Менты убойного отдела

Глава 1

1.

Появись такая необходимость, Гера бы воспользовался... А чем бы он воспользовался? Мины и гранатометы отпадают сразу – могут быть случайные жертвы. Хотя настоящие преступники об этом особенно не задумываются. Яд и кинжал – слишком короткая дистанция. Яд вообще подразумевает тесные отношения. Как у Моцарта и Сальери, индуса и змеи, мужа и жены. Только Сократ употреблял продукт в чистом виде (философа видно издалека, говорят о нем люди пьющие), а во всех других случаях требует­ся дружеская пирушка, деловой ланч или семейный завтрак. (Лучше в постели, чтобы не слишком таскаться с телом.) Длин­ная дистанция по плечу Вильгельму Теллю и Робину Гуду, но именно поэтому кто-то из них и окажется под подозрением. Так что Гера выбрал бы среднюю дистанцию и пистолет с глушителем, что позволило бы затеряться в массе киллеров, как подпольному миллионеру Корейко в потоке бодрых совслужащих.

Принимая во внимание все вышесказанное, Георгий Шварцев никак не мог решить про себя, как ему следует относиться к заявлению академика Самохвалова. Трудно игнорировать автори­тет такого заслуженного ученого, особенно когда сам ничего в науке не смыслишь, но верить ему на слово не легче. Венедикт Игоревич заявил, будто располагает доказательствами того, что на него было совершено злодейское покушение. Причем с помощью торсионных полей. Кляня себя за дремучесть, Гера сразу взялся за физический словарь, но понятия "торсионные поля" там не оказалось. Наука развивается так быстро, что изданная пять лет назад книга уже устарела.

Использование при покушении "темными силами" новой высокой технологии вызвало живейший журналистский зуд. Гера не поле­нился добежать до ближайшей компьютерной фирмы и отыскать там диск по новейшей физике. Как он и предполагал, современный носитель информации располагал и новыми сведениями. Небольшой словарик терминов пояснил, что торсионные поля именуются так­же микролептонными или спинорными. Чувствуя близость разгад­ки, журналист быстренько нашел пояснение к микролептонным по­лям. Оказалось, что это "то же, что спинорные и торсионные". Стоило посмотреть термин "спинорное поле", как круг замкнулся все теми же тремя словами.

Тут Гера почувствовал себя немного одураченным и совершен­но заинтригованным. Если торсионные поля так опасны, то не разболтал ли уважаемый академик государственный секрет? Швар­цев немедленно позвонил приятелю из отдела науки и осторожно поинтересовался насчет этих самых полей. Скучным голосом при­ятель отослал его к АиФу за 96-й и "Российской газете" за 97-й годы.

Есть две вещи которые вызывают у Шварцева аллергию: ко­шачья шерсть и ковыряние в старых подшивках. Поэтому Гера раскрыл записную книжку (телефоны на все случаи жизни) и снял трубку.

– Добрый день. Венедикт Игоревич?

– Да-а. С кем имею честь?

– Журналист Георгий Шварцев.

– Из отдела науки? – спросил академик явно с каким-то под­текстом. – Что заканчивали?

– Железнодорожный институт, – Гера как-то не сообразил – что именно нужно соврать. Вдруг к Самохвалову без МГУ не пробить­ся? – Отдел криминала, я по поводу покушения...

– Железнодорожный? Очень хорошо, – голос ученого потеп­лел.

– Хорошо бы завтра...

– Завтра я свободен с двенадцати до часу. Не опаздывайте, потому что это время обеденного перерыва на семинаре. Знаете где расположена моя лаборатория?

– Конечно, – наконец-то сумел соврать Гера.

Кто бы мог подумать, загордился Шварцев, что образование "рельсы-шпалы" имеет в научной среде такое значение.

"Точность – вежливость кренделей", говорил один король дворовой шпаны по прозвищу Дыба. За эту поговорку он и лишил­ся зуба, когда коллега из соседнего двора принял ее на свой счет. При определенных обстоятельствах зубом Георгий пожерт­вовать мог, но сенсацией – ни за что. Поэтому он явился на встречу с академиком почти за час до назначенного времени. Послонявшись по коридорам Института общей информоэкологии, журналист набрел на зал, где проводился семинар. Тема его "О противометеоритной защите Земли" так же мало говорила Гере, как и название самого института. Видимо наука в наше время шагнула так далеко вперед, что рядом с табличкой у входа пора вывешивать и кое-какие пояснения.

Увидев, что академик Самохвалов сидит в президиуме, Швар­цев успокоился и от нечего делать стал слушать докладчиков. Ученые говорили почти понятно. Оказалось, что все более–менее заметные ямы на Земле создали метеориты. Может быть, кроме Манежной площади да Курской магнитной аномалии, где кратер вырыли вручную. А в разделе книги рекордов о самых больших неудачниках даже числится некий Смит, который, пересекая на лайнере океан, погиб от удара метеорита. Сначала Гера засом­невался, вдруг это была гайка с клотика? Но постепенно до не­го дошло все: и надвигающаяся метеоопасность, и благородное стремление ученых ее предотвратить. Небесное тело, способное расколоть Землю, как мачете кокос, по статистике настигнет нашу планету раз в 600 миллионов лет. Человечество, с момен­та, когда спустилось с деревьев, потеряло в безделье уже 50 тысяч лет. Времени осталось чуть-чуть.

Но спасение есть, его не может не быть. Еще Маркс приду­мал: "человечество ставит перед собой только такие задачи, которые может разрешить". Георгий до сих пор считал эту фор­мулу утверждением бессмысленным и голословным, как теорема Ферма. Но после смелого плана охотников за метеоритами... Ко­роче, если запустить кучу спутников с ядерными ракетами, то они эту заразу расстреляют в подлетное время. Некоторый опти­мизм вселяет и то обстоятельство, что на реализацию первого этапа достаточно потратить только годовой бюджет нашей стра­ны. Из чего вытекает, что американцы еще не дотумкали, как наилучшим способом растратить профицит своего ожиревшего бюд­жета. Но шанс перехватить инициативу и самим спасти челове­чество (в жизни, а не как обычно в кино) у них пока есть.

