, но уже чувствовал его человеческое обаяние. Казалось, что художник, писавший этот портрет лет тридцать назад, уже тогда чувствовал, каким будет образ нынешнего Тацуо Сакаи.

– Пожалуйста, взгляните поближе.

Мондэн положил сумку на кресло напротив Сакаи и пошел к стене у него за спиной.

Он стоял перед портретом в простой деревянной раме и смотрел вверх. Картина была размера F6, примерно размер бумаги А3, с плотным фоном, и производила сильное впечатление. Он заметил подпись «T. N.» в правом нижнем углу холста. Такие же подписи стояли на картинах на складе. Это определенно была работа Такахико Номото.

Значит, супруги Номото познакомились через Тацуо Сакаи. Сначала тот колебался, услышав вопрос о «Рэйнбоу», но теперь, пригласив Мондэна к себе домой, стал откровеннее.

Вручив свою визитку, Мондэн сел за большой круглый стол в центре. Перед Сакаи стояла бутылка «Хеннесси X.O» в форме тыквы. Хрустальная чашечка для сакэ была окрашена в янтарный цвет. Похоже, Сакаи любил выпить, и, судя по тому, что в свои семьдесят пять лет он начал наливать, не дожидаясь наступления вечера, можно было предположить, что это закаленный боец.

– Выпьете? – спросил Сакаи, держа в руках такую же хрустальную чашечку для сакэ.

– Обязательно, – ответил Мондэн, не думая о том, что будет дальше. Отказав в компании выпивающему человеку, вы ничего от него не добьетесь. Прикидывать, как правильно вести себя с Сакаи, он начал с того момента, как вошел в эту комнату.

Хрусталь был украшен геометрическим узором из треугольников и ромбов – работа очень тщательная и приятная на ощупь. Это был шедевр, достойный Отару, знаменитого своим хрусталем.

Налив коньяка в протянутую Мондэном чашку, Сакаи поднял свою.

– Ну, поехали!

Мондэн последовал его примеру, наслаждаясь ароматом, прежде чем сделать глоток. Одновременно с обжигающим ощущением в горле во рту разливается глубокий вкус, а ноздри наполняет насыщенный, зрелый аромат.

Мондэн обычно предпочитал сладковатый вкус виски со льдом, но коньяк, который он впервые за долгое время выпил, не разбавляя, был и так достаточно мягким. С ним надо бы быть поосторожнее.

– Приятно посмотреть, как вкусно вы выпиваете, господин Мондэн.

– Я дома тоже пью коньяк.

Спиртное подействовало на обоих успокаивающе. Мондэн сделал еще один глоток «Хеннесси».

– Я займу немного вашего времени, – пообещал он и стал рассказывать о роли Номото в том деле, о котором собирал материал. Сакаи не перебивал, лишь изредка опрокидывая чашечку.

– Это может звучать как расхожая фраза, но части пазла стали складываться, только когда я приехал на Хоккайдо. Тут нашелся вид, похожий на картину, которую я видел на складе в Канде, в Сиге была английская школа с таким же названием, и я выяснил, что женщина по имени Такако Хасимото была на самом деле Юми Номото. И теперь благодаря вам я обнаружил связь между Такахико Номото и Юми.

Сакаи поднял взгляд и плеснул коньяку в опустевшую чашку.

– Вижу, вы человек, сведущий в расследованиях…

– Нет, я только в этом году начал серьезно собирать этот материал.

Они оба рассмеялись, и Мондэн задал первый вопрос:

– Земля в Датэ, где раньше располагалась английская школа «Рэйнбоу», принадлежит вам, верно?

– Да, изначально я купил эту землю, чтобы поселить здесь своих родителей. После их смерти дом по большей части стоял пустой.

– И в девяносто третьем году вы одолжили свой дом Юми Номото, верно?

– Правильно. Мы отремонтировали его, чтобы его можно было использовать под школу.

– Что заставило вас это сделать?

Сакаи уклонился от прямого ответа, сказав только:

– Вы сами можете догадаться.

– Значит, вас попросил об этом Сакуносукэ Киси?

Сакаи поднес чашку ко рту и кивнул.

– Супруги Номото жили в школе?

– Нет. Жили они в другом месте.

– Об этом тоже вы позаботились?

– Ага.

Мондэн откинулся на спинку дивана.

– Это весьма щедро…

– Это всё господин Сакуносукэ, он пользуется слабостями людей.

У бизнесмена, сохранившего харизму даже в нынешнем возрасте, могла быть только одна слабость.

– Вас, вижу, тоже очаровал талант Такахико Номото…

– Таких художников больше нет. В наши дни благодаря музею «Токи» и компьютерам увидеть реалистические картины стало проще, но в прошлом, хотя слово «реализм» и существовало, его не признавали отдельным жанром. Когда я

Сакаи поднял голову, словно что-то вспоминая, и на его губах появилась улыбка.

– Когда вы впервые увидели картины господина Номото?

– Думаю, это было где-то в начале эпохи Хэйсэй. Господин Сакуносукэ сказал мне, что есть художник, которого он хотел бы мне представить. Тогда мы и встретились в Токио.

Это было сразу после того, как Номото стал эксклюзивно работать с «Рокка». Увидев его работы, Сакаи сразу же заказал ему пейзаж Хоккайдо.

– Я слышал от друга господина Номото, художника, что у него были проблемы с университетским преподавателем…

– Да, он что-то такое говорил. Сакуносукэ также с энтузиазмом поддерживал «борьбу с авторитаризмом». В качестве ответного удара он обещал Номото устроить его персональную выставку.

– Вы видели ту выставку?

– Нет, я не помню, чтобы она состоялась.

Вероятно, речь шла о персональной выставке в «Фукуэй», которая была отменена из-за внешнего давления. Сакаи очень рано познакомился с Номото. Должно быть, Сакуносукэ ценил его как надежного покупателя.

– Вы регулярно встречались с Номото?

– Нет, я думаю, после нашей первой встречи прошло много времени. А в следующий раз мы встретились уже после того, как Сакуносукэ связался со мной и попросил помочь им с жильем.

Сакаи постепенно расслабился, и разговор перешел к сути дела.

– Я уже говорил вам, что господин Номото может знать обстоятельства одного дела, касающегося ребенка.

Сакаи кивком предложил продолжать.

– Это мальчик по имени Рё Найто. Его похитили в декабре девяносто первого года. Этот случай широко известен как «инцидент с похищением двоих детей в Канагаве», но я не буду вдаваться в подробности. Один из двух детей – Рё, в настоящее время художник-реалист, известный под именем Осаму Кисараги.

Сакаи никак особенно не прореагировал на слова Мондэна, из чего тот заключил, что он об этом знал.

– Это одна из работ, которые хранятся у Сакуносукэ Киси, а парк, который на ней изображен, – детский парк к югу от станции Датэ Момбецу.

Мондэн протянул ему свой смартфон с фотографией. Затем достал из сумки планшет и вывел на экран еще одно изображение.

– А это работа Осаму Кисараги. Девушка стоит одной ногой на каменном грибке, и вид этого грибка и лужайки вокруг совершенно совпадают с изображением парка на картине Номото. Другими словами, весьма вероятно, что они оба бывали в этом парке.

Сакаи, по-прежнему не говоря ни слова, сравнивал снимки на смартфоне и планшете.

– Примерно в то же время, когда был похищен Рё Найто, супруги Номото исчезли. Считается, что они сначала отправились в Кансай. В пользу этого говорит многое: и английская школа в Сиге, и пейзаж Такагихамы, и колонка в художественном журнале, в которой упоминается о картине с изображением кабинета в Киото. Примерно в это же время Рё Найто отправил открытку своей матери. На открытке был штемпель с символикой Киото.

Сказав так много всего одновременно, Мондэн смягчил горло коньяком.

– Что касается переезда супругов Номото на Хоккайдо, то вы, наверное, знаете об этом лучше, чем я. Штемпель Киото на открытке, грибки на картине с изображением девушки… Канто, Сига, Хоккайдо. Мужчина, женщина и ребенок оказываются в одних и тех же местах в одно и то же время. Я думаю, что это трудно списать на случайное совпадение.

После этого настала очередь Мондэна замолчать. Больше ему нечего было добавить.

– Картина с пейзажем Хоккайдо, которая хранится на складе Сакуносукэ, – это та самая, которую я заказывал.

Услышав неожиданные слова Сакаи, Мондэн, потянувшийся было к коньяку, замер.

– Господин Сакаи, вы же коллекционер, почему бы вам не держать работу у себя?

– Потому что Номото не хотел, чтобы о ней знали. То же самое было и с пейзажем Сига, поэтому я попросил Сакуносукэ позаботиться обо всем этом. Я прошу специалиста заботиться о хранении моей коллекции, а если держать картину у себя, тут ее может кто-нибудь увидеть.

Номото не обнародовал свои работы, возможно, потому, что хотел скрыть место, где он прятался, или потому, что боялся, что они станут уликой, если будут обнаружены. Мондэн мог только догадываться об этом, но Сакаи, покупая картины, знал все наверняка.

Сакаи вернул смартфон и планшет и указал на трапециевидный эркер с правой стороны от Мондэна. Там был простой стеллаж, на котором стояла коробка.

– Не могли бы вы принести ту коробку?

Пока Мондэн нес ее, Сакаи переставил бутылку «Хеннесси» и обе чашечки на столик рядом с креслом.

– Пожалуйста, достаньте оттуда картину и передайте мне.

Мондэн последовал инструкциям и достал из коробки желтый пакет с картиной. Чтобы не уронить ценную вещь, он крепко держал пакет обеими руками.

Сакаи достал из желтого пакета картину в раме и аккуратно поставил ее в центр круглого стола так, чтобы Мондэну было хорошо видно.

– Это… – Мондэн был так удивлен, что встал и подался вперед.

Это была работа, недавно появлявшаяся на экране планшета: девушка стояла одной ногой на грибке. Характерный блеск масляной краски, который невозможно увидеть на экране, ясно свидетельствовал о том, что это оригинал.

– Почему она у вас…

– Потому, что я ее купил, – веско сказал Сакаи.

Пока Мондэн усердно пытался разобраться в ситуации, тот продолжил:

– Эта девочка – моя внучка.

– Ваша внучка…

– Я попросил Рё Найто нарисовать ее для меня.

Тацуо Сакаи принадлежало все, что было связано с тремя интересовавшими Мондэна людьми: земля, на которой располагалась «Рэйнбоу», его собственный портрет и портрет его внучки. Это позволяло предположить, что Номото и Рё все еще находились где-то поблизости. В пользу этого говорило и то, что Сакаи сказал «Рё Найто», а не «Осаму Кисараги».

– Как я понимаю, вы знали Рё Найто, когда он был еще мальчиком, верно?

Сакаи ничего на это не ответил, только предложил присесть. Мондэн послушно сел в кресло.

– Невежливо говорить это в вашем присутствии, но я не очень люблю журналистов. Когда я был молодым, они опубликовали несколько неприятных статей, но что меня злило больше всего, так это то, что писали они, почти не пытаясь ничего узнать. В большинстве случаев они заранее решали, какой направленности будет статья, а иногда даже не пытались взять у меня интервью. Компания, которую я основал, небольшая, но я всегда серьезно относился к работе, которой занимался.

Больно было слышать этот рассказ. Мондэн и сам, бывало, подстегиваемый плотным графиком своей работы, писал статьи на основе недостаточно полной информации. Сегодня, когда интернет проник повсюду, мы менее остро чувствуем вину за то, что пишем, не побывав на месте происшествия.

– Однако вы отличаетесь от них. Я уверен, что вам пришлось пройти

Сакаи налил коньяк в чашечку Мондэна, стоявшую на столике, и протянул ему. Мондэн взял ее, но пить не стал, только сел поудобнее.

– Почему вы собираетесь писать об этом? – спросил Сакаи, вальяжно положив руки на подлокотники кресла. Портрет за его спиной излучал силу, а от настоящего Тацуо Сакаи исходило ощущение основательности.

Мондэн понимал, что если он даст нечеткий ответ, то на этом разговор и закончится. Тацуо Сакаи знал все, что было нужно Мондэну, и от ответа на этот фундаментальный вопрос зависело, расскажет ли он что-нибудь еще.

Инцидент, в результате которого попали в беду люди – и, самое главное, дети. Естественная миссия репортера – опубликовать то, что он смог узнать, и рассказать об этом обществу. С момента появления социальных сетей число людей, которые по глупости раскрывают чужую личную информацию, увеличилось, и в то же время стали появляться люди, не проявляющие особого интереса к фактам, которые должны быть известны всему обществу. Едва услышав слово «пострадавшие», они требуют, чтобы их оставили в покое, и через неделю полностью об этом забывают.

Однако Мондэн не настолько серьезно относился к журналистике, чтобы приписывать ей высокую миссию просвещения общества. Как и многие безответственные пользователи социальных сетей, он, не особенно задумываясь, написал множество статей, только чтобы выполнить установленную редакцией дневную норму.

Чем его нынешнее расследование отличалось от предыдущих? В чем решающая разница?

– В ходе расследования я встретил одного бывшего детектива. То, что он мне рассказал, изменило мой взгляд на это дело. Когда Рё семилетним мальчиком вернулся в Иокогаму, у него с собой было кое-что, о чем не писали СМИ, – молочные зубы.

– Молочные зубы?

– Да. Как мне сказали, в футляре ручной работы было около десяти молочных зубов. Футляр сделан в форме рта. Были скрупулезно записаны даты, когда выпал каждый зуб.

Сакаи какое-то мгновение выглядел ошеломленным. Кажется, он не знал этого.

– Похищение человека является очень серьезным преступлением, а тут еще замешан ребенок… Важно, чтобы все факты были раскрыты и проверены как судебной системой, так и журналистами. В итоге следствие может дать более точные результаты, а общество получит информацию, способствующую профилактике преступности. Другими словами, я считаю, что честный репортаж может иметь ценность для всего общества… – Мондэн смочил губы небольшим количеством коньяка. – Однако если мы будем писать исходя только из этого, преступления будут выглядеть только как происшествия, вызванные действиями плохих людей, которые далеки от нас. Однако на самом деле и жертвами, и преступниками являются обычные люди. Мальчик пропадал три года. Но когда вернулся домой, он умел читать, писать и правильно общаться с людьми. Его бабушка, Токо Кидзима, сказала детективу, с которым она подружилась: «Это печально, но правда, что приемные родители воспитывали его лучше, чем родные».

Ясно, что Сакаи впервые слышал слова Токо Кидзимы. Он отреагировал по-новому, несколько раз медленно кивнув.

– Я хочу написать о людях то, что есть на самом деле. Даже если они были соучастниками похищения, раз они сберегли молочные зубы, не надо изображать их одной краской как преступников. Я думаю, что у людей бывают разные обстоятельства.

Когда Мондэн закончил говорить, Сакаи на некоторое время задумался.

– Вы серьезно относитесь к тому, что только что сказали? – спросил он.

Мондэн выпрямил спину и посмотрел в глаза собеседнику:

– Я буду писать про людей.

Сакаи некоторое время смотрел в лицо Мондэну, затем вытащил из кармана пиджака складной мобильник. Нажав несколько кнопок, он поднес телефон к уху.

– Это Сакаи… да… верно. По большей части вам это уже известно… это, как его… Я сильно на него надеюсь, думаю, можно положиться. Вы как думаете?.. Ладно, понял… Тогда так и поступим.

Он повесил трубку и снова посмотрел на Мондэна:

– Господин Мондэн, пожалуйста, оставайтесь на ночь.

Это внезапное предложение озадачило репортера. Пока он думал, Сакаи взял бутылку «Хеннесси».

– Сакуносукэ будет здесь завтра.

Раздался приглушенный звук, и знак «Пристегните ремень безопасности» засветился оранжевым.

Самолет приземлится в аэропорту Син-Титосэ примерно через десять минут. Рихо посмотрела на синее море внизу и удивилась тому, насколько она спокойна. Ее сердце билось скорее из-за дорожных переживаний, чем из-за Рё.

В ее воспоминаниях Рё Найто был еще далеко. Воспоминания никак не хотят упорядочиться, они как запутанный клубок. Узел воспоминаний висит свободно, его нельзя уложить аккуратно. Рё исчез прежде, чем она успела сказать «увидимся», или «будь здоров», или хотя бы просто «до свидания».

* * *

Сколько месяцев прошло с тех пор, как она усердно работала над чем-то другим, кроме учебы?

Рихо рассеянно думала, заворачивая в красивую бумагу небольшую коробку с шоколадными конфетами ручной работы. День святого Валентина – худший день для сдающих экзамен. Это время, когда абитуриенты больше всего нервничают просто потому, что им предстоит экзамен, и в то же время на них давит сознание того, что это их последний шанс поступить в старшую школу.

Однако верно и то, что к середине февраля Рихо сможет восстановить самообладание, и, даже если она сейчас была занята, предчувствие скорой паузы доставляло ей удовольствие.

На самом деле больше всего раздражал отец. Он холодно взглянул на свою дочь, подбиравшую разные варианты оберточной бумаги на обеденном столе.

– Интересно, устроит ли эта цветовая гамма будущего великого художника…

Рихо сохраняла полное спокойствие. Отец лучше всего реагировал, если на него не обращали внимания.

Завершив основные приготовления, Рихо аккуратно поправила свою челку и шарф перед большим зеркалом у входа. Выйдя на улицу, она надела перчатки и положила небольшой бумажный пакет, перевязанный лентой, в корзину велосипеда. И медленно, чтобы не уронить шоколад, поехала к дому Кидзима.

После зимних каникул в начале третьего семестра занятий было мало, и большинство студентов дополнительно занимались дома. Как и большинство молодых людей, Рихо сократила время сна и без конца сидела за столом, так что в результате своих усилий она сумела поступить в университет, который сама выбрала.

В этот период подготовки к поступлению в университет Рё Найто был одним из немногих, кто получил работу. Но даже когда еще не было решено, куда он пойдет работать, Рё оставался совершенно необычным человеком.

Чем он занимался, когда не было занятий и экзаменов? Рихо было любопытно, но после того неожиданного визита между ними возникла неловкость. Даже когда они встречались в школе, все их общение ограничивалось тем, что они говорили друг другу «доброе утро» или «пока». Однако по сравнению с тем чувством ужасной неловкости, которое возникло между ними позже,

В мае в старшей школе для учеников выпускного класса организовали двухдневную ознакомительную поездку. За это время группа посетила Саппоро и Отару, но, поскольку они с Рё учились в разных классах, им так и не удалось поговорить. Что впечатлило Рихо, так это то, что в Отару, пока другие его друзья были поглощены магазином музыкальных шкатулок, производством хрусталя и стритфудом, он бесконечно смотрел на небольшой канал. Профиль его, задумавшегося на мосту на фоне кирпичного здания, был очень привлекателен.

И тут она снова это осознала. Осознала, что он ей нравится.

После возвращения из поездки можно было купить фотографии, сделанные сопровождавшим их фотографом. Среди множества снимков взгляд Рихо привлекла одна. Это была фотография Рё на канале Отару. Хотя вокруг было несколько одноклассников, основное внимание привлекал профиль Рё. Рихо купила фотографию, волнуясь, чтобы об этом не узнали ее друзья. Когда она оказалась у нее в руках, Рихо была в восторге.

Но это была лишь прелюдия к ужасной неловкости. Сокровище Рихо предстанет на всеобщее обозрение самым худшим образом.

* * *

Как-то осенью Рихо заметила спину Рё, возвращавшегося домой, и, решив догнать его, поднажала на педали своего велосипеда. Она слишком нервничала, чтобы окликнуть его, поэтому хотела сделать вид, что она тут случайно. Когда люди поглощены своими мыслями, нервные сигналы, бывает, не доходят до конечностей. Рихо пришла в себя в тот момент, когда с грохотом свалилась на землю вместе с велосипедом.

– Ты в порядке?

Она содрала колени и ладони, но Рё помог ей подняться, и боль сразу прошла. Он беспокоился о ней, когда Рихо сломала левое запястье, но, к счастью, на этот раз ничего серьезного не случилось. Нет, на самом деле произошло кое-что серьезное, но в другом смысле. Содержимое сумки, выпавшей из передней корзины велосипеда, лавиной рассыпалось по земле, и спрятанная между страницами блокнота фотография Рё на канале в Отару теперь лежала лицевой стороной вверх. Естественным движением запечатленный на фотографии молодой человек поднял ее и подал Рихо. Убедившись, что та почти не пострадала, протянул ей носовой платок, сказал «пока» и ушел.

Самый худший исход происшествия. Без преувеличения она потом почти десять дней не могла нормально спать из-за страшного стыда.

Через некоторое время ее душевное состояние постепенно пришло в норму, но, конечно, после этого Рихо не могла спокойно смотреть в лицо Рё.

С тех пор прошло около четырех месяцев. Хотя ей было страшно, День святого Валентина в этом году был для нее последним шансом что-то предпринять в оставшееся до окончания старшей школы время. Рихо собрала все свое мужество и нажала на педали.

Она подъехала к особняку и поставила велосипед. Пришло время действовать, но Рихо никак не могла заставить себя нажать на кнопку домофона. Она дышала на кончики пальцев, которые замерзли даже в перчатках, и десять минут пыталась подбодрить себя. У нее так ничего и не получилось, но в этот момент дверь открылась и без нее. На пороге появился сам Рё.

– Что случилось?

Совершенно застигнутая врасплох, Рихо застыла, как шоколад, который она сделала сегодня утром.

– Мне просто захотелось прогуляться… Я подумала, может, тебе понравится шоколад…

Из-за волнения она сама не понимала, что говорит.

– А, шоколад, – пробормотал Рё, как будто что-то вспомнив. Кажется, из-за смущения он тоже не смог произнести слово «валентинка».

– Вот, пожалуйста.

– Спасибо.

Бумажный пакет в руках Рё казался меньше, чем был. Он никогда не показывал своих эмоций, но было видно, что ему приятно.

– Я бы хотел, чтобы ты зашла, если у тебя есть время, но мне нужно ненадолго выйти.

В своем угольно-сером пальто до колен Рё выглядел более взрослым. В День святого Валентина его слова можно было понять как приглашение на свидание.

– Я рада, что застала тебя, – сказала Рихо с улыбкой, несмотря на волнение, и села на велосипед.

– Рихо! – остановил ее Рё, как только она двинулась.

Рихо никогда раньше не слышала его громкого голоса, поэтому остановила велосипед и немедленно обернулась.

– Удачи на экзамене!

Она увидела, как улыбался Рё, подбадривая ее, и ее сердце сжалось от счастья. Рихо подумала, что он расстроится, если она ничего не ответит, поэтому поблагодарила его и немедленно нажала на педали своего велосипеда.

Его голос, произнесший «Рихо!», радостно отдавался в ее памяти.

Чувствуя воодушевление, она невольно думала, что День святого Валентина, который считался неприятной помехой для учащихся, оказался хорошим событием именно потому, что это было прямо перед экзаменом.

Месяц спустя, в Белый день[32], Рихо выскользнула из постели в шесть утра, в невообразимо ранний для нее час. Умылась, надела нарядный свитер и длинную юбку, тщательно уложила волосы и после некоторых колебаний накрасила глаза и губы.

Рихо вернулась в свою комнату с несколько тревожным чувством: с одной стороны, не стоило выставлять напоказ свое настроение, но с другой, ей все же хотелось дать понять, что она специально готовилась к встрече.

После поступления в выбранный ею университет Рихо вела беззаботную жизнь: ходила в караоке с друзьями, смотрела дома DVD. Это синдром выгорания, который встречается у многих. Хотя она чувствовала себя немного виноватой, ее устраивал такой образ жизни: поздно ложиться спать и поздно вставать, а просыпаться в шесть утра было немыслимо.

Несмотря на то что ее голова еще не до конца проснулась, Рихо внимательно следила за улицей. Она смотрела в окно своей комнаты, как детектив в засаде. Конечно, только для того, чтобы сразу же заметить Рё.

Как и в День святого Валентина, сразу после десяти утра Рихо увидела молодого человека, несущего большую сумку через плечо. Догадавшись, что это Рё, она положила руку на колотящуюся грудь и глубоко вздохнула, прежде чем выйти из комнаты.

Она намеревалась оставаться внутри, пока не зазвонит домофон, но не смогла сдержать сердцебиение и открыла входную дверь. Посмотрела в глаза Рё, который только что подошел к ее дому и понял, что она его ждала, – но, когда увидела его улыбку, все ее мелочные страхи исчезли из головы.

– Что случилось?

Отвечая на вопрос Рихо, Рё последовал ее примеру:

– Мне просто захотелось прогуляться. Я думал, может, тебе понравится скромный подарок, – сказал он.

– Скромный подарок?

Рихо подумала, что Рё говорит что-то странное, но, когда увидела, как он достает из сумки коробку, у нее перехватило дыхание.

– Да, пустячок.

Взяв у Рё коробку размера F6, Рихо не знала, что сказать. Она и не думала получить в ответ на конфеты картину.

– Подожди… шоколад и картина – это неравноценные вещи.

– Правда? Тот шоколад был

– Я сделаю тебе сколько угодно. К тому же, прости… А, хочешь чаю? Папа тоже будет рад.

Она притворилась, что мысль пригласить его только что пришла ей в голову, но, конечно, все это было тщательно отрепетировано.

– Ты извини, я хотел бы поговорить с тобой кое о чем, но у меня есть одно срочное дело.

Интересно, чем он мог быть так занят? Ведь Рё пока даже не решил, куда будет поступать учиться дальше. Поскольку это был Белый день, Рихо пригрезилась какая-то другая девушка, и она помрачнела.

После ухода Рё Рихо вернулась в свою комнату и вздохнула. Затем достала желтый пакет из коробки и медленно, чтобы не повредить, открыла. Когда она увидела, кто был нарисован на картине, на ее глаза навернулись слезы.

Кампус Университета Хоккайдо. Она, Рихо, стояла улыбаясь на лужайке, по которой течет ручей, с банкой чая с молоком в руке. Такой снимок сделал фотограф во время их школьной поездки, и, конечно же, он был у Рихо.

Слезы подступили к ее глазам сразу по нескольким причинам, но больше всего ее тронуло то, что месседж художника был настолько ясным.

Значит, у Рё тоже была эта фотография.

Когда прошлой осенью он увидел выпавшую из сумки фотографию, лежавшую между страницами блокнота, ей стало очень неловко, но оказалось, что Рё тоже тайно купил ее фотографию.

Отдельное впечатление произвело и то, что картина была написана маслом. Учитывая невероятную реалистичность и тщательность работы, можно было с уверенностью сказать, что такой портрет невозможно написать за месяц. Значит, эту картину он начал рисовать очень давно…

Глядя на свой портрет, который, казалось, вот-вот заговорит, Рихо была поражена тем, насколько он безупречен. Она снова всплакнула, обнаружив внутри коробки открытку с надписью: «Поздравляю с поступлением в институт».

Без сомнения, это был самый счастливый день в ее жизни.

Тем вечером, позвонив Рё и поблагодарив за подарок, Рихо Цутия принялась писать письмо. Она сочиняла его всю неделю, оставшуюся до выпускной церемонии. Пять дней ушло на то, чтобы набрать черновик на компьютере, и два дня на то, чтобы переписать его начисто авторучкой. И только к утру того дня, на который была назначена церемония, она вложила письмо в конверт и заклеила его стикером.

Письмо было про большие чувства. Ее чувства к Рё, которые она так долго не решалась открыть. Излишне говорить, что Рихо, девушка довольно замкнутая, решилась на такое откровенное письмо только потому, что портрет придал ей сил. Одна мысль о том, что у него есть ее фотография, наполняла Рихо счастьем.

Придя в школу, она сразу же стала искать Рё, но его нигде не было. Рихо волновалась о нем все время, что шла церемония, но в конце концов ушла из школы, так и не увидев его лица. Рихо в школьной форме вскочила на велосипед и, словно подгоняемая чем-то, поспешила к дому Кидзимы с нехорошим предчувствием на сердце. Она припарковала велосипед перед особняком и, тяжело дыша, нажала кнопку домофона, но ответа не последовало. Рихо нажимала кнопку снова и снова, понимая, что ее могут за это отругать.

Постепенно то, что было всего лишь предчувствием, оказалось реальностью.

Табличка с именем семьи Кидзима и цветы в саду все еще оставались на своих прежних местах. Однако никаких признаков присутствия людей в доме не было.

…Самолет стал снижаться. В ушах у Рихо возникло неприятное ощущение.

Вскоре она будет стоять на земле Хоккайдо. Со времени той школьной поездки прошло 17 лет.

Целых три месяца Рихо писала Рё письма после того, как Юсаку Киси попросил ее об этом. Когда она передала Юсаку первое письмо, он сказал ей, что Рё пребывает в дурном настроении. После той публикации в еженедельном журнале он сделал вид, что его это не беспокоит, но заниматься живописью стал меньше.

Рихо продолжала писать ему обо всем, что произошло после окончания средней школы. Рё не отвечал, но это не имело значения. После того чувства утраты, которое она испытала в день выпускной церемонии, ей было достаточно и того, что он читал написанное ею. Ее устраивала эта улица с односторонним движением.

Накануне ей позвонил Юсаку.

– Извините, что так неожиданно, но вы не могли бы приехать на Хоккайдо?

Она немедленно забронировала билет. Предчувствие того, что вот-вот что-то начнется, заставляло думать о скорых переменах в ее жизни.

Рихо открыла блокнот и взяла в руки фотографию. На ней был Рё, снятый 17 лет назад на мосту через канал Отару. Мысли о том, что они могут скоро встретиться снова, не давали ей успокоиться. Она прижала фотографию к груди и глубоко вздохнула.

Рихо понимала, что «жить» – значит принимать все свои ожидания и тревоги такими, какие они есть. Самолет, которому она доверила себя, коснулся посадочной полосы, и ее стройное тело ощутимо встряхнуло.

Глава 7

Мир искусства

Нет на свете менее заслуживающих доверия людей, чем леди и джентльмены.

Нарядные мужчины и женщины собрались в большом банкетном зале отеля в Токио и болтали с бокалами в руках. Вдоль длинного потолка, такого высокого, что его невозможно было охватить взглядом, даже задрав голову, висели через равные промежутки люстры, похожие на гроздья глицинии.

Под стать залу были и разнообразные роскошные блюда на столах – дары моря, стейки, изобилие десертов.

После начала вечеринки прошел уже час, и раздражение Такахико Номото продолжало нарастать. Вся окружавшая его роскошь была ему не нужна и противна.

– Номото, у сэнсэя пустой бокал, – прошептал ему на ухо Тоёхиро Мацумото.

Со времени учебы в университете холодный тон его голоса не изменился. Профессор Университета искусств Мацумото был по-молодому легок в движениях, хотя в следующем году ему исполнялось шестьдесят. Его короткие волосы были тщательно уложены, фигуру облегал черный костюм от известной фирмы.

Прошло десять лет с тех пор, как Такахико окончил университет, но он до сих пор был неразлучен с Мацумото, который вел у него семинары.

– Сэнсэй, дайте ваш бокал.

Такахико заменил бокал Нобуюки Амати, а затем снова встал позади Мацумото.

Принимая бокал, Амати не только не поблагодарил, но даже не взглянул на Такахико.

Невысокий, с выпирающим животом, Амати выглядел соответственно своему немолодому возрасту, но, несмотря на седины, в глазах его отражались немалые амбиции. Объект восхищения этого семидесятиоднолетнего мужчины был центром сегодняшнего события.

Над Такахико стоял Мацумото, а над ним – Амати, учитель Мацумото. А еще выше, над Амати, стоял главный герой сегодняшнего дня.

Прием был по случаю восьмидесятивосьмилетия сенсея Кэнко Окавары, художника

В зале были знаменитости, представляющие не только мир искусства, но и политику, экономику, культуру, развлечения и спорт, так что не было бы преувеличением назвать это событие настоящим банкетом для успешных людей.

– Я хотел бы завершить свое приветствие профессору Окаваре пожеланием крепкого здоровья и долгих лет жизни.

Министр просвещения взволновал аудиторию своей яркой речью, обменялся несколькими словами с Окаварой и быстро удалился, сопровождаемый своими секретарями. После этого на сцену вышли один за другим президенты автомобильной компании и радиовещательной корпорации, с которыми у виновника торжества были близкие дружеские отношения, и разразились потоком комплиментов.

Это пространство, в котором перед его глазами проходили знаменитые предприниматели, актеры и дизайнеры, которых даже он, не бывавший в обществе, узнавал в лицо, казалось Такахико нереальным. Для посетителей, привыкших к гламурным мероприятиям, это могло быть привычной составляющей общения или ведения бизнеса, но человеку, не вращавшемуся в этой среде, происходящее здесь доставляло лишь мучения.

Что бы ни думал про себя каждый из присутствовавших, важно то, что все они собрались под вывеской «Кэнко Окавара» и участвовали в грандиозном праздновании. После этого вечера слава великого художника будет сиять еще ярче.

– Вроде бы он все-таки сбежал… – услышал Такахико обрывок разговора стоявших рядом журналистов из отдела культуры крупной газеты. Они обсуждали сплетни об одном из арт-дилеров.

Дальше уже было невозможно закрывать глаза на крах беспрецедентного экономического бума и на то, что японская экономика находится в шоковом состоянии из-за прошлогоднего резкого усиления ограничительных мер Министерства финансов. Индекс Никкей, который находился на пике в 1980-х годах и приближался к сорока тысячам иен, упал вдвое примерно за девять месяцев.