Глобальные идеи расширяют сознание. Так и хочется не зани­маться больше описанием грошовых кражонок, а ухватиться за серьезное дело. Расследовать убийство Кеннеди? Найти Янтарную комнату? Или взяться вообще за невозможное: выяснить куда по­девались деньги на детские пособия?

Заметив, что до перерыва осталось пять минут, Шварцев вы­шел в коридор чтобы перекурить и сосредоточиться на интервью. Обычно у людей так и бывает: работа – работой, а на глобалис­тику вроде налаживания контакта с инопланетными цивилизациями уходит время между ужином и сном. Георгий докурил, перебрал в уме все заготовленные вопросы и заглянул в зал. Самохвалова в президиуме не было. Другой, не столь опытный журналист, рас­терялся бы, а Гера смело двинулся по коридорам, расспрашивая всех встречных–поперечных. Отыскав лабораторию, Шварцев пос­тучался и, услышав слабый звук, приоткрыл створку. Внутри ца­рил сумрак.

– Венедикт Игоревич! Вы тут? Я журналист, мы вчера догово­рились.

Как известно, великие ученые такие рассеянные, что могут забыть и перепутать что угодно. Ты его, к примеру, ищешь в лаборатории, а он, наоборот, в баре ведет поучительную беседу с бокалом мартини.

Георгий нащупал на стене выключатель и зажег свет. Комната оказалась огромной. Газовые лампы осветили сомкнутый ряд сто­лов, заставленных приборами. Из вскрытых панелей торчали пуч­ки проводов. Реторты и колбочки наравне с книгами оккупирова­ли стеллажи вдоль стен, слева от входа стоял вполне домашний платяной шкаф. Несколько шкафов с реактивами и железками раз­деляли дальнюю часть помещения на секции. Шварцев вошел и двинулся вдоль ряда столов. Именно так он и представлял рабо­чее место ученого, неожиданным казался только запах. Вместо предполагаемой смеси аптеки со слесарной мастерской, в возду­хе кружил аромат свежего лимона. Неужели академик решил по­потчевать гостя чаем? Гера обогнул столы с оборудованием и заглянул в проход. Академик вовсе не резал лимон, скорее нао­борот, кто-то зарезал его. Самохвалов лежал на полу, раскинув руки, из раны на голове стекала кровь, образовывая большую лужу.

"А как выглядит убитый торсионным полем?" – пришла в голо­ву дурацкая мысль. Георгий наклонился и пощупал пульс. Еще теплая рука была совершенно безжизненной. Вдруг послышались пара коротких шагов и хлопок входной двери. Гера вскочил. Это мог быть убийца! Журналист бросился к двери и выглянул в ко­ридор. Оба конца его были пусты. Неужели почудилось?

2.

Впервые за время их совместной работы Волков задружил с девушкой. Его решили от сладкого не отрывать и оставили в Пи­тере. Вместо него прямо с дежурства вызвался ехать в команди­ровку Касанова, у которого гормон приключений всегда состав­лял в крови концентрацию, близкую к критической. Марина Солодец вытащил из-за стола с дня рождения тестя, а Толя Дубалис оказался на футбольном поле. Он мечтал дать местной преступ­ности еще один бой, но по правилам и даже в присутствии судьи. Победа, в которой никто из ментов ни секунды не сомне­вался, могла существенно решить вечную проблему ремонта слу­жебного помещения.

Спонтанность командировки легко объяснялась внезапным оза­рением высокого начальства. Оно вдруг решило, что внутри сис­темы необходим обмен опытом, и поэтому их убойный отдел кину­ли на горячее убийство в Новосибирске. Приятно, что именно их опыт был признан достойным распространения, но подбирать глу­харей за четыре тысячи километров глупо, считал майор Солодец, старший группы. Их в родном городе полно. Если уж так начальству загорелось, то могли бы отправить сыщиков на юг, в Сочи. Хоть еще не сезон, а все–таки теплее.

– Георгич, это все лажа, – заметил Марин, ворочаясь в со­седнем аэрофлотовском кресле. – Каким опытом мы можем поде­литься? Дубалис покажет, как работает головой, Вовчик – как клеит девчонок? На это никто казенные деньги тратить не ста­нет. Убитый кто?.. Академик? Значит не пошлая бытовуха, убий­ца наверняка обставился хорошо. Вывод: мы едем ловить глуха­ря.

– Согласен, – обронил Солодец.

– Я думаю, начальство решило Мухобора на пенсию сплавить. С нашей помощью.

– Мухобора? Этого отца отечественного сыска? На нем же вся милиция стоит и стоять будет!

– У нас от столпа до столба – один шаг и два выговора, – на ходу придумал поговорку Андрей.

– А если мы убийцу найдем?

– А ты не подумал, почему нас за Урал послали? Потому что жмуриков ближе нет? Потому что начальник нашего управления учился, занимался спортом или охотился с начальником местным. Если мы киллера возьмем, рапорт уйдет, что мы только меша­ли... Кто нас встречает?

– Капитан Петухов.

– Мешали капитану Петухову. Он станет майором, а Мухобор – пенсионером.

– Пива хочешь? – предложил Георгич, заметив подкравшуюся стюардессу с тележкой.

– Спать, – сказал Марин, утомленный размышлениями, – я еще не протрезвел от тестя. Он у меня холерик, даже за бутылкой гонит, будто на стрелку опаздывает.

Солодец оглянулся, но компанию составить было некому: Дубалис сопел, свесив голову, а Касанцев мечтал о новых ягодных местах. Тогда майор угостился коньяком и тоже постарался ус­нуть.

В аэропорт "Толмачево" самолет прибыл ранним утром. Сыщики вышли на летное поле отчаянно зевая, ведь на малой родине в Питере была еще глухая, слепая (темная) ночь. К парковке под­катил микроавтобус, из него выбрался милиционер в форме и встал у трапа, кого-то поджидая. Пассажиры обходили его, дружно отводя глаза. В другое время он всех бы задержал и на­верняка услышал много удивительных признаний, но сегодня Ми­хаил Витальевич был занят. Первому, кто посмотрел открыто, он протянул руку.

– Капитан Петухов!

– I don't understand.

– Майор Солодец, – из-за спины иностранца вынырнул свой. Майор представил соратников, а капитан пригласил гостей в микроавтобус.

Остальные пассажиры повеселели, а сыщики покатили в город. Солодец сел впереди рядом с Петуховым и вполголоса расспраши­вал о предстоящем деле. Дубалис словно и не просыпался, Марин стал подумывать о том, что теперь можно и пивка. Перед маши­ной возник первый городской проспект.

– Ни фига себе! – раздался вдруг восторженный крик Касано­вы. – Да это же настоящая улица красных фонарей!

Микроавтобус притормозил.

– Нет, Вовчик, – вздохнул Андрей, сочувствуя другу, – это просто светофоры заклинило.

Касанцев надвинул на глаза широкополую шляпу и не смотрел по сторонам, пока они не прибыли на место. Потому что дейс­твительность всегда грубее и подлее тонкой мечты.

– Номера двухместные или..? – спросил он, выходя из маши­ны.

– Извините, ребята, мы смогли выделить только одну комна­ту, – виновато сказал Михаил Витальевич. – И то техотдел пришлось себе на голову посадить.

– Да я думал, мы в гостиницу приехали, – пояснил Касанова, оглядевшись.

– Никаких гостиниц! – прошипел Солодец. – Проведем летучку и сразу "по коням". А ты, Касанцев, не надейся, что при удоб­ном случае будешь сбегать на "оперативную связь с агентом". Их у тебя тут нет и не будет, потому что ты с утра до вечера занят расследованием.

– Прошу в отделение, – Петухов широко распахнул двери. – Комната номер три.

Касанова свесил голову, заложил руки за спину и пошел впе­ред, как типичный арестант. Из-за этого Дубалису пришлось та­щить его сумку.

– Дело предстоит сложное, местные товарищи нам, конечно, будут помогать, – Солодец сделал жест в сторону Петухова, – но, видно, на многое рассчитывать не приходится.

Михаил Витальевич пожал плечами: чем богаты, тем и рады.

– Академик Самохвалов был убит вчера с помощью квантового генератора.

– А это что за хреновина? – не удержался Касанова.

Солодец вопросительно посмотрел на Петухова, но тот отвел взгляд.

– Пока не знаю, – признался Олег Георгиевич, – один черт, врезали сзади по башке.

– Понятно, – глубокомысленно протянул Касанцев.

– Может, вообще, бытовуха? – предположил Дубалис.

– Толя, из-за бытовухи нас бы сюда не послали, – заметил умный Марин.

– Отставить версии, – приказал Солодец. – Действуем так: я, Марин и Касанцев едем на место преступления знакомиться с обстановкой, поговорим с людьми.

– А я?

– Ты тоже поговоришь, – успокоил начальник Дубалиса, – в коридоре свидетель дожидается, это журналист, который обна­ружил труп. Фамилия – Шварцев. Допросишь. Все, пошли.

– Подожди, Георгич, – окликнул Толя шефа в дверях, – не зови пока.

– А в чем дело?

Дубалис подождал, когда Марин и Касанова вышли, расшнуро­вал кроссовки, снял безразмерные носки и высыпал из них в ур­ну несколько пригоршней пыли. Солодец выпучил глаза.

– Ты чего, Толя? В футбол как плуг играешь?

– Да нет, – старлей снова натянул обувь. – Я самолеты не люблю, укачивает меня, блевать тянет. А тут по телевизору экстрасенша выступала, говорит, дело в том, что не нужно от земли отрываться. Как этот... Антей. При необходимости насы­пать в носки...

– Ну и как?

– Помогло, – доверчиво улыбнулся Толя, – всю дорогу спал. Только ты ребятам не звони, а то ведь замучают.

– Ладно, – кивнул майор и вышел, задумавшись. Надо же – такой простой рецепт. Может, на обратном пути тоже попробо­вать?

3.

Солодец сковырнул ногтем бумажную ленту, опечатывающую дверь и ключом, взятым у Петухова, отпер дверь лаборатории. Тройка оперов вошла в храм науки.

– Ну тут и барахла! Если с каждого предмета снимать отпе­чатки пальцев, то эксперту работы на все лето.

– Сейчас же весна, – поправил Марин.

– Ну я и говорю, – согласился Касанова, – не в сезон рабо­ты.

– Местные ребята все запротоколировали, Петухов привезет материалы к обеду, – сказал Солодец. – А со слов капитана картина была такая: труп лежал тут, в проходе, головой к две­ри. Видите, кровь они специально для нас не убрали. А орудие убийства это... квантовое, оказалось в том шкафу у входа.

Вдруг что-то загудело и посыпались искры. Касанова убрал палец с кнопки и отскочил от прибора.

– Вова, ты так и нас здесь угробишь, – сказал Марин. – Вдруг это тоже генератор?

– Капитан Касанцев, прошу ничего не трогать и заниматься своими непосредственными обязанностями!

– Да, ладно, Георгич, я же просто так... Что ты на меня – Мухобора натравишь? Так он далеко.

– Выговор можно и по телефону получить, – глубокомысленно заметил начальник.

– Тогда я реактивчиками займусь, а? – смиренно спросил Касанцев, почувствовав себя учеником пятого класса, попавшим в химкласс без учителя.

– Тут до тебя химики побывали, – принюхался Марин. – Чем это пахнет? Дезоксирибонуклеиновой кислотой?

– Андрюха, я тобой горжусь, – воскликнул Касанова.

– Еще в школе запомнил, – небрежно бросил тот.

– Не дезой здесь пахнет, – поправил майор, – а лимоном. Этот запах занесен в протокол, как наличествовавший на месте преступления.

– Так это ж "Ферри"! – Марин схватил рядом со стола опро­кинутую бутыль чистящего средства.

– Надеюсь, коллеги сняли отпечатки пальцев, – пробормотал Солодец. – На орудии убийства при визуальном осмотре обнару­жены следы какой-то жидкости, пахнущей этим самым лимоном.

– Совсем охренели ученые, орудие убийства дезинфицируют, – Марин осторожно положил бутыль на прежнее место.

– Ясно, академика прихлопнула баба! Какой мужик догадается "Ферри" использовать?

– Опять ты за свое, Вова!

– А чо? Ну, может, холостяк какой... Согласись, Георгич, бабе это больше подходит.

– Подумаем.

– Здесь, кстати, масса всяких железок, – сказал Марин, взвешивая одну из них в руке, – зачем убийце понадобился ка­кой-то прибор?

– Схватил первое, что подвернулось? – предположил Касанцев.