С начала этого года имидж Японии как экономической сверхдержавы начал неуклонно тускнеть. Герои, вознесшиеся в небеса на финансовых пузырях, вернулись на землю, прижатые неумолимой гравитацией. Действующие лица финансовой комедии – спекулянты недвижимостью, биржевые игроки, банкиры и им подобные, – похоже, стали осознавать реальность только после того, как оказались в наручниках, а их передававшиеся из уст в уста имена заняли главное место в истории экономических событий эпохи Хэйсэй.

Наряду с членством в гольф-клубах торговля произведениями искусства стала символом экономики финансовых пузырей. Журналисты, чей разговор услышал Такахико, обсуждали типичный для этого времени инцидент. Человек, который отвечал за работу с клиентами в картинной галерее универмага, сошелся с одним джентльменом – деятелем теневой экономики – и в конце концов стал по его указанию подделывать сертификаты оценки картин. В результате ему пришлось сбежать за границу.

Но даже если не принимать во внимание такие откровенно преступные действия, покупка и продажа картин в инвестиционных целях приводила к выбрасыванию безумных денег. Художественные галереи универмагов расширились и значительно увеличили штат сотрудников. Даже у не слишком известных художников стоимость картин выросла до такой степени, что они сами забеспокоились.

Общество захватил танцевальный бум, каждый день СМИ сообщали об открытии новых дискотек и танцевальных конкурсах старшеклассников. Романтические драмы неизменно собирали огромные аудитории, трибуны на соревнованиях «Формулы-1» были переполнены зрителями. Шутки Ёсимото Синкигэки заполнили телевизионные экраны. В великолепном зале, где проходило юбилейное празднование, тоже витал стойкий аромат бума, охватившего финансовый мир.

После выступления популярной певицы, неизменной участницы общенациональных конкурсов песни, настала очередь поздравлений.

Глаза Такахико расширились, когда перед ним поднялось средневековое самурайское знамя с написанными на нем словами: «Кэнко Окавара». Люди, выстроившиеся в очередь к флагу, напоминали шествие феодалов. Вассалы поклонялись сёгуну, который прожил долгую жизнь, но не утратил жажды славы.

Картина была отвратительная, но Амати и Мацумото бодро поспешили присоединиться к очереди.

Когда после сорока минут ожидания подошла его очередь, Амати опустился на одно колено, чтобы встретиться взглядом с Окаварой. Он проделал это безо всяких колебаний, в соответствии с изменением своей весовой категории при приближении к виновнику торжества.

– Сенсей, это я, Амати. Разрешите поздравить вас с этим знаменательным событием. Ваши заслуги неоценимы. Не случайно на ваш ослепительный праздник собрался весь цвет Японии.

Амати низко склонил голову наподобие приказчика в магазине, никак не смущаясь того, что проделывает он это на глазах молодого Такахико.

– Ваша недавняя персональная выставка в универмаге «Фукуэй» доставила истинное наслаждение. Особенно «Когда улыбается солнце». Эта картина полна такого благородства, что я стоял перед ней не в силах пошевелиться.

– Ну, ну, – хриплым голосом ответил Окавара лебезящему перед ним младшему коллеге и сделал глоток чая.

– Я позволил себе наглость просить художественную галерею продать мне «Когда улыбается солнце», чтобы повесить ее в своей мастерской.

– А, вот как… Ну, спасибо.

Для Окавары было вполне естественно, что кто-то из нижестоящих купил его картину, чтобы продемонстрировать близость к художнику, поэтому, похоже, на него это не произвело никакого впечатления.

– Ну что вы говорите! Это я должен выразить вам свою благодарность. Я смотрю на ваши работы каждый день и учусь, чтобы быть хотя бы на полшага ближе к вам.

Секретарь Окавары, отвечавший за распорядок вечера, подушечками пальцев поправил свои безупречные очки в черной оправе и подошел к Амати. Очереди не было видно конца. Все хотели поговорить с виновником торжества.

Когда его время вышло, Амати приблизил свое лицо к Окаваре и тихо прошептал: «Учитель, осень близится, и я полон решимости сделать все, что в моих силах».

Окавара с пустым выражением лица пробормотал: «Осень…» – и Амати решительно кивнул: «Да». Было довольно забавно видеть, как восьмидесятивосьмилетний и семидесятилетний старики упираются друг другу в живот, и Такахико отвел взгляд.

– Понятно… Кикути-кун, да, уже пора. – То ли нарочно, то ли из-за рассеянности, но Окавара спокойно назвал его этим именем.

– Когда станет немного прохладнее, я обязательно приду навестить вас.

Секретарь уже собрался сказать ему, что пора уступить место следующему, но тут Амати быстро встал и вместе с Мацумото отвесил глубокий поклон.

– Сенсей, от всего сердца желаю вам здравствовать долгие-долгие годы. Я всегда буду в вашем распоряжении в любой момент, как только понадоблюсь. А теперь, пожалуйста, извините меня.

Выйдя из очереди и переждав некоторое время, Амати ослабил галстук, который все это время был туго затянут, и, не останавливаясь, быстрым шагом вышел из зала. Такахико и Мацумото последовали за ним.

– Номото, сходи за вещами.

Такахико получил сумки, которые Амати и Мацумото оставили в гардеробе, и поторопился на эскалатор. Эти двое уже были в вестибюле на первом этаже и разговаривали с несколько натянутым выражением лиц.

– Что ты думаешь, Мацумото-кун?

– Про «Кикути-куна»?

– Да. Это было намеренно или просто он уже

– Думаю, он уже не помнит имен. Сенсея Цукасу Наку он тоже назвал «Кикути-кун».

– Это совсем другое, не так ли? Всех, кто к нему подходит, он называет «Кикути».

– Может быть, за этим что-то кроется?

В отличие от того, как он держался до сих пор, сейчас Амати все время хмурился.

– Сенсей, какие теперь планы?

– Я еду домой. Сил нет. Позвони мне завтра в полдень.

– Обязательно.

Амати забрал у Такахико сумку и уехал на такси.

У Такахико развилась аллергия на «леди и джентльменов», отчего он тоже почувствовал себя совершенно разбитым. Ему хотелось вернуться домой пораньше и взяться за кисть, но Мацумото не стал забирать у него свою сумку.

– Ну вот, Номото, можем теперь выпить с тобой по одной…

Похоже, Мацумото нравился этот бар.

Вид тропических рыб, плавающих в аквариуме с голубой подсветкой, напоминал сцену из какого-то телесериала, хотя, возможно, его снимали и не в этом месте. Они с профессором сидели друг напротив друга в креслах, наполовину отгороженные от остальных посетителей аквариумом.

– Что ни говори, довольно пошлая вечеринка.

Рот Мацумото изогнулся в обезоруживающей улыбке. В такие моменты Такахико не знал, как себя вести. Будь на его месте Синохара, посещавший с ним один и тот же семинар, он бы сразу сказал что-нибудь, поддержав профессора.

Мацумото, казалось, не понравилась невнятная реакция Такахико, и на некоторое время воцарилось молчание.

– Итак, у Амати-сенсея впереди критический момент. Ему семьдесят один год, но все равно надо продолжать бороться; в нашей профессии надо жить долго, иначе не на что рассчитывать.

Такахико молча кивнул, чувствуя, что они будут говорить о деньгах.

– Мир действительно прекрасен. Хотя в следующем году мне исполнится шестьдесят, все равно приходится носить с собой вот такой блокнот…

Мацумото достал из сумки старый черный кожаный блокнот и взял в руку серебряную шариковую ручку «Каран д’Аш».

Предстоящие выборы будут довольно сложными. Выдвигаются Симура-сенсей, Акадзава-сенсей и наш Амати-сенсей. Есть только одна вакансия, поэтому голоса разделились.

Мацумото говорит о выборах членов Национальной академии искусств, организации, которая занимается развитием искусства, обсуждает важные вопросы, связанные с искусством, и дает рекомендации министру.

В академии насчитывается до ста двадцати человек, которые работают в трех секциях: «Изобразительное искусство», «Литература» и «Музыка, драма и танец». Первая секция «Изобразительное искусство» включает отделения японской живописи, западной живописи, скульптуры, прикладного искусства, каллиграфии и архитектуры.

Амати-сенсей проиграл на последних выборах три года назад, заняв второе место. На данный момент он наиболее вероятный кандидат, но число его надежных сторонников не увеличилось, поэтому ситуация непредсказуема. Честно говоря, Симура-сенсей может его обойти.

В записной книжке, которую открыл Мацумото, были записаны полные имена всех пятидесяти членов секции «Изобразительное искусство», и против каждого стояли пометки – «Амати», «Симура», «Акадзава» или «Не определился». У каждого из трех кандидатов есть член академии, который его рекомендует, но необходимо получить голоса других членов.

Согласно анализу Мацумото, разница между Амати и Симурой составляла всего два голоса. И было около двадцати «неопределившихся».

– До октябрьского голосования осталось всего два месяца. На этот раз мы не можем проиграть.

– А это не слишком сложная задачи для Амати-сенсея?

По-видимому, наивный вопрос Такахико показался Мацумото настолько неуместным, что он чуть не подавился коктейлем.

– Номото, такова жизнь. Думаешь, тот, кто не пытается сделать все возможное, сможет создать себе имя? Один художник продал свой дом ради выборов. Если он проиграет, то его сто миллионов просто сгорят, как в печке. Все пытаются добиться практически невозможного, и тут уж не до того, чтобы рационально оценивать шансы.

Члены Академии художеств имеют статус государственных служащих по совместительству и могут получать пожизненную пенсию в размере 2,5 миллиона иен в год, даже ничего не делая. Но гораздо важнее почет. Блеск славы не только увеличивает стоимость картин, но, например, в случае с Амати, может еще больше усилить его влияние в «Минтэн» и дать ему возможность назначать судей, которые отбирают кандидатов на получение различных премий. А после смерти ему будет присвоен почетный государственный чин четвертого или пятого ранга. Когда перед носом висит такая морковка, становится не до рациональных расчетов.

– Последние несколько месяцев сенсей почти не брал в руки кисть. Сейчас время покупать работы членов Академии и тщательно их изучать. Да, есть члены Академии, чьей поддержкой он уже заручился, но мы не можем игнорировать ни одного другого академика, пока сохраняется хоть малейший шанс переманить его на нашу сторону.

– Но для этого, наверное, недостаточно просто по одному разу переговорить с каждым из них?

– Кто-то ходит поговорить три раза, а некоторые и до семи раз. Это считая вместе с поездками в провинцию. И каждый раз надо сообразить, какой подарок привезти, запастись подарочными сертификатами. Обязательно изучить хобби и предпочтения, при этом не дай бог подарить такой же подарок, как другой кандидат. Тут требуется чутье. Если ошибиться с подарком, могут и на смех поднять.

Мацумото говорил оживленно, и в его словах отнюдь не ощущалось спокойствия, подобающего его возрасту. В Японии по прошествии полувека после того, как люди шли в бой с оружием в руках, выборы, пожалуй, стали тем полем битвы, на котором в полной мере проявляются боевые инстинкты.

Не видя воодушевления на лице Такахико, Мацумото снова взялся за ручку.

– Но это только начало. Сейчас еще потекут потоки нала. И не только от Амати-сенсея. И от Симуры-сенсея, и от Акадзавы-сенсея. На этом и зарабатывают жадные до денег академики. Понятно, почему все стремятся попасть в члены?

Так спокойно Мацумото рассуждал вовсе не о членстве в гольф-клубе. В тот момент, когда надо отобрать людей, которые будут способствовать развитию искусства, думают не об их творчестве или произведениях, а о том, «что кому дать» или «сколько кому дать». Искусством здесь и не пахнет.

Такахико вспомнил «Белую башню», роман, где описывались выборы сластолюбивого профессора медицинского университета. Там – врач, работающий в государственном медицинском университете, тут – художник, государственный служащий. Статус сводит людей с ума.

– Ну что, собираешься устраивать персональную выставку? – Мацумото, продолжая болтать, потянулся за третьим коктейлем.

Хотя речь шла о его персональной выставке, Такахико не мог поднять глаз. Он уже не раз обжигался на этом.

– В галерее с нетерпением ждут твоих работ.

В последнее время даже слово «работа» из уст Мацумото звучало для Такахико некомфортно.

Речь шла об аренде галереи возле Университета искусств Тото, вдали от Гиндзы, центра художественной жизни. Выставка там тихо откроется, а через неделю так же тихо закроется, не принеся почти никаких результатов. На нее придут в основном сотрудники университета, и у художника после этого не

Такая организация персональной выставки была прямым следствием разделения японского мира искусства по вертикали. Прежде всего Такахико должен был оплатить стоимость аренды за неделю, и из примерно тридцати выставленных экспонатов к продаже будут разрешены только три, одобренные Мацумото. Утверждение последнего о том, что «художники не должны рисовать на продажу», верно, но на самом деле его беспокоило то, что его ученики будут продаваться лучше, чем он, и нарушится сложившийся порядок. Если несколько человек обретет популярность и покинет возглавляемую им организацию, поступления от членских взносов, соответственно, уменьшатся и больше не будет фигур, которые можно перемещать по собственному желанию.

Еще больше злило то, что Мацумото получал откаты от сдаваемых в аренду галерей. Вместо того чтобы помочь своим ученикам, он создавал на их пути лишние препятствия.

Такахико ничего толком не ответил, и Мацумото не стал продолжать тему, сказав только, что он сам назначит срок проведения выставки. Тогда Такахико оставалось бы только подчиниться ему, поэтому его снова посетили тяжелые мысли о деньгах.

– Кстати, как там твои дела продвигаются? Я про красные осенние листья в храме.

Такахико очаровали красные листья в храме в префектуре Хёго, и он каждый день стоял над холстом в надежде создать шедевр, который попадет на выставку «Минтэн». В его голове сложился яркий образ, но, когда он пытался перенести его на холст, изображение получалось скучным. Такахико не мог понять, в чем причина.

– Кажется, я просто не могу поймать объект. Он всегда далеко, и я не могу к нему приблизиться.

Мацумото попросил четвертый коктейль и сонными глазами взглянул на своего ученика.

– Будь проще, когда рисуешь. Для профессионального художника важно закончить картину к сроку. А такому молодому художнику, как ты, нужно рисовать как можно больше.

Такахико сидел неподвижно, как каменная статуя, ничем не выказывая своего согласия со словами наставника. Неужели тот не в состоянии понять, что если сейчас нарисовать картину кое-как, то следующая не будет лучше? Или, может быть, он знает об этом, но не придает значения?

Такахико и сам хотел бы рисовать больше. Но ему запрещали продавать свои работы, а жить на зарплату преподавателя художественного училища было чрезвычайно трудно. Он тайно подрабатывал репетитором по рисованию, но это занимало много времени, не оставляя возможности заниматься собственными картинами.

– Возможный вариант – просто оставить как получилось. Реалисты склонны добиваться совершенства, а это опасный путь, будь осторожнее.

Хотя Мацумото и вел семинары, он не работал в стиле реализма и прохладно относился к Такахико, который никогда не был удовлетворен своими работами.

– Если не будешь участвовать в выставках «Минтэн», то не сможешь получить никакого признания. Твой однокурсник Синохара участвовал уже семь раз. Он такой же человек. Попробуй, у тебя получится.

– Однако, чтобы быть оцененным, нужно обладать многими качествами… – сказал Такахико, подразумевая деньги, и поднял стакан с пивом.

Сначала надо сделать подношения влиятельным судьям и, если они выберут твою работу, снова продемонстрировать им свою благодарность. Ему и так едва хватало на жизнь и покупку красок; откуда же взять деньги, чтобы подмаслить судей? Наверное, надо стараться скорее перейти в категорию тех, кому подносят, но для этого придется дойти до полного изнеможения и нравственно, и физически.

Синохара был сыном землевладельца из Канагавы. Дело обстояло таким образом, что студенты оценивались в зависимости от того, в какой семье им повезло родиться, и не имели возможности преодолеть порядки, господствующие и в университете, и в организации, отбиравшей работы на выставки. Это была система, ничем не отличающаяся от средневековой вассальной зависимости. Будь то персональная выставка в арендованной галерее или отбор работ на коллективную выставку – необходимость постоянно демонстрировать лояльность сюзерену приводила в отчаяние.

– Если нужно, у меня есть подработка, – заговорил Мацумото необычайно мягким голосом, возможно, заметив отрешенное выражение лица ученика. – Тебе, наверное, нужно сделать небольшой перерыв. Как насчет того, чтобы поехать в Киото на следующей неделе?

– В Киото?

– Амати-сенсею нужно перед выборами объехать академиков, которые живут в Кансае. Там их много, и поэтому ему нужен водитель. Номото, у тебя ведь есть водительские права?

Значит, поездка по домам академиков… Он и правда здорово устал, но с благодарностью воспринял предложение, которое обещало возможность познакомиться с Киото в свободное время.

– Я оплачу расходы на транспорт и проживание. А Амати-сенсей заплатит за работу.

Мацумото, должно быть, придумал этот план потому, что не мог позволить себе выпустить из рук такую удобную фигуру. Впервые за многие годы профессор, который привык размахивать кнутом, протянул ему пряник.

Поехать путешествовать, да еще получить за это деньги! Ради этого можно было немного и потерпеть, так что к предложению Мацумото стоило прислушаться.

Мацумото вышел в туалет, и Такахико расслабился, глядя на освещенный аквариум. Длинные водоросли и красочные хвосты тропических рыб синхронно покачивались. Он затаил дыхание, забыв на время о повседневности. Однако это длилось недолго, Такахико почувствовал, что здесь что-то не так, и привстал.

Желтая тропическая рыбка, как будто лишившись сил, опустилась на дно загадочно светящегося аквариума.

Четыре дня спустя Такахико был в Ракухоку, Киото.

Особняк в углу жилого квартала представлял собой дом в чисто японском стиле с черепичной крышей. Стояла ночь, деревья в саду освещались оранжевыми огнями фонарей, и в их отблесках было видно, что вся территория покрыта белым гравием. Хотя участок был не очень большой, белые стены, черепичная крыша и тени, отбрасываемые японскими кленами рядом с воротами, выглядели настолько прекрасно, что хотелось поздравить художника, создавшего эту красоту.

Такахико терпеливо ждал на улице возвращения Хорина Китани, мучась от напоминающей паровую баню влажной жары, обычной для августа в окруженном со всех сторон горами Киото.

Сегодня утром Такахико прибыл на станцию Киото и взял машину у очередного ученика Мацумото. Ниссановский «седрик» был куплен недавно, поэтому внутри приятно пахло новой машиной. Ехать было комфортно, но он нервничал, оказавшись за рулем в незнакомом месте.

После Такахико он отправился в отель в центре города, чтобы забрать господина и госпожу Амати, после чего они поехали по домам членов Академии художеств с целью засвидетельствовать им свое почтение.

К 17:30 они посетили три дома, все в Киото, и в каждом оставили по коробке с сувенирами, в которые были засунуты конверты с «боевыми патронами». Хозяева этих домов не примыкали ни к одной из группировок и еще не определились, за кого будут голосовать, но у Амати, похоже, осталось от общения с ними хорошее впечатление.

Пара, семьдесят одного года и шестидесяти пяти лет, сидевшая на заднем сиденье, мало разговаривала, лишь изредка обсуждая сувениры и академиков, которых они собирались посетить. Внутри

Когда по прибытии в дом Хорина Амати узнал, что его нет, он передал Такахико свой мобильный телефон. Самый маленький и легкий в мире телефон, выпущенный около четырех месяцев назад, рекламировался с большой помпой с участием голливудских актеров, и о нем много говорили, потому что из-за огромного количества заказов купить его было очень сложно.

– Скоро каждый будет носить с собой телефон, – с гордостью сказал Амати, у которого уже было два телефона, и, хотя никто его не слушал, стал рассказывать о залоговых депозитах, новых абонентских тарифах и размерах ежемесячной платы за пользование.

К дому Хорина они приехали уже около шести вечера, но солнце все еще светило. Решили припарковаться на обочине, метрах в ста, чтобы не беспокоить соседей, поэтому повернули за угол, но дома оттуда не было видно. Мобильный телефон дали Такахико для того, чтобы он сообщил, когда вернется Хорин.

Может быть, это ему всего лишь показалось, но он чувствовал запах благовоний, доносящийся из дома. Такахико элегантный дом пришелся очень по душе. До сих пор, до того как ему исполнилось тридцать три, его мало интересовали материальные блага. Отсутствие материальных желаний – одна из причин, по которой Амати и Мацумото его не любили, но он хотел бы жить в таком доме. Когда Такахико позволял себе скромные мечты о своей будущей жизни, перед его мысленным взором всегда появлялось прекрасное лицо жены.

Они ждали уже полчаса; за это время солнце село, и теперь уличные фонари старались рассеять тьму. Закат был хорош, и многие соседи вышли полюбоваться им, но Такахико не мог смириться с влажной банной жарой. Сжимая в руках небольшой мобильный телефон, он впустую тратил время посередине элегантной древней столицы. Много ли художников стали бы делать нечто подобное?

Ожесточенные сражения на выборах в Академии начались не вчера и не сегодня. По словам Синохары, каждый октябрь членам отделения «Искусство» раздают листовки с просьбой не голосовать за кандидатов, которые занимаются предвыборной агитацией. Такие листовки распространяют еще с 1960-х годов, так что проблема имеет глубокие корни.

Конечно, поскольку академики по статусу являются государственными служащими, передача им денег и подарков представляет собой взяточничество. Деньги, проходящие по неофициальным каналам, не отражаются в налоговой декларации. Однако большинство чиновников считают, что это скорее обычай, чем преступление. И речь о предъявлении обвинений не заходит.

Тем не менее есть члены Академии, которые ни при каких обстоятельствах не соглашаются получать конверты с деньгами и подарки. Кто-то реагирует по-другому – например, принимает только сувениры и возвращает подарочные сертификаты; кто-то принимает подарочные сертификаты, но возвращает наличные, а кто-то балансирует, даря подарки в ответ. На самом деле есть немало академиков, с трудом сводящих концы с концами, и немало тех, кто очень негативно относится к этому обычаю.

Одним из таких людей был Хорин Китани. Он уже давно был известен своей чистоплотностью и стал членом Академии исключительно благодаря своим заслугам и моральным качествам без какой-либо предвыборной кампании. Позиция Хорина всегда была последовательна, поскольку у него не было необходимости чувствовать себя обязанным или отдавать долги.

Так почему же Амати пришел в дом художника, который никогда не принимал никаких подарков? Причина была в том, что существовала еще и «сеть жен».

* * *

Судя по всему, Хорин принял сувенир от соперника Амати Симуры. Через жену Амати узнал, что Хорин любит алкоголь, и приготовил для него бутылку редкого дайгиндзё.

Нет сомнений в том, что Амати занимал очень высокую позицию в мире японской европейской живописи. Тем не менее он, не жалея своего старого тела, катался и кланялся по всей стране.

Жена Амати отправилась вместе с мужем на эту тяжелую битву, так как существовало молчаливое соглашение, что супруги должны наносить визиты вместе, а также потому, что мужья должны были полагаться на информацию, которую поставляли им жены.

Отель, в котором останавливался кандидат во время поездки в провинцию, не должен был быть слишком дорогим или слишком дешевым. То же самое касалось суммы наличных, которую вы вкладываете в подарок. По словам пьяного Мацумото, Амати даже заплатил за молчание журналисту-фрилансеру, который писал о таких делах.

В случае успешной победы на выборах он сможет стать заслуженным деятелем культуры и даже кавалером ордена «За заслуги в культуре». И должен оставаться здоровым еще как минимум десять лет. Получалось, что Амати был сейчас в самом расцвете своих сил.

Было почти семь часов вечера. Такахико с ног до головы осветили автомобильные фары.

Перед домом Хорина остановилась «Тойота Марк II», и электрические жалюзи на въезде поползли вверх. Такахико немедленно позвонил Амати.

– Окликни его, прежде чем он войдет в дом. Не давай ему войти ни при каких обстоятельствах. У него в домофоне видеокамера. Если он войдет, то может никогда не выйти.

Такахико был поражен способностью Амати собирать информацию. Сам он столько времени простоял перед домом, но не заметил, что на домофоне была камера.

Фары погасли, и Такахико поспешил к гаражу. Крытый гараж находился рядом с воротами, и его не было видно снаружи, когда жалюзи закрыты. Наверное, отсюда можно выйти в сад. То есть, если не окликнуть его, пока жалюзи открыты, потом будет слишком поздно.

– Китани-сенсей!

Хорин обернулся на голос мужчины, стоявшего перед его домом.

– Вы что-то хотели? – спросил он на кансайском диалекте.

Хорин импозантно выглядел в своем кимоно, с короткой седой стрижкой и в тонких очках в черепаховой оправе.

Его жена, вышедшая с пассажирского места, была тоже одета по-японски; темные волосы оттеняли светлую кожу лица – настоящая киотская красавица. В обеих руках она держала бумажные пакеты из универмага и смотрела на Такахико с легким подозрением.

– Меня зовут Такахико Номото, я художник из Токио.

Амати с женой всё не появлялись, и он беспокоился, как ему выиграть время.

– Пожалуйста, простите меня за такое внезапное появление…

– Да, – в замешательстве ответил Хорин.

Хотя оба они были художниками, но мастера японской живописи и реалисты, работающие в европейском стиле, живут в совершенно разных мирах. Холодный пот катился по спине Такахико, который не мог подобрать нужных слов.

– Я пришел к вам потому…

Он не знал, что говорить дальше, и застыл в молчании. Это, похоже, вызвало у жены Хорина даже большее раздражение, чем у самого мастера.

– Китани-сенсей!

Амати и его жена запыхались. Такахико, выполнивший свою небольшую роль, смог перевести дух. Хорин, увидев Амати, казалось, наконец понял, в чем дело, и на лице его отразилось явное неудовольствие.

– Здравствуйте, Китани-сенсей, это я, Амати. Мы так

– Господин Амати, позвольте мне сказать это прямо, но по вашему вопросу я ничего не могу сделать. – Его киотская интонация звучала мягко, но на лице был написан твердый отказ.

– Нет, нет, у меня и в мыслях не было ни о чем просить; просто я слышал, что вы любите дайгиндзё, поэтому решил поделиться им с вами.

– Но одно то, что вы внезапно приехали, хотя до сих пор у нас не было никаких отношений, заставляет меня думать, что дело именно в этом вопросе.

Жене Хорина, похоже, надоело стоять с тяжелыми пакетами в руках, и выражение ее лица становилось все более недовольным. Такахико беспокоился, что этот визит будет иметь обратный эффект.

Амати попытался передать Хорину коробку с бутылкой сакэ, но тот замахал руками и отказался ее взять.

После этого Амати и его жена медленно опустились на колени, как будто заранее условились об этом. Когда стало понятно, что они вот-вот ударят лбами о землю, Хорин поспешно сделал шаг вперед.

– Господин Амати, перестаньте, пожалуйста!.. Мне жаль, что вы специально приехали сюда в такую жару, но если я возьму подарок у вас, то мне придется брать и у всех остальных.

– Но я слышал, что вы близки к господину Симуре…

– Кто это сказал? Ничего подобного. Господин Симура никогда не был в этом доме и ничего мне не дарил.

Тем не менее Амати и его жена оставались на коленях, не шевелясь. Семидесятиоднолетний художник западного стиля отбросил свою гордость перед семидесятиоднолетним японским художником, как собака ложится на спину в драке, признавая свое поражение.

Такахико совершенно потерял дар речи, и ему ничего не оставалось, кроме как стоять без движения. Он с отчаянием наблюдал, до чего можно дойти, не имея ни стыда ни совести.

– Господин Амати, я бы не хотел, чтобы это видели соседи.

– Хорошо, мы уходим; только, пожалуйста, примите это дайгиндзё. У меня действительно нет никаких других намерений.

Амати опять попытался передать коробку с сакэ, но Хорин снова покачал головой.

– Ну ладно, всего доброго, – холодно попрощалась жена Хорина и направилась в глубь гаража.

Мужчины были поражены таким неожиданным поворотом дела, и только на губах жены Амати заиграла неприятная улыбка. Уход женщины поставил блестящую точку, как взмах японского меча.

– Я, пожалуй, тоже попрощаюсь. Извините, господин Амати.

Хорин поспешил за женой, и за их спинами медленно опустились электрические жалюзи, словно занавес в конце спектакля.

Амати еще немного постоял на коленях, а потом резко, как актер, услышавший команду «снято», переключился и встал на ноги, бросив жене: «Симуры здесь не было».

– Да, тяжело с этими киотцами, – сказала она в ответ, вставая рядом с мужем и отряхивая песок с колен.

Такахико тяжело было именно с этими двоими. Он смотрел на спины пары, направляющейся к машине, и думал о нелепости всего происходящего. Амати забросил кисти и каждый день занимается только избирательной кампанией.

Он чувствовал, что насмешка, прозвучавшая в голосе жены Хорина, когда она сказала: «Ну ладно, всего доброго», была адресована и ему. Амати с женой свернули за угол и исчезли из виду. Такахико терзало бездонное, мутное чувство тревоги.

Наступил сентябрь, но цикады оставались верны себе. Даже по воскресеньям этот будильник громко звенел с самого утра. Его раздражала вспотевшая за ночь шея, и он решил встать.

– О, ты уже проснулся?

Юми, читавшая журнал в гостиной с татами, озорно улыбнулась. Она, казалось, хотела посмеяться над своим похмельным мужем.

Пока он сидел на подушке, скрестив ноги, Юми поставила на стол мисо-суп с ракушками. Глоток принес облегчение, и одного этого хватило, чтобы почувствовать себя немного лучше. Такахико неважно переносил алкоголь. Жена всегда готовила ему мисо на следующее утро после вечеринок.

– Ну, вот я и вернулся к жизни… Спасибо.

Он рассеянно смотрел телевизор в своей комнате с кондиционером, когда Юми вошла в гостиную с большой корзиной. Они вдвоем начали складывать выстиранное белье. Супруги никак особо не договаривались, что Такахико складывает полотенца, а Юми – одежду. Это просто как-то само собой сложилось в их повседневной жизни. У них много такого вошло в привычку естественным образом. Кто моет посуду и кто ее вытирает, кто убирает кухню и кто чистит ванну и туалет, кто покупает лампочки и кто их меняет и ремонтирует мебель – они ни о чем не договаривались, просто жили, помогая друг другу.

Глядя на спокойно складывающую белье Юми, Такахико втайне думал, какая она милая. Злится ли она, смотря выпуск новостей, смеется ли, читая мангу, расстраивается ли, что разбила тарелку, или спит, потому что устала, – Юми всегда была само совершенство.

Такахико считал себя не очень везучим человеком, но в чем ему действительно повезло больше, чем кому бы то ни было, это в том, что у него была Юми. Более того, поскольку они были вместе столько, сколько помнили себя, ему даже не пришлось страдать от неразделенной любви, которая случается почти у любого человека.

* * *

Такахико родился в Нэдзу, Токио, в 1958 году. Его родители владели магазином тофу. Еще у него был брат Масахико, тремя годами старше. Когда Такахико было три года, в дом через дорогу от них переехала семья Сёдзи Кихары, и в этой семье была единственная дочь Юми.

Кихара управлял цехом по обработке бронзы недалеко от дома и был близок с отцом Такахико, с которым они состояли в одной Торговой палате; их жены тоже общались друг с другом, поэтому дети, естественно, начали играть вместе.

Жену Кихары особенно беспокоило то, что у Юми нет братьев и сестер, поэтому она часто приглашала Такахико к себе домой. В недавно построенном доме, где жила Юми, всегда приятно пахло. Там угощали сладостями, которых он никогда раньше не пробовал. Постепенно этот дом стал любимым местом братьев из семьи торговца тофу.

Такахико и Юми были ровесниками и почти каждый день вместе ходили в школу в течение всех шести лет начальной школы. Он начал ходить в школу сам, когда учился в пятом классе, и родители в обеих семьях думали, что со временем между мальчиком и девочкой возникнет барьер, но их прогнозы оказались совершенно ошибочными. С самого начала они хорошо ладили; кроме того, у них было общее хобби. Они любили смотреть аниме по телевизору.

Такахико, который с детства принимался рисовать всякий раз, когда у него было свободное время, рисовал персонажей из популярных передач, таких как «Волшебница Салли» и «Рыцарь с лентой», и дарил их Юми. В старших

Они вместе поступили в одну и ту же среднюю школу, но стали ходить туда отдельно друг от друга, чтобы не давать одноклассникам повод для насмешек. В это время Юми увлеклась изучением английского языка, а Такахико начал рисовать маслом. Каждый из них нашел себе занятие по душе, и теперь они мельком видели друг друга на занятиях в школе и на клубных мероприятиях, но если сталкивались около дома, то сразу же шли вместе в кино или художественный музей. Они не считали это свиданиями, но, во избежание разговоров среди одноклассников, старались встречаться так, чтобы их никто не видел, обменивались записками и постепенно начали понимать, что вокруг нет других мальчиков и девочек, которые бы так хорошо ладили. И что эти отношения очень ценны.

Осенью третьего года обучения в средней школе до него дошел слух, что Юми признался в любви мальчик из ее класса. Этот мальчик не был другом Такахико, но он был хорош собой и походил на актера Муга Такэваки. В тот день Такахико не мог найти себе места и сидел без дела. Он рано ушел из художественного кружка, но и в своей комнате не мог ни на чем сосредоточиться, пытаясь рассматривать книги по искусству или рисовать. Перед его воображением возникали реалистические сцены, в которых Юми и тот школьник шли рука об руку или касались друг друга губами в пустой комнате…

До тех пор он думал, что Юми всегда будет с ним, однако, когда столкнулся с критической ситуацией, забеспокоился, что их отношения были крайне хрупкими, что они ни на что не опирались и что существует огромная разница между детской дружбой и любовью. Он не мог усидеть на месте.