– Надо с кем-то из сотрудников определить место, где нахо­дился прибор перед убийством, – майор достал записную книжку и записал ценную мысль.

– Академик – не малая шишка, у него и кабинет должен быть, не здесь же он все время проводил, – предположил Марин.

– Есть, рядом. Но там, по протоколу, все в порядке, ничего не пропало. Ключ у меня, зайдем? – спросил Солодец.

Кабинет был небольшой, со вкусом убранный. Марин порылся в бумагах на столе. Записная книжка и еженедельник, если тако­вые были, очевидно находились уже в деле. Касанова уже откро­венно скучал: ни реактивов, ни незнакомых кнопок в кабинете не наблюдалось.

– Раз академик – шишка, то у него и зам должен быть?

– Пошли, с замом поболтаем, – позвал Георгич.

Но в кабинете зама Кедрова оказалась молодая женщина в бе­лом халате.

– Я – младший научный сотрудник Иванова, а Сергей Сергеича вызвали на допрос к вам в милицию, там какое-то начальство из самой Москвы приехало! – сказала она.

– Как вас зовут, милая девушка? – вкрадчиво спросил Касанцев. – Не видели ли вы вчера здесь кого-нибудь подозрительно­го? Не ощущали ли запах дезоксирибонуклеиновой кислоты?

– Как это? – удивилась Иванова. – Разве она пахнет?

Касанова укоризненно посмотрел на Марина.

– Спасибо, девушка, извините, – вежливо сказал Солодец. – Вова, идем.

– Если что-нибудь вспомните, то мой контактный телефон 02 и... – не успев договорить, опер вновь оказался в коридоре.

– Я ж для дела!

– И чего мы сюда приперлись? – пробормотал Марин зевая. – Хватило бы дело почитать. Может, действительно, стоило в гос­тиницу, да отоспаться?

– По оперативной информации в институте есть очень прилич­ный и не дорогой буфет, – сообщил начальник. – По-моему нас­тало время перекусить.

– Согласен, – сказал Касанова, – силы нам понадобятся.

– Я не против, только у нас каждый обед – работа. Куда не зайдем, сразу на жулика или хулигана какого-нибудь натыкаем­ся.

– Здесь же ученые, солидный народ, – заметил Солодец. – Не должно быть тут жуликов.

– Ага, только убийцы, – хихикнул Касанцев.

– Не бойтесь, по моим сведениям, ученым зарплату дают еще реже, чем нам. Поэтому и дешевый буфет скорее всего пустой.

– А буфетчица? – подозрительно спросил Марин.

– Андрюха, буфетчицу я беру на себя, – вызвался Касанова, – если надо и обыщу, и задержу. И Дубалису надо чего-то прих­ватить.

– Он-то не голодный – всю дорогу спал, – сказал Марин. – А как говорил д'Артаньян, хороший сон заменяет плохой обед.

– Тоже со школы запомнил? – подозрительно спросил Георгич.

4.

Ощущение, действительно, было таким, словно он гулял боси­ком по проселочной дороге. Но тут есть и обратная сторона. Если путешествовать в темпе министра иностранных дел, то нос­ков не напасешься. Наверное, министрами становятся те, кого в самолетах не укачивает.

– Разрешите? – на пороге возник высокий чернявый парень в кожаной куртке. На одного автора популярных детективов похож.

– Журналист? Привет, заходи.

– Здравствуйте.

– Садись. Как зовут?

– Георгий Шварцев.

– Оперуполномоченный Дубалис.

– Меня вообще-то вчера допрашивали, так что я не знаю что рассказывать.

– А все сначала, – улыбнулся опер, – и подробненько.

– Позавчера, – послушно начал Гера, – я договорился с ака­демиком Самохваловым об интервью. Он назначил мне встречу в перерыве семинара по противометеоритной защите Земли, который как раз вчера и начался. Я подъехал чуть раньше, поэтому ми­нут двадцать просидел в зале заседаний, дожидаясь перерыва. А потом...

– Стоп. Интервью, значит, про метеориты?

– Нет. Про покушение.

– Так, так, уже теплее, – Дубалис наклонился вперед.

– Самохвалов недавно заявил, что на его жизнь покушались с помощью торсионного поля.

– А не квантового генератора? – уточнил Анатолий.

– Нет, я не путаю, я знаю, что такое квантовый генератор, – сказал Гера, не касаясь скользкой торсионной темы.

– Я тоже знаю, – быстро сказал Дубалис. – Судя по всему, академик в милицию с этим не обращался, ведь дело о покушении на убийство возбуждено не было.

Шварцев пожал плечами.

– Я постараюсь разузнать про это торсионное покушение, – совершенно спокойно заявил Дубалис и что-то себе записал. – А ты продолжай.

А опер не так прост, как выглядит, подумал Георгий, раз запросто оперирует словом "торсионный". Получается, что пи­терские менты пообразованней новосибирских журналистов.

– Самохвалов сидел в президиуме семинара, а минут за пять до перерыва я вышел покурить. Когда вернулся в зал, то Вене­дикт Игоревич уже ушел. Тогда я отправился искать его лабора­торию, у нас там была назначена встреча. Нашел дверь, посту­чал, никто не ответил. Я потянул за ручку – оказалось не за­перто, я вошел. Отыскал на косяке выключатель и зажег свет. На мой голос никто не откликался, и я из чистого любопытства решил осмотреть лабораторию. Когда обошел стол, то увидел Са­мохвалова на полу в луже крови. У него была разбита голова. Я наклонился пощупать пульс, в этот момент мне показалось, что я услышал звук хлопнувшей двери. Я вскочил, но никого не уви­дел, потом подбежал к двери (она, кстати, была распахнута) и выглянул в коридор. Там тоже никого не было. Затем из лабора­тории я вызвал милицию и скорую.

– Понятно. А квантовый генератор ты там видел?

– Там полно всяких приборов.

– А генератор?

– И генераторов полно.

– Выходит, орудия убийства ты не видел или ты не знаешь, как оно выглядит?

– Знаю.

– И я знаю, – сказал на всякий случай Дубалис. Что бы еще такое спросить, но не про науку, в которой черт ногу сломит! А паренек этот кажется подозрительным, вон как хорошо в уче­ных делах рубит.