Нет, на самом деле он уже давно осознавал свои чувства. Но боялся о них говорить, думая, что все и так хорошо. А вдруг если он скажет, то узнает, что его любовь безответна? Потеря будет громадной. И он предпочитал ничего не делать.

Однако ситуация уже не позволяла этого. Для Такахико Юми была незаменимой женщиной.

Перед ужином он уже больше не мог вытерпеть и решил зайти в дом через дорогу. В этот момент зазвонил домофон.

– Такахико! Юми-тян!

Между ними часто случались моменты, когда они начинали верить в телепатию. Много раз он покупал книги и пластинки по искусству, которые, как ему казалось, должны понравиться Юми, и она покупала такие же для Такахико. Такахико решил, что сейчас самое время быть честным с самим собой.

Юми стояла, держа в руках большую тарелку с темпурой. Семья Кихара часто делилась с ними угощениями.

– Корни лотоса, хрустящие и вкусные. Обязательно попробуй.

Сказав это, Юми сразу же развернулась. Она всегда так делала, принеся подарок, но сегодня ему почудилась в этом какая-то холодность. Такахико больше не мог этого выносить и хотел окликнуть Юми, но боялся услышать ответ и не мог издать ни звука.

Подойдя к своему дому, Юми повернулась, держа руки за спиной. Некоторое время она смотрела в лицо Такахико.

– Я сказала ему «нет».

Такахико с облегчением присел на месте. Он был на грани слез, поэтому опустил голову и надавил на нижнюю часть живота, чтобы сдержаться.

– Я сегодня целый день ничего не мог делать… А что, если б ты сказала «да»? – сказал он, наконец поднимаясь с тарелкой темпуры в руках.

Юми кивнула и рассмеялась.

– Не беспокойся, всё в порядке.

Они помахали друг другу, и Юми вошла в дом.

Такахико понял, что она имела в виду, и с облегчением посмотрел на небо, где зажглись первые звезды. И снова подумал, что никому не отдаст свою Юми.

Для интровертного Такахико это было тяжелое испытание, и он не хотел больше так страдать. Однако возникла серьезная проблема, которая поставила под угрозу светлое будущее мальчика.

Его старшего брата Масахико арестовала полиция.

* * *

Когда белье было сложено, Такахико пошел работать. Одна из комнат в их трехкомнатной квартире служила ему кабинетом и мастерской. Крупные работы он хранил в студии, взятой в аренду в школе, в которой преподавал, а те, что поменьше, – здесь, в съемной квартире.

Книжная полка, занимавшая почти всю стену, была плотно заставлена книгами по искусству, технике живописи, философии, а также фотоальбомами и комиксами.

Среди них Такахико нашел книгу, которую он купил в букинистическом магазине, но пока не читал. История о человеке, которого обвинили в воровстве, после чего он пустился в бега и вместе с женой тринадцать лет ездил по разным странам Азии и Европы, а в итоге стал очень популярным художником в Греции.

Такахико было известно содержание книги, которую он никогда не читал, потому что в ней описывалась реальная история. После длительных скитаний мужчина вернулся домой и был арестован. Его приговорили к тюремному заключению, и Такахико не знал, вышел художник из тюрьмы или нет.

Несмотря на клеймо судимости, Такахико завидовал этому человеку. Он стал популярным художником, не окончив художественную школу и не вступив в организацию, проводившую выставки. Сила свободы была упоительна.

Он вернулся в гостиную с книгой, сел, скрестив ноги, и начал читать. Юми сидела рядом с ним и листала журнал. Такахико нравились эти тихие моменты. Они вдвоем провели так много времени вместе, что молчание тоже было комфортным. Даже когда они ни о чем не говорили и читали книги разных жанров, ощущение постоянной связи между ними не исчезало.

Такахико поставил два стакана на кухонный стол и налил холодного ячменного чая. Вернувшись, он поставил один перед Юми, выпил свой и тихо вздохнул.

– Ну, как вчера?

Все, что касалось ее мужа, Юми видела насквозь. Такахико кивнул и начал рассказывать о вчерашней встрече, попутно приводя свои мысли в порядок.

В одном из токийских ресторанов собрались четверо – Амати, Мацумото, крупный арт-дилер из Гиндзы, который продавал их работы, и Такахико, исполнявший роль прислуги. Разумеется, речь шла о подготовке к выборам. При подсчете голосов, которые могут подать за Амати и Симуру, оказалось, что шансы у них практически равны. При хорошем раскладе у Амати получалось преимущество в два голоса, при плохом – Симура обгонял его на один голос. Поскольку до голосования оставался всего месяц, главным сейчас было привлечь на свою сторону неопределившихся.

В ходе разговора Амати не уставал критиковать Хорина Китани.

– Что меня больше всего злит, так это его жена. Она пытается выставить

Такахико кивнул, стараясь сохранить спокойное выражение лица. Амати, похоже, не понравился его вялый ответ, но Такахико ничего не мог с собой поделать после того, как обнаружил в конверте с оплатой за его работу одну-единственную бумажку в пять тысяч иен. И кто после этого непозволительно себя вел на самом деле?

Вообще-то вместо него здесь должен был быть его ловкий однокурсник Синохара, но тот, как выяснилось, выставил свои работы на групповой выставке в галерее в Осаке, не сказав об этом Мацумото. Разгневав таким образом профессора, Синохара остался без его покровительства, так что лишился и возможности участвовать в выставке «Минтэн» в восьмой раз.

В течение четырех часов мужчины говорили только о выборах, сплетничали о художниках, галереях и отношениях с женщинами. Уже в самом конце вечеринки душу Такахико ранили слова, брошенные арт-дилером.

– Господин Номото, выдающимися художниками на самом деле называют тех, на ком могут заработать арт-дилеры. Я не знаю, хороша ли картина, но могу сказать, будет ли она продаваться.

В этот момент все засуетились и начали собираться домой.

– Какая гадость! – сказала Юми, когда Такахико кончил свой рассказ, и закрыла журнал, лежавший у нее на коленях.

Глядя, как она направляется на кухню, он почувствовал укол ненависти.

Художники не могут зарабатывать себе на пропитание. Такахико знал это. На создание реалистической картины требуется немало времени, поэтому без дохода Юми от преподавания в английской школе они бы не смогли выжить. В Токио им едва хватало денег, чтобы свести концы с концами, поэтому растить ребенка было просто не на что.

Юми понимала сложившуюся ситуацию, поэтому не заводила речь о ребенке, но, если б этого захотел Такахико, она бы с радостью согласилась. Вот почему у него душа сжималась от жалости, когда он думал о жене, которая в свои тридцать три года была вынуждена жить в бедности.

Такахико мог работать как художник-реалист только потому, что его жена пошла на такие жертвы. И несмотря на это, он все еще продолжал мариноваться в среде, где невозможно было ни творить в свое удовольствие, ни продавать свои картины.

Такахико порой испытывал отчаяние, думая, что умрет, так и не сделав ни одной приличной картины. Когда он в темноте просыпался от ночного кошмара и отчаянно пытался успокоить свое беспорядочное сердцебиение, на глазах выступали слезы от осознания собственного бессилия. Он ненавидел себя за то, что застрял в этом младенческом состоянии.

– Да, слушай, я же взяла напрокат видео!

Юми вернулась в гостиную с нейлоновым чехлом из пункта видеопроката. Такахико достал из него видеокассету и прочитал название.

– «Когда Харасу был с нами»… Это про что?

– Кажется, про собаку.

Просмотр фильмов из видеопроката был у них любимым хобби, которое к тому же не требовало больших расходов. Они часто смотрели истории о животных, потому что те обычно чисты и трогательны, но Такахико подозревал, что предпочитали их они потому, что не имели детей.

– Давай посмотрим, а я пока подам сладости.

Юми снова пошла на кухню, а Такахико собирался включить видео, когда прозвенел звонок.

– Я открою.

Такахико придержал Юми рукой, снял цепочку и открыл дверь. В узком коридоре перед ним стоял стройный мужчина средних лет.

– Ой…

– Извините, что врываюсь без предупреждения. Я был поблизости по работе, поэтому решил просто так заглянуть, – сказал на кансайском диалекте Сакуносукэ Киси и протянул коробку с пирожными.

– Как неудачно вышло… – говорил Сакуносукэ, сидя в костюме на подушках. – Извините, мне даже нечем вас угостить.

Пока Юми подавала чай с пирожными, которые принес гость, Такахико переоделся в рубашку с короткими рукавами и вернулся в гостиную.

Сакуносукэ на всякий случай принес шесть пирожных, и это определенно было слишком много, если учесть, что они жили вдвоем, а срок годности пирожных всего одни сутки. Так что ему самому тоже пришлось есть пирожные, которые он сам принес.

– Я и вправду думал только отдать пирожные и уйти…

– Нет, у нас обоих действительно выдалось немного свободного времени, мы просто собирались посмотреть видео. Правда ведь? – говорила Юми.

Такахико лишь улыбался и кивал. В такие моменты он был благодарен жене за общительность.

– Я вам завидую, господин Номото. У вас такая замечательная жена…

Достаточно было появиться одному кансайцу, и атмосфера их обычно тихого дома оживилась.

С Сакуносукэ он познакомился полгода назад на персональной выставке в арендованной галерее, где получил восторженные отзывы о своих работах. «Рокка» – известная в отрасли галерея, поэтому Такахико был счастлив, когда получил их визитную карточку, но, будучи связан с Мацумото, не мог принять заказ, поэтому разговор не получил продолжения.

Несмотря на это, около двух месяцев назад Сакуносукэ пришел в школу, где он работал, и угостил его ужином по дороге домой.

– Во время последней встречи мы говорили о предвыборной кампании Амати-сенсея, она вот-вот начнется…

В то время Амати помогал Синохара, поэтому Такахико говорил об этом вскользь, у него и мысли не было, что его могут привлечь к этому делу.

– Вообще-то у нас вчера тоже была встреча по этому поводу…

– Я слышал, Амати-сенсей в Киото на колени падал.

Такахико вытаращил глаза от удивления, что слухи дошли до Сакуносукэ так быстро. Прошло всего около недели. Хотя там было только пять человек, включая Такахико, слухи уже поползли. Он почувствовал, что перед ним приоткрылась бурлящая закулисная кухня арт-индустрии.

Такахико стал изливать свои чувства, как будто открылись все шлюзы. Сегодня он был совершенно трезв, но его возмущало то, что произведения искусства оценивались исключительно по тому, сколько за ними стоит денег.

– Все вокруг настолько политизировано, что сейчас основные трудности, с которыми я сталкиваюсь, лежат далеко от искусства. Если у вас нет денег, то вы попадаете в порочный круг, откуда невозможно выбраться, и для таких слабых людей, как я, это настоящий ад.

Сакуносукэ, который был ровно на десять лет старше Такахико, с высоты своего опыта с полным пониманием воспринимал жалобы художника. Такахико почувствовал себя свободнее и стал говорить так страстно, что сидевшая рядом с ним Юми забеспокоилась. Закончив, Такахико сделал глоток чая со льдом, от волнения у него закружилась голова.

– Господин Номото… нет, позвольте мне называть вас Такахико… Как человек, работающий в этой отрасли уже долгое время, я полностью понимаю, что вы сейчас чувствуете. Позвольте мне прояснить: художники существуют не для того, чтобы давать дилерам возможность зарабатывать. Не слушайте того, что говорит какой-то старик, называющий себя арт-дилером, не понимающий или даже не желающий понимать, что такое хорошая

Слова Сакуносукэ согрели разбитое сердце художника. Такахико, так долго страдавший от одиночества, почувствовал, что впервые встретил в мире искусства человека, который его понимает.

– Даже если усердно трудиться, чтобы заработать деньги и восемь раз попасть на «Минтэн», это даст всего лишь статус партнера. Чтобы стать членом организации, нужно выиграть еще два специальных отбора. Но чтобы их выиграть, необходимо приготовить больше денег. После этого нужно трижды попасть в члены жюри, стать членом совета, получить премию министра, затем премию Академии художеств, а затем, наконец, можно стать кандидатом в члены Академии художеств. И то если в Академии окажется свободное место. Сколько вам тогда будет лет? Я, по крайней мере, к тому времени точно умру.

Юми весело рассмеялась над шуткой Сакуносукэ.

– Действительно, пожалуйста, приходите на похороны…

– Я приду. У нас есть деньги за подработку, которые заплатил тебе Амати-сенсей, так что на траурное подношение хватит.

– Пусть это и традиция, но я не считаю, что нужно тратить деньги неизвестно на что. Лучше оставить после себя свои картины. Люди не любят останавливаться или поворачивать назад. Когда мы так поступаем, нам кажется, что все, что мы сделали до сих пор, было зря. Например, усилия, которые мы приложили, чтобы помочь своему профессору… Или деньги, которые мы потратили, чтобы быть избранным. Если остановиться на полпути, получится, что все это было напрасно. Но то, что вы получите, если продолжите идти вперед, – это статус, а не правда.

Такахико был ошарашен словом «правда». В нем содержалась суть реализма в живописи, которой он так долго добивался. И которой пока не увидел.

– Время художника предназначено для рисования. А не для того, чтобы вести в «Записной книжке общества “Минтэн”» реестр родственников и список подарков членам правления.

В голове Такахико всплыла картина падающих как ни в чем не бывало на колени Амати и его жены. Он содрогнулся от мысли, что это его будущее.

– Я не хочу долго засиживаться и мешать вам. Такахико, вы определенно не слабый человек. Нет ничего сильнее художника, который может создать настоящую картину. Это правда, что сказал да Винчи: произведение искусства нельзя завершить. Но в свой последний день можно выбрать, умереть ли с обидой на кого-то или умереть с легким сердцем.

Такахико тоже нравились слова да Винчи. Действительно, в искусстве нельзя достичь совершенства. Можно только остановиться. Он шел по пути, который никогда не смог бы осилить, даже если б посвятил ему всю жизнь. Сейчас не время отвлекаться на ненужные вещи.

– В следующий раз, пожалуйста, приходите в мою галерею со своей женой. Если хотите, давайте поужинаем вместе. Я верю в ваш талант и сделаю все возможное, чтобы заслужить ваше доверие.

Сакуносукэ достал из сумки небольшой бумажный пакет с напечатанным на нем названием книжного магазина.

– Это сувенир. Когда будет время.

Сакуносукэ отказался от предложения Такахико проводить его до вокзала и быстро спустился по лестнице.

Такахико закрыл входную дверь и тут же открыл бумажный пакет. Внутри лежала книга в мягкой обложке.

– А, это Моэм…

Стоявшая рядом Юми взглянула на обложку книги. Ей показалось, что она ее читала.

– Ты что, его знаешь?

– Очень известный английский писатель. Его читают во всем мире.

Такахико без всякой причины погладил обложку, на которой было написано «Луна и грош». Почему Сакуносукэ принес ему эту книгу?

– О чем она?

Юми воткнула вилку в клубничное пирожное и задумалась.

– Как тебе сказать… Я думаю, это история о гибели гениального художника.

– О гибели…

– Но он, кажется, был счастлив.

Такахико покачал головой и рассмеялся противоречивым объяснениям Юми.

Действительно ли в этом мире существует такая вещь, как счастливая гибель?

«Можно либо умереть с обидой на кого-то, либо умереть с легким сердцем». Вспоминая слова Сакуносукэ, Такахико подумал, что, если он выберет первое, это равносильно тому, чтобы погибнуть. Как жить, оставаясь художником?

Такахико открыл книгу на первой странице…

Глава 8

Побег

– Ты решил сбежать?

Лицо Мацумото быстро окрасилось гневом.

Хотя Такахико и ожидал этого, он замер от страха. Шариковая ручка в руке Мацумото могла полететь в него в любой момент. Сердце билось быстрее, чем когда-либо.

Жаркое и душное лето избирательной кампании закончилось, и совершенно незаметно наступил конец октября; не стало слышно насекомых по ночам.

Когда пятнадцать минут назад он пришел в кабинет профессора, Мацумото был в хорошем настроении и что-то писал на текстовом процессоре.

– Этот мир искусства, Номото, система, которая позволит вам оставаться активным до конца жизни. Посмотрите на радость Амати-сенсея, которому семьдесят один год. Он выглядит так, как будто сейчас весна и ему снова семнадцать.

На выборах на вакантное место в Академии изящных искусств Амати победил занявшего второе место Симуру с перевесом в пять голосов. То, что статус Амати поднялся еще на одну ступень, означало, что и положение Мацумото в «Минтэн» повысится.

Такахико с горечью подумал, что если семидесятиоднолетний мужчина выглядит как семнадцатилетний, то пятьдесят четыре года его жизни он как человек стоял на месте.

В противоположность ему, есть и такие люди, как Хорин Китани, художник нихонга, которого он встретил в Киото. Он поднялся на вершину только благодаря своему мастерству. Номото поступил в университет искусств просто потому, что любил рисовать, но не успел оглянуться, как пошел по более снобистскому пути. Однако насколько он сам был в этом виноват?

– А как насчет твоей персональной выставки? Продвигается?

Мацумото остался сидеть за столом и предложил Такахико простой деревянный стул.

Он действительно готовился к персональной выставке. Но не к той, в арендованной галерее, о которой говорил Мацумото.

Той сентябрьской ночью, после визита Сакуносукэ, Такахико никак не мог заснуть от волнения. Все эти годы с самого момента поступления в институт он провел как в тумане, а теперь перед ним появился путеводный луч света. По мере того как он читал «Луну и грош» Сомерсета Моэма, который принес ему Сакуносукэ, туман начал чудесным образом рассеиваться.

Чарльз Стрикленд, биржевой маклер из Англии, оставил жену и работу и сбежал в Париж в возрасте сорока лет.

По просьбе жены Стрикленда главный герой, писатель, нашел его, но Стрикленд упорно отказывался возвращаться домой. Бывший финансист занялся рисованием в городе искусств. Живя скромной жизнью на случайные заработки и пожертвования, он в конце концов стал гениальным художником.

Главный герой очарован Стриклендом, который не выпускает из рук кисть, как бы люди его ни ненавидели и ни насмехались над ним. Господствующие в мире понятия добра и зла слепы, они не в состоянии показать истину. Это

Конечно, Такахико не мог жить без оглядки, как Стрикленд. Однако он смог его понять. В конце концов, искусство – это о себе. Как мы можем излить то, что глубоко внутри нас, не глядя на себя? Человеческие отношения, обычаи и честь, которые ценят Амати и Мацумото, – все это только внешнее. То, что снаружи, видно всем; трудно увидеть то, что внутри. Вот почему внешне незаметное существование имеет свою ценность.

Когда страх и беспокойство исчезли, ему стало совершенно очевидно, как следует поступить.

– Я думаю прекратить дальнейшее участие в выставках «Минтэн».

С лица Мацумото исчезло всякое выражение, как будто время остановилось. После этого он слегка рассмеялся, как бы говоря, что это какая-то глупость.

– Что ты имеешь в виду? Что можешь не уложиться в срок?

– Нет, это значит, что я больше не буду выставлять никаких работ.

– Нет… нет, Номото, прежде всего стань для начала хотя бы просто партнером. Это не трудно. Все будет в порядке. Если ты подашь заявку, твою работу примут. Да и специальный отбор можно пройти, если проявить достоинство и уважение.

Такахико понимал, что Мацумото говорил только о «договоренностях». На саму работу там не обращают никакого внимания.

По другую сторону от Мацумото на мольберте был установлен большой холст пятидесятого размера. Женщина в белом платье стояла на лугу, а серп луны на небе представлял собой изображение человеческого рта с ровными зубами. Что означала эта картина, понять было невозможно. Но было совершенно понятно, что это не более чем заурядная банальность.

Деревянные ящики, в которых были аккуратно разложены краски и кисти, конечно, выглядели красиво, но ими явно было совершенно неудобно пользоваться, и возникало подозрение, что они разложены здесь только для вида. Хозяин кабинета, вероятно, даже ни разу и не заглядывал в книги по технике живописи и альбомы репродукций, заполнявшие книжные полки.

– Это дело уже решенное.

– Что за глупое решение! Ты несешь какую-то чушь. Из-за этого все, что ты сделал до сих пор, пойдет прахом!

Он кричал все громче. Обычно Такахико поддавался таким угрозам.

– Ты хочешь сбежать? – сказал Мацумото, положив ногу на ногу. Лицо человека, которого Такахико боялся десять с лишним лет, было искажено гневом. Но он старался сопротивляться этому давлению, воодушевленный упорством Стрикленда.

– Я не хочу убегать, я хочу двигаться вперед.

– Заткнись! Не говори глупостей.

Шум в коридоре утих – вероятно, из-за доносившегося из кабинета профессора крика. Такахико стоял прямо и ждал, пока пройдет буря. Он чувствовал, что может сдаться, если согнет спину.

– Номото, пнуть меня – значит перестать быть художником. Мир не настолько снисходителен, чтобы ты смог зарабатывать на жизнь, не пройдя установленный путь. Даже в подготовительной школе ты не сможешь преподавать без поддержки университета. Сразу станешь безработным. Выставляться будет негде, постоянный доход исчезнет. На что ты будешь жить? Обратного пути не будет.

Мацумото один за другим отсекал Такахико пути к отступлению. Ему было страшно думать о своей предстоящей жизни. О том же самом говорил ему позавчера и Кэй Матаёси, с которым они вместе преподавали в одной школе.

– Я буду двигаться вперед, – рассмеялся Такахико.

– Уже определились с галереей… И что это вдруг тебе в голову пришло? Считаешь себя талантливым? Думаешь, что твои картины будут продаваться за большие деньги? Не ведись на такую ложь. У всего должна быть основа. Надо быть немного терпеливее.

На лице Мацумото появилась странная улыбка. Такахико был удивлен. Он не думал, что его будут так сильно стараться удержать. Может быть, люди бегут от Мацумото… Наверное, и Синохара, который учился с ним на одном курсе, ушел сам. Похоже, что сцепка Амати – Мацумото не так надежна, как о ней говорят.

– Пройдешь два специальных отбора и построишь себе дом. А пока приходи ко мне в гости.

Такахико не умел договариваться или находить компромиссы. Единственное, что он умел, – это рисовать, и ему трудно было даже разговаривать с женщинами, кроме Юми.

Роскошный прием в честь Окавары, коленопреклонение Амати и показушный кабинет Тоёхиро Мацумото… Все это было отвратительно. Ему не нужна такая жизнь, в которой надо перед кем-то падать на колени, непонятно почему.

Его желание разорвать все связи стало еще сильнее, когда он увидел резкий переход от гнева к примирению, который сейчас продемонстрировал Мацумото.

Такахико встал со стула и низко поклонился, ставя точку в десятилетних отношениях.

– Спасибо за вашу помощь.

Яростный взгляд пронзил его спину, когда он отвернулся от Мацумото.

– Ты платишь злом за мою доброту?

Такахико, не ответив, закрыл за собой дверь. Он почувствовал себя гораздо свободнее. Их разделяла простая деревянная дверь, но она стала в его жизни рубежом между до и после.

Проходя по коридору под любопытными взглядами студентов, Такахико почувствовал, что наконец-то окончил университет.

Иногда он думал, что, если бы его оставили одного, он бы всё время рисовал.

Большинство изменений в его жизни были связаны с его женой – чего бы это ни касалось, еды или выхода из дома, Такахико откладывал кисть только по настоянию Юми. Он полностью положился на нее и в части организации скромных путешествий два раза в год.

Сейчас Такахико рисовал пейзаж, увиденный, когда они останавливались в гостинице на склоне горы. На улице было холодно, и он, стоя рядом с Юми, смотрел на город внизу.

В сумерках за облетевшими деревьями были видны темные поля. На палитре неба смешались дневные и ночные цвета, оранжевые, фиолетовые и ультрамариновые лучи света переливались, создавая прекрасное эфемерное зрелище. На фоне неба, которое каждое мгновение меняло свой облик, серп луны выглядел настолько хрупким, что, казалось, вот-вот разобьется. Теплые огоньки светились в окнах домов, разбросанных по полям, день близился к концу.

Красота неба и спокойствие провинциального городка создают щемящее ощущение. Ведь он родился и вырос в Токио, откуда же возникает это чувство возвращения в родные места при виде гор и рек?

Такахико отложил сделанную тогда фотографию и стал снова и снова наносить краску на холст, но цветовую игру заката передать никак не получалось. Он встал со стула и посмотрел на картину со стороны. Она стала на шаг ближе к завершению, но все еще не удовлетворяла его.

Его внимание привлекла записка на верстаке рядом с мольбертом. «В это стоит поверить, потому что это невозможно». Изречение Гёте, записанное беглым почерком. Такахико был художником, который придавал большое значение слову. Обилие книг по философии на его книжной полке свидетельствовало о его стремлении познать суть вещей.

Стремление к созданию идеала и

Когда Такахико снова сел перед холстом, на ум ему вдруг пришли слова: «Если б я мог вернуться…» А может быть, это чувство возвращения в родные края, которое он испытал тогда, связано не с перемещением в пространстве, а с путешествием в свое собственное прошлое?

С этими мыслями Такахико снова смотрел на холст, и теперь работа казалась ему еще небрежнее, чем раньше. Как же выразить ту печаль, которую он испытал тогда в горной гостинице?

Зазвонил телефон, и Такахико отложил только что взятую в руки кисть.

– Така-тян, звонит господин Киси, – раздался из кухни голос Юми.

Он взял трубку и сразу же услышал громкий голос Сакуносукэ:

– Такахико, есть хорошие новости. Похоже, следующим летом у вас будет возможность провести персональную выставку в «Фукуэй»!

– Действительно?

Такахико поблагодарил и несколько раз поклонился телефону.

«Фукуэй» – первоклассный универмаг. Он никогда не думал, что, не имея никакого опыта, вдруг сможет провести там персональную выставку. Такахико был тронут тем, что его хвалили исключительно за его работу и что Сакуносукэ, должно быть, приложил к этому делу много усилий. Как раз месяц назад Мацумото обернулся для него стеной, и никто больше не обращал на него внимания.

– Кроме того, похоже, что все, что касается мастерской, будет решено в ближайшее время; ну, мы об этом еще поговорим…

– Спасибо вам за всё…

– Я жду от вас шедевров, и это минимум, который я должен для этого сделать.

– Пожалуйста, не ждите от меня многого.

Рассказав о делах, Сакуносукэ вскоре повесил трубку, чтобы, как он выразился, «не мешать творчеству».

Больше всего Такахико был благодарен обещанию найти дешевую и удобную мастерскую. Пользоваться мастерской в подготовительной школе он больше не мог.

На следующий день после разговора с Мацумото Такахико позвонил директор подготовительной школы, где он работал.

– Трудно об этом говорить, но…

Его попросили уволиться до конца года. Он ожидал этого, так как изначально получил эту работу по рекомендации Мацумото, но был удивлен тем, как быстро все было сделано – уже на следующий день.

Между тем Такахико и сам намеревался разорвать все связи с Мацумото. Хотя он беспокоился о своих студентах, но знал, что есть много талантливых художников, которые ищут преподавательскую работу.

Когда Такахико ответил: «Хорошо, с сегодняшнего дня», директор, который был в курсе ситуации, сжалился над ним и тайно выписал ему выходное пособие.

Такахико позвонил своему товарищу Матаёси, у которого в тот день был выходной, и попросил его присмотреть за своими учениками.

– Мацумото заходит слишком далеко! Он покушается на само искусство! – сказал Матаёси в гневе и выразил поддержку Такахико: – Номото-кун, не сдавайся, я уверен, что у тебя большой талант.

Уйдя из университета, Такахико столкнулся со многими трудностями, но разговоры с Матаёси служили для него отличной моральной поддержкой.

– Хорошие новости? – нетерпеливо спросила Юми, держа в руке текст на английском языке. Когда он сказал ей, что планируется персональная выставка, она подпрыгнула от радости.

– Как здорово! Надо же, провести персональную выставку в «Фукуэй»! Ты уже настоящий художник!

– Художник-то художник…

– Наконец-то ты будешь вознагражден…

Восторженный тон Юми тронул его сердце. Они были друзьями детства, потом возлюбленными, потом мужем и женой, и именно потому, что с возрастом их отношения углублялись, они могли по-настоящему разделять радость друг друга. Счастье Такахико было счастьем Юми, и наоборот.

– Господин Сакуносукэ – наш ангел-хранитель.

Услышав, что сказала Юми, Такахико попытался мысленно приставить к одетому в костюм арт-дилеру нимб и крылья, отчего тот стал напоминать какого-то извращенца, поэтому он прекратил эти попытки.

Освободившись из птичьей клетки под названием Амати-Мацумото, Такахико был полон энергии. Ему больше не придется беспокоиться о взятках на выставках, квотах на билеты и другой суете. Счастье иметь возможность сконцентрироваться исключительно на рисовании и погрузиться в творчество.

С деньгами на жизнь пока все обстояло благополучно. Сакуносукэ порекомендовал его одному предпринимателю, который заказал ему свой портрет, и Такахико смог заработать крупную сумму. Президент компании остался доволен работой и заплатил ему за картину больше, чем договаривались. К тому же у него кое-что осталось от выходного пособия, которое ему выписал директор школы.

Такахико встал перед холстом и почувствовал, как печаль, таившаяся в словах «Если б я только мог вернуться», наполняет его сердце. Ему показалось, что он заметил свет в конце туннеля.

Мацумото запрещал студентам продавать свои картины, поэтому многие его работы остались незавершенными. Но выставить картину на персональной выставке означало выпустить ее из рук. С этого момента каждую картину придется подписывать.

Если б было возможно, он предпочел бы продолжать работать над своими картинами. Однако «искусство никогда не бывает завершенным». Где-то нужно подвести черту.

Раздался звонок.

– Я открою, – раздался голос Юми из соседней комнаты.

– Хорошо, – тихо ответил он. Его голова была занята картинами.

– Така-тян…

Удивленный необычно напряженным голосом жены, Такахико обернулся и потерял дар речи, увидев мужчину, стоявшего в дверях.

– О, весь в трудах!

В мастерскую без тени смущения зашел мужчина с неопрятной бородой.

– Ты гляди, как здорово! – сказал он искренне, взглянув на холст.

Такахико не видел своего старшего брата Масахико пять лет.

* * *

Полиция впервые арестовала Масахико осенью, когда он учился в выпускном классе старшей школы, а Такахико – в седьмом классе средней.

Зло появляется в нашей жизни без предупреждения. Если б от него потребовали обязательно назвать какое-нибудь предзнаменование его появления, то он указал бы на волнения в обществе, во время которых с полок магазинов исчезли туалетная бумага и моющие средства из-за ложных слухов, окружавших Войну Судного дня.

В выходные Такахико бродил по супермаркетам, универмагам и торговым рядам Токио в поисках дефицитных сахара и соли. И в самом начале тех беспокойных дней произошло событие, потрясшее семью Номото.

Когда Такахико вечером вернулся из школы домой, он обнаружил, что выцветшие шторы на стеклянной двери магазина задернуты. Магазин закрылся, хотя было еще рабочее время. Он почувствовал что-то странное и вошел внутрь. Свет был выключен. Витрины, тесно расставленные по всему магазину аквариумы, ведра и баки были заполнены водой.

Отец сидел, скрестив ноги, в задней гостиной, с головой, опущенной на грудь. Такахико окликнул его.

– Сейчас я иду в полицейский участок, а ты подожди, пока мама вернется домой, и тоже оба приходите туда, – сказал он вместо ответа на приветствие сына.

– А почему полиция…

– Масахико арестовали.

Такахико от удивления плюхнулся перед отцом.

– Что он сделал?

– Я не знаю. Подробности выясним в полиции.

Проводив отца, Такахико забеспокоился, сможет ли его семья после этого продолжать как ни в чем не бывало торговать здесь тофу или им придется переехать. Учитывая ежедневное общение с соседями, членам семьи будет слишком неловко выходить на улицу.

А что станет с ним самим, младшим братом? Если закроется их магазин, он не только не поступит в университет, но даже не сможет закончить старшую школу. Однако больше всего Такахико беспокоила Юми. Ведь эта история может привести к разрыву между ними. Даже если Юми скажет, что всё в порядке, ее родители могут думать иначе.

Такахико услышал звук открывающейся стеклянной дверь магазина и увидел, что штора слегка отодвинулась. Из-за нее появилось лицо Юми.

– Прости, можно войти? – сказала она.

Такахико страшно заволновался. С одной стороны, ему хотелось выговориться, а с другой, именно с ней ему больше всего не хотелось сейчас встретиться.

– Вы закрыли магазин? Что, папа заболел?

Решив, что скрыть ничего не получится, Такахико проводил Юми в гостиную и рассказал, что случилось, даже не предложив чая.

Услышав, что Масахико арестовали, Юми молча прижала руку ко рту. Масахико она знала с детства и считала его близким человеком.

– Пока ничего не известно, сначала нужно проверить, правда ли это… – Юми попыталась подбодрить Такахико, но она и сама знала, что Масахико находится в зоне риска. Он редко ходил в школу, соседи часто видели его в салонах патинко и в барах.

Несмотря на это внезапное несчастье, Такахико смог на время успокоиться, поняв, что Юми на его стороне.

Вскоре после этого вернулась мать Такахико, и он сообщил ей об аресте старшего сына. Она неожиданно твердым тоном спросила его, в какой полицейский участок им нужно приехать. В отличие от отца, который сразу раскис, обычно невозмутимая мать на удивление быстро собралась и приготовилась к бою.

– Юми-тян, прости, что даже чая тебе не предложили… – Мать произносила привычные слова извинения, но, судя по тому, как хмурились ее брови, душой она была далеко отсюда.

Такахико с матерью взяли такси и направились в полицейский участок, где содержался его брат.