– Вот тебе бумага, Георгий, нарисуй как выглядит лаборато­рия, отметь свой маршрут, место, где ты наклонился к трупу и так далее.

Шварцев пожал плечами, но, вспомнив, как его приятель старлей Соколов жаловался на нехватку фотопленки, решил, что как раз на съемку лаборатории ее у милиции и не хватило. Ина­че зачем рисунок, в котором ни одна прямая линия не похожа сама на себя.

– Позвольте вас побеспокоить вопросом? – после деликатного стука, который Дубалис даже не заметил, в комнату заглянул мужчина в галстуке и тройке, с дипломатом в руке.

– В каком смысле? – не понял опер.

– Простите, что не отрекомендовал себя сразу. Я – Кедров Сергей Сергеевич, заместитель академика Самохвалова, доктор математических наук, – посетитель протянул Анатолию визитку, исписанную званиями и должностями.

– И чего? – вертя в пальцах картонку, переспросил старший лейтенант.

– Я был вызван Петуховым Михаилом Витальевичем на 10 часов утра для более обстоятельной беседы по вчерашнему... преступ­лению, имевшему место быть на территории, так сказать, нашей лаборатории. Не соблаговолите ли вы теперь дать пояснения: здесь ли мне назначено, и имеете ли вы возможность и компе­тенцию принять меня по данному вопросу?

– А?

– Или я должен обратиться в другую инстанцию к другому от­ветственному сотруднику?

Дубалис не решился попросить повторить вопрос, да и вряд ли это прояснило бы суть дела. В растерянности он поглядел на журналиста.

– Это зам Самохвалова пришел на допрос, – пояснил тот.

– Ага, – сказал опер, – садитесь. Так значит вы работали вместе с покойным?

– Не смею утверждать, что области наших профессиональных интересов тождественны или хотя бы подобны. Я, видите ли, разрабатываю гипотезу о том, что группа вращений трехмерного Эвклидова пространства гомоморфна проективному пространству, а фундаментальная группа этого множества есть группа вычетов по модулю двух общих переменных. Венедикт Игоревич же предпо­читал более прикладные направления, – с легкой усмешкой ска­зал Кедров.

– Так вы не работали в лаборатории? – осторожно спросил старлей.

– Отчего же? – приподнял бровь Сергей Сергеевич.

Анатолий вновь посмотрел на Шварцева.

– Они занимались совершенно разными направлениями науки, но в одной лаборатории.

– Тут можно усматривать территориальное тождество, – подт­вердил ученый.

– Спроси у него: чем занимался академик? – попросил вконец деморализованный опер.

– Э-э-э, – Гера старался припомнить все умные слова, слы­шанные им на дне рождения в редакционном отделе науки. – Ка­кие прикладные проблемы Самохвалов считал достойными своего внимания? И как успешно продвигались его исследования в этих областях?

– Венедикт Игоревич был ученым широкого спектра интересов, видимо поэтому ему не составляло труда заниматься любой тема­тикой, которая была соответствующим образом подкреплена мате­риально–технической базой. Что касается успехов, то я не смею выступать в качестве эксперта в областях, где не имею приз­нанного научным сообществом авторитета.

– Академик занимался всем подряд, – перевел Гера, – глав­ное, чтоб это дело башляли.

– Ну и язык.., – вздохнул Дубалис. – И чо конкретно?

– Не могли бы вы, Сергей Сергеевич, назвать прикладную те­му, которой в последнее время Самохвалов уделял наибольшее внимание?

– Э-э-э.., – переход на прикладной язык давался ученому тоже с трудом. – Видите ли, недавно удалось пробить финанси­рование работ, связанных с физическим устранением процесса го­рения в больших масштабах.

– Это вы про летние пожары?

– Как раз сейчас наступает время наиболее вероятной час­тотной активности этого явления.

– Значит пожарные выбили из бюджета деньги на разработку новых способов тушения, – резюмировал Георгий. – Какой из них исследовал Самохвалов?

– Воздействие ультразвуковых волн определенной долготы и силы.

– Короче, – сказал журналист оперу, – наш покойный акаде­мик тушил пожары с помощью звука.

– Голосом что ли? – обалдел Дубалис. – Даже если у него был генеральский бас, разве огонь приказ выполнит?

– Нет, это ультразвук, как в радио. Правда человеческое ухо не способно на близкой дистанции переносить...

– По радио – пожары тушить? – уточнил Анатолий. – А еще говорят, что мы зря паек получаем!

– Еще что спросить?

– Во время убийства вы где находились? – напрямую обратил­ся старший лейтенант.

– Я был на семинаре и весь перерыв общался с коллегами, – запросто сказал математик.

– Большое спасибо, до свидания, – Дубалис радостно подп­рыгнул и пожал Кедрову руку.

– Прощайте, – уточнил Сергей Сергеевич.

– Ага, – Анатолий рухнул на стул, едва за ученым закрылась дверь. – Пропадем мы тут! Как таксист меж трех гаишников! Сведут нас математики с шариков–роликов.

Гера протянул оперу свой листок.

– Я, наверное, тоже пойду?

– А это что за абстракция? – схватился за сердце Анатолий.

– Трехмерный гомоморфный Эвклид?

– Схема, как просили.

Дубалис сгреб листок и отправил в корзину.

– Отставить! Будем действовать впредь только свободной формой нормального протокола.

– Хорошо, – согласился Гера и тихонько покинул помещение.

5.

Заканчивая запись разговора, Анатолий так разволновался, что выпил почти графин воды. В общий кабинет вернулись Солодец с Касановой и принесли товарищу пару бутербродов. Дубалис быстро умял их с остатками воды и откинулся на спинку стула.

– Ух, пропадем мы здесь! Во, посмотри, у меня даже глаз дергается!

– На кого? Журналиста или математика? – спросил Георгич.

– И кто мне этого ученого подогнал?

– Не смотри на меня, мы вместе летели в самолете, – напом­нил Касанцев. – Гостей для тебя приглашал капитан Петухов. А мы, между прочим, зря Кедрова на рабочем месте искали.

– Кстати, что он сообщил по делу? – Солодец взял листки протокола и сморщился. – Ничего не понимаю.

– Я тоже, – доверительным шепотом сообщил Анатолий. – Я чуть с этим доктором наук заикаться не стал. Хорошо, журна­лист задержался, он мне кое-что пересказал нормальным языком.