Масахико был арестован в компании четырех человек, включая Ясуо Одзаки, его одноклассника по средней и старшей школе, по подозрению в шантаже шестиклассника, которого он не знал. Такахико был знаком с Одзаки, тот не раз приходил к ним домой в гости.

Причина, по которой их арестовали, хотя они еще учились в старшей школе, заключалась в том, что совершенное ими преступление было не просто грабежом. Преступники на три часа заперли ученика начальной школы в квартире старшего из их компании. Поскольку он видел их лица, они угрожали ему, чтобы он не говорил родителям, и пытались заставить его принести деньги из дома.

Одзаки, узнав, что их жертва, сын дантиста, нес месячную плату за дополнительные занятия в дзюку, отобрал у него деньги и отвез его на квартиру к знакомому старшекласснику.

На следующий день Масахико смог покинуть здание суда по семейным делам и вернуться домой после того, как адвокат-ветеран, которого наняла его мать, умело провел защиту, подчеркивая, что Масахико впервые оказался соучастником преступления и раскаивается.

Позорнейшее нападение на ученика начальной школы. Вернувшись домой, отец швырнул Масахико на пол и несколько раз ударил его бамбуковой палкой, а мать просила его прекратить, встав между Масахико и отцом; при этом они оба плакали.

После этого адвокат умело договорился с жертвой об урегулировании спора и научил Масахико, как вести себя с судьей суда по семейным делам, в результате чего дело было прекращено.

Два дня спустя Такахико с братом отправились к пруду Синобадзу. Стоя на берегу, Масахико предложил младшему брату сигарету, от которой тот отказался.

– Интересно, почему мы, братья, так непохожи… – Масахико горько улыбнулся и выпустил клуб дыма. Он молчал, глядя на плывущую по пруду простую весельную лодку.

Такахико смотрел на противоположный берег со стоявшей на нем пагодой, Масахико игриво сказал:

– Эй, отдай мне Юми.

– Ни за что!

– Да ладно тебе, – пробормотал Масахико в ответ на твердый отказ младшего брата и направился домой.

После инцидента он начал посещать старшую школу и получил предложение о работе от местной жилищной компании, что позволило его семье наконец перевести дух. После того как прошла буря, они снова стали обычной токийской семьей. Наверное, так думали все в семье Номото. Кроме одного человека.

На следующее утро после окончания старшей школы Масахико исчез.

* * *

Юми подала братьям чай и села между ними.

– Давно не виделись…

Масахико, взъерошив свои растрепанные волосы, улыбнулся. Атмосфера была напряженная. Он вел себя как ни в чем не бывало, хотя появился впервые после пяти лет отсутствия, в течение которых о нем ничего не было слышно.

– Я думал, ты больше не появишься.

– Ну-ну, – сказал Масахико, примирительно вытянув перед собой руки. – Я прекрасно понимаю, что я недостойный старший брат.

– Как видишь, у меня нет ничего ценного.

Юми сохраняла спокойствие, хотя Такахико был настроен запальчиво. На это были свои причины.

Пять лет назад, когда их отец внезапно умер из-за болезни, он пытался сообщить об этом Масахико, но не смог найти его адрес. Отец до самого конца переживал из-за скитавшегося где-то старшего сына, но тот даже не пришел на его похороны.

Такахико поддержало тогда то, что за год до этого он женился на Юми. Родители с обеих сторон были чрезвычайно счастливы, те и другие дали денег, и поэтому Такахико с Юми отправились в свадебное путешествие на Гавайи.

Теперь, когда младший сын обзавелся семьей, отец стал больше беспокоиться о будущем своего старшего сына. Иногда он звонил Такахико и спрашивал, не знает ли тот, где находится Масахико. Именно после этого Такахико утратил всякую привязанность к брату.

Примерно через два месяца после похорон Масахико неожиданно вернулся домой. Было видно, что он знал о смерти отца, но не выглядел особенно расстроенным.

– Он что-нибудь про меня сказал?

Этих слов матери и сыну было достаточно, чтобы понять, что речь идет о деньгах.

– Ничего.

– А тебе оставил что-нибудь? – спросил Масахико, посмотрев на своего младшего брата.

И мать, и Такахико были мягкими людьми, но, как и следовало полагать, им не хотелось ничего говорить, и они не ответили. После всех этих неприятностей, которые Масахико им доставил, он все еще пытался высосать из них деньги.

Через шесть

Родители использовали свои сбережения, чтобы возместить ущерб и оплатить услуги адвоката, и, взяв его на поруки, они смогли добиться условного срока. Масахико, которому на тот момент было двадцать четыре года, жил в доме родителей и какое-то время помогал в семейном бизнесе, но потом начал жаловаться, что в родном городе ему тяжело, и примерно через полгода молча ушел из дома.

С тех пор и до самой смерти отца он ни разу за семь лет не появился, а когда наконец вернулся, стал просить денег. В родном доме Масахико приняли холодно, и, когда он ушел рано утром следующего дня, обнаружилось, что пропали часы, которые отец подарил Такахико на память.

И вот этот брат внезапно появился в их доме… Не было причин не проявить осторожность.

– Что там? Интересно? – Масахико мотнул подбородком в сторону телевизора.

Там крутилась кассета из видеопроката. Тот же фильм «Когда Харасу был с нами», который они смотрели в сентябре. Юми он так понравился, что она взяла его снова.

Такахико на это ничего не ответил, лишь тихо вздохнул.

– Ребята, вы не собираетесь детей заводить? – без церемоний спросил Масахико, с шумом прихлебывая чай. Похоже, его не особо расстроило то, что вопрос проигнорировали. Даже у дружелюбной Юми на лице появилась кривая улыбка. А Такахико вообще очень щепетильно относился к разговорам на эту тему в присутствии жены.

– Юми, я же помню, ты любила детей, да?

– Ну…

Юми посмотрела на Такахико. Тот откашлялся и посмотрел прямо в глаза брату.

– У меня скоро персональная выставка. Извини, но…

– Да я к вам ненадолго. Я прекрасно осознаю свое положение. Но мне надо попросить вас кое о чем.

– Если денег, то их нет.

– Дело не в деньгах. Мой друг поссорился с женой, а мне жаль их ребенка.

– Ребенка?

– Да. Ему всего четыре года. Не могли бы вы приютить его на некоторое время?

Такахико нахмурился от неожиданного предложения. История была слишком диковинная.

– А что насчет его дедушки и бабушки? Какие-нибудь родственники должны же быть.

Вопросы Юми были совершенно в точку. Да и Такахико считал, что семья младшего брата – слишком дальнее родство.

– Да нет, они со своими родителями тоже в ссоре – по крайней мере, так говорят. Отношений с другими родственниками тоже нет. Может быть, возьмете дня на три? Я, наверное, стареть начал… Жалко мальчишку.

Если б он был нормальным старшим братом, они согласились бы, ничего не спрашивая. Но поверить Масахико было совершенно невозможно.

– Внезапно появился в семье, которую то и дело обманываешь, и требуешь позаботиться о никому не известном ребенке… Не многого ли ты хочешь?

– Да, я кругом виноват. Понимаю, что не в том положении, чтобы вас об этом просить. Но и оставить ребенка в этом замесе невозможно.

– Так оставь его у себя.

– Нет, сейчас я работаю в сфере недвижимости, приходится много ездить. А возить с собой ребенка не выйдет.

Услышав о недвижимости, Такахико предположил, что брат занимается спекуляциями или работает брокером, но ему не хотелось в это погружаться, и он не стал расспрашивать. По одним его грязным хлопчатобумажным штанам и тонкой нейлоновый куртке было понятно, что зарабатывает он не слишком много.

– Конечно, я не могу заставить тебя силой, но все-таки подумай. За ребенком сейчас присматривает подруга жены.

Сказав это, Масахико быстро встал и, бормоча себе под нос «пардон, пардон», направился к двери.

Они глянули друг на друга, и Юми в замешательстве наклонила голову.

Плохое предчувствие. Благодаря Сакуносукэ ситуация вот-вот изменится. Только не надо ни во что ввязываться. Хотя Такахико знал об этом, у него все равно вызывал любопытство четырехлетний мальчик.

Что это за ребенок?

Плохое предчувствие оправдалось.

Такахико находился в приемной галереи «Рокка». Комната была чистая и опрятная, с небольшим количеством мебели. В ней ощущалась зрелая элегантность, которую подчеркивали до блеска натертый пол, кожаные кресла и настольные часы из мрамора и стекла.

Сакуносукэ поставил перед Такахико чашку кофе, расстегнул пиджак и сел напротив него. Его обычная мягкость куда-то исчезла, выражение лица было унылым.

– Скажу прямо по делу. Провести персональную выставку стало невозможно.

Прошло всего четыре дня с тех пор, как он сообщил по телефону хорошую новость. Такахико глубоко вздохнул, но спокойно ответил: «Да». По звуку голоса в телефоне, когда Сакуносукэ позвонил, чтобы пригласить его в галерею, он понял, что разговор будет не из приятных.

– Мацумото-сенсей?

– Скорее всего, – кратко ответил Сакуносукэ.

Хотя сердце болело от разочарования, Такахико воспринял ситуацию на удивление спокойно. Он с самого начала предполагал, что сменить его полную трудностей жизнь на новую и безоблачную будет непросто.

«Фукуэй» запланировал провести специальную выставку, посвященную Нобуюки Амати, в начале следующего года. Весьма вероятно, что это было результатом преследований со стороны мстительного Мацумото, да и как можно было сравнивать Амати, ставшего членом Академии художеств, и неизвестного художника?

На лице Сакуносукэ было выражение сожаления, которое наводило на мысль, что он упорно спорил с универмагом. Итог разочаровывал, но все же Такахико был рад решительности Сакуносукэ.

– Я понимаю, что именно из-за меня ваша жизнь пошла кувырком. Мне искренне жаль, что так случилось. Потерпите, пожалуйста.

– Да что вы, перестаньте… Я очень вам благодарен. – Такахико поспешно замахал руками на Сакуносукэ, который отвесил ему глубокий поклон.

– У меня пока нет никаких достижений, поэтому я чувствую, что наконец-то добрался до стартовой линии. Прежде всего я счастлив, что могу рисовать.

Сакуносукэ медленно поднял голову и со строгим выражением лица отпил кофе.

– Хорошо. У меня тоже есть кое-какие амбиции. Давайте продадим все работы, которые вы мне уже доверили, и те, которые вы нарисуете.

– Все? Каким образом?

– Я устрою здесь персональную выставку. Не волнуйтесь. Я уже намечаю, кого из клиентов пригласить. Прежде всего нужно подобрать таких, кому придутся по душе ваши картины.

Сакуносукэ в размышлении произнес еще несколько слов, но Такахико не смог их расслышать. Возможно, арт-дилер в этот момент действительно представлял себе лица потенциальных покупателей.

С тех пор как Такахико объявил о своем разрыве с Мацумото, его какое-то время все еще пугала тень сенсея. Однако, несмотря на то что его персональная выставка была сорвана, а тень предстала вполне упитанным телом, в сердце Такахико не было ни малейшего сожаления.

Сакуносукэ вышел из комнаты, чтобы сделать еще одну чашку кофе. Такахико взглянул на натюрморт, выставленный в приемной. Узкая черная ваза с единственным цветком белой камелии. По контрасту с нежным растением бежевая стена на заднем плане подчеркнуто груба, в сколах и трещинах. В этом было какое-то дикое очарование. Камелия, одиноко стоящая на фоне грубой стены, была особенно хороша.

Видя перед собой такое сильное реалистическое произведение, Такахико захотел поскорее взять в руки кисть.

– Нравится картинка? – Сакуносукэ поставил чашку кофе на стол и некоторое время молча смотрел на нее.

– Мне хочется, чтобы и мои картины когда-нибудь повесили в этой гостиной.

Сакуносукэ улыбнулся и откинулся на спинку кресла.

– Очень приятно слышать это. Только, Такахико, картины в этой комнате – самые большие сокровища «Рокка». Чтобы попасть сюда, нужно очень постараться.

Такахико чувствовал, что выставка в «Рокка», в отличие от персональной выставки в арендованной галерее, к которой не лежала душа, станет заметным шагом вперед.

– Мне хотелось бы нарисовать картину, которая привлечет внимание людей, понимающих в живописи.

– А, кстати, вот что я вспомнил…

Такахико посмотрел на него, словно призывая продолжать, и Сакуносукэ вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный листок бумаги.

– Я нашел мастерскую, довольно просторную. Не хотели бы вы перебраться туда?

* * *

Отдельно стоящий дом в токийском районе Тама принадлежал раньше художнику, поэтому на первом этаже было большое светлое помещение, как нельзя лучше подходившее для занятий живописью.

Когда они приехали посмотреть это место, Юми влюбилась в него с первого взгляда, поэтому они сразу же решили переехать.

– Как думаешь, ты сможешь найти работу?

– Тут есть несколько школ английского языка, я позвоню им и пойду на собеседование.

Они сидели у котацу[33] в комнате, полной картонных коробок, и разговаривали, попивая растворимый кофе. Он – художник с неясным будущим, она – преподаватель английского в поисках работы. Это может показаться случайностью, но сегодня в Японии все отчетливее проявляется тенденция к тому, что люди стали гораздо проще относиться к смене места работы.

– Всего десять дней назад мне и в голову не приходила мысль о переезде. Человеческая жизнь – странная вещь…

Юми была права. Летом он был в Киото и смотрел, как Амати и его жена встают на колени. Выбрав Сакуносукэ, он разошелся с Мацумото и был уволен с работы. А сейчас, разорвав все связи, переезжает в незнакомое место…

– Человек порой может сделать что-то, чего от него не ждешь. Просто это со стороны не видно.

– Ты редко говоришь что-то подобное.

Юми улыбалась, держа кружку в руке. В такие моменты она была счастлива.

– Похоже, и дождь вот-вот прекратится… Ну что, еще одно усилие?

Юми встала и с удовольствием потянулась, Такахико сделал то же самое. Через неделю они должны были попрощаться с этой квартирой.

Такахико посмотрел на маленькие часы в гостиной. 12 декабря 1991 года, 10:52.

Раздался звонок.

Привычное движение времени для супругов мгновенно остановилось. Из-за брата Такахико был в постоянном напряжении. Под воздействием той же интуиции Юми последовала за мужем к входной двери.

Открыв дверь, они увидел дружелюбную улыбку Масахико и маленького ребенка с рюкзаком.

– Я уже говорил тебе, да? Ребенок моих знакомых…

Все еще сжимая дверную ручку, Такахико сдержал желание вздохнуть. Он надеялся переехать без происшествий и избавиться от брата, но не успел.

Возникла странная пауза, как будто каждый из них пытался догадаться о намерениях другого. Брать ребенка в самый момент переезда крайне неудобно. Однако его уже привели, и было трудно подобрать правильные слова, чтобы отказать.

У мальчика, держащегося за руку Масахико, были длинные волосы и смуглое лицо. Было видно, что ему холодно в одной тонкой кофте и шортах.

– Что, ты переезжаешь? – Масахико, казалось, удивился, увидев комнату, забитую картонными коробками. – Куда?

Такахико посмотрел Юми в глаза. Он не хотел, чтобы брат знал его новый адрес.

– Так ты не хочешь мне сказать?

– Считай, что так.

– Больно ты неприветлив…

– И это ты мне говоришь? За столько лет ты даже ни разу не связался с нами…

Масахико и мальчик, сидевшие рядом у котацу, выглядели как потрепанные отец с сыном. Юми предложила мальчику апельсиновый сок, но он не сказал «спасибо», а просто опустил взгляд.

– Как тебя зовут? – спросила его Юми.

Он упорно отказывался поднимать глаза.

– Масао его зовут… Нет?

Ответ Масахико был настолько неловким, что Такахико сразу понял, что это имя он только что придумал.

– И когда ты переезжаешь?

Масахико схитрил, сменив тему. Такахико это надоело, и он ответил только:

– Через неделю.

– Извините, что я пришел во время переезда, но это еще не вся проблема… Этого ребенка выгнали из дома друга моей жены, о котором я говорил.

– Если выгнали, значит, в этом доме есть на то какие-то обстоятельства…

От возмущения легкомысленным отношением брата к судьбе ребенка тон Такахико стал жестким. Юми осторожно положила руку на плечо мужа, напоминая ему, что рядом малыш.

Такахико надел куртку и велел брату выйти на улицу. Спустившись по лестнице, Масахико пошел вперед и предложил переговорить в машине. У ближайшего парка стояла машина.

Масахико сел на водительское сиденье, Такахико – рядом с ним.

– Не хочу, чтобы на нас глазели, отъеду немного.

Под стать холодному салону машины, в отношениях между братьями господствовала прохлада. Остановившись на красный свет, Масахико заговорил.

– Мне нужно всего три дня. Ты можешь три дня о нем позаботиться?

– Только три дня, говоришь? Тяжело заниматься чужим ребенком целых три дня…

– Ну извини. Я понимаю, что перед переездом три дня самые трудные. Знаю, что тяжело, но все-таки прошу тебя помочь.

– А прежде где был этот мальчик, Масао?

– В городе.

– Чем занимаются его родители?

– Отец работает в малярном бизнесе, а мама подрабатывает в салоне. Его отец был алкоголиком и жестоко избивал жену и детей, когда выпивал.

– Хочешь сказать, что Масао тоже били?

– Вот почему его и надо на время спрятать. Курода – это его отец – серьезно относится к своей работе. Он человек очень ответственный. Но у него есть плохая привычка напиваться.

Теперь, по его словам, в дело вмешались друзья с обеих сторон, идут финальные переговоры по подготовке к разводу. Доверять Масахико было сложно, но, видя постоянно мрачное настроение Масао, не приходилось сомневаться, что этот ребенок глубоко несчастлив.

– Через три дня я тебе обязательно позвоню. Все будет в порядке.

Легко сказать: «Все в порядке…»

Однако Такахико не мог не пожалеть мальчика, который казался воплощением несчастья. Если оттолкнуть его

– Хорошо. Но только на три дня. Как только срок истечет, я пойду прямо к его родителям.

– Спасибо. Буду тебе очень обязан. Я за ним обязательно приеду.

Масахико вернулся в парк и вышел из машины, оставив ключ в замке зажигания.

– Поскольку ребенок тут, машину я тоже оставлю. Пусть здесь постоит.

– Подскажи, как связаться с тобой и с его родителями, если что-то случится.

Масахико нашел пустое место на задней обложке брошюры о шторах, которая лежала в боковом кармане водительского сиденья, написал синим карандашом свой номер телефона и адрес родителей и протянул Такахико.

– Тогда пока, мне пора ехать в Нагою.

Глядя на поношенную одежду брата, Такахико начал волноваться, не совершил ли он ошибку.

Когда он вернулся домой, Юми изучала содержимое рюкзака Масао.

– Така-тян, смотри…

Юми протянула ему блокнот в черной обложке. Там были написаны названия мест и денежные суммы. Судя по угловатому, неряшливому почерку, писал явно Масахико.

– Наверное, блокнот лежал в машине, и он без разрешения положил его себе в рюкзак.

Отвечая Юми, Такахико листал блокнот. Бо́льшая его часть была еще пуста, но на одной странице он увидел рисунок. На нем было сзади по диагонали нарисовано водительское сиденье. Он сразу узнал интерьер машины, в которой только что сидел.

Штрихи были явно детскими, но что удивило Такахико, так это то, насколько наблюдательным был взгляд мальчика. Он пытался изобразить даже небольшие царапины и грязные пятна на руле, рычаг переключения передач, сиденья. Рисунок был не завершен, но на нем даже было что-то вроде теней.

– Это ты нарисовал? – спросил Такахико, и мальчик слегка кивнул.

– Тебе четыре года, верно?

Такахико не мог найти слов, когда увидел, что на все вопросы мальчик одинаково двигает головой вверх и вниз. Это не было похоже на картинку, нарисованную маленьким ребенком. Задав еще несколько вопросов, Такахико вручил ему альбом для рисования и карандаш и положил на котацу мандарин.

– Не торопись, просто попробуй нарисовать этот мандарин.

Выражение лица мальчика не изменилось, но он весело кивнул.

Первое, что удивило Такахико, – это то, что мальчик пристально смотрел на мандарин и совершенно не двигал карандашом. Когда маленькие дети рисуют, они рисуют линии свободно, не задумываясь. Однако «Масао» внимательно рассматривал свою модель.

Только что, отвечая на вопрос Такахико, он сказал, что никогда не учился рисовать. Если так, значит, он обладает врожденной наблюдательностью.

Когда мальчик начал двигать карандашом, Такахико разволновался еще сильнее. Юный художник, не торопясь, нарисовал круг, при этом точность линии была не такой, как у четырехлетнего ребенка. Он не мог отвести взгляд от альбома для рисования, как будто в его голове уже сложился образ мандарина. Такахико застонал, когда мальчик начал рисовать текстуру дерева на столешнице котацу.

«Нарисуй мандарин» – это своего рода внушение. Большинство людей сосредоточатся только на мандарине. Однако «Масао» пытался изобразить «как есть» всё, что существовало у него перед глазами.

Но самое большое впечатление производила необыкновенная сосредоточенность, с которой он рисовал. У этого мальчика был талант.

Масао не остановил карандаш, даже когда зазвонил телефон. Через некоторое время Юми вернулась в гостиную.

– Така-тян, к телефону звали Масахико…

– Моего брата? Кто?

– Мужчина по фамилии Накано, но, когда я сказала, что его здесь нет, он повесил трубку.

Такахико возмутило, что кто-то позволил себе без разрешения позвонить по его домашнему телефону, но он не стал на это особо реагировать. Гораздо больше его беспокоило опрокинутое выражение на лице Юми.

– Что случилось?

– Мне кажется, я раньше где-то слышала голос этого Накано. Может быть, я его знаю…

– Не какой-нибудь артист?

– Может быть и так, – ответила Юми, приложив палец к виску.

Новый рисунок мальчика был более совершенным, чем рисунок водительского сиденья. Юми тоже восхитилась его качеством.

– Така-тян, это какой-то потрясающий ребенок.

– Я согласен…

Депрессия Такахико из-за того, что ему навязали ребенка, утихла, и он неожиданно для себя заинтересовался этим мальчиком. Как получилось, что он смог нарисовать такие картинки? Контраст между тусклым выражением лица мальчика и его ярким талантом напоминал сияние неона в полной темноте.

Чтобы увидеть истинное лицо Масао, нужно было сначала снять с него маску. Такахико сидел напротив ребенка.

– Я художник. Я удивился, как хорошо ты рисуешь.

Мальчик медленно моргнул – возможно, вместо кивка. Такахико подумал, что веки у мальчика такой же формы, как у него самого.

– Я хочу поговорить с тобой о картинах и поэтому хочу узнать больше о тебе.

Войдя в эту комнату, мальчик упорно опускал взгляд, но теперь он смотрел прямо в глаза Такахико.

– Давай начнем с имени. Меня зовут Такахико Номото. Скажи, пожалуйста, а как зовут тебя?

На лице Масао появилось растерянное выражение, и он посмотрел на Юми, словно прося о помощи. И хотя она спокойно сказала: «Всё в порядке», он какое-то время продолжал теребить край своих шорт.

– Ну ладно, скажешь, когда захочешь. Может быть, хочешь что-нибудь поесть? – дружелюбно спросил Такахико и собирался встать, когда мальчик что-то пробормотал. Такахико не расслышал и, наклонив голову, переспросил.

На этот раз мальчик ответил громким голосом:

– Рё Найто.

Прошло уже четыре дня, но Масахико так и не вышел на связь.

Этого и следовало ожидать. Незадолго до полудня пятого дня Такахико позвонил по номеру, написанному на полях брошюры, но в ответ лишь услышал сообщение, что «в настоящее время этот номер не используется».

– Тогда, скорее всего, и адрес этот взят с потолка… – грустно пробормотала Юми и посмотрела на Рё, который был в мастерской.

Четыре дня назад Рё замер перед мольбертом, увидев картину Такахико. Рот его открылся, как будто он разучился дышать, и весь он, казалось, втянулся в мир на картине. Все его маленькое тело пришло в возбуждение. Такахико не мог не порадоваться такой откровенной реакции. Для художника счастье видеть людей, очарованных его творчеством.

– Похоже на фотографию, да?

«Это похоже на фотографию» – слова, которые до раздражения часто слышат художники-реалисты. Однако сейчас он общался с ребенком и, само собой, говорил мягче.

Рё подошел к холсту и стал разглядывать его, медленно покачивая головой, словно проверяя неровности масляной краски. Это было скорее серьезное наблюдение, чем детское любопытство.

– Это не фотография.

То, что сказал Рё, оглянувшись назад, было очевидным, но что-то в этих словах тронуло сердце Такахико. Ему захотелось передать все, что он умеет, этому ребенку, которого природа наделила редким талантом.

Он быстро заточил карандаши и дал их Рё. Сам тоже взял карандаш и потянулся к альбому для рисования со словами: «Держать карандаш можно разными способами».

В тот день, когда Масахико привел мальчика, Такахико пошел с ним в общественную баню и увидел, насколько тот исхудал. Ничего не говоря, он тщательно вымыл его худенькое тело и полные перхоти волосы.

Вернувшись домой, Рё залез на нагретый в сушилке футон, закрыл лицо и тихо заплакал. Было грустно видеть, как он тяжело дышит, стараясь подавить свои эмоции.

– Ты хочешь увидеть маму и папу?

Когда Юми спросила это, положив руку на одеяло, Рё высунул заплаканное лицо.

– Футон теплый.

Такахико решил, что Рё всегда говорит правду. Когда он рисовал, его взгляд был чрезвычайно чистым, как и у самого Такахико.

Вот почему он все понял. Тепло футона согрело его тело, а значит, и жизнь этого ребенка. Тепло семьи и футона отогрело замороженную детскую душу.

Не в силах больше терпеть, Юми передвинула свой футон поближе и обняла его худенькое тело. Некоторое время он еще плакал, но постепенно плач перешел в спокойный сон.

После четырех дней, когда они вместе спали и ели, пришло время супругам взглянуть в лицо реальности, от которой они прятались.

Студентами они с Юми смотрели фильм «Демон» по сценарию Сэйтё Мацумото. Невозможно было забыть сцену, когда жена приказывает мужу «избавиться» от ребенка, которого тот завел от любовницы, и он оставляет свою дочь на Токийской башне. Отец один едет на лифте, а дочь остается на полу смотровой площадки. Перед самым закрытием дверей взгляды отца и ребенка встречаются.

– Рё-кун, твой дом в Токио? – спросил обеспокоенный Такахико, войдя в мастерскую.

Рё перестал рисовать и посмотрел вверх, неуверенно покачивая головой.

– Как зовут твоего отца?

Видя, что Рё не может ответить, Такахико почувствовал, как по спине пробежал холодок. Возможно, этого ребенка бросили.

– А что насчет твоей матери?

– Хитоми.

Он едва знал имя своей матери.

В случае чего полиции можно назвать имя Найто Хитоми, и они смогут каким-то образом ее найти.

– Рё, пожалуйста, открой рот.

Юми, которая, казалось, догадалась, о чем подумал муж, попросила Рё открыть рот.

– Ему несколько раз лечили кариес.

– Кариес?

– Да. Я читала об этом в романе. Следы лечения зубов можно сверить с записями стоматолога.

– А, так ты имеешь в виду, что по зубам человека можно идентифицировать как по отпечатку пальца?

Полицейские – профессионалы в таких делах. Они наверняка смогут найти родителей по своей методике, которая не известна ни одному дилетанту. При этой мысли Такахико почувствовал некоторое облегчение.

– Доверять брату невозможно, поэтому пускай мальчик еще немного поживет у нас, и, если за это время не будет никаких вестей, нам придется подумать, что делать дальше.

– Это верно…

Юми с задумчивым выражением лица гладила по мягким волосам Рё, склонившегося над своим альбомом для рисования.

Всего за четыре дня присутствие мальчика оказало на пару значительное влияние. Они осознали, как сильно может измениться течение времени, стоит просто добавить в их совместную жизнь одного человека. Кроме того, если б у Рё был беззаботный и веселый характер, как у большинства детей, его можно было бы без раздумий отправить к родителям, но в этом ребенке была какая-то тайна, слабость, которая вызывала инстинктивное желание его защитить. Из-за этого Такахико и Юми не решались расстаться с мальчиком.

– Ну, я пойду в магазин, а ты пригляди за Рё. – Юми энергично поднялась с места.

Решив, что тот, вероятно, устал рисовать линии, Такахико стал учить его другим приемам рисования.

– Рисуя картинку, не стоит говорить: «Примерно так». Понимаешь? Нарисовать нужно именно ту форму, которую ты видишь. Например, если рисуешь этот мандарин, сначала нарисуй квадрат, в который мандарин точно впишется.

Рё, у которого всегда был зоркий глаз, уже научился использовать эту «рамку», а Такахико рассказывал ему о важности понимания силуэта для точного изображения объектов.

Звук открывшейся входной двери раздался значительно раньше, чем он ожидал, и Юми шумными шагами вошла в мастерскую. Такахико увидел бледное лицо жены и сразу понял, что произошло что-то важное.

– Така-тян…

Он взял жену под руку и повел через гостиную в столовую.

– Вот…

Юми держала в руках центральную газету. Крупный заголовок шел через всю полосу.

«В Канагаве одновременно похищены двое детей»

Взгляд невольно задерживался на помещенной в середине первой полосы фотографии спасенного ученика начальной школы и родителей, заключивших его в объятия. Один-единственный снимок без всяких многословных объяснений красноречиво говорил о том, что это не вымысел, а реальность.

Тут же было написано, что подробная информация опубликована на следующих пяти полосах, и уже по одному этому становилось ясно, что ажиотаж поднялся нешуточный. На первой же полосе было напечатано краткое описание сути инцидента.

Шесть дней назад, вечером одиннадцатого декабря, в городе Ацуги, префектура Канагава, ученик шестого класса начальной школы ехал на велосипеде домой с занятий, когда его похитили двое мужчин на машине. На следующий день около 13:00 Сигэру Кидзиме из Иокогамы позвонили по телефону с угрозами, используя устройство для смены голоса. Звонивший сказал, что его внук похищен, и потребовал приготовить сто миллионов иен наличными.

– «Похищенным оказался внук господина Кидзимы Рё Найто четырех лет», – прочитал Такахико и с силой сжал газету.

Он закрыл глаза, осознавая немыслимую ситуацию. Даже обычно волевая Юми присела на корточки, прикрыв лицо. Шок был несравним с арестом Масахико восемнадцать лет назад.

Что же он наделал…

Старший брат, к которому он давно потерял всякую привязанность. И ведь сколько раз ему хотелось порвать с ним отношения… Но он никогда не думал, что тот настолько глуп.

– Ой… – Юми, сидя на корточках, посмотрела в лицо Такахико. – Помнишь, я говорила, что нам звонили по телефону в тот день, когда приходил Масахико?

– Да, ты сказала, что вроде бы слышала раньше этот голос.

– Да. Я думаю, это был одноклассник Масахико.

– Одноклассник?

– Да, с которым его арестовали.

– Ты про Одзаки?

– Да!

Ясуо Одзаки оба раза арестовывали вместе с Масахико. Он действительно говорил хрипло и неразборчиво, и поэтому его легко можно было узнать. Когда Масахико и Одзаки учились в выпускном классе, они похитили ученика начальной школы, возвращавшегося с занятий в дзюку, точно так же как в случае с Ацуги.

Такахико жадно читал газету. Постепенно в его голове, отошедшей от шока, начали шевелиться мысли.

Преступник позвонил Кидзиме по телефону с угрозами около 13:00 двенадцатого числа. Примерно за два часа до этого Масахико привел Рё. Здесь все совпадает.

Ночью двенадцатого числа мальчик по имени Ацуюки Татибана из Ацуги был спасен со склада в городе Кавасаки.

«Преступники перестали выходить на

Такахико заглянул в мастерскую. Рё был поглощен рисованием круга.

Вот он… ребенок, которого ищет полиция – нет, вся страна, – находится в этой комнате. По спине пробежал холодок; рука, держащая газету, задрожала.

Очень убедительно выглядела приведенная в статье фраза одного из участников расследования о том, что Ацуги – это для отвода глаз, а настоящий инцидент – в Иокогаме.

Они заставили деда Сигэру приготовить сто миллионов иен наличными и носить их по кафе и ателье видеопроката в Иокогаме, используя заранее составленные инструкции. В парке, который был конечным пунктом назначения, полицейские не могли свободно передвигаться, поскольку площадка отовсюду просматривалась.

Газеты рисовали образ «хитрого преступника», но то, что все кончилось доставкой сумок с выкупом в полицейскую будку в качестве случайной находки, наводило Такахико на мысль, что все это было крайне плохо или даже по-дилетантски спланировано.

Перед его внутренним взором промелькнуло лицо брата, и он вспомнил, что произошло пять дней назад. Блокнот в черной обложке, который Рё, очевидно, без разрешения положил в рюкзак. Такахико пошел в мастерскую и пролистал его. Многие пометки было невозможно расшифровать, а если это и удавалось, то они оказывались рабочими записями названий, сумм и дат, не представлявшими никакого интереса.

Однако на странице перед рисунком Рё была интересная запись.

Куроки – «Синема», Конака – «Дантес», Одзаки – «Литературный музей».

В этой записи, похожей на какой-то код, он обнаружил фамилию Одзаки. Смысл записи был непонятен, но не возникало сомнения, что речь шла об инциденте.

Чем больше узнавал Такахико, тем сильнее становились его подозрения.

Имя Масао, проблемы у его родителей, проживание в Токио – все, что сказал Масахико, было ложью.

В газете было пояснение по поводу пресс-соглашения. Причины расторжения соглашения заключались в том, что с момента похищения Рё Найто прошел определенный период времени, что приготовленные для выкупа деньги были найдены и доставлены в полицию как потерянное имущество, а контакты со стороны преступников прекратились, ввиду чего полиция перешла к открытому расследованию.

Юми принесла газету, оставленную в столовой, и подозрительно взглянула на него.

– Послушай, а фотографии Рё тут нет…

Услышав это, Такахико впервые осознал нечто важное. Нет смысла называть имя, не давая фотографии. Реально ли провести открытое расследование без фотографии самого потерпевшего?

Пока действовало пресс-соглашение, Такахико и Юми, ничего об этом не знавшие, мирно проводили время с внезапно появившимся ребенком. Это было новое, захватывающее и насыщенное время. Мирное общение с мальчиком, любящим рисовать. Это не имело никакого отношения к похищению, о котором они сейчас узнали. Однако на самом деле ситуация, становившаяся все яснее с появлением новых и новых свидетельств, была жестоко реальной. Такахико был загнан в угол, откуда он не мог убежать, и не оставалось ничего другого, кроме как признать это.

Их Рё – это Рё Найто.

Юми взяла Такахико за руку и потащила его к входной двери.

– Нам нужно о многом подумать, но одно можно сказать наверняка: здесь опасно находиться. Если ты вернешь его Масахико, он его убьет, – сказала Юми и сильно сжала руку Такахико.

* * *

Два часа спустя Такахико уже был в поезде, направлявшемся в Иокогаму.

Почувствовав опасность, они решили запихнуть в оставленную Масахико машину как можно больше картонных коробок, и Юми отвезла Рё в их новый дом, а Такахико направился в Иокогаму. Необходимо обратиться в полицию как можно скорее. Такахико и Юми были в этом едины. Однако, самое главное, с Рё было не все так гладко.

– Вернемся к маме и папе.

Когда Юми сказала ему это, он напрягся и покачал головой.

В этой тяжелой ситуации с похищением его невозможно было дольше держать у себя. Юми продолжала его уговаривать, но от этого Рё все больше возбуждался; он уже не молчал, как обычно, а не сдерживаясь кричал: «Нет, нет!»

Удивленный этой реакцией, Такахико вспомнил странное чувство, которое он испытал, читая газетную статью. Хотя фамилия матери, Хитоми Найто, совпадала с фамилией Рё, о матери, которая должна бы быть главной героиней статьи, написали очень мало. А о его отце вообще не было никакой информации. Да, естественно, что в центре внимания оказался дедушка, который нес выкуп, но почему так мало информации о родителях мальчика? Причина, по которой не напечатали его фотографию, становилась понятна.

Такахико протянул альбом и карандаш Рё, который устал от слез и притих. Сначала он думал попросить его нарисовать план местности вокруг его дома, но маленький ребенок вряд ли смог бы это сделать. Он знал только, что неподалеку от дома был супермаркет «Кятти».

– Тогда можешь нарисовать свой дом?

Конечно, получившаяся у него картинка не могла быть точна, как фотография. Однако он настолько хорошо умел схватывать формы, что трудно было поверить, будто это нарисовал четырехлетний ребенок. Общий вид двухэтажного жилого дома давал достаточное представление о форме крыши, количестве квартир, расположении лестницы и вполне годился для дела.

* * *

Не зная, почему Рё так не хочет возвращаться домой, непозволительно было принимать какое-нибудь решение. Такахико решил найти Хитоми Найто, полагаясь на напечатанный в газете адрес, супермаркет «Кятти» и картинку, которую так старался нарисовать Рё.

Он вышел на железнодорожной станции Исикаватё и направился на запад по торговой улице Аодзора. По пути остановился на углу и посмотрел на газету. Схематическое изображение мест, где Сигэру Кидзима носил сумки с выкупом. Первая кофейня, в которую он зашел по указанию преступника, должно быть, находится неподалеку.

Такахико увидел палатку с зеленой вывеской «Кофе и закуски “Мантэн”» и подумал, что это может быть то самое место, поэтому решил позже обойти местность, руководствуясь схемой. Но до этого надо было заняться Хитоми Найто. Пройдя минут пятнадцать, он дошел до места, указанного в газете, однако супермаркета «Кятти» не нашел. Зато вскоре увидел фургоны и такси, выстроившиеся в ряд вдоль улицы, идущей с севера на юг. Такахико понял, что это фургоны телекомпаний, и заметил толпу репортеров. Фотографы снимали ничего собой не представляющий двухэтажный жилой дом. Сравнив форму крыши и расположение лестницы с рисунком, он убедился, что это тот самый дом, который нарисовал Рё.

– Эта мама какая-то подозрительная, не думаешь?

– Да нет… В округе ее вроде знают.

– Она все время сидит в патинко. Она точно преступница.

Мужчина средних лет в свитере, сидевший на велосипеде, и мужчина в костюме, похожий на репортера, болтали, чтобы убить время.

– У вас есть фотографии этого ребенка?

– Нет, мы особо отношений не поддерживаем. Ребенок всегда был один. Жаль его…

– Ни одной нет? Это ненормально. Эта женщина и не знала, от кого беременна, да? Мужчины то и дело менялись… А, вот она вышла!

Моментально защелкали затворы фотокамер. В коридоре второго этажа появилась молодая женщина со светлыми волосами. Держа в руках большую пластиковую корзину, она стала загружать одежду в стиральную машину. Всё это было хорошо видно, и фотографы и телеоператоры зафиксировали сцену своими камерами.

– Это мать?

– Она самая. Всегда такая вялая.

Репортер и зевака продолжили беседу, как будто давно знали друг друга. Пришельцы и местные жители образовали своеобразное сообщество в этом густонаселенном районе. Из-за странного отсутствия сочувствия к женщине, которая, собственно, была пострадавшей в этом инциденте, все это выглядело какой-то вымученной театральной постановкой.

Хитоми Найто, главная героиня пьесы, пускала колечки сизого дыма, зажав в зубах сигарету. Хотя ее ребенка похитили и до сих пор оставалось неизвестным, жив ли он, казалось, что это ее не волновало.

Через несколько минут Хитоми снова вышла на улицу с сумкой через плечо и спустилась по лестнице вниз. Возможно, существовало правило, согласно которому журналистам разрешалось задавать вопросы потерпевшим, если они покидали свои дома, но, так или иначе, около полусотни репортеров бросились за ней. Такахико поспешно последовал их примеру.

В мгновение ока ее окружила толпа репортеров, а тележурналисты стали совать ей под нос свои микрофоны. Все суетились и спрашивали, что она сейчас чувствует, но беспорядочный поток вопросов создавал впечатление, что журналисты даже не осознавали, что они общаются с матерью жертвы.

Такахико отошел в сторону, провожая толпу взглядом. Чувство, которое трудно описать, поднималось в его груди. Поведение Хитоми Найто было совершенно необъяснимым. Разве потеря ребенка не самое большое несчастье в жизни?

Становилось понятно, почему Рё такой худой и почему он отказывается возвращаться домой. Вернуть ребенка в это место было совершенно невозможно.

Глядя на то, как она загружает стиральную машину с сигаретой в зубах и спокойно идет в зал игральных автоматов, можно было подумать, что похитили какого-то чужого ребенка. Отношение к ней средств массовой информации, вероятно, объяснялось их уверенностью в том, что она и есть преступница. И они уже собирали материал для публикаций после ее ареста.

Однако Такахико знал преступника. Толпа репортеров, которую он наблюдал со стороны, напоминала ему рой пчел возле улья. И если его брата арестуют, эти пчелы с их ядовитыми жалами наверняка разрушат жизнь Такахико и Юми.

От одной мысли об этом его ноги дрожали. В очередной раз он осознал, что его родственник совершил тяжкое преступление. Понимание того, что, если сообщить в полицию, пути назад не будет, тяжелым бременем легло на его плечи.

Такахико отошел от дома и пошел по стопам Сигэру Кидзимы, глядя на карту в газете. Начав с «Мантэна», который был отмечен ранее, он направился на восток по торговой улице и прибыл на «вторую точку», в пункт проката видео. Название на вывеске – «Синема». Если он правильно помнил, каракулями Масахико в блокноте также было написано слово «Синема» и чья-то фамилия. Это уже не казалось совпадением.

Такахико направился на торговую улицу Мотомати – протиснулся сквозь толпу и быстро пошел по брусчатке. Когда он пришел в мебельный магазин – «третью точку», – у него возникло ощущение дежавю. Стоя на тротуаре и оглядываясь, художник заметил надпись на втором этаже здания. Странное ощущение, будто на монохромный пейзаж упало единственное пятно краски…

«Дантес».

Снова мгновенно вспомнился блокнот в черной обложке, и внезапно открылся ящик воспоминаний Такахико.

Он бывал здесь раньше… Это было в шестом классе начальной школы. Масахико пригласил его и Юми в Мотомати и здесь угощал их блинчиками. В памяти не осталось, что именно он тогда говорил и во что был одет. Но хорошо запомнилось, что брат выглядел очень взрослым, достав из кошелька купюру в десять тысяч иен.

«Синема» и «Дантес». В этом не было никаких сомнений. Чтобы не закричать, Такахико яростно укусил указательный палец левой руки. Чем сильнее боль, тем отчетливее он понимал, что это реальность, на которую он все еще смотрел как художник. Но реальность так жестока… Такахико еще раз взглянул на вывеску «Дантес».

Его брат, который в то время учился в старшей школе, двадцать один год спустя стал похитителем.

Глава 9

Пустота

Юми вытащила арбуз из таза, наполненного холодной водой. Положила его на столешницу рядом с кухонной раковиной и слегка постучала по толстой корке. Прежде чем взять нож, приложила холодную руку к шее. Немного остыв, приготовилась к тяжелой работе. Навалилась всем весом своего тела на воткнутый в арбуз нож и разделила его примерно пополам, а затем порезала на куски поменьше.

Цикады громко звенели с самого утра, но неприятной влажной жары не было. По бетонному полу прихожей очень кстати тянул ветерок, поэтому включать кондиционер пока не было нужды.

Как и полагается в сельском жилище старой постройки, прихожая тянулась через весь дом, дальним концом упираясь в кухню. Зимой из-за этого было холодно, зато в жаркий сезон очень комфортно.

Заглянув в гостиную, Юки увидела, что Такахико и Рё разговаривают, рассматривая альбом с работами Микеланджело. Она уже привыкла к этой картине – Такахико воодушевленно что-то рассказывает, а Рё внимательно его слушает.

– Это настенная роспись, называется фреска. На влажной штукатурке надо писать очень быстро. Ошибаться нельзя, иначе придется все соскабливать. Все это он написал один. Ты можешь в это поверить? Микеланджело – потрясающий художник.

Юми думала, что пятилетний ребенок вряд ли сможет понять, что такое фреска или штукатурка, но Рё вежливо кивнул, так что Юми немного удивилась.

– Глядя на подобные работы, я думаю, что картины должны быть чем-то возвышенным. На них надо молиться… А еще надо знать, откуда все происходит. Вот да Винчи. Он тщательно изучал анатомию, чтобы понять, как работает тело.

Юми решила, что этот разговор надолго, поэтому положила нарезанный арбуз на тарелку и отнесла в гостиную.

– Ну что ты рассказываешь про анатомию? Он же все равно пока это не поймет, верно?

Рё, не зная, на чью сторону встать, с улыбкой наклонил голову.

– Пусть он не понимает значения слов, но до него дойдет суть.

– Если он не понимает смысла, значит, и суть не может дойти.

Они втроем ели арбуз, наслаждаясь прохладой от вентилятора. Как ни странно, в присутствии ребенка супруги начинали говорить друг с другом более свободно.

В старом деревянном доме было пять комнат – все в японском стиле. Все раздвижные двери теперь были

– Цель реализма – создавать работы, которые заставляют человека чувствовать, что он слышит дыхание, исходящее изнутри холста, или, даже более того, которые заставляют человека чувствовать, что он находится внутри холста.

За последние семь месяцев Рё стал держаться значительно более открыто. Однако это вовсе не была улица с односторонним движением, то же самое можно сказать и о взрослых.

Разговаривая с Рё, Такахико научился приводить свои мысли в порядок. В нем все сильнее становилось стремление творить. Все время, с утра до позднего вечера, он проводил перед мольбертом.

Их жизнь полностью изменилась. Именно об этом подумала Юми, когда увидела этот просторный дом.

Той ночью в декабре прошлого года, когда Такахико вернулся из Иокогамы в свой новый дом в районе Тама, он с необычным для себя жестким выражением лица произнес одну фразу:

– Его ни в коем случае нельзя возвращать матери.

Подозрение, которое возникло у него после прочтения газеты, еще более окрепло после поездки в Иокогаму, и он понял, что мальчика нельзя возвращать ни его матери, ни Масахико. Даже если передать его в семью Кидзима, где гарантия, что Хитоми Найто снова не заберет мальчика себе?

– А в Токио нам оставаться не опасно?

Естественно, молодая пара, внезапно оказавшаяся втянутой в преступление, понятия не имела, как действовать в чрезвычайной ситуации. К счастью или к несчастью, все необходимые для переезда вещи были собраны. Юми готова была бросить школу английского языка, а художник мог рисовать где угодно. Другими словами, они могли сбежать в любой момент.

Глядя на лицо спящего Рё, оба пришли к простейшему выводу:

– В доме родителей моего друга из художественной школы сейчас, наверное, никто не живет…

По словам Такахико, друг из отдела художественных промыслов однажды сказал ему, что может дешево сдать квартиру. Но это было десять лет назад, и связывавшая их нить казалась очень тонкой.

– Так где же дом его родителей?

– В префектуре Сига.

Услышав это название, единственное, что она смогла вспомнить, – это озеро Бива; в ее голове о префектуре Сига не было никакой информации.

Его друг сейчас работал гончаром в Саге, а родители его жили в Наре. Такахико, похоже, знал обоих этих родителей.

– Подожди, мне надо позвонить.

В их новом доме еще не было телефона, поэтому Такахико с адресной книжкой в руке вышел на улицу, чтобы найти телефон-автомат.

Единственным источником тепла был небольшой электрический камин, и, завернувшись в одеяло под тусклым плафоном, Юми страдала от одиночества и тревоги.

Они совершенно искренне хотели защитить ребенка, но не могли не чувствовать, что движутся не в том направлении. Каков бы ни был мотив, побег с этим ребенком делал их соучастниками преступления.

В этот момент, возможно, все было бы по-другому, если б им было на кого положиться, но Юми и Такахико до сих пор жили очень замкнуто – учитель маленькой английской школы и неудачливый художник.

Такахико, вернувшись с записной книжкой в руках, встал, потирая руки перед электрической плитой.

– Они сказали, что ничего не возьмут за жилье.

Этот план с самого начала казался нереалистичным, но все пошло гладко. Осталось только принять решение. Однако Юми и Такахико пугала перспектива неопределенного будущего. В конце концов они легли спать, ничего не решив.

На следующий день, глядя на чистое утреннее небо, Такахико вдруг сказал:

– Поехали в Сигу.

С тех пор прошло семь месяцев, и вот Юми рассеянно смотрит на сад в Сиге с куском арбуза в руке…

Из-за недосыпа в голове стоял туман. Прошлой ночью она так нервничала, что долго не могла заснуть. С сегодняшнего дня траектория жизни снова могла измениться.

Из Токио они на машине направились в Сигу. По дороге Такахико зашел в телефонную будку на стоянке и позвонил Сакуносукэ.

– Мы больше не увидимся. Пожалуйста, забудьте обо мне.

Сакуносукэ спросил, в чем дело, но Такахико только извинился и повесил трубку. Юми, которая чувствовала себя в долгу перед Сакуносукэ, всегда сожалела об этом.

Зима закончилась, прошла весна, и наступило лето. Постепенно беспокойство улеглось, и жизнь втроем стала привычной, но появились другие проблемы.

Ни Юми, ни Такахико не думали, что смогут сами воспитать Рё. Возможно, у полиции есть какие-то зацепки, и, возможно, в школе заподозрят что-то неладное…

Чем счастливее течет мирная жизнь, тем острее становится грань грядущей утраты. В любом случае, учитывая свое финансовое положение, молодая пара могла положиться только на одного человека.

Позавчера, когда Такахико позвонил в галерею «Рокка» и сообщил, что живет в Сиге, Сакуносукэ сразу же сказал: «Я приеду», – и спросил адрес. Он должен быть здесь сегодня вечером.

Такахико и Рё вымыли руки и пошли в заднюю комнату, которую использовали как мастерскую. Это была самая большая в доме комната в японском стиле площадью в десять татами. На мольберте всегда стоял холст, а рядом на подставке – набор красок. Там же были полки, где хранились книги по искусству и философии. По иронии судьбы здесь была более насыщенная творческая среда, чем в их квартире в Токио.

– Если слишком зацикливаться на деталях, можно забыть, что детали – это часть целого. Чтобы создать мир, нужно перейти от мелких деталей к общей картине…

Такахико разговаривал с Рё, перелистывая стопку бумаги для рисования углем. Рё был поглощен рисованием. Бо́льшая часть их разговоров вращалась вокруг живописи. Наверное, не существовало другого учителя рисования, который был бы столь же увлечен преподаванием, как Такахико.

В тот день они пошли к водопаду Яцуфути делать зарисовки, чтобы Рё немного прогулялся. Они хотели, чтобы мальчик побольше двигался, чтобы хорошо выспаться ночью, – и, как пара и надеялась, Рё с удовольствием стал бегать по горной тропе.

Вернувшись домой, они рано поужинали и сразу же приняли ванну. Так закончился день, наполненный упражнениями и рисованием. Пока Юми читала ему книжку с картинками, Рё уснул.

Было около десяти часов вечера, когда в тихой ночи провинциального города эхом раздался скрип кожаных ботинок. По ту сторону матового стекла входной двери смутно просматривалась человеческая фигура. Юми открыла дверь. За ней стоял мужчина в летнем пиджаке с портфелем под мышкой.

– Извините, что поздно.

Вокруг Сакуносукэ, держащего в руках бумажный пакет, ощущалась та же дружелюбная атмосфера, что и раньше. Юми с облегчением пригласила его внутрь.

– Надо же, какой симпатичный дом, – сказал Сакуносукэ.

Ему, похоже, понравился старинный крестьянский дом, и он внимательно его осмотрел, начиная с прихожей.

– В таких одноэтажных домах высокие потолки, это так приятно! – сказал он Юми с улыбкой.

Юми отодвинула деревянную дверь из прихожей в гостиную. Там стоял Такахико.

– А, Такахико… Рад снова вас видеть.

Узнав Сакуносукэ, Такахико молча

– Здесь, говорят, очень хорошие сладости. – Сев на подушку, Сакуносукэ тут же достал из бумажного пакета банку со сладостями, завернутую в оберточную бумагу.

– Какая-то она очень большая, – сказала Юми.

– Я подумал, а вдруг вам не хватит, – ответил Сакуносукэ и протянул банку супругам.

– Когда господин Сакуносукэ впервые пришел к нам в Токио, он принес целых шесть пирожных.

Отвечая на эту фразу Юми, Сакуносукэ достал из портфеля веер.

– Спасибо, напомнили, что я тогда сделал… Но вот не думал, что мы встретимся в Кансае.

Когда к столу был подан чай и все расслабились, Сакуносукэ начал дружеский разговор. Такахико опустил глаза, поэтому Сакуносукэ перевел взгляд на Юми. В такие моменты полагаться на Такахико было совершенно ненадежно.

– Похоже, у вас есть ребенок… Там в прихожей детская обувь.

Юми посмотрела на сидевшего рядом Такахико, который кивнул в знак согласия, и решила рассказать гостю всё.

– Чтобы рассказать вам то, что я хочу, требуется большое мужество…

– Что бы вы ни сказали, я никому не расскажу, поэтому, пожалуйста, не беспокойтесь.

Для сведения Сакуносукэ она положила на стол прошлогодний утренний номер центральной газеты, в которой было опубликовано первое сообщение об инциденте.

«Двое детей одновременно похищены в Канагаве».

Сакуносукэ взял газету с крупным заголовком и на мгновение замер. Взглянув на супругов, он прочитал статью на первой полосе. Он молчал, но, казалось, знал, какие страницы читать. Прочитав все, что говорилось об инциденте, Сакуносукэ вернул газету Юми.

– Позвольте мне отдышаться…

Он медленно выдохнул и погладил подбородок кончиками пальцев. Через какие только передряги не прошел этот человек за долгие годы работы на Гиндзе, но лишь как торговец произведениями искусства… Такого даже Сакуносукэ не мог предвидеть.

– Я правильно понимаю, что ваш внезапный отъезд из Токио связан с этим похищением?

– Да, естественно, – в унисон ответила пара.

Таким образом, они признались. Юми почувствовала, как часто забилось сердце и начали пульсировать вены на висках. Тормоза больше не работали.

– Мы с Такахико не знаем, почему это произошло и что нам делать дальше.

– Если одного похищенного мальчика нашли, значит, обувь, которая стоит здесь в прихожей, принадлежит Найто… Рё Найто?

Сакуносукэ соображал быстро и уже понял ситуацию. Однако требовалось определенное мужество, чтобы во всем разобраться.

– Раз речь идет о вас двоих, значит, у вас были какие-то обстоятельства. Пожалуйста, расскажите мне, как все было; хотя бы то, что можете.

– Давайте я расскажу. У меня есть брат по имени Масахико, на три года старше меня. В декабре прошлого года он пришел ко мне и попросил позаботиться об одном мальчике. Честно говоря, мне не хотелось общаться с Масахико, мы не виделись к тому времени уже пять лет…

Такахико начал подробно рассказывать о прошлом Масахико, в том числе о его судимости и о пренебрежительном отношении к родителям. Сакуносукэ ничего не говорил, лишь иногда выказывая сочувствие. Он глубоко вздохнул, только когда Такахико стал рассказывать, как он понял, что приведенный братом ребенок и есть жертва похищения, и какое удивление и гнев он при этом испытал.

– Я купил газету, увидел заголовок – и поразился.

– Еще бы!

– Даже передать невозможно. Масахико всегда был опасным человеком, но подумать, что он совершит такое гнусное преступление… Я был просто раздавлен. Когда я думаю о последних семи месяцах, у меня на глаза наворачиваются слезы. Почему вся моя жизнь пошла наперекосяк?

– А вы не думали отправить Рё обратно к его родителям?

Вопрос Сакуносукэ был совершенно естественный. Юми иногда думала, что если б они поступили таким очевидным образом, то, возможно, жили бы сейчас спокойной жизнью в Токио.

– Мы тоже так думали. Но когда читали газету, наше внимание привлекла одна деталь.

– Вы говорите о его родителях?

Сакуносукэ был необыкновенно проницателен, и Юми, решив, что ему известны еще какие-нибудь обстоятельства, подалась всем телом вперед, положив обе руки на стол.

– Об этом писали в еженедельном журнале, поэтому источник информации не очень надежный, но, видимо, эта мать, похоже, та еще штучка. Ее ребенка похитили, а она пошла в салон патинко, привела в свою квартиру мужчину, и всё в таком духе.

С тех пор как семья Юми приехала в Сигу, они жили в полной информационной изоляции, опасаясь, чтобы Рё что-нибудь не услышал. На самом деле они боялись узнать через прессу о ходе расследования и прятались от реальности, пытаясь игнорировать плохие новости.

– По правде сказать, я ездил в Иокогаму, чтобы увидеться с матерью мальчика.

Такахико рассказал, какой он тогда увидел Хитоми Найто и об истощенном теле Рё в бане.

– Я не мог отправить его домой, – беспомощно сказал он, покачав головой.

– Больше всего мы боялись за жизнь Рё. Нет никакой уверенности, что преступники оставят в живых ребенка, знающего их лица. Кроме того, мы опасались и за то, что, если он вернется к родителям, мать снова оставит его одного, и неизвестно, когда Масахико с компанией опять за ним придет.

– Я… – Голос Такахико стал хриплым, он откашлялся. – Увидев репортеров в Иокогаме, я испугался. Это было действительно ужасно, и я беспокоился, что если моего брата арестуют и об этом станет известно, то наша жизнь будет разрушена. Моей матери уже за шестьдесят, я должен о ней заботиться.

– А что вы сказали своим родителям?

– Что в связи с работой я некоторое время буду жить в Сиге, где есть человек, который меня поддерживает.

Юми рассказала родителям ту же историю. Пока что у них, похоже, не было никаких сомнений, но супругам было больно скрывать от родителей правду.

– Ситуация невероятная, но я уловил общую картину. На самом деле я волновался, потому что думал, что Такахико переманила к себе другая галерея.

– Что вы, ни за что на свете! – с жаром сказал Такахико, который чувствовал себя в долгу перед Сакуносукэ.

– Есть галереи, которые и против вашего желания окружат вас и наговорят всякого. Поэтому я объездил галереи по всему Токио, но безуспешно. Вот и волновался, не понимая, куда вы делись…

– Прошу прощения, что доставил вам беспокойство. – Такахико склонил голову, и Юми последовала его примеру.

– Однако реальность намного превзошла мое воображение. Теперь, когда дело зашло так далеко, я хотел бы прямо спросить: можете ли вы зарабатывать на жизнь?

Юми, посмотрев в глаза Такахико, рассказала, что она работает в английской школе.

– Это маленькая школа под названием «Рэйнбоу», наняли меня только на основании моего резюме. Это старомодные добрые люди, и даже зарплату мне выдают в конверте.

У Юми был долгий опыт преподавания, а самое главное,

– А как у вас дела, Такахико?

– Я потратил деньги за портрет, который мне заказали благодаря вам, и выходное пособие. Новых доходов у меня нет.

– Ясно. В общем ситуация мне понятна… – Сакуносукэ перевел взгляд на закрытую раздвижную дверь в задней части гостиной. – Кстати, а что за ребенок Рё?

Такахико протянул ему пачку бумаги для рисования углем, которая была у него под рукой. Когда Сакуносукэ взял ее и увидел первый рисунок, улыбка с его лица быстро исчезла.

Оттенки серого в десяти квадратах одинакового размера, расположенных вертикально. По мере подъема цвет становится светлее, и все десять оттенков серого переданы одним куском угля. Сами квадраты также ограничены четкими линиями, которые выглядят так, как будто они начерчены с линейкой в идеальном порядке.

– Это нарисовал ребенок?

Такахико кивнул.

– Но ему ведь всего четыре года? – с подозрением спросил Сакуносукэ.

– Недавно был день рождения, уже пять лет.

– Какая разница! Я просто не могу в это поверить.

– Он рисует каждый день все последние семь месяцев. Ему не надо об этом говорить, он просто рисует все время.

Сакуносукэ просматривал один за другим рисунки, изображавшие предметы из повседневной жизни: сушилку для футонов, арбуз… Просмотрев все, он закрыл глаза и некоторое время не двигался.

– Слов нет…

Юми тоже чувствовала талант Рё к рисованию, но, когда она увидела Сакуносукэ, знатока, потерявшего дар речи, она убедилась, что была права. Это был первый раз, когда о Рё узнал кто-то третий, и она была полна радости, как если бы речь шла о ней самой.

После этого Такахико должен был осмотреть ателье, поэтому Юми приготовила постель для Сакуносукэ и пошла спать.

Глядя на лицо спящего Рё, она предвкушала бесконечное будущее. Но тут забеспокоилась, что нынешний образ жизни может помешать Рё. В то же время трудно было поверить, что мать, которая запросто ходит в патинко даже после того, как ее ребенка похитили, сможет сделать Рё счастливым.

Юми с облегчением заметила, что реакция Сакуносукэ после того, как они всё ему рассказали, была на удивление спокойной. Даже если это временное облегчение, прожить жизнь с серьезной тайной – тяжелое психологическое бремя. Поскольку они смогли рассказать о своей ситуации тому, кому доверяли, Юми в ту ночь спала необычайно хорошо.

На следующее утро солнце уже взошло, когда она поспешно поднялась с футона. Стеклянная дверь была широко открыта; Рё сидел на длинном крыльце и рисовал. В отличие от обычной утренней сцены, сзади за ним наблюдал Сакуносукэ. Как и подобает арт-дилеру с Гиндзы, он уже оделся в рубашку с воротником и брюки.

Рё невзначай обернулся и увидел Сакуносукэ. На мгновение он замер от неожиданности, однако сразу же заметил Юми и побежал к ней с криком: «Мама!» Она уже привыкла, что он называет ее мамой.

Рё впервые так назвал Юми, когда сакура в Кайдзу была в полном цвету. Они ехали на машине по узкой дороге, и тут Рё, сидевший рядом с ней на заднем сиденье, протянул ей небольшой пакетик шоколадных конфет.

– Это кому? Мне? – спросила Юми.

– Маме, – ответил тихий голосок.

Было мило видеть, как Рё опустил глаза в смущении, и Юми крепко обняла его и поблагодарила веселым голосом.

А сейчас Рё прятался позади нее и наблюдал за незнакомцем.

– Прости, что испугал тебя. Я друг твоей мамы, так что не беспокойся.

После этого они с Сакуносукэ сели завтракать, но Рё так нервничал, что оставил нетронутой бо́льшую часть еды.

Сакуносукэ, который из осторожности рано ушел из дома, сделал Такахико одно предложение.

– Письмо?

– Да. Я думаю, следует сообщить семье Кидзима, что Рё в безопасности.

– Но…

Такахико пояснил Юми, что Сакуносукэ хочет сначала побольше узнать о семье Кидзима, и если они порядочные люди, то, возможно, смогут воспитать Рё вместо родной матери.

– Это господин Сакуносукэ предложил?

– Да. И еще он хочет послать письмо и посмотреть, не попадет ли оно в СМИ.

Бывали моменты, когда Сакуносукэ удавалось заглянуть далеко в будущее. Нет сомнения, что он думал о лучшем для них исходе. Однако, когда все должно было сдвинуться с мертвой точки, на душе у Юми появилась некоторая тень. Ведь при любом исходе ее ждало расставание с Рё. Она никогда больше не увидит этого ребенка, который называет ее «мама». От одной мысли об этом ее сердце сжималось.

Увидев Рё, снова сидящего на крыльце с альбомом, она инстинктивно захотела обнять его.

Общение с Сакуносукэ было организовано просто. Такахико регулярно звонил ему из телефона-автомата. В первом письме, которое он написал семье Кидзима, было сказано, что Рё в безопасности и что он хочет жить со своими бабушкой и дедушкой. На самом деле Рё никогда не говорил о Сигеру или Токо, Такахико просто следовал инструкциям Сакуносукэ. В доказательство того, что письмо не было розыгрышем, к нему вместо фотографии приложили картинку, нарисованную Рё.

Письмо сначала было отправлено в «Рокка»; там с него стерли отпечатки пальцев, а потом опустили в почтовый ящик где-то в районе Канто.

Юми слегка удивилась, когда на вопрос, посылать ли открытку Хитоми Найто, Рё ответил: «Посылать». Открытку они бросили в почтовый ящик в Киото, куда все втроем поехали на летний фестиваль, хотя Сакуносукэ не советовал им этого делать. Наблюдая, как Рё рисует персик, который он так любил, Юми испытала что-то вроде чувства одиночества.

Где-то в конце лета Сакуносукэ вновь приехал в Сигу. Опытный арт-дилер разработал для сближения с Рё специальную стратегию – тридцать шесть цветных карандашей. Когда Сакуносукэ быстро нарисовал в альбоме для рисования низкий столик в гостиной и раскрасил его, Рё подошел к рисунку с сияющими глазами. Он всё время рисовал черным и белым, поэтому яркие цвета карандашей так его привлекли.

В тот день во время ужина произошел небольшой инцидент. Рё, жевавший соленый огурец, что-то выплюнул.

– О, это же зуб!

Юми взяла кончиками пальцев какой-то маленький белый предмет. Рё открыл рот с удивленным выражением лица, и все увидели промежуток, появившийся между его нижними передними зубами.

– Правда! У тебя выпал молочный зуб. Это в первый раз?

Юми проверила рот Рё. Остальные маленькие зубы были идеально ровными.

– Это пока первый… Рё, у тебя выпал детский зуб. Скоро вместо него вырастет взрослый.

Юми положила этот милый зубик на подушечку указательного пальца, и взрослые засмеялись. Рё смущенно наклонил голову.

– Юми, его же нельзя выбрасывать.

– Да… но что нам делать?

– Я сделаю коробку.

Такахико объяснил, что изнутри коробка будет иметь форму рта, чтобы было понятно, откуда выпал зуб.

– Было бы здорово собрать

– Тогда нужно уже будет записывать даты, какой зуб когда выпал. Для памяти.

Юми поддержала двух смеющихся мужчин, но, когда она подумала о коробке, у нее возникли смешанные чувства.

Она подумала, что наблюдать, как меняются зубы у ребенка, – это большая радость для ближайших родственников. Неизвестно, как обстоит дело с Хитоми Найто, но она погрустнела от мысли, что, может быть, лишает этой радости бабушку и дедушку.

Еще неприятнее было думать, что они вряд ли смогут оставаться вместе с Рё до тех пор, пока не заполнится эта коробка с молочными зубами. В какой-то момент придется расстаться и с коробкой, которую собирается сделать Такахико, и с самим ребенком.

Юми сама удивилась, насколько она была взволнована, хотя прожили они вместе всего восемь месяцев. Ей стало совершенно ясно, что чем дольше они будут спать и есть под одной крышей, тем сильнее будет становиться ее печаль.

Ночью они устроили фейерверк в саду. Рё, который обычно мало играл на улице, был в восторге от красочных огней и громких звуков фейерверков и веселился от души.

– Да, насчет того письма. Пока на него нет никакой реакции.

Сакуносукэ присел на корточки и зажег бенгальский огонь. Он говорил тихо, так что услышать его могла только Юми. Та тоже сидела на корточках рядом с ним с бенгальским огнем в руках.