– Не думал, что Сергей Сергеевич окажется иностранцем!

– Не смешно, – твердо сказал Дубалис. – Я вам в другой раз на магнитофон нашу беседу запишу – очумеете! Предлагаю взять Шварцева к нам переводчиком... то есть экспертом по научным выражениям.

– А мы с Георгичем тоже с одним ученым разговор имели и ничего, живы и бодры.

– Нам удалось узнать кто еще в институте работал по той же теме, – сообщил Солодец. – Один адресок пошел пробивать Марин, а мы с Вовой посетили второго коллегу покойничка.

– Он, что, тоже шумом пожары тушил?

– Нет, Виктор Сафронович Буров занимался ультразвуком, но совсем в другой области. Я даже записал для памяти. Он, зна­чит, в оранжерее подводил к растениям специальные микрофоны. Когда у них кончалась влага...

– У микрофонов?! – Дубалис опять схватился за графин, но тот был пуст.

– Растений, – уточнил Георгич, – не перебивай. Когда кон­чается влага в почве, растения забирают ее из стебля. И при этом издают ультразвуки. Если их засечь, то можно узнать, когда пора поливать.

– Значит, Буров к пожарам отношения не имеет?

– Он очень зол на Самохвалова, который забрал у него при­емник ультразвуковых волн.

– Но не настолько, чтобы убить, – заметил Касанцев. – Если бы убийства происходили из-за недостатка оборудования, то мертвых академиков находили бы каждый день.

– Все-таки его надо проверить.

– Вот этим, Толя, ты и займись, нас-то он уже знает.

– Хватит с меня этих ультразвуков, пусть Андрей их щупает.

– Слушает, – поправил Солодец. – Что-то он запропал.

Открылась дверь и Марин явился словно на зов командира.

– Вы, конечно, уже тут? А мне достался разговорчивый фило­лог Сидоров, я еле отбился.

– Филолог? Будущее предсказывает?

– Будущее – это футурологи, Толя. Как ни странно, Сидоров занимается теорией тушения пожаров с точки зрения опыта миро­вой литературы. Дескать, отечественная поэзия – носитель на­родной мудрости: а лисички взяли спички, к морю синему пошли, море синее зажгли. Затем, как вы помните: Долго, долго кроко­дил море синее тушил пирогами и блинами, и сушеными гриба­ми...

– Интересно, у них был общий с Самохваловым фонд, или их финансировали отдельно?

– Какие блины с грибами? – возмутился Дубалис. – Кто за этот бред платить станет?

– Не скажи, – возразил Марин, – ученый филолог напомнил мне, что есть и другие истории, более удачные. Гулливер, нап­ример. Он действительно потушил пожар в покоях лилипутской королевы. И способ вполне народный, жаль только королева там больше не жила, запах ей, что ли, не нравился.

– Я с Толей согласен, – сказал Касанцев. – Такое ощущение, что все эти ученые перед нами дурака валяют. Кто звуком пожа­ры тушить предлагает, кто пирогами, другие растения слушают, метеориты ловят. Предлагаю во все это не лезть, а поискать обычные мотивы. В том смысле, что ученые тоже люди.

– А конкретнее?

– Пожалуйста: соседи. Вместе выпили и чего-нибудь не поде­лили.

– Вова, ты же не думаешь, что академики в коммуналках жи­вут? А в коттеджах – какие соседи?

– Какие-нибудь найдутся. Как и повод поссориться, – уве­рено продолжал Касанова. – А раз есть коттедж, то есть и нас­ледники, семья.

– Согласен, эти версии надо проверить, – сказал Солодец, – ты, Касанцев, этим и займешься. Остальным придется сосредото­читься на коллегах покойного. В момент убийства в институте проходил семинар, народу было полно. Я поговорю с участниками и организаторами, Дубалис и Марин будут отрабатывать на при­частность ученых и сотрудников лаборатории Самохвалова.

– Я не могу, – сказал вдруг Дубалис. – Я лучше семьей зай­мусь.

– Но у меня подход, – возразил Касанова.

– А я научные слова не понимаю. Они тебе нагло лепят, а ты стоишь, глазами хлопаешь. И не знаешь даже, когда подходящий момент по рогам врезать да в стойло! Разве так признания добьешься?

– Старший лейтенант Дубалис, приказываю вам о недозволен­ных методах дознания забыть навсегда. Или хотя бы до возвра­щения в Питер. – Георгич был на редкость серьезен. – Тут лю­бой мужичонка может оказаться светилом с мировым именем. Ни­каких: "по рогам"! За нами Мухобор! Его самого в стойло... в смысле на пенсию могут. Всем ясно?

– Так точно, товарищ майор.

В дверь постучали, и дежурный передал Георгичу бумагу.

– Медэксперты отличились. "Смерть гражданина Самохвалова

В. И. наступила в результате тупой травмы головы. Удар нане­сен по затылку сверху вниз тяжелым металлическим предметом с неровным краем. Предположительно – прибором лазером... "

– А я думал – квантовым генератором, – пробормотал Дубалис.

– Все думали, – поправил начальник.

– Может, запутка какая?

– Подождем бумагу от криминалиста. Надеюсь, там с названием не перепутают.

– По башке и есть по башке, какая разница?

– Я без переводчика Шварцева к ученым не пойду, – пробор­мотал Дубалис, – хоть под арест сажайте.

– Я тебя посажу, я тебе покажу!.. – Солодец яростно уста­вился на Анатолия, потом схватил телефон. – Я вот сейчас сни­му трубку, наберу Мухобора и трубку тебе дам.

– Не надо, Георгич, – попросил Марин, – не пугай Толю еще больше. А ты, Толя, не дергайся. Одного Шварцева нам для чет­верых мало. А четырех "переводчиков" нам никто не даст. Вы­вод: надо обходиться своими силами. Привлечем журналиста и составим разговорник.

– Словарь?

– Да, а по-научному это называется глоссарий. Записывай.

Дубалис с энтузиазмом придвинул к себе лист бумаги.

– Вчера был семинар? Пиши – сходняк. Ученый совет – токо­вище, защита диссертации – правилка, диспут – базар. Институт – малина, хаза, крыша.