– А не могли ли они сообщить в полицию?

– Пока не знаю. Может быть, полиция скрывает это как козырную карту… Мне нужно еще немного времени, чтобы разобраться. В этом нет ничего страшного.

– Мне очень жаль. Не стоит прилагать чрезмерных усилий. У вас и так из-за нас сплошные проблемы.

– Да о чем вы! Я только рад, что вы на меня полагаетесь. Я знаю, что вы за люди. Когда видишь счастливое лицо Рё, трудно понять, как правильно поступить в этой ситуации.

Рё стал бегать за Такахико с фейерверками в обеих руках. В воздухе висел запах пороха, а белый дым от горящего фейерверка драконом поднимался сквозь тьму.

– Только вот, – Сакуносукэ сделал паузу и посмотрел на Юми, – такая жизнь долго продолжаться не может.

Руки Юми задрожали от безысходности этих слов.

Бенгальский огонь, догорая, выбросил последний сноп искр.

Почему краски утра светятся так нежно?

Свет молодого солнца окрасил небо в бледно-голубой и светло-розовый цвета. Облака, сыпавшие снегом до самого рассвета, куда-то исчезли. Казалось, весь песок на пляже Такаги скрылся под снежным покровом, и на чистом белом берегу озера почти не было видно следов.

У кромки воды, где тает это серебро, поверхность воды мягко играла в солнечном свете. Сосновый лес на дальнем краю берега отражался в слегка покачивающейся поверхности озера, словно перевернутая картина.

Такахико и Рё в резиновых сапогах сидели рядом на складных стульях и рисовали. Юми, наблюдавшая за ними сзади, расчувствовалась. Конечно, на нее повлиял прекрасный белый мир, который ей так редко удавалось увидеть, но не менее сильны были эмоции от осознания того, что она стоит в этом месте в последний раз.

Две недели назад, после второго урока с начала нового года, мать одного из ее учеников в школе английского языка задала ей странный вопрос:

– У вас есть ребенок?

От неожиданности Юми смутилась:

– Нет… а почему вы спрашиваете?

– Я видела, как вы с мужем и маленьким мальчиком ехали на машине.

Они с мужем жили в съемном доме, поэтому не вступали ни в какие местные ассоциации и свели к минимуму общение с соседями, не желая, чтобы люди заговаривали с ними, когда они шли по улице, поэтому старались как можно больше ездить на машине, но и в машине скрыться от чужих глаз было невозможно.

– А, это, наверное, мой племянник…

Хотя Юми и сообщила при поступлении на работу в школу, что замужем, но о ребенке решила не говорить. Школа и дом находились примерно в двадцати минутах езды на машине, и, видимо, в какой-то момент она ослабила бдительность.

– Раз так, то всё в порядке. Я думала, что если это ваш сын, то лучше вас предупредить, чтобы вы были осторожнее.

– В каком смысле быть осторожнее?

– Говорят, здесь в округе полиция ищет приезжих с ребенком. Меня тоже спрашивали, но я сказала, что не знаю.

Юми похолодела.

Полиция может разыскивать и других родителей с ребенком, не имеющих к ним отношения. Наверное, даже такой вариант наиболее вероятен. Однако в том маловероятном случае, если полиция придет в их дом и обнаружит Рё, смогут ли они отговориться?

Ее водительские права были выписаны на имя Юми Номото, но в английской школе она работала под именем Такако Хасимото из префектуры Сайтама. А вдруг полиция заподозрит что-то в связи с Рё и придет с вопросами в «Рэйнбоу»? Тревога породила дурные фантазии, и Юми не находила себе места от страха.

Вернувшись домой, она посоветовалась с Такахико, а он сразу же связался с «Рокка».

– Будет подозрительно, если Юми исчезнет сразу после того, что ей сказала эта женщина. Лучше пока остаться и пару недель понаблюдать за обстановкой, – посоветовал ему Сакуносукэ.

По его словам, газеты опубликовали обзорные статьи о похищении, приуроченные к годовщине события, на телевидении вышло большое шоу по тому же поводу, но, похоже, им до сих пор не удалось получить фотографию Рё, иначе она была бы опубликована. В целом большого внимания эта тема не привлекла.

В школе Юми объяснила, что заболел ее отец и ей необходимо на некоторое время вернуться в Сайтаму, так что ей удалось уйти, не вызвав подозрений. Однако последние полмесяца, которые Юми провела, разбирая свои вещи, она не чувствовала себя живой. В любой момент полиция могла позвонить в дверь и войти в их жилье. Как-то раз она даже проснулась в ужасе, когда во сне, не имеющем отношения к делу, ей приснилась пара детективов.

– Этот снежный пейзаж прекрасен, хотя я ничего с ним не делал, верно? Красивые вещи прекрасны такими, какие они есть. А если пытаться нарисовать их так, чтобы было красиво, они превратятся в ничто.

Такахико все время говорил трудные вещи, не думая о том, что перед ним ребенок. Рё, напротив, терпеливо слушал.

– Когда я закрываю глаза, на ум приходит эта картина. Я хочу рисовать такие картины, которые будут оставаться в памяти.

Живя в Сиге, они начали называть себя «папа» и «мама». Сначала чувствовали себя неловко, но потом привыкли.

Такахико и Рё положили свои альбомы для рисования на стулья и подошли к озеру. Это был хороший городок. Они и не думали, что на прощание он подарит им такой прекрасный вид.

Они чувствовали огромное

Веки Юми внезапно увлажнились, когда она увидела рядом две уходившие в даль цепочки следов – больших и маленьких – на белом, как хлопок, свежем снегу. Она подумала, что именно так выглядели бы следы, оставленные отцом и сыном.

Юми вдохнула свежий озерный воздух и осторожно выдохнула. На этом она попрощалась с городком.

* * *

На Хоккайдо была ночь.

Старая «тойота», выбравшаяся с парома, ползла через порт под подозрительно неровный шум двигателя. Рё, сидевший на заднем сиденье, обернулся и с сожалением посмотрел на огни терминала, но как только они покинули порт, он взял Юми за руку и закрыл глаза.

В машине было очень холодно, отопление работало слабо. Юми накрыла Рё одеялом и похлопала его по плечу, словно укладывая спать. Через несколько минут она услышала ровное дыхание. Он устал.

За шесть дней после отъезда из Сиги они проделали долгий путь на север, съезжая с шоссе и отдыхая в саунах и дешевых гостиницах. Маршрут пролегал вдоль Японского моря, поэтому в Токио они не заезжали, но в любом случае вернуться с ребенком в родительский дом не могли бы. Хотя они останавливались на горячих источниках в Каге и на побережье Оги в Аките, переезд показался довольно скучным. Ничего заслуживающего упоминания не было – кроме того, что во время путешествия наступил февраль, а Такахико оказался совершенно неспособен определять направление движения.

Они попрощались с Хонсю в Хатинохе и на автомобильном пароме отправились в Томакомай. Хотя отошли от берега сразу после полудня, к моменту прибытия в Томакомай солнце уже село.

Как и подобает портовому городу, вокруг было много частных домов и магазинов, полных жизни, но через некоторое время количество огней заметно уменьшилось. Из-за усталости, тишины и умеренной вибрации Юми ненадолго впала в состояние, похожее на сон.

Она проснулась от звука голоса и быстро села.

– А, ты спала?.. Извини.

– Я немного задремала. Это я должна извиниться. Ты же нас вез.

Зелень за окном стала гуще.

– Мы где?

– Хоккайдо такой большой…

– Что ты имеешь в виду?

– Думаю, я заблудился.

Сколько раз она слышала это за последние шесть дней!

– Опять! – засмеялась Юми.

– Наверное, книжные магазины уже закрыты.

– Да здесь, похоже, вообще нет книжных магазинов.

Юми удивилась, что он не приготовил заранее карту Хоккайдо.

– Даже полицейской будки нет… Вот попали!

– Надеюсь, мы ехали не в противоположном направлении?

– Нет, я видел указатель на перекрестке; думаю, направление у нас правильное.

– Ну, торопиться некуда; в случае чего можно и в машине поспать.

– Если выключить двигатель, мы тут замерзнем. Хорошо, что в Хатинохе залили полный бак…

Темная широкая дорога вела дальше. Ночью на подобной дороге и так не по себе, а тут еще и без дорожной карты… Глядя на неизменный пейзаж из тихой машины, Юми почувствовала, что ее затягивает во тьму.

– Эй, посмотри! Что это там так ярко светится? – раздался громкий голос Такахико.

Юми взглянула вперед и увидела левее дороги просторную площадку.

– Похоже, это освещают какой-то ночной матч. И люди там вроде тоже есть.

Голос Такахико звучал радостно. Наверное, сидя один за рулем на переднем сиденье, он неприятно чувствовал себя темной ночью.

– Может, там какой-нибудь праздник?

– Эй, Така-тян, поедем туда. И дорогу там спросим.

Когда он припарковал машину возле площадки, проснулся Рё. Они вместе вышли на улицу – и все трое застыли на месте от холода.

Площадка размером со школьный двор оказалась катком. Стоявшая там ветхая постройка не тянула на спортивное сооружение.

На белом под лучами прожекторов льду резвилось человек тридцать детей.

– Они катаются на коньках… Невероятно!

Рё с беспокойством взглянул на Юми, чьи губы дрожали от холода. Она засунула его маленькие ручки в карманы своего пальто, пытаясь согреть.

– Смотри, это каток, его специально устроили. Видишь, вокруг него снег остался.

– Я об этом ничего знаю. Катки из снега делают?

– Я тоже не очень знаю…

Над катком раздавались веселые голоса детей. Во время поездки по темной дороге они чувствовали себя неуютно, но было-то лишь около восьми часов вечера. Когда появились люди и свет, к ним вернулось душевное спокойствие.

Люди радовались, катаясь на катке, где стояло всего две белых палатки. Но зато здесь было ночное освещение.

– Вот мы и на Хоккайдо…

Такахико кивком ответил на прочувствованные слова Юми.

Рё топтался на месте, глядя на детей.

– Рё-кун, ты тоже хочешь покататься на коньках? – спросила Юми.

Рё покачал головой. Она и не ждала от застенчивого мальчика другого ответа, и все же ей было жаль, что он не веселится, как другие дети.

– Пойду узнаю дорогу.

Замерзшая Юми позвала Рё в машину. Подойдя к раздвижной двери, она оглянулась на каток и подумала: «Сколько мы пробудем на Хоккайдо?»

Ритм барабанов и шум толпы приятным эхом отдавались в ушах.

В мае ветер на Хоккайдо свеж и город наполнен красками молодой зелени. Юми с компанией остановились на стоянке «Усудзан» на скоростной автомагистрали Хоккайдо, чтобы в свой выходной день насладиться пейзажами раннего лета. Это место известно прекрасными видами, открывающимися отсюда.

В тот день на стоянке проходило необычное мероприятие. Перед зданием с магазинами мужчины с обнаженными сильными ногами, в скрученных повязках на головах играли на японских барабанах. Увидев слова «Самурайские барабаны Датэ», написанные на подставке под самым большим барабаном, Юми снова вспомнила, что город, в котором они живут, связан с кланом Датэ. В библиотеке она прочитала книгу по местной истории, каких обычно не брала в руки, – потому что готовилась открыть новую школу английского языка и хотела узнать больше о городе, да и вообще потому что толком ничего не знала о Хоккайдо.

Здесь и там были развешаны флаги, шла ярмарочная торговля, продавались сувениры, что создавало атмосферу праздника. Повсюду бегали дети.

Она заметила Такахико и Рё на площадке немного поодаль от оживленного места проведения праздника. Видимо, они отошли, пока Юми наблюдала за игрой на барабанах.

– Очень жаль. Обычно с этой смотровой площадки любуются горами Комагатакэ и Усудзан, но из-за весенней дымки едва можно увидеть даже город Датэ.

– Мы только что говорили об этом с Рё, дымка очень красивая.

– Ты о чем? Ведь из-за нее ничего не видно.

– Надо сосредоточиться только на ней самой, и будет видно, что она сияет. И тихо светится. Она выглядит тускло по сравнению с яркой голубизной неба и моря, но у нее самой приятный, спокойный цвет.

– Почему-то ты выглядишь счастливым.

– Благодаря Рё в последнее время я чувствую, что наконец-то стал художником.

* *

Город Датэ, куда они переехали, был теплее других районов Хоккайдо. В здешнем благоприятном климате удавалось выращивать хорошие овощи, и вокруг дома, где жила Юми с семьей, простирались обширные картофельные поля.

Темная почва поля и молодая листва густого леса. Насколько хватает глаз, зеленая трава колышется на ветру, птички звонко щебечут на ветвях деревьев.

Дни были настолько тихими и чистыми, что сами собой уходили мысли о непростой ситуации, в которой они оказались.

Их новый дом, тоже одноэтажный, очень напоминал тот, в котором они жили в Сиге, и было понятно, что построен он тоже довольно давно.

Пол был местами неровный, раздвижные двери кое-где заедало, а тонкий ковер был весь в пятнах. Обеденный стол и керосиновый обогреватель, доставшиеся им в наследство, тоже видали виды.

Однако комнат было достаточно, и еще имелся большой сад. Юми наконец завела свой огород и выращивала помидоры, огурцы и соевые бобы эдамамэ. Не было слов, чтобы выразить благодарность Сакуносукэ за то, что он не оставил их в таких обстоятельствах.

После того как персональная выставка в универмаге «Фукуэй» была отменена, Сакуносукэ активно продвигал художника Такахико Номото и нашел несколько влиятельных коллекционеров. Одним из них стал Тацуо Сакаи – видный бизнесмен Хоккайдо; особенным авторитетом он пользовался в своем родном городе Датэ. Превратив «Хокусэй буцурю» в престижную компанию, Сакаи сосредоточился на культурных проектах и прославился в мире искусства Хоккайдо своей коллекцией картин.

Ему нравились картины Такахико, но, поскольку их было немного, он купил лишь один натюрморт. Когда Сакуносукэ спросил, может ли Сакаи какое-то время позаботиться о художнике на Хоккайдо, тот ответил утвердительно.

Сакуносукэ внимательно относился к мелочам, вникал во все, что касалось Такахико и Юми. Ведь Такахико не сможет заработать, пока картина не завершена, и, понимая это, Сакуносукэ спросил Сакаи о работе для Юми.

– Если вы так хорошо говорите по-английски, почему бы вам не открыть школу? – сказал тот и позволил ей использовать свой пустующий дом.

Однажды Сакуносукэ отвез супругов к Сакаи, чтобы Юми могла его поблагодарить. Их тепло встретили в доме в Отару. Поскольку они поехали туда вместе с Такахико, пришлось взять с собой и Рё.

Конечно, Сакаи не знал об инциденте с похищением. Юми отправилась навестить дом своего спонсора, заранее подготовив для него целый рассказ о том, что они воспитывают Рё дома потому, что работа Такахико требует постоянных переездов, а каждый раз менять детский сад сложно. Но на самом деле почти все время общения ушло на разговоры об искусстве и о неудачах в бизнесе и на рассматривание рисунков Рё. Сакаи, похоже, понравилось, что родители сами учат сына читать и писать, и он потом прислал им множество книжек с упражнениями и картинками.

Сакаи, в котором не было и следа высокомерия и который держался очень собранно, хотя и выпивал, произвел на Юми хорошее впечатление, и она написала ему письмо с благодарностью.

В их кочевой жизни были некоторые приятные неожиданности, и одной из них стало исполнение мечты Юми об открытии английской школы. Аренда была почти бесплатной, а Сакаи помог даже купить парты, доску и учебные материалы.

– Возможно, какое-то время ваш муж не сможет зарабатывать на жизнь, но его картины определенно будут стоить очень дорого. Так что пока, пожалуйста, зарабатывайте вы. Жить без трудностей скучно, – весело говорил Сакаи с бокалом коньяка в руке.

Юми назвала свою школу «Рэйнбоу» отчасти потому, что просто любила радугу, но также и потому, что до сих пор расстраивалась из-за того, что бросила, не доучив, своих учеников в Сиге. В глубине души она считала, что продолжает на Хоккайдо работу, начатую в Такасиме. Хотя это нельзя было назвать оглушительным успехом, но доход от частной школы, не требующей расходов на персонал, позволил им жить несколько свободнее.

Такахико, как обычно, занимался живописью в комнате площадью в восемь татами, которую он использовал как студию. На полотне были изображены рисовые террасы Такасимы. Ослепительно голубые рисовые поля шли правильными ступенями среди пологих горных хребтов. На фоне темно-зеленых гор эти поля выглядели гораздо ярче. В картине органично сочеталась нетронутая природа и результаты труда человеческих рук. Даже на расстоянии Юми видела, что это хорошая картина.

– Закончил? – спросил Рё, читавший рядом книжку, подаренную Сакаи, когда Такахико отложил кисть и потянулся.

– Ну, наверное, пора уже завершать. Еще один последний вздох… – Такахико сделал глоток кофе, вздохнул и повернулся к холсту. – Если никак не можешь завершить работу, это пугает и обескураживает, но художник обязан принять это как должное.

Он достал новую деревянную палитру и стал смешивать мастихином краски и масло.

С тех пор как Рё поселился у них, Такахико стал без колебаний выбрасывать краски, которыми больше не пользовался, или непригодные для работы кисти. Наблюдая, как муж концентрируется на своем творчестве, Юми думала, что в такие часы он сознательно «выбрасывает» все остальное. Например, он потерял интерес к так называемым живописным местам, прекрасным на взгляд любого человека, прекрасным для любого, кто на них смотрит. Теперь он стал тратить больше времени на рисование объектов из повседневной жизни – здания вокзала или детского парка.

Похоже, разговоры с Рё о вещах, которые были не до конца ясны самому Такахико, позволяли ему лучше разобраться в предмете обсуждения.

В тот день за ужином Рё пожаловался, что у него болит горло. Юми нашла одноразовую грелку, завернула ее в полотенце, чтобы согреть горло, и в восемь часов уложила Рё спать. Он был на удивление крепким мальчиком, и до сих пор у него только один раз поднималась температура.

Юми и Такахико оптимистично надеялись, что наутро ребенок проснется здоровым. Однако ночью он сильно потел, и температура подскочила до тридцати девяти градусов.

Она наполнила резиновую грелку льдом и вытащила из встроенного шкафа одеяло, чтобы как-нибудь согреть его.

– Если температура еще поднимется, придется, наверное, поехать в больницу.

На эти слова Юми Такахико ничего не ответил и опустил голову. Что значило бы для них отвезти кого-то в больницу? Они оба прекрасно это понимали. У них не было ни страховой карты, ни медицинской книжки матери и ребенка. Если дело дойдет до госпитализации, то уже нельзя будет убежать, пообещав принести документы позже. Ехать в больницу было слишком рискованно.

Юми вспомнила, что рядом с английской школой есть клиника внутренних болезней. Но поскольку они с тамошним врачом знали друг друга в лицо, он мог начать задавать лишние вопросы. И насчет страховой карты ему не соврешь.

Книг по медицине в доме не было, и она понятия не имела, как обращаться с больным, а тем более с

Душа Юми пришла в полное смятение от мысли, что их жизнь с Рё может вот так внезапно окончиться. У него не было прививок… Это и раньше ее беспокоило. Ведь в случае серьезного заболевания оно может угрожать жизни. Так что не оставалось другого выбора, кроме как отвезти его в больницу. Она уже собралась взять Рё на руки, когда Такахико осторожно положил руку ей на плечо.

– Давай позвоним Сакуносукэ.

– Это не имеет никакого смысла. Арт-дилеры не врачи.

– Сначала надо успокоиться.

– Нет. У Рё нет прививок. А вдруг у него какая-нибудь страшная болезнь?

– В любом случае позволь мне позвонить Сакуносукэ.

– Зачем? Это наша вина! Из-за нас Рё так плохо… Он так страдает, а мы даже не можем отвезти его в больницу…

В панике нахлынули слезы, Юми уперлась руками в постель и заплакала.

Такахико встал, не сказав ни слова, пошел в гостиную и набрал номер телефона. Слыша его голос, Юми немного успокоилась и тоже направилась в гостиную.

– Представляю, как вы испугались…

Взяв трубку у Такахико, Юми услышала веселый голос Сакуносукэ. Он звучал настолько беспечно, что ей захотелось прильнуть к нему.

– У детей часто бывает температура. Обычно им не нужны жаропонижающие лекарства, но я, кажется, недавно отправлял вам разные бытовые мелочи.

Сакуносукэ время от времени посылал им предметы первой необходимости – моющие средства, продукты быстрого приготовления и прочее.

– Там есть сумка с бинтами и другими мелочами. Среди них должны быть жаропонижающие свечи.

– Правда?

– Педиатр прописал их моей младшей дочери, но они ей не понадобились. Думаю, что вы вполне можете использовать их. Только для Рё их лучше разрезать пополам.

Она почувствовала, что пришло спасение, и снова заплакала.

– Большое спасибо, господин Сакуносукэ… Я правда…

У нее перехватило дыхание, и она не могла как следует выразить свою благодарность.

– А, не придавайте значения. Но если температура поднимется выше сорока градусов, я думаю, надо будет поехать в больницу.

Юми несколько раз поклонилась перед телефоном, повесила трубку и снова проверила температуру Рё. Было все еще 38,7 градуса, поэтому она нашла свечку, о которой говорил Сакуносукэ, разрезала ее пополам и поставила.

На следующее утро температура Рё упала до тридцати семи градусов, а цвет лица улучшился. Мало-помалу к нему вернулся аппетит, а еще через день температура нормализовалась.

В те выходные в постели оказалась Юми, которая слишком устала оттого, что ей пришлось положить столько сил на ухаживание за ребенком, не оставляя работы. Задремав одна на своем футоне, она вдруг вспомнила слова Сакуносукэ, которые он произнес в Сиге: «Такая жизнь долго не продлится».

Впервые за долгое время она выпила.

Это был битком набитый паб, наполненный веселыми голосами. Юми села на подушку в комнате с татами и потягивала холодный напиток. Облегчение после хорошо выполненной работы и шумная атмосфера бара способствовали тому, что она выпила больше алкоголя, чем следовало.

– В этом году все прошло особенно хорошо.

Доктор Ёкояма сидел напротив нее, скрестив ноги, и гордо держал в одной руке стакан сётю. Он повторял одно и то же, наверное, уже в десятый раз. Дэвид, сидевший рядом с Юми, тоже показывал ей поднятый вверх большой палец. Похоже, что дальше ей уже ничего не придется переводить.

Дэвид Паркер был президентом австралийской компании, занимающейся импортом галантереи. Они стали общаться после того, как сын Дэвида гостил в доме Ёкоямы по программе студенческих обменов.

Нынешний приезд Дэвида в Японию совпал с самурайским фестивалем Датэ, поэтому Ёкояма попросил Юми, которая руководила английской школой поблизости, поработать переводчиком.

Название Датэ произошло от того, что в период Мэйдзи клан Датэ Ватари, ветви феодалов Сендая, в полном составе переселился из префектуры Мияги в этот район Хоккайдо и занялся его освоением. А традиционное шествие воинов по городу превратилось в летний фестиваль.

Главное событие сегодняшнего дня – ночной парад. Двадцать одна большая платформа с впечатляющими изображениями могущественных воинов проплывала по городу одна за другой, а в конце все они собирались на территории местной начальной школы для триумфальной процессии. В темноте платформы выглядели особенно эффектно, сверкая рядами разноцветных огней.

Во время неожиданного фейерверка около трех тысяч человек разразились аплодисментами. Дэвид тоже радостно захлопал в ладоши.

– Госпожа Хасимото, вы замечательно говорите по-английски. А я ни слова по-японски не знаю…

Она привыкла, что ее называли «госпожа Хасимото» и «Такако-сенсей». Она немного беспокоилась, потому что назвала Сакаи свое настоящее имя, и никак не могла забыть, что находится в бегах.

На следующий день будет парад воинов в доспехах и ей опять придется переводить…

Юми посмотрела на часы и удивилась, что уже одиннадцать. Она поспешно объявила, что ей пора, и Ёкояма предложил отправить ее домой на такси. В машине впервые за долгое время Юми почувствовала удовлетворение. Она была рада, что ее работу похвалили.

Юми была глубоко благодарна судьбе за то, что в сложившейся ситуации ей удалось открыть английскую школу. Но ее все время преследовало опасение, что, не имея возможности общаться со взрослыми, она постепенно теряет навыки английского языка. Для Юми английский был одной из главных опор в ее жизни. Она завидовала мужчинам, которые всегда могли сосредоточиться на работе. Вот почему сегодня, когда ее способности были востребованы и она смогла оправдать возлагавшиеся на нее ожидания, Юми испытывала особенное чувство.

На всякий случай она вышла из такси, немного не доехав до дома. В последний раз, когда она брала такси в Токио, водитель не сводил с нее глаз, пока она не открыла дверь своей квартиры.

Несмотря на лето, день был прохладный и пасмурный. В состоянии легкого опьянения это было то что нужно. Ей была приятна эта неторопливая одинокая прогулка под звездами.

Подойдя к дому, она увидела фигуру перед беседкой. Там сидел Рё, слегка освещенный фонарем.

– Рё-кун!

На ее голос Рё вздрогнул и поднял глаза. Наверное, он спал.

– А, мама!

Рё счастливо рассмеялся, а Юми опустилась на колени и обняла его.

– Ты ждал меня?

Гладя его мягкие волосы, Юми почувствовала приятный запах шампуня. Она была счастлива. Только что она наслаждалась временем, проведенным в одиночестве, но теперь всю ее захватило чувство любви к Рё, который ее ждал.

– Ты не замерз?

На нем была только тонкая рубашка с длинными рукавами, но Рё покачал головой. До сих пор он никогда не ложился спать без нее. Она почувствовала себя виноватой из-за того, что он, должно быть, волновался.

– А что папа?

– Спит.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Войдя в дом, Юми подумала, что Рё делал то же самое в Иокогаме. Она

Такахико сидел перед холстом и пристально разглядывал фотографию, стоявшую слева от него. В мастерской игралаLonging/LoveДжорджа Уинстона, и эта песня напоминала Юми о пляже на Гавайях. Медовый месяц в Гонолулу восемь лет назад стал важной главой в ее жизни.

Она помнила, как, проснувшись рано утром, они шли около километра вдоль побережья и завтракали в ресторане на пляже. Как она купила в торговом центре гавайскую рубашку, которая не подошла Такахико. Как они бесцельно путешествовали по острову на автобусе. Юми была счастлива, что могла быть рядом с Такахико, не беспокоясь о том, что ее увидят.

Она до сих пор отчетливо помнила, как выглядел белый пианист, игравший в баре с видом на море, когда заходящее солнце начинало окрашивать небо в волшебные цвета. Песня, которую играл пианист, называласьLonging/Love. Слушая звуки фортепиано, Юми молилась, чтобы это счастье длилось вечно.

– Рисовать ли каждый волосок отдельно или нет, зависит от образа мышления. Конечно, каждый волос существует сам по себе, поэтому можно сказать, что такой подход и есть реализм. Но если просто смотреть на голову человека невооруженным взглядом, то видны все-таки пряди волос, верно? Поэтому некоторые считают, что реализм – это изображение того, как предмет выглядит.

Такахико и сегодня посвятил весь день общению с ребенком.

Недавно, слушая его беседу с Рё, Юми удивилась, когда в разговоре проскочили слова «невооруженным взглядом» и «объект». Хотя мальчику было только шесть лет, он, каждый день разговаривая с Такахико, становился все более необычным ребенком.

Юми иногда волновалась. Вдруг, когда Рё повзрослеет, ему выйдет боком привычка подолгу тщательно рассматривать предметы? Жить с чувством, что ты не похож на других, довольно сложно. Достаточно взглянуть на Такахико.

– Не нужно пытаться нарисовать хорошую картину. Важно существование. На этой моей картине старый человек изображен более-менее неплохо, но фон настолько невыразительный, что все это вместе отдает ложью. Надо не просто смотреть на объект. Ты понимаешь? Все на холсте имеет равную ценность, а это означает, что все одинаково важно.

Юми прекрасно понимала, что Такахико изо всех сил пытается приблизиться к истине как художник-реалист. Раньше она была рада наблюдать, как он растет как художник, но в последнее время в нем появилось странное ощущение силы, которое иногда ее смущало.

Зазвонил домофон, и Юми направилась к двери. Открыв дверь и подняв глаза, она потеряла дар речи. Там стоял полицейский в форме.

Ее сердце забилось так быстро, что она не могла нормально дышать, даже не смогла поздороваться; едва получилось изобразить улыбку.

– Госпожа, извините, что потревожил в выходной… – Маленький кругленький полицейский поклонился с очаровательной улыбкой. – Мы обновляем список контактов. Я хотел бы спросить о составе вашей семьи.

Услышав незнакомые слова и расспросы о членах семьи, Юми напряглась, не очень понимая, что происходит.

– Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, – сказал полицейский и объяснил, что он из ближайшего отделения полиции, а список контактов обновляется для того, чтобы можно было срочно связаться в случае стихийного бедствия или дорожно-транспортного происшествия.

Однако это не до конца развеяло ее недоверие. Может быть, кто-то тайно сообщил в полицию о Рё? Вдруг ее сразу арестуют, стоит только назвать свое имя? Голова раскалывалась от сомнений. Ей нужно было подумать, и она боялась, что любое ее слово может показаться полицейскому подозрительным.

– А, хозяин!

Такахико беззвучно вышел в прихожую и без колебаний начал называть имена членов своей семьи и даты рождения. Видя такое естественное поведение мужа, Юми постепенно успокоилась. Гораздо опаснее пытаться обмануть или соврать.

– Вы художник?.. Как я завидую талантливым людям!

– Я просто начинающий художник, из-за этого у моей семьи тяжелые времена.

Юми посмотрела на Такахико как на защитника, удивляясь, когда это он научился так уверенно разговаривать с людьми.

– Кстати, раньше в этом доме жил родственник президента «Хокусэй буцурю» Сакаи. Вы тоже с ним как-то связаны?

В списке контактов имелся раздел «Примечания», в котором карандашом было написано, что в доме живут родственники президента «Хокусэй буцурю» Сакаи. Юми со страхом подумала, что полиция уже начала предварительное расследование.

– Президент Сакаи поддерживает мое творчество.

– А, понятно… Ваш спонсор? Наверное, вы действительно выдающийся художник.

В разделе «Примечания» полицейский написал неряшливым почерком «президент поддерживает картины» и, рассказав о мелких преступлениях, произошедших в округе, ушел.

Закрыв входную дверь, Юми почувствовала себя совершенно обессилевшей.

– Ты малость испугалась? – спросил Такахико беспечным голосом.

– Слово «малость» здесь лишнее…

Когда Юми вставала, опершись на протянутую мужем руку, ей в голову пришла одна мысль. Не захочет ли полицейский прийти с проверкой в школу, где она работает? Ведь она там под чужим именем… Юми хорошо помнила, как испытывала такие же опасения в Сиге. Но теперь уже было поздно волноваться. Оставалось положиться на удачу.

Юми протянула руку назад и отлепила блузку, прилипшую к спине от пота.

Прошел год с тех пор, как они переехали в Датэ. Хоккайдо в феврале – страна снега.

Вершина горы Ётэйдзан, которую за ее форму называют хоккайдской Фудзи, окрасилась в белый цвет, словно присыпанная сахарной пудрой. Родниковая вода на протяжении многих лет стекает со знаменитой горы по скалам, образуя бурные ручьи. Скалы, обычно покрытые красивым зеленым мхом, сегодня усыпаны снегом.

Парк «Фукидаси», куда они приехали погулять, находился в Кёгоку-тё, примерно в часе езды от их дома в Датэ. Окруженный высокими деревьями парк, насколько хватало глаз, весь сиял серебром.

На проходившей над прудом с родниковой водой прогулочной дорожке, тоже засыпанной снегом, Такахико и Рё, сидя на маленьких складных стульчиках, рисовали воду, текущую из родника. Точно так же они вдвоем рисовали на пляже в Такагихаме, усыпанном снегом.

Когда год назад они приехали на Хоккайдо, Юми опасалась ехать ночью по заснеженным дорогам, но теперь она привыкла к жизни на севере. В свой первый вечер в этих местах Юми осознала, как далеко ее занесло, увидев каток, устроенный в чистом поле. Прозрачный ручей с родниковой водой, текущий через этот парк, и заснеженные деревья вокруг создавали ощущение Хоккайдо.

Юми прищурилась, услышав, как Рё напевает под нос. Может быть, потому, что ему здесь нравилось, в последнее время он много смеялся. Это было немыслимо чуть больше двух лет назад, когда Масахико привел его за руку в их квартиру.

Утром в парке было тихо, как будто падающий снег скрадывал шум родниковой воды.

– Вот хорошо бы иметь электрический мольберт. Тогда можно было бы рисовать большие картины сидя, не влезая на стремянку.

В умиротворенной атмосфере Такахико начал рассказывать

– Потолок высокий и совершенно белый, а палитра сделана из мрамора. Мастерская находится в отдельном здании, сюда не доносятся запахи повседневной жизни, и царит спокойная атмосфера, наполненная творчеством.

Рё рассмеялся, потому что и Такахико было весело. Два верхних передних зуба у мальчика выпали, поэтому улыбка казалась особенно милой.

– Хочу, чтобы этот день поскорее настал.

Посетителей в парке стало больше, и они решили поехать домой. Такахико сложил стул и встал, погладив по голове Рё, глядевшего на прозрачную воду пруда.

– Хотел бы я когда-нибудь рисовать вместе с тобой в большой студии.

* * *

В июле 1994 года исполнилось два года и семь месяцев с тех пор, как они покинули Токио.