– Точно, – подхватил мысль Касанова, – академик, естест­венно, авторитет. Директор – пахан. Завлаб – бригадир, лабо­рант – бык, коллега – братан. Соавтор, значит, подельник.

– Научный метод познания, – продолжил Марин, – это их по­нятия, доклад – малява, гипотеза – непонятка, несостоятельная гипотеза – лажа.

– Спасибо, ребята, – прослезился Дубалис, – теперь я снова смогу вести допросы.

– Допрашивать, запиши, – подводить экспериментальную базу под рабочую гипотезу.

6.

Гера вышел от Дубалиса несколько смущенным. Много он мен­тов повидал, но вот чтобы заставляли свидетеля рисовать "схемки" в дело – такого не бывало. Может, его подозревают в чем? Какие у него могут быть мотивы? Никаких. Этот очевидный факт должен быть понятен операм, даже если они прикатили из Питера.

И вообще, мент, который вел допрос, должен быть благода­рен, что Георгий помог ему в разговоре с замом Самохвалова. Не так уж сильно этот Дубалис рубит в современной физике. Шварцев задумался: не стоит ли найти Кедрова и расспросить его о торсионных полях? Как замзавлаб он должен владеть пред­метом. Решено, Гера вновь направился в Институт общей инфор­моэкологии.

– А Сергей Сергеевич взял библиотечный день, – сообщила ему мнс Иванова.

– Это значит, он в научно-технической библиотеке? – уточ­нил журналист.

– Не исключено, – туманно сказала мнс.

Когда представитель точной науки говорит столь неопреде­ленно, значит даже рабочей гипотезы у него нет. Гера побрел обратно к выходу. Жаль, что это дело не доверили капитану Пе­тухову с Димой Соколовым. Они местные дела хорошо знают. К тому же через приятеля-лейтенанта добраться до материалов де­ла журналисту было бы легче. Загадочное убийство ученого мужа – история для первой полосы. Стоп. Что это за ощущение? За­пах, от которого мороз по коже. Гера огляделся и заметил, что застрял напротив распахнутой двери институтского буфета. А запах обычный – лимонный. Только последние сутки он ассоции­руется у Георгия с трупом, обмакнувшим лысину в лужу свежей крови. Шварцев шагнул в дверь и увидел, как буфетчица ловко распускает лимон на ровные "колесики". Не только мясники про­фессионально орудуют ножом, залюбовавшись на сверкающее лез­вие, подумал Гера.

– Вы что-то хотите? – скривилась в улыбку буфетчица.

– Кофе и бутерброд с ветчиной.

– Кофе с лимоном?

– Ни в коем случае.

Георгий достал кошелек и наблюдал, как все с той же лов­костью хозяйка запустила ложку в банку растворимого "Неска­фе", достала порошка на кончике (прочитав в свое время "Книгу о вкусной и здоровой пище", Гера знал, что так в еду добавля­ют соду или красный перец), затем в кипяток отправились три такие же порции сахара. Весы, на которые буфетчица шлепнула ломтик ветчины, держали равновесие как пьяный канатоходец, а маятниковое колебание стрелки отметило двойной вес. Журна­лист расплатился, сел за ближайший столик и, видя перед собой прейскурант, мгновенно прикинул убыток. Кроме обвеса налицо был и обычный обсчет. Раньше на подобные мелочи он внимания не обращал, или просил "двойной" кофе. Что не позволяло, как сейчас, разглядеть дно чашки до первого глотка. Частое обще­ние с ментами поневоле заставляет замечать и подозревать за людьми всякие гадости. Буфетчица опять принялась резать сле­дующий лимон, должно быть у академиков скоро обед.

Кстати, о лимонном запахе. Не такой уж он сильный у "Fai­re". Что, если преступник воспользовался просто лимоном? Куп­ленным в буфете? Сок – это же кислота, тоже может уничтожить отпечатки! Или не может? Гуманитарный склад ума определился у Геры раньше, чем он постиг азы химии. Все что помнится: ва­лентность, адсорбция и катализ... еще какие-то бензольные кольца. К вопросам по физики прибавилась химия. Еще пара предметов и Шварцеву, чтобы закончить расследование, придется поступать в вечернюю школу.

В редакциях, к сожалению, библиотечные дни не предусмотре­ны, поэтому журналистам приходится изобретать собственные по­воды для прогулов. (Надо заметить, тем не менее, что самые дисциплинированные сотрудники, кто с утра до вечера пьют кофе и курят, не покидая редакцию, и есть самые ленивые.) Георгий на текущей неделе проявил бездну изобретательности, все лими­ты отсутствия исчерпал и вынужден был явиться на рабочее мес­то.

– У меня полполосы – дыра, – сообщил микрошеф Дмитрич, как-то лениво отстреливаясь от монстров Doom'а. – И редактор твоим местонахождением интересовался.

– Ладно, сейчас что-нибудь соображу.

В голову решительно ничего не лезло. Писать про недельной давности пресс–конференцию глупо, про одно нераскрытое дело, которым Шварцев интересовался, можно было сообщить только то, что оно не раскрыто, а сводку происшествий Дмитрич уже навер­няка использовал. Придется обходиться тем, что есть под ру­кой. На полполосы не потянет, но если шапку покрупнее, да Ша­бан картинку нарисует...

Георгий с головой ушел в работу, когда к ним в отдел забе­жал шеф.

– А-а, явился, – с неопределенной интонацией протянул ре­дактор. – Дмитрич, ты что тут понаписал: "Тараканы значитель­но цивилизованнее пауков – они вегетарианцы"?

– Очень точное наблюдение, – отозвался Дмитрич, не отрыва­ясь от монитора.

– А милиция здесь при чем? Ты не понимаешь, что при любом варианте нам на суд идти придется!

– Заменим тараканов на бабочек, – предложил автор, – ба­бочки ведь не обидно?

– Я прошу тебя относиться к работе серьезнее. Если вы (Ге­оргий, и к тебе относиться!) подставите меня вот таким дурац­ким сравнением, я вас в корректоры переведу!

– Газета пострадает, – флегматично отозвался Дмитрич.

– Тогда уволю, – шеф собрался уходить, но от дверей вер­нулся к Гере и заглянул в экран через плечо. – Это хорошо, что ты помогаешь Свете писать на юмористическую страницу, но сперва вашему отделу надо закрыть в номере дыру на полполосы.