Ветер доносил в комнату звук звенящего где-то колокольчика. Такахико с громким шумом, диссонирующим с расслабленной летней атмосферой, прикреплял степлером холст к подрамнику. Юми и Рё изо всех сил натягивали льняную ткань на деревянном подрамнике, чтобы поверхность была абсолютно ровной. Если этого не сделать с самого начала, картина позже провиснет. Если полотно достаточно большое, то это довольно тяжелая работа.

После того как полотно натянуто, нужно смешать белую краску с растворителем, чтобы сделать грунтовку. Грунт наносят кистью по всей поверхности, при этом надо убедиться, что он пропитал льняные волокна. Чтобы потом краска лучше держалась, лучше положить грунт в два-три слоя. В последнее время Такахико клал грунт настолько густо, что на нем появлялись неровности и картина оживала еще до нанесения цвета.

Едва он закончил грунтовать холст, как зазвонил домофон.

– Давно не виделись! – раздался от входа голос Сакуносукэ.

Это был его второй приезд сюда. Первый раз он приезжал примерно через месяц после их переезда, то есть больше года назад. Для разговоров о работе Такахико и Сакуносукэ встречались в Отару.

Для Рё, живущего в замкнутом мире, Сакуносукэ был единственным окном, соединявшим его с обществом. Хотя они с ним встречались всего несколько раз, он любил его и называл «дедушкой из Кобе». Конечно, для ребенка было важнее то, что он старик, говорящий на кансайском диалекте, а не то, что он торговец произведениями искусства с Гиндзы.

«Дедушка из Кобе» купил Рё пластиковую модель Гандама Z. Она была предназначена для взрослых, и ребенку было бы довольно сложно собрать ее, но Рё, в восторге разложив детали по полу, принялся за сборку.

Проблема в тот день заключалась в том, что из-за занятий в школе Юми не успела приготовить еду. Поэтому она решила развлечь гостей в изакае, куда ходила во время фестиваля с доктором Ёкоямой.

После школы Юми отправилась прямо туда и рассмеялась, увидев, что Рё принес с собой пластиковую модель Гандама. Ей рассказали, что каркас все трое мужчин собирали вместе. Ей было странно представить, как двое взрослых вместе с Рё трудятся над изготовлением пластиковой модели.

Рё казался сонным, поэтому, как только они закончили есть, сразу оплатили счет и вернулись домой. Пока мальчик готовился ко сну, он с гордостью рассказал Юми о том, что ему больше всего нравится в модели.

– Говорят, если его покрасить, он будет еще круче. В следующий раз дедушка из Кобе обещал привезти аэрозольную краску.

Они долго разговаривали, что случалось нечасто, но через некоторое время Рё уснул с Гандамом в руках. Насладившись видом его беззащитного спящего лица, Юми направилась в гостиную.

– Ну как, заснул?

– Да. По-моему, он очень рад подарку.

В ответ на благодарность Сакуносукэ махнул рукой.

– Мой старший-то – парень дерзкий; я и забыл, какие они бывают милые, – сказал он и с удовольствием опрокинул свою рюмочку сакэ.

Посидев немного, Сакуносукэ снова заговорил своим спокойным голосом:

– А, вот что еще… Я кое-что узнал про господина Кидзиму.

Когда прозвучало имя Кидзимы, Юми почувствовала, что по ее позвоночнику пробежал электрический ток. Улыбка внезапно исчезла и с лица сидевшего рядом Такахико.

– У дедушки Рё, господина Сигэру, похоже, есть несколько очень ценных японских картин. Говорят, что он купил их в одной галерее на Гиндзе. Мир тесен, и я, оказывается, пару раз встречался раньше с владельцем той галереи, поэтому, когда я зашел к нему, это выглядело вполне естественно.

В процессе разговора о коллекционерах и выяснилось, что Сигэру приобретал японские картины в этой галерее.

– Похоже, что где-то весной этого года господин Сигэру неожиданно появился в галерее, и владелец сразу же отвел его в приемную. В основном они говорили о картинах, но ближе к концу господин Сигэру сказал, что по-настоящему спокойно он чувствует себя, только когда любуется картинами или слушает музыку.

Владелец магазина посочувствовал ему в связи с инцидентом, но Сигэру бросил в ответ только одну фразу: «Если б полиция не облажалась…» – и пошел домой.

Сакуносукэ уже трижды отправлял письма семье Кидзима. Во всех случаях он опускал их в почтовые ящики в Токио, Сайтаме и Тибе, и в каждом повторялись два условия: что Рё будет жить в семье Кидзима и что в полицию о письмах сообщать нельзя. Пока что никакая информация о письмах в СМИ не просочилась, и это позволяло думать, что полицию в известность не поставили.

– Господин Такахико, в прошлый раз, когда мы встречались в Отару, я дал вам вырезку из газеты, помните?

Статья в центральной газете была опубликована в прошлом декабре, через два года после инцидента. Такахико дал прочитать ее и Юми.

– В ответ на прямой вопрос репортера господин Сигэру выразил свое недоверие полиции. Он сказал, что она фактически просто отпустила преступника.

Противостояние полиции и преступника происходило в парке Минато-но-Миэру-Ока, где должна была состояться передача наличных. Сигэру обвинил полицию в том, что она не смогла проследить за подозреваемым, стоявшим на мосту.

К югу от моста находился Музей современной литературы Канагавы, и Юми вспомнила, что в блокноте Масахико было написано: «Одзаки – Литературный музей». Ясуо Одзаки – одноклассник Масахико в средней и старшей школе, и их вместе дважды арестовывали.

– Пока нет никаких признаков того, что информация о каком-либо письме просочилась, и я думаю, что Сигэру вполне искренне недолюбливает полицию. Так что, по моему мнению, все будет хорошо.

Говоря, что все будет хорошо, Сакуносукэ имел в виду, что Рё будет воспитываться семьей Кидзима и что Юми с Такахико вернутся к своей нормальной жизни, как будто ничего не произошло. Другими словами, это означало возвращение к ситуации 1991 года, до того как произошел инцидент.

– Но я не думаю, что мы можем судить о действиях полиции только на основании рассказа арт-дилера и одной газетной статьи, – решительно возразил Такахико. Юми тоже кивнула в знак согласия.

– Конечно, вы совершенно правы. Но если пытаться найти дальнейшие подтверждения, то мне придется

– Простите, господин Сакуносукэ…

– Нет, я не хочу, чтобы вы извинялись, но время уже действительно приближается.

Тут Юми наконец начала догадываться о целях визита Сакуносукэ. Он пришел именно что для «реалистического» разговора.

– Президент Сакаи беспокоится, как будет у Рё со школой.

Юми, оказавшись как бы в луче направленного на нее прожектора, почувствовала, как ее сердце сжалось.

– Я предложил купить Рё ранец, чтобы соседи думали, что он ходит в школу, но господин Сакаи считает, что должен быть предел лжи. И соседи могут начать присматриваться внимательнее. Полиция уже приходила с проверкой контактов, и нет никаких сомнений в том, что она постепенно сузит сеть.

То, что говорил Сакуносукэ, было совершенно справедливо, и срок определенно приближался. Пора было морально подготовиться.

– Честно говоря, Рё уже должен учиться в первом классе. Чем дольше откладывать, тем труднее ему будет нагонять сверстников.

Вдобавок к этому Юми беспокоила вакцинация. Если б он вдруг серьезно заболел, на ее душу лег бы непростительный грех.

– И вам двоим нужно вернуть вашу жизнь в нормальное русло.

Юми снова вспомнила слова Сакуносукэ: «Все будет хорошо». Она никак не могла убедить себя, что расставание с Рё – и, возможно, навсегда – это «хорошо».

В то же время Юми устала убегать. У нее вошло в привычку просыпаться в холодном поту от кошмарных снов о болезни Рё и о визите полицейских.

Наступила тишина; все, казалось, подбирали слова. Серьезность сложившейся ситуации стала очевидна.

– Самое время, не так ли?

В хриплом голосе Такахико прозвучала боль. Не в силах больше это терпеть, Юми закрыла глаза платком. Только Сакуносукэ не утратил веселости.

– А пока давайте пойдем спать, – подвел он итог.

* * *

На следующее утро Сакуносукэ достал из своей дорожной сумки бамбуковую ветку.

– Скоро Танабата[34], давайте ее украсим бумажками с пожеланиями, – предложил арт-дилер, который с утра был в приподнятом настроении.

Рё начал писать свое желание на полоске бумаги, глядя на Сакуносукэ, который застыл на месте. Под его взглядом мальчик, смутившись, отложил карандаш и быстро перевернул полоску бумаги.

Юми попросила его показать, что он написал. Рё привязал полоску бумаги к ветке бамбука.

«Я хочу всегда жить вместе с вами».

Свет был такой яркий, что хотелось закрыться руками и сощуриться.

Прогулочный корабль, украшенный огнями, как рождественская елка, плавно покачивался на волнах, словно разминаясь перед отплытием.

В конце октября вечерний вид озера Тоя наводил на мысль о скором приходе зимы. Семья, взявшись за руки так, что Рё шел между приемными родителями, быстро поднялась на борт.

Корабль своим внешним видом походил на средневековый замок с белокаменными стенами и небольшими треугольными башенками на крыше по четырем углам и в середине. Выглядело это вполне экзотически.

Для маленького Рё этот трехпалубный прогулочный корабль выглядел если не замком, то не меньше чем особняком. Он ходил по залам первого этажа и со страхом поглядывал на лестницу, ведущую на вторую палубу. Когда корабль тронулся, мальчик подошел к дивану, на котором сидела Юми, и с большим интересом стал смотреть через большой стеклянный иллюминатор на гладь озера, в которой отражались цветные огни.

Видя, как искренне он наслаждается путешествием, Юми испытывала смешанные эмоции.

– Папа, а как рисовать воду?

– Надо не думать, что стараешься нарисовать воду. Просто надо очень внимательно смотреть на то, что ты видишь. Камни в прозрачной воде, солнечный свет и колебания на поверхности. Если все это тщательно нарисовать, в какой-то момент станет казаться, что там есть вода.

– Значит, рисуем так же, как обычно?

– Да, так же. Кроме того, мы уже говорили о «свете и темноте» и «цвете», верно? Если их правильно изобразить на холсте, то в этот момент картина оживает.

– Значит, если постараться, она будет выглядеть как настоящая вода?

Рё, который раньше просто улыбался, слушая рассказы Такахико, летом начал задавать разные вопросы. Юми была счастлива, видя, как развивается ребенок, который каждый раз радовался, когда получал ответ на заинтересовавший его новый вопрос.

Третья палуба была открытой, по ней свободно гулял ветер. Юми замотала шею Рё шарфом и протянула ему шерстяные перчатки.

Небольшая лестница вела на смотровую площадку, откуда вид был еще лучше, но там, в узком пространстве, столпилось слишком много людей, и они решили остаться на палубе.

На протяжении почти полугода каждый вечер над озером Тоя запускают фейерверки. Впервые узнав об этом, Юми удивилась, но теперь фейерверки у нее четко ассоциировались со сменой времен года – они начинались поздней весной и заканчивались осенью.

Она много раз видела фейерверки с берега, когда они приезжали сюда вместе с Рё, но посмотреть на них с палубы прогулочного кораблика раньше не доводилось.

– Наверное, скоро начнут…

Стоя рядом со сложенными спасательными шлюпками, Рё посмотрел в лицо Юми. И почти тут же с плывущей рядом лодки послышался звук, похожий на выстрел, а потом, после небольшой паузы, раздался грохот. В ночном небе замерцали зеленые и красные огни, протянулось и исчезло множество светящихся следов.

– Какой большой! Он такой большой!

Под радостные восклицания окружающих Рё тоже взволнованно хлопал по перилам.

Громадные цветы, распускавшиеся на черном фоне, покачивали своими золотыми ветвями, как плакучая сакура, а потом зелеными отблесками подобно вееру рассеивались над поверхностью озера.

Небо над озером Тоя щедро окрашивалось в различные цвета. Белый дым клубился туманом, и через него смутно светила луна. Огни города выглядели с корабля очень скромно по сравнению со сверкающим небом.

Достигнув апогея, салют стал еще более мощным. Золотые фейерверки взмывали в воздухе один за другим и тут же вспыхивали отраженным светом на поверхности воды. Звук взрывов отдавался в ночном небе, и поднимающийся дым медленно скрывался во тьме.

– Ух ты! Это потрясающе, это потрясающе, мама!

Рё восхищался тем, как небо меняет цвет. Такахико взглянул на Юми и слегка покачал головой.

Они планировали всё рассказать Рё на этом корабле. Но, видя его восторженное лицо, не смогли набраться смелости.

В этом месяце Сакуносукэ наконец удалось связаться с Сигэру Кидзимой. До этого Такахико написал уже четвертое письмо. В нем он извинялся и еще более вежливо, чем раньше, писал, что они воспитывали мальчика с любовью. Вдобавок к этому он еще раз назвал условия: «Рё должен воспитываться в семье Кидзима» и «Никому ничего не сообщать». В конверт с письмом он вложил нарисованную Рё картинку и сообщил, что после того, как получит ответ, вернет внука в подходящее время до конца года.

Если его условия будут приняты, Сигэру должен будет пойти в

Сакуносукэ, как и похититель, воспользовался тем, что парк Минато-но-Миэру-Ока отлично просматривается, и решил использовать авторучку с выгравированным на ней именем для надежности ответа. Благодаря этому в дело не смогут случайно вмешаться третьи лица.

Хотя риск оставался немалый, Сакуносукэ пошел на него, основываясь на том факте, что три письма не попали в средства массовой информации.

Тем вечером, направляясь в парк, он не мог унять дрожь в ногах.

– Я подумал, что, если полиция меня поймает, я скажу им, что хотел отнести ручку в полицию, как было в тот раз с деньгами.

Рассказывая об этом Такахико по телефону, Сакуносукэ, похоже, засмеялся.

Хотя Сакуносукэ очень нервничал и дрожал в холодном поту, он в темноте забрал пенал, даже не включив свет. И чуть не вскрикнул, почувствовав, что в футляре болтается авторучка. Теперь главной задачей было благополучно добраться домой.

Несколько раз проверив, нет ли за ним хвоста, и дважды поменяв такси, он вернулся домой, будучи уверенным, что все прошло успешно. Когда отряхнул грязь с футляра в своем кабинете и достал авторучку, у него закружилась голова от облегчения.

«Королевский Монблан, Мейстерштюк 149». На колпачке была курсивом выгравирована надпись «С. Кидзима». К его удивлению, внутри колпачка оказалась длинная бумажка с запиской: «Я обязательно выполню свое обещание».

Глядя на аккуратные иероглифы, выведенные сине-черными чернилами, Сакуносукэ убедился, что это писал сам Сигэру.

С момента получения сообщения прошло две недели, но полиция так и не появилась. Юми и Такахико были очень благодарны Сакуносукэ за то, что тот пошел на огромный риск и продвинул ситуацию вперед. В то же время они не могли не переживать. Теперь об этом нельзя было не сказать Рё.

После окончания фейерверка корабль пошел обратно к пристани. Флаг на треугольной крыше безудержно развевался. Они всё еще посматривали на небо, но там уже давно ничего не было, кроме холодного ночного ветра. Юми и Такахико спустились по лестнице, держа Рё за руку.

Вернувшись в салон на первой палубе, Рё стал в одиночку бродить между столиками, расставленными в центре. Он все еще был возбужден видом фейерверков, взлетавших прямо над его головой.

Юми, наблюдавшая за Рё со смешанными чувствами, выглянула в иллюминатор. Сияние фонарей, украшавших корпус, отражалось на поверхности озера, и рябь бежала в стороны от корабля.

* * *

Они так и не смогли заставить себя произнести это до того самого момента, когда нужно было уже ложиться спать.

Их сердца разрывались при мысли о том, как они были бы счастливы, если б все осталось как есть. Но это означало бы отобрать у Рё его собственную жизнь.

Их футоны лежали на полу параллельно друг другу, маленький между двумя большими. Такахико сел на постели и позвал Рё. Тот сел на колени Юми, почувствовав что-то в его необычно жестком голосе.

– Я должен сказать тебе кое-что важное, поэтому, пожалуйста, слушай внимательно.

Рё кивнул, а Такахико на мгновение остановился, прежде чем продолжить.

– Всему на свете приходит конец, как и сегодняшним фейерверкам, и чем красивее вещи, тем быстрее они исчезают. – Такахико облизнул губы и посмотрел Рё в глаза. – Вечно вот так жить с мамой и папой нельзя.

Маленькое тело на коленях Юми внезапно напряглось. Эти слова произвели на мальчика шокирующее впечатление.

– Прямо сейчас твой отец совершает плохой поступок. Я буду честен с тобой во всем… Твоя мама в Иокогаме, возможно, не очень умеет воспитывать детей. Но дедушка Сигэру и бабушка Токо очень любят тебя и очень хотят с тобой увидеться.

Рё никак не реагировал, только пристально смотрел в лицо Такахико.

– На самом деле мне следовало отвезти тебя к ним раньше, но я не был уверен, что они позаботятся о тебе… – Такахико болезненно вздохнул и хлопнул себя по щекам обеими руками. – С того самого момента, как увидел твои рисунки, я не сомневался, что между нами кровная связь. Мы каждый день много говорили о картинах, вместе ели, вместе принимали ванну… И вот теперь я не представляю жизни без тебя.

Юми тоже почувствовала боль в груди, на глаза навернулись слезы. В последнее время Рё стал улыбаться всё чаще. Они всей семьей ходили в разные места, читали по вечерам сказки и учили его писать и пользоваться палочками для еды. Проводя время с Рё, который искренне плакал и смеялся, она сама многому у него научилась, видя его открытость и чистоту.

– Почему мне нельзя остаться?

Голос Рё был настолько слабым, что Такахико не смог продолжать и остановился, прикрыв глаза полотенцем.

Рё, сидя у Юми на коленях, дрожал и тихо плакал.

– Мы сможем встретиться снова?

– Я не знаю. Но даже если мы не сможем встретиться друг с другом, мы все равно сможем общаться через картины… Художники не должны бояться одиночества. Работа художника – это сражение с самим собой. Нужно читать много книг, общаться со многими людьми, слушать, что они говорят, узнавать новые слова. Когда рисуешь, ты должен как можно полнее выразить словами, что ты хочешь нарисовать – и почему ты хочешь это нарисовать. Победа в сражении закладывается еще до того, как ты подойдешь к холсту.

Даже в такие моменты Такахико мог говорить только о картинах. Он и сам осознавал этот свой недостаток. Однако Юми чувствовала, что за этим скрывается сильное желание донести до слушателя, пусть и по-своему, важные для него вещи.

– Отныне мир станет удобнее и проще. Если это произойдет, я думаю, что больше и больше людей будут ошибочно полагать, что все может идти своим чередом без каких-либо усилий с их стороны. Вот почему «существование» так важно. Когда из мира исчезает «существование», становятся особенно нужны реалистические картины. Речь идет не только о картинах, но и об образе мышления и жизни.

Рё твердо кивнул, хотя вряд ли он все понял. Такахико нежно погладил его по голове, а Юми прижалась лбом к его мягким волосам и заплакала. Счастливый момент, когда все они втроем стали одним целым, сегодня окрасился печалью.

Возможно, из-за того, что Юми плакала, Рё выглядел обеспокоенным.

– Мама, тебя арестует полиция? – спросил он.

– Всё в порядке, – ответила Юми, хотя она понятия не имела, что ждет их с мужем в будущем.

– Нам осталось жить вместе всего около двух месяцев, поэтому давай будем больше говорить о «существовании». Как я уже много раз говорил, рисовать реалистичные картины – значит думать о «существовании». Жаль, но, пожалуй, это все, что я могу для тебя сделать.

– Через два месяца будет зима?

– Правильно. С этого момента будем бережно относиться к каждому прожитому дню, а в декабре дедушка из Кобе приедет за тобой. Ты поедешь с ним в Иокогаму, а потом… – Опять приложив полотенце к глазам, Такахико продолжил сдавленным голосом: – Ты должен забыть отца и мать, с которыми жил вместе.

Тем декабрьским утром пошел снег.

Рё проснулся до рассвета, залез в футон Юми и заплакал, стараясь не всхлипывать. В первую ночь, оказавшись в квартире в Токио, он тоже плакал в футоне, нагретом сушилкой.

С тех пор прошло три года. Поглаживая его маленькую головку, Юми посмотрела на снег, падающий за маленьким высоким окном без занавесок. Наконец она встала и включила в столовой керосиновую печку, чтобы немного согреться. Умывшись в ванной, пошла в гостиную и слегка подкрасилась, смотрясь в ручное зеркальце.

В гостиной было тепло, потому что ковер с электроподогревом оставался включенным. Окончив макияж, Юми проверила содержимое рюкзака, который приготовила для Рё. Взяла в руки запасной свитер, чтобы еще раз почувствовать, как вырос мальчик. Затем достала деревянный футляр, который сделал Такахико, и открыла крышку. Под ней сверху и снизу были углубления в форме зубов, в девяти из которых лежали молочные зубы, выглядевшие как белые осколки неправильной формы.

Увидев эти трогательные молочные зубы, Юми больше не могла сдерживаться. Она положила футляр на пол и прикрыла рот обеими руками, чтобы не разрыдаться в голос.

Нижний передний зуб выпал первым. Это было в Сиге. Они ужинали с Сакуносукэ, и зуб выпал, когда Рё откусил кусок соленого огурца. Он был так удивлен, что выплюнул его. После того как ей вспомнилась эта сцена, на ум стали приходить различные эпизоды с Рё, как будто прорвало плотину.

Рё, завернутый в одеяло ночью в холодной машине, когда они прибыли на Хоккайдо на автомобильном пароме. Рё, у которого поднялась высокая температура, и возникли проблемы с доставкой его в больницу. Рё, ждавший Юми у входной двери, когда она поздно вернулась с самурайского фестиваля. Тревога, вина, радость… разнообразные эмоции, которых у нее никогда не было бы, если б не этот ребенок, наполнивший ее жизнь. Мало-помалу Юми стала взрослой.

Пребывание с ними вынудило Рё жить жизнью, полной ограничений, без возможности заводить друзей, делать прививки или ходить в школу.

Тем не менее Юми не могла не наслаждаться каждым днем. Она не знала раньше, насколько драгоценно наблюдать за тем, как растет ребенок, чувствовать, что он нуждается в ней, ощущать себя единой семьей.

Чувствуя, что ее сердце не выдержит, если она еще раз подумает о Рё, Юми заставила себя подавить эмоции и дрожащими руками положила деревянную коробочку с молочными зубами в рюкзак.

– Я не хочу уезжать, – раздался голос прямо за ее спиной, и, обернувшись, Юми увидела глаза мальчика, опухшие от слез.

Рё некоторое время ковырял пальцами левой руки правую ладонь, а потом с решительным выражением лица обратился к Юми:

– Я не хочу, чтобы меня ни с того ни с сего били, чтобы мне приходилось ждать на лестнице, даже в холод, чтобы заставляли есть жесткие куски, которые нельзя разжевать. Я не хочу, чтобы мне кричали «ненавижу» и «сдохни».

Когда она увидела Рё, дрожащего от страха с плотно закрытыми глазами, ее сердце чуть не разорвалось.

– Дедушка и бабушка будут за тобой ухаживать. С тобой все будет хорошо. Они защитят тебя, что бы ни случилось.

Юми крепко обняла его и похлопала по худенькой спине, повторяя как мантру: «Все будет хорошо, все будет хорошо…»

* * *

После завтрака – последнего – Такахико подарил Рё прекрасную палитру из хоккайдской черемухи.

– Это не настоящее расставание. Я уже говорил, что нас будут связывать картины.

Около десяти часов утра прибыл Сакуносукэ.

– Пойдем, сделаем фото на память.

Даже не став пить чай, он достал из своей большой сумки через плечо красивый фотоаппарат и складной штатив. Открыли дверь на веранду, перед ней расставили стулья. Рё посадили посередине. Было довольно холодно, потому что на улице шел снег.

– Так, все улыбнулись… Что вы сидите как каменные? Как будто первый раз снимаетесь!

Мягкий кансайский диалект пришелся тут очень кстати, и наконец все засмеялись. Сакуносукэ несколько раз нажал кнопку затвора и со словами «Ну, хоть одна, да получится» сложил камеру и штатив обратно в сумку.

Пока Рё ходил в туалет, Сакуносукэ вручил Такахико записку Сигэру Кидзимы, в которой тот писал, что сдержит свое обещание.

– В конце года занятия в вашей английской школе закончились, верно? Вам двоим тоже нужно завершить все дела и скорее вернуться в Токио. Наверняка фотография Рё появится в новостях, так что вам здесь будет небезопасно.

Такахико вручил Сакуносукэ письмо с извинениями, адресованное Тацуо Сакаи.

– Сейчас некоторое время будет шумиха, а как только все успокоится, мы втроем приедем извиниться. Я знаю вас обоих и уверен, что он нас поймет.

Юми предложила Сакуносукэ чашку чая, но тот отказался, сказав, что по дороге должен еще заехать в Отару. Должно быть, он понимал, что чем дольше они будут прощаться, тем труднее будет расстаться.

Наступил последний момент. Юми опустилась на колени у входа, закутала Рё в шарф и обняла его, так выросшего за последние три года.

– Спасибо тебе, Рё, спасибо тебе огромное… Спасибо, спасибо…

Рё, долго сдерживавший слезы, вскрикнул и прижался к ней. Юми вложила всю свою любовь в объятия.

– Я всегда буду на твоей стороне. Знай: что бы ни случилось, всегда есть кто-то, кто думает о тебе.

Рё с державшим его за руку Сакуносукэ уходил все дальше. Снег продолжал бесшумно падать, и иногда звонко щебетала какая-то птичка.

Две фигуры на дороге постепенно становились всё меньше. Глядя на снег, Юми вспомнила следы Такахико и Рё, которые она видела на пляже Такаги в Сиге. Затем на стоянке у горы Усудзан. Вспомнила профиль Рё, смотрящего на фейерверк, и ей отчаянно хотелось еще раз погладить его мягкие волосы.

Сколько бы она ни кричала в душе: «Не уходи!» – это не сбудется. Никогда больше ей не увидеть, как они с Такахико с увлечением рисуют в мастерской, где играетLonging/Love.

Рё обернулся прямо перед спуском. Он поднял руки над

Сакуносукэ что-то сказал ему, Рё кивнул, в последний раз взмахнул руками и исчез за склоном.

Дай бог этому ребенку прожить счастливую жизнь…

Юми крепко сжала руки и помолилась. Затем побежала обратно к входной двери, опустилась на колени и заплакала, так сильно укусив палец, что на нем остались следы зубов.

Она достала полоску бумаги, оставшуюся после Танабаты в кармане пальто. Из-за бесконечных слёз, лившихся через край, милые детские иероглифы двоились и троились.

«Я хочу всегда жить с вами».

Последняя глава

Воссоединение

Впереди лежала бесконечная прямая дорога. «Лексус», которым управлял Сакуносукэ, с уверенным звуком плавно летел вперед.

Сидя на заднем сиденье, Мондэн приоткрыл окно и позволил прохладному хоккайдскому ветерку коснуться его щек. Ветер был настолько приятным, что, едва закрыв глаза, можно было заснуть.

Мондэн неудобно чувствовал себя, развалившись на заднем сиденье в то время, как за рулем сидел сутулый пожилой человек, поэтому он несколько раз предлагал поменяться местами, но каждый раз Сакуносукэ со смехом отказывался.

– Через несколько лет мне придется сдать права. Отличный пейзаж, отличная машина… Ехать так – высшая роскошь.

Мондэн подумал, что это и вправду роскошно. Когда едешь на машине по Хоккайдо в солнечный день, все проблемы с сослуживцами и чувство одиночества, подступающее с возрастом, куда-то исчезают.

Гора Ётэйдзан спокойно возвышалась за обширными темно-коричневыми полями.

– Если смотреть отсюда, она действительно похожа на гору Фудзи.

Накануне Сакуносукэ пришел в дом Тацуо Сакаи, сел в приемной и налил себе бокал «Хеннесси» под предлогом, что хочет освежить память. Его свободное поведение красноречиво говорило о глубоком доверии, сложившемся между ним и хозяином дома.

– Может быть, в глубине души я все время ждал сегодняшнего дня…

С этой оговоркой Сакуносукэ подробно рассказал о «трех пропавших годах», которые Такахико Номото, Юми и Рё Найто провели вместе, и о том, что произошло после этого.

Сакуносукэ настолько безупречно описал сложную траекторию жизни родителей и сына, что возникал вопрос, а не было ли у него готового текста на эту тему. Предположение вполне подтверждали и его слова о том, что он давно ждал этого дня.

Рассказ Сакуносукэ продолжался до поздней ночи, с перерывом на ужин. Мондэн время от времени задавал вопросы, стараясь приблизиться к истине.

Закончив свой рассказ, Сакуносукэ вполне ожидаемо выглядел уставшим.

– Я больше не могу монополизировать картины Такахико Номото.

Это был крик души арт-дилера, который хранил секрет более тридцати лет.

Умиротворяющие пейзажи, проносившиеся мимо, влияли на ход мыслей Мондэна. Покачиваясь на мягких рессорах машины, он представлял себе трудности, с которыми сталкивались неизвестные ему детективы.

Полиция действительно упустила из виду важного подозреваемого, а заодно и лишилась доверия Сигэру Кидзимы. Но несмотря на то что срок давности истек, а со стороны СМИ в их адрес звучала только критика, они не забыли о своем профессиональном долге.

Даже после выхода на пенсию Накадзава продолжал путешествовать по стране, нащупывая тонкие нити. Мимура ездил в парк Минато-но-Миэру-Ока, хотя уже не мог свободно ходить. Томиока продолжал искать преступника, исчезнувшего во тьме около моста. Сэндзаки, который был на месте происшествия вместе с Накадзавой в составе группы реагирования, продолжал устанавливать связи между подозреваемыми.

Должно быть, для Сэндзаки, ненавидевшего журналистов, было особенно унизительно просить репортера газеты провести расследование, по которому истек срок исковой давности. Однако он, должно быть, закрыл на это глаза, предоставляя информацию и помня об отношениях с Накадзавой.

Мондэн, имевший связи с этими детективами, мысленно продолжил разговор с ними.

«Я еду заполнять пробелы».

Маячившую в отдалении гору Ётэйдзан теперь можно было хорошо разглядеть невооруженным глазом.

Машина подъехала к цели их поездки – поселку Кёгоку.

* * *

Молодые листья за окном машины манили Рихо к себе, покачиваясь на теплом летнем ветерке. Полноприводный «Ниссан Эльгранд», проехав по лесной дороге, медленно остановился.

– Это здесь.

Юсаку Киси выбрался с водительского сиденья, Рихо нажала на ручку задней сдвижной двери.

Поездка от аэропорта Титосэ заняла у них примерно два часа. Они прибыли в особняк в Кёгоку, построенный Тацуо Сакаи.

– И весь этот лес находится на участке при доме?

– Так ведь он и предприниматель совсем другого масштаба. Мы с вами оба пошли не по тому пути.

Юсаку двинулся вперед, она последовала за ним. Вокруг был не первозданный лес, здесь к природе приложил руку человек.

Повсюду виднелись небольшие холмы, поросшие газоном, купы высоких деревьев создавали приятную тень.

Прямо, чуть подальше, стояло элегантное здание – двухэтажный дом, сочетавший в себе элементы японского и западного стилей. Наружные стены отделаны деревом, на втором этаже аккуратно расположены вертикальные решетчатые окна. По контрасту с визуальной легкостью стен черепичная крыша выглядела величественно и напоминала самурайский шлем, расширяющийся по краям. Как сказал Юсаку, это главное здание очень походило на дом Сакаи в Отару.

По соседству, примерно в тридцати метрах к востоку, находилось еще более необычное сооружение. Оно представляло собой сочетание вертикального и горизонтального объемов, соединенных в виде буквы L, как если бы это нарисовал ребенок.

Передняя, горизонтальная часть представляла собой одноэтажное здание, а прямоугольный параллелепипед сзади состоял из двух этажей, соответственно он был примерно вдвое выше. Однако определить снаружи, есть ли в высоком здании второй этаж, было затруднительно, поскольку в его верхней части отсутствовали окна. Все внешние стены здания были гладкие и белые, цвета озерной цапли. Это здание, окруженное загадочной атмосферой, было мастерской художника Осаму Кисараги.

Рё здесь. Сердце Рихо колотилось при этой мысли.

Она включила смартфон. Картина, на которой она держит банку чая с молоком на лужайке университета Хоккайдо.

Она посмотрела на картину, которую Рё нарисовал для нее, когда они учились в старшей школе, и это придало ей смелости.

Рихо шагнула в прихожую, прислушиваясь к тихим звукам фортепиано. Просторное безбарьерное пространство с полом из серой плитки, наполненное атмосферой покоя. Планировка здания была чрезвычайно проста – туалет в конце коридора и комнаты по обе стороны. Не было никаких следов повседневного быта, зато было ясно выраженное стремление избавиться от всего лишнего, кроме творчества.

Звуки фортепиано, доносившиеся издалека, не были записью. Кто-то действительно играл на инструменте. И по манере игры она смогла определить, кто исполнитель.Longing/LoveДжорджа Уинстона – важная для них обоих мелодия. Рихо была удивлена тем, насколько гладко звучала музыка.

«Неужели он все это время репетировал», – подумала она, и на душе у нее стало тепло.

– Говорят, что игра на пианино разгружает голову. В любом случае пока заходите сюда.

Помимо картин она заметила и другие предметы, но сердце ее в первую очередь привлекли картины, развешанные по элегантным бежевым стенам. Происходила синхронизация воспоминаний Рихо и реальности.