– Я этим и занимаюсь, – проворчал Шварцев.

– Что?! "Торсионное поле поразило светлую голову академика быстрее молнии..." И все это под заголовком: "Минные поля мо­гут отдыхать"?!

– Пишу, что лично видел, – буркнул Гера. – А покойник сам говорил, что на него покушаются полями.

– Полями? Морями! Морями глупости и невежества. Тоннами куриных мозгов. Ты эти поля видел? слышал? щупал?

– Я – нет. А вот академик очень даже ощущал. Если смогу, то я и фотографии его расколотой черепушки из дела достану.

– Балбес, идиот, олух! – запал главного не иссякал, словно он сам получил контузию при испытании этих микролепторных бе­зобразий. – Тебя нужно отправить в приют умственно отсталых карикатуристов! Благодаря тебе я открыл новый закон гидроди­намики: молодая моча ударяет в голову с большей силой!

– Не благодарите, – вставил ошарашенный напором Гера.

– На ваши полполосы я поставлю объявление о полугодовой подписке, – голос шефа потух, он махнул рукой и вышел.

– Что это с ним: трудоголик впал в нирвану понедельника?

– Наверное с женой нелады, вишь, тараканы ему не нравят­ся, – сказал Дмитрич. – Трудолюбие шефа просыпается после скандала дома. А то он все наши статьи читает! Читал бы, так давно бы всю свою гидродинамику пересмотрел.

– Точно. Лариска в прошлом номере написала: "На этом ар­тисте, как на собаке, зарастает любая роль". В редакции вооб­ще никто не заметил, а со стороны только сам потерпевший поз­вонил. Обещал, что сыграет роль Герострата и спалит нашу ре­дакцию. Дяде Мише после этого на вахте вообще спать запрети­ли. Я, кстати, не верю, что из плохого актера выйдет способ­ный поджигатель. Не верю!

Дмитрич остался доигрывать гейм. Шварцев стер, согласно приказу, написанное, выключил компьютер и отправился домой. По дороге его посетила забавная мысль: а что, если главный посвящен в эту тайну и старается оберегать ее? Недаром по этой интересной теме зав отделом науки припомнил всего две публикации.

Дома Гера пошел по пути наименьшего сопротивления: высыпал в горячую воду полпачки пельменей и включил телевизор. На эк­ране, показывая чертежи и графики, вещал что-то благообразный старичок. Титр подсказал, что это физик Тишков, член-корр. Георгий добавил звук.

– ...Таким образом развитие науки продолжается несмотря ни на что, никакие шарлатаны и дельцы не остановят поступатель­ного движения прогресса. Программа "Физика и мы" и в дальней­шем будет знакомить своих зрителей с новыми направлениями исследований. На все ваши вопросы мы ответим по телефону в углу экрана.

Гера не растерялся и тут же набрал номер.

– Здравствуйте! – не веря в удачу крикнул он в трубку. – У меня как раз есть вопрос по теме.

– Пожалуйста, – поправив в ухе микрофон, доброжелательно сказал физик Тишков.

– Не могли бы вы коротко рассказать о величайшем открытии современности – торсионных полях?

Член-корреспондент побледнел. Нервные пальцы вцепились в узел галстука и растянули его.

– Больше я этого не вынесу!

Рывком воротник был выдернут из-под галстука, а сам он развернут вокруг шеи. Вышла отличная петля. Когда Тишков, с перекошенным лицом, нашел на декорации гвоздь и закрепил там свободный конец галстука, к нему бросились наконец осветитель с оператором, а на экране появилась заставка.

А пока Гера решал, чем вызвано внезапное помешательство ве­дущего, пельмени закипели и залили всю плиту. И сделал вывод: физики закипают так же быстро, как пельмени. Надо запомнить.

Глава 2

7.

Рубашка у Марина нашлась своя, у Георгича он одолжил галс­тук, у Касановы фирменный жилет. Получился полуофициальный костюм, как раз для дела. Андрей постучал по косяку и приотк­рыл дверь лаборатории. Приборов и склянок тут оказалось вдвое больше, чем у Самохвалова. Это при том, что последний кое-что еще отсюда позаимствовал.

– Виктор Сафронович, вы здесь? Ау!

– Здравствуйте, молодой человек, – вынырнул из-за испыта­тельного стенда ученый, под халатом которого виднелся модный пиджак. – Чем могу? Диплом отрецензировать?

– Вы мне льстите, – потупился опер. – Здравствуйте, Виктор Сафронович.

– А мне, право, бывает жаль, что даже самый большой льстец давно не дает мне двадцати. С удовольствием променял бы свои звания на вашу молодость, пусть и относительную.

– Кстати, о физике...

– Надеюсь вы не станете морочить мне голому теорией отно­сительности?

– Как вы могли подумать, профессор? – с оскорбленным видом протянул Марин.

– Вас как зовут?

– Андрей Марин.

– Так вот, Андрей, если вы хотите поговорить на профессио­нальные темы, то, пожалуйста, в области ультразвука. Наше время – время узкой специализации. Слушаю вас.

– Виктор Сафронович, позвольте мне говорить прямо!

– Позволяю, – сделал широкий жест ученый и достал сигаре­ту.

– В наше время молодому специалисту тяжело сделать себе имя, даже если он обладает талантами. Поэтому я предлагаю вам сотрудничество. Идея моя, доводка – ваша.

– Но...

– Я претендую только на положение младшего партнера.

– Действительно, смелое предложение.

Боится, что подстава, понял опер, слишком быстро я взялся за дело. Делаю откат.

– Моя торопливость – не цинизм, профессор, а боязнь отнять слишком много времени у большого ученого. Если вы заняты, то мы можем перенести разговор на более удобное...

– Ничего, ничего, – Виктор Сафронович милостиво протянул пачку. Марин взял сигарету. – Так что у вас?

– Практически вечный источник ультразвуковых волн, – Марин задергал молнию на своей папочке.

– Не трудитесь, – как-то сразу разочаровавшись, сказал Бу­ров. – Было приятно с вами побеседовать.

– Но...

– Вы производите хорошее впечатление, Андрюша, вызываете доверие, но втюхивать вечный двигатель... По крайней мере старо. Даже военные на это словосочетание не клюют. Последний случай был полвека назад. Французы продавали самолет