Композиция многих картин напомнила ей рисунки, которые Рё показывал ей в своей мастерской, когда они учились в старшей школе. Старая сушилка для футонов и рисовые террасы в Такасиме, Сига, которые были в его альбоме для рисования. Пышные и свежие рисовые террасы перекликались с заснеженными рисовыми террасами, которые Рихо видела своими глазами, а также с рисунками в альбоме.

Затем Рихо на какое-то время застыла перед картиной с изображением маленькой речки; та стояла на мольберте в мастерской Рё. Она поняла, что он работал над этим еще со школы. Бегущий поток воды был изображен с совершенством, несравнимым с тем, как он рисовал тогда.

– Отличная картина, эта, на которой родниковая вода…

– Родниковая вода?

Если она правильно помнила, Рё сказал именно так. Рихо вспомнила, как бабушка Рё вошла в комнату как раз в тот момент, когда она собиралась спросить, где он это рисовал.

– Здесь неподалеку есть место под названием парк Фукидаси, это там нарисовано. Обязательно съездите туда. Чистая вода действительно прекрасна.

В памяти отложился еще один важный эпизод. Можно проследить пейзажи, которыми вдохновлялся Рё. Обнаружив, что «ее прошлое» и «ее настоящее» складываются в единое целое, Рихо почувствовала радость в груди.

Она чувствовала его всем своим телом через картину и звук фортепиано, но вскоре к ним добавился звук подъезжающей машины.

– Такие здания бывают в сказках.

Мондэн вышел из машины и подошел к ателье, в котором все говорило о решимости идти своим путем. Текстуру чисто белой внешней стены, к которой хотелось прикоснуться, невозможно получить с помощью аэрозольной краски. Только тщательная работа штукатуров могла создать такой баланс яркости и глубины.

Сделав несколько фотографий, он последовал за Сакуносукэ ко входу. Мондэн был удивлен, услышав живую игру на фортепиано, но его провели в комнату на другой стороне.

– Давайте пока подождем здесь.

В выставочном зале работ Кисараги были посетители. Оба они были в масках, и Мондэн узнал в одном из них Юсаку, сына Сакуносукэ. Однако он не узнал женщину, которой на вид было около тридцати лет.

– Давайте выпьем чаю. Там подальше есть диван, так что, пожалуйста, садитесь.

Сказав это, Сакуносукэ вышел из выставочного зала.

В задней части комнаты была терраса с полукруглым диваном и длинным стеклянным столиком. Там стояли пришедшие раньше посетители, поэтому Мондэн подошел к ним с визитницей в руке и извинился.

На визитной карточке женщины было написано: «Галерея “Вакаба”. Рихо Цутия».

– Вы поддерживаете отношения с господином Кисараги? – спросил Мондэн.

– Госпожа Цутия и Рё учились в одном классе в старшей школе, – ответил ему Юсаку, – так что сегодня она здесь как одноклассница.

Мондэн не знал, почему здесь оказалась одноклассница, но с облегчением узнал, что у Рё есть друзья. История, которую он услышал вчера от Сакуносукэ, глубоко запала ему в сердце.

Сакуносукэ вошел вместе с женщиной в светло-серой маске, толкавшей тележку с чайными чашками. Мондэн слышал, что Рё живет один в этом японско-европейском доме, но Сакуносукэ, кажется, говорил, что у него есть помощница. Судя по манерам, женщина была пожилая. Все взяли по чашке чая и по печенью. Диван был полукруглый, поэтому все сидели на расстоянии друг от друга.

На фасаде дома окон не было, но на боковых стенах были решетчатые окна в западном стиле, который, похоже, нравился Сакаи. За ними открывался вид на зелень сада.

Все как по команде сняли маски, и, когда Мондэн собирался взять чашку чая, он встретился взглядом с Рихо.

Причина странной паузы, вероятно, заключалась в том, что воспоминание ожило не только у одного Мондэна.

– Ах, – первой произнесла Рихо.

Мондэн прореагировал чуть позже.

Такагихама. На берегу заснеженного озера Мондэн нашел место, где писал свой пейзаж Такахико. Женщиной, вышедшей тогда на берег озера, оказалась Рихо.

Они вдвоем громко рассмеялись такой чудесной встрече. На вопрос Мондэна Рихо рассказала, что ездила в Сигу искать место, где писал свой пейзаж Рё.

– Это картина с той рисовой террасой.

Но и Такахико тоже нарисовал нечто похожее на рисовую террасу, на которую указывала Рихо. Один человек из Канто гнался за тенью Такахико, а другой – за тенью Рё, и их пути переплелись на заснеженном берегу озера Бива.

– Вот ведь как бывает! – За свою долгую карьеру репортера Мондэн произносил эти слова несколько раз, но такого странного совпадения он еще не встречал.

Мондэн вспомнил, как Рихо вытирала слезы рукавом своего толстого пальто. Наверное, у нее тоже были какие-то свои проблемы.

Допив чай, Мондэн попросил Сакуносукэ показать ему комнату. В центре находился выставочный стенд кубической формы, напоминавший формой само здание, а также модели для его натюрмортов, такие как старая сушилка для футонов и деревянные поддоны. Палитра, кажется, из хоккайдской черемухи, которую Такахико подарил Рё. По глубине цвета можно было сказать, что он много ею пользовался.

Мондэн остановился перед пластиковым Гандамом. Вероятно, это тот самый, который Сакуносукэ купил для юного Рё и который позже обнаружился в его рюкзаке. Старая модель, выпущенная в 1990 году. У Накадзавы был такой же, и у Мондэна стало тепло на сердце.

Пейзаж с весенней дымкой, вид со стоянки «Усудзан», также был написан на холсте того же размера, что и картина Такахико.

– Я думаю, это естественно, что Такахико Номото, не выносивший всех этих склок в мире искусства, вкладывал в свои картины философский смысл. Здесь нет так называемых коммерческих картин. В жилах Рё течет номотоизм.

Если верить Сакуносукэ, глядя на работы Рё, не представляет труда увидеть, что он идет по стопам художника Такахико Номото.

А тем временем этот художник снова и снова играл одну и ту же мелодию. Никто не знал, когда это закончится и что может заставить его перестать играть. Единственное, что можно было сказать наверняка – как только он прекратит играть, то сразу же вернется в мир живописи.

Мондэна заинтересовала сушилка для футонов, которая, вероятно, была изготовлена в эпоху Сёва, поэтому, получив разрешение, он взял ее и некоторое время рассматривал.

Звуки фортепиано наконец прекратились. Юсаку встал с дивана и обратился к Мондэну и Рихо:

– Ну что ж, идемте.

* * *

Наконец настал этот день. Рихо, вошедщая вслед за Юсаку в мастерскую, почувствовала себя так, словно попала в другое измерение.

В мастерской, белой,

Во время работы Рихо часто приходилось посещать мастерские художников, и обычно она встречала там разбросанные кое-как предметы, служившие объектами для писания натюрмортов. Однако в этой мастерской вещей было крайне мало, отчего помещение в пятьдесят татами казалось еще просторнее.

Царившее в атмосфере мастерской напряжение не давало Сакуносукэ и Мондэну говорить. В комнате не было окон – вероятно, чтобы обеспечить одинаковую освещенность. С таким высоким потолком и большой площадью комната должна была располагать к свободе, но здесь висела напряженная атмосфера, не позволяющая расслабиться.

Такие слова, как «расслабленный» и «легкий», часто используются в социальных сетях для описания творческой атмосферы, но это ни в малейшей степени не относилось к творчеству Осаму Кисараги.

По пути в Кёгоку Рихо узнала от Юсаку много нового о прошлом Рё. Так что она быстро поняла, что он устроил себе ту идеальную мастерскую, о которой говорил Такахико Номото.

В дальнем углу по диагонали напротив входа стоял рояль. Рё, сидя напротив него в кресле, смотрел в потолок. Облитый белым светом внутреннего освещения художник выглядел загадочно, и казалось, что в отличие от остальных присутствовавших он находится в каком-то другом мире.

Рё практически ни с кем не встречался, поэтому не носил маску. На нем была тонкая темно-серая рубашка с длинными рукавами, которая хорошо сочеталась с его выцветшими джинсами. Нынешняя Рихо больше не стремилась быть на пике моды и восхищалась людьми, которые хорошо выглядят в простой одежде. Действительно, ощущение существования его личности не требовало никакого подтверждения в одежде.

Рё встал с кресла, подошел к рабочему столу в центре и слегка поклонился посетителям. Рихо тоже поспешно поклонилась. Когда она подняла глаза, взгляд Рё был направлен прямо на нее.

«Наконец-то мы встретились…» От этой мысли сами собой навернулись слезы. Рихо снова посмотрела в его красивые глаза.

– Ну как, теперь лучше у меня получается?

Она была рада, что Рё заговорил с ней первым. Когда Рихо поняла, что он говорит о фортепиано, она вытерла уголки глаз носовым платком и засмеялась.

– Да просто небо и земля!

Действительно, исполнение было очень хорошее, в нем чувствовались эмоции пианиста.

– Здорово, ты играешь такую сложную мелодию без единой ошибки…

– Да нет, просто это единственная мелодия, которую я могу сыграть.

В тишине мастерской раздался смех.

– Уже сил нет слушать одну и ту же музыку каждый раз, когда сюда приезжаешь.

Шутка Юсаку всем подняла настроение. Хотя он не говорил на кансайском диалекте, но, видимо, унаследовал коммуникационные навыки от своего отца. Юсаку двинулся с места, Рихо и все остальные потянулись за ним. Они перешли в другой конец комнаты.

– Я очень рад всех вас видеть.

Рё снова склонил голову и подошел к серебристому устройству на верстаке. На нем было два переключателя и два небольших рычага.

– Я хотел бы показать вам одну картину…

Он нажал переключатель, послышался жужжащий механический звук, и из длинной канавки, проходившей в полу прямо позади него, стал медленно выползать огромный холст.

Даже Рихо, выросшая в семье торговца произведениями искусства, никогда не видела электрического мольберта. Ее поразили его размеры; она была ошеломлена, как будто это происходило не на самом деле, а в кино.

Понемногу все выяснилось. Вспомнив, что ей рассказывал Юсаку, Рихо смогла догадаться, кто изображен на этой картине.

Мольберт остановился, и холст стал виден целиком. Перед масштабной работой, которую невозможно было охватить взглядом, не задрав голову, Рихо и даже Мондэн застыли в безмолвии. Это был групповой портрет, но он разительно отличался от того, как изображают красивых женщин на коммерческих портретах.

Холст был, наверное, пятисотого размера. На веранде сельского дома сидит на стульях семья из трех человек. Мужчина справа, вероятно, Такахико Номото, женщина слева – Юми Номото, а мальчик посередине – Рё. Двое взрослых слегка улыбаются, но Рё с открытым ртом выглядит так, словно вот-вот разрыдается.

На заднем плане – деревья в саду, серый забор и небольшой горный массив вдалеке. Снег, падающий в саду, прекрасен, но мимолетен. Несмотря на то что люди были изображены в помещении, открытое окно придавало картине ощущение пейзажа.

Прежде всего Рихо была очарована выражением лица Юми Номото. По одним только красивым чертам лица было трудно однозначно определить ее эмоциональное состояние, оно было многогранным, и в нем можно было одновременно увидеть грусть, покой, смирение и любовь.

Ее удивило, насколько похожи были лица Такахико Номото и Рё. Естественно, они не были кровно связаны, но у них обоих была нежная аура, и красивая форма век, казалось, передалась от одного к другому по наследству.

Слева от полотна находилось серебряное панно с увеличенной семейной фотографией, прикрепленной к нему латунным магнитом. Однако фотография теперь была не нужна. В картине уже было ощущение существования, и Рихо казалось, что холст теперь колеблется между вторым и третьим измерениями.

Работа была наполнена человеческой теплотой, и без слов было понятно, что все три человека, изображенные на ней, – это одна семья. В родителях чувствовалось благородство, в ребенке – достойное будущее, и не возникало сомнения, что они единое целое.

– Это картина моего отца.

– Разве это не твоя работа? – удивленно спросила Рихо. Если это писал не он, то не было смысла устанавливать ее на электрический мольберт и держать рядом фотографию для образца.

– Я завершаю незаконченную работу, – ответил Рё, глядя на холст.

* * *

Мондэн украдкой взглянул на профиль стоявшего рядом с ним Сакуносукэ. Это он сфотографировал семью в последний день совместной жизни. Мог ли он тогда представить себе, что фотография станет такой божественной картиной?

– Искусство никогда не бывает завершенным. Я просто остановился.

Слова, которые пробормотал Сакуносукэ, были цитатой да Винчи, которую очень любил Такахико. Он сказал это тихо, но его голос был слышен по всей мастерской.

– Но я не знаю, как завершить эту работу. Я должен сделать хотя бы одну по-настоящему реалистическую картину и думаю об этом сейчас, когда рисую.

Когда впереди замаячил выход на пенсию, Мондэн начал задумываться о «счастье доверить себя другим». Общество продвигается вперед, поскольку родители доверяют свои чувства детям, а пожилые люди доверяют свои переживания младшим. Одиночество и сожаление по поводу ухода с ринга можно облегчить, только доверив его кому-то другому. Иметь того, кто примет эстафету, – вот о каком

– Масляная живопись – удивительная вещь. В слоях краски хранится воздух прошлых дней. Поэтому, когда пишу эту картину, я встречаюсь со своим отцом.

Как доверитель и наследник, Такахико Номото и Рё Найто были связаны одной нитью.

Пока Мондэн не увидел эту картину, он думал, что «пустые три года» – это история псевдосемьи, просуществовавшей лишь несколько лет. Но это была ошибка. Семья и сейчас жила внутри полотна. В картине, которая никогда не будет завершена.

* * *

Рё появился в доме Кидзима в Иокогаме, вызвав шумиху по всей Японии. Не только полиция, но и средства массовой информации приложили все силы, чтобы найти преступника. Однако, кто бы ни брался за расследование, путь ему преграждала неожиданная стена. Это был Сигэру Кидзима. Он сдержал обещание, данное Такахико и его друзьям, не стал сотрудничать со следствием и продолжал отказываться от интервью СМИ.

По мере того как внимание общественности переключилось на другие новости, уменьшилось и давление на следственные органы.

Однако на самом деле невидимые миру дела продолжались.

Это было в январе 1995 года, через месяц после возвращения Рё в Иокогаму. Сакуносукэ и Номото встретились с Сакаи в Отару и обо всем ему рассказали. Ему заранее сообщили об этом письмом, да и средства массовой информации ежедневно писали об инциденте, поэтому Сакаи в общем хорошо знал ситуацию. Он пообещал сделать все, что в его силах.

Такахико и Юми спасли деньги делового человека, прошедшего за свою жизнь через многие трудности.

Однако в механизмах уже начались сбои. 1995 год был тяжелым. Именно тогда произошли исторические катастрофы – великое землетрясение Хансин-Авадзи[35] в январе и зариновая атака в метро[36] в марте, и общество погрузилось в смятение.

На первый взгляд казалось, что супруги Номото приспосабливаются к жизни в Токио, но нервная система Юми расшаталась, она испытывала боль во всем теле из-за страха перед полицией.

Им хотелось встретиться с Рё. И Такахико, и Юми волновались за Рё, но не хотели беспокоить ребенка, который привыкал жить с бабушкой и дедушкой. И конечно, они не могли подвести Сигэру Кидзиму, выполнившего свое обещание.

Юми стала часто пропускать занятия на своей новой работе в английской школе, а Такахико перестал искать локации для своих новых работ. Ему кое-как удавалось зарабатывать на жизнь, подписывая свои старые работы и продавая их Сакаи.

Несмотря на то что они вернулись в Токио, жизнь их не стала прежней. Преследовали мысли о Рё и о полиции. Их жизнь, когда-то такая насыщенная, исчезла в дымке, которой они когда-то любовались. Сакуносукэ беспокоился о молодой паре и при каждой возможности приглашал их на ужин. Однако это не имело особого эффекта, и улыбка Юми с каждым разом, когда они встречались, становилась все слабее и слабее.

Однажды утром, в феврале 1997 года, когда они уже около двух лет жили такой жизнью, Такахико увидел сгущавшиеся в зимнем небе черные дождевые тучи, и у него появилось плохое предчувствие. Через пару минут это предчувствие стало реальностью. Такахико посмотрел на небо из своего окна, а опустив взгляд, увидел стоящего на улице человека.

Старший брат…

Масахико в черной кепке подошел ближе, и Такахико побежал в прихожую. Учитывая, в каком состоянии была Юми, его ни в коем случае нельзя было пускать внутрь.

* * *

– Ты неплохо справился.

Такахико молчал на переднем сиденье малолитражки, на которой приехал Масахико. Это была старая машина с механической коробкой передач, ездить на ней было довольно неудобно из-за сильной вибрации и жестких сидений. По машине без слов было понятно, как обстоят дела у Масахико.

– Я сразу к делу. Люди, которые похитили Рё Найто, говорят, что обо всем донесут.

Как и предполагал Такахико, речь зашла о деньгах за молчание. Однако Такахико упорно молчал, что бы ни говорил его брат. Он прекрасно понимал, что Масахико не может позволить себе потерять возможность получить доступ к деньгам.

– Если мы сейчас ничего не предпримем, они придут к вам. Прямо сейчас я пытаюсь их остановить.

Масахико был в ярости на своего младшего брата, который никак на него не реагировал, хотя он то начинал кричать, то пытался быть спокойным. Такахико оставался безразличным к его увещеваниям.

– Ты-то этого не знаешь, но, когда тебя арестуют, будет тяжело. Достаточно только одной судимости, и у тебя не будет второй попытки. И не только у тебя. У Юми тоже.

Масахико пытался запугать его всеми возможными способами, но в конце концов сдался.

– Станешь врагом якудзы, тогда поймешь, что такое проблемы, – сказал он.

Такахико вышел из машины в нескольких километрах от дома, потому что не знал, как рассказать обо всем Юми. Однако он подумал, что его жена, обладающая хорошей интуицией, сразу почувствует ложь, и поэтому решил рассказать правду.

Поговорив с Юми, они решили посоветоваться с Сакуносукэ. Тот предположил, что лучше будет покинуть Токио, и еще раз попросил Сакаи о помощи, но ответ, который он получил от своего покровителя, оказался неожиданным.

– Прийти с повинной – вполне рабочий вариант.

Сакаи узнал от Сакуносукэ, что психологическое состояние пары ухудшается, и написал в письме, что готов будет поддержать их, какое бы наказание они ни понесли.

Для супругов Номото было настоящим шоком то, что покровитель, покупавший картины, посоветовал им прийти с повинной. То, чего они боялись, стало реальностью.

Сакуносукэ посоветовал им тщательно продумать решение, поскольку оно могло стать переломным моментом в их жизни.

Два месяца спустя, в апреле, Масахико снова пришел к ним домой. На этот раз он практически ворвался в квартиру, поэтому Юми тоже пришлось присутствовать при встрече.

– Пути назад нет. Вас, ребята, действительно убьют.

Такахико подозревал, что, раз Масахико пришел к ним снова спустя целых два месяца, он не может находиться в Токио. Всё в нем – от цвета лица до одежды – выглядело несвежим, и было ясно, что он переживает не лучшие времена.

– Такахико, тебя поддерживает галерея под названием «Рокка» на Гиндзе. – Даже с горящей задницей Масахико все еще пытался нащупать слабые места, как мелкий пакостник.

Такахико уже был готов взорваться от гнева, но Юми, сидевшая рядом с ним, спокойно сказала Масахико, что его это никак не касается, прервав его очередную попытку запугать их.

– Но если у вас, ребята, нет денег, вам все равно придется рассчитывать только на этого торговца картинами.

Брат, который постоянно просил денег, окончательно достал Такахико, и тот отправил его домой.

Однако Масахико был не из тех, кто прекратил бы на этом свои домогательства. Что, если он вздумает теперь обнародовать всю эту историю? Этот совершенно беспринципный человек вполне мог ради небольших денег продать информацию.

В то же время, если супруги сами придут с повинной, подробности дела, скорее всего, всплывут в ходе суда. В любом случае результат был бы один и тот же.

После нескольких дней обсуждений пара решила признаться. Они рассудили, что будет лучше один раз признать вину и начать всё сначала, чем позволить бандиту заработать на этом деньги.

Они собрались встретиться с Сакаи и сообщить о своем решении в мае, когда тот приедет в Токио по делам. Накануне Такахико заплакал во время телефонного разговора с Сакуносукэ, снова и снова извиняясь, что втянул его в преступление.

Однако в тот день на обед с Сакаи пришла только Юми. Она, казалось, была в оцепенении и говорила с усталым выражением лица:

– Такахико исчез.

Сакаи раскаивался, что, возможно, его письмо могло загнать чувствительного художника в угол. Если подать запрос на розыск, не раскрывая причины исчезновения, полиция вряд ли будет искать пропавшего без вести человека, раз исчезновение не сопровождалось никакими подозрительными обстоятельствами. Однако нельзя было рассказывать о «трех пустых годах», не предупредив Такахико.

Сакаи и Сакуносукэ ничего не оставалось, как терпеливо ждать возвращения Такахико. Но время бежало впустую.

В дождливый июньский день Сакуносукэ приехал в дом, где жила пара, и не нашел там Юми. Ему не понравилось, что из дома исчезли все признаки жизни. Сакуносукэ расспросил соседей, но никто не знал, куда направилась молодая пара, с которой они не особенно общались.

С тех пор их местонахождение оставалось неизвестным.

* * *

Мондэн не мог не думать о моральных страданиях человека, совершившего преступление.

На первый взгляд план Сакуносукэ, построенный на отсутствии у семьи жертвы доверия к полиции, сработал хорошо. Однако для Такахико и Юми продолжать просто жить вдвоем стало невероятно сложно. Фактически их жизнь разрушилась через два с половиной года после возвращения в Токио.

Когда Мондэн съездил в Отару, Сакаи позвонил Сакуносукэ.

– Я думаю, ему можно доверять. – Возможно, он рассчитывал, что статья Мондэна позволит достучаться до супругов.

Рё, которого воспитывали бабушка и дедушка, впервые посетил галерею «Рокка», когда был учеником средней школы. Его отвезли на склад в Канде, и он был поражен хранившимися там многочисленными работами Такахико Номото. Его до слез переполнили эмоции, когда он увидел пейзажи Такасимы и Датэ.

Рё умолял Сакуносукэ о встрече с Такахико и Юми, но тот мог сказать лишь одно:

– Я не знаю, где они.

Взгляд Рё, сжимавшего кулаки перед лицом реальности, упал на незавершенный шедевр. С холста ему улыбались родители.

Рё, ставший потом художником по имени Осаму Кисараги, смотрел на картину, которую он унаследовал. Думая о нем, Мондэн не мог не вспомнить интервью, собранные репортерами «Дайнити симбун».

«Он ходил в тяжелых подгузниках и питался хлебом, который удавалось найти. Отощавший до костей, он всякий раз, когда ему доставалась еда, съедал слишком много и потом страдал желудком. И еще, когда его выгоняли из комнаты, он сидел на лестнице у своей квартиры и рисовал картинки, как на картах ханафуда».

Вот почему он хотел встретиться с теми, кто был ему настоящими отцом и матерью.

– Мой отец научил меня, как важно правильно видеть и передавать действительность, когда рисуешь реалистические картины. Возможно, я никогда больше его не увижу, но для этой картины не назначен срок окончания работы, поэтому я и не собираюсь ее прекращать.

Услышав искренние слова Рё, Мондэн чиркнул авторучкой в блокноте.

– Я верю в это, потому что это невозможно.

* * *

Красновато-коричневый спуск тянулся, окруженный зеленью.

Рихо удивилась голосам цикад, доносившимся с вершин деревьев. На Хоккайдо, где в мае еще прохладно, цикады кричат совсем не такими голосами, как на Хонсю.

Они спустились по склону и подошли к роднику. Сколько лет назад они с Рё последний раз гуляли вдвоем?

– Я нарисовал это здесь.

Взглянув на него на мгновение, Рихо перевела взгляд, ориентируясь на звук текущей воды.

Струящаяся родниковая вода играла блестящими волнами, струясь между покрытыми мхом скалами и камнями.

Молодые листья вокруг колыхались на ветру, а щебетание маленьких птичек приятно звучало на фоне хора цикад.

Свежая вода, льющаяся с горы Ётэйдзан, и молодые, полные надежды, ярко сверкающие листья деревьев. Это место было наполнено жизненной силой и волнением.

Холст тридцатого размера, который она видела в комнате Рё восемнадцать лет назад. Мир этой картины был теперь перед ее глазами.

– Ты был здесь, правильно?

Даже просто стоять среди ярких пейзажей парка Фукидаси было радостью. Рихо почувствовала, что родилась заново, и глубоко вдохнула чистейший воздух. Пока человек жив, он может испытывать такие чудесные моменты.

До сих пор она думала, что счастье – это связать свою жизнь с любимым человеком. Но сейчас всё по-другому. Она поняла, что настоящее счастье приходит от встречи с тем, кого ты любишь так сильно, что никогда его не забудешь, с тем, кто всегда будет сиять в твоем сердце, как солнце, независимо от того, какими путями вы оба идете.

– А в следующий раз пойдем туда?

Рихо наклонила голову, а Рё спросил:

– Башня в порту Иокогамы?

И они оба громко рассмеялись.

Это была странная встреча. В ее памяти вместе с мелодиейLonging/Loveожил его профиль, когда он рассеянно рисовал лестницу. А потом по какой-то причине они снова встретились на лестнице в школе. Потом каждый из них поднимался по своим собственным ступенькам, но в конце концов они привели их в одну точку…

– Помнишь, когда мы учились в школе, я попросила тебя в твоей комнате нарисовать картину для моей галереи и ты сказал «да»?

– Мне еще раз нарисовать лестницу? – уточнил Рё, кивнув.

Они вдвоем неторопливо прогуливались, любуясь прудом, окаймленным свежей зеленью. Чистая родниковая вода была полна солнечным светом. Свет отражался и сверкал на поверхности воды, на которой колыхались тени листьев.

– В день выпускной церемонии я везде тебя искала.

После церемонии Рихо села на велосипед и поспешила к дому Рё. Однако там уже никого не было.

– Я хотела отдать тебе это. – Рихо достала из сумки памятный ей конверт и протянула его Рё.

В письме были искренне описаны ее чувства к нему. Если б она тогда смогла передать это письмо Рё, изменилось бы их будущее?

Рё некоторое время молчал, глядя на конверт. Затем перевел взгляд на небо.

– Ты только что сказала, что я должен нарисовать для тебя картину. Я хочу еще раз нарисовать тебя.

Рихо от радости не могла вымолвить ни слова.

Тогда она училась в школе, у нее было

– Можешь мне пообещать?

Рё протянул мизинец, и они посмотрели друг на друга. Их глаза постепенно увлажнились.

Рихо ласково скрестила свой дрожащий мизинец с его длинным нежным пальцем.

* * *

Листья высоких деревьев колыхались под майским ветерком. Мондэн гулял по лесу возле мастерской, слушая их успокаивающий шепот.

Теперь, когда он погрузился в самую сердцевину «трех пустых лет», ему вспомнилась фраза, которую часто повторял Накадзава: «И с чего это ты заделался писакой, Мон-тян?»

Тридцать один год назад в пресс-клубе полицейского управления он почувствовал, как все уходит во тьму, когда сообщили, что нет фотографий похищенного ребенка. И лучи света пролились в эту тьму только благодаря искусству Такахико Номото и любви Юми.

За инцидентом с похищением скрывалась не подлежащая сомнениям правда. Такахико и Рё продолжали писать свои картины, чтобы продемонстрировать этому миру красоту существования, которую все видят, но не все осознают.

Мондэн всем сердцем стремился написать о «реальности» Такахико и Рё. О тяжести быть «живым» и ценности того, что «живешь».

Ответ на вопрос Накадзавы, возможно, скрывался в его рукописи.

Между особняком в японско-европейском стиле и мастерской был небольшой огород. Помощница, которая накануне подавала чай, поливала из лейки какие-то пышные растения.

Мондэн наблюдал за этим издалека, а затем перевел взгляд на белоснежное ателье. Интересно, когда будет завершен тот семейный портрет? В эту секунду мысли Мондэна вернулись в выставочный зал, и он ощутил волнение.

Как раз в тот момент, когда репортер почувствовал непонятное беспокойство, он за что-то зацепился взглядом и отвлекся на изображение старой сушилки для футонов на стенде в форме куба.

Что это было?

Мондэн неосознанно изменил направление взгляда и почувствовал в пейзаже перед ним что-то странное.

Женщина, поливавшая свой огород, не отпуская лейки, смотрела не него.

У нее была стройная фигура, а белая блузка и длинная темно-синяя юбка хорошо гармонировали с ее аккуратным, чистым обликом.

Белая блузка… Перед его внутренним взглядом появилась одна фотография, и в тот момент женщина, стоявшая перед ним, сняла маску.

Мондэн перенесся на тридцать лет назад. Фотография, сделанная в английской школе «Рэйнбоу» в Сиге, картина пятисотого размера, унаследованная Рё от Такахико, и реальная женщина, державшая лейку в десяти метрах от него. В ответе не могло быть ошибки, как при сличении отпечатков пальцев.

Женщина, которая была одновременно женой и матерью, которая продолжала присматривать за двумя художниками-реалистами.

Мать и ребенок воссоединились…

Мондэн стоял как громом пораженный. Неколебимый результат, которого смогли достигнуть те, кто вложил свою любовь даже в крохотный молочный зуб.

Журналист стоял потрясенный, под перекрывающий все звуки звон хоккайдских цикад.

Юми Номото глубоко поклонилась Мондэну, надела маску и отвернулась. А после этого твердой походкой пошла к воротам особняка.

Примечания

В Японии дни недели имеют еще и традиционные наименования, позволяющие различать счастливые и несчастливые дни. Буцумэцу (кончина Будды) – самый несчастливый день. –Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, прим. пер.

Дзюку – широко распространенные в Японии частные школы, предлагающие дополнительные платные занятия для школьников всех возрастов.

Цубо – японская мера площади, примерно 3,3 кв. метра.

Хатиодзи – город, входящий в столичный округ.

Бон – главный летний праздник в Японии.

NTT – телефонная компания.

Кэндо – современное боевое искусство фехтования на бамбуковых мечах. –Прим. ред.

Розовые таксофоны стояли во многих японских кафе; на них можно было позвонить с другого телефона.

Дзиро Осараги (наст. Киёхико Нодзири, 1897–1973) – популярный японский писатель, известный прежде всего своими историческими романами. –Прим. ред.

Сётю – крепкий (20–25 градусов) алкогольный напиток из риса, ржи и сладкого картофеля. –Прим. ред.

Гандам – один из самых популярных в Японии аниме-франчайз, объединяющий в себе сериалы, фильмы, видеоигры, манга. –Прим. ред.

Приблизительно 9,72 кв. м. –Прим. ред.

Юракутё, Симбаси – районы в центре Токио.

Неформальное питейное заведение, в котором японцы отдыхают после рабочего дня. –Прим. ред.

Имеется в виду «Ёмиури Джайантс» – бейсбольная команда из Токио.

Патинко – популярные в Японии игральные автоматы.

Нихонга – традиционная японская живопись.

1 цубо равен приблизительно 3,306 кв. м. –Прим. ред.

Бидзинга – картины, изображающие красивых женщин.

Джордж Уинстон (1949–2023) – американский джаз-фолк-пианист. –Прим. ред.

Сэйтё Мацумото (1909–1992) – знаменитый японский писатель, автор социальных детективов.

Исторический период правления клана Токугава (1603–1868). –Прим. ред.

Исторический период «просвещенного правления» (1868–1912). –Прим. ред.

Историческая эпоха «демократии» (1912–1926). –Прим. ред.

Ханафуда – японские игральные карты с изображениями цветов.

Отсылка к японской пословице «Впереди тигр, сзади волк», т. е. «между двух огней».

Сираяки – угорь, жаренный без добавления приправ и соусов. –Прим. ред.

Скорее всего, имеется в виду испанский скульптор и художник-гиперреалист Антонио Лопес Гарсия (р. 1936). Его полный однофамилец – пуэрториканский фотограф и иллюстратор моды Антонио Лопес. –Прим. ред.

Транспондер – проездной для проезда по платным дорогам. –Прим. ред.

Катакана – одна из двух графических форм японской слоговой азбуки каны. Для катаканы характерны короткие прямые линии и острые углы. Современное использование сводится преимущественно к записи слов иностранного происхождения. –Прим. ред.

Исторический период – правление японского императора Акихито с 8 января 1989 года по 30 апреля 2019 года. –Прим. ред.

Белый день в Японии отмечается ежегодно 14 марта, спустя месяц после Дня святого Валентина. В этот день мужчины дарят

Традиционный японский предмет мебели, низкий деревянный каркас стола, накрытый футоном или тяжелым одеялом, на который сверху положена столешница. Под одеялом располагается источник тепла, часто встроенный в стол. –Прим. ред.

Традиционный японский праздник, также часто называемый «фестиваль звезд», или «звездный фестиваль». Обычно отмечается ежегодно 7 июля. В этот день развешивают на бамбуковых веткахтандзаку– небольшие кусочки тонкой цветной бумаги с написанными на них желаниями, иногда в стихотворной форме. –Прим. ред.

Землетрясение в Кобе – одно из крупнейших в истории Японии – произошло 17 января 1995 г. –Прим. ред.

Зариновая атака в токийском метро – террористический акт с применением отравляющего вещества зарина, произошедший 20 марта 1995 г.; организатором атаки стала неорелигиозная деструктивная секта «Аум Синрикё». –Прим. ред.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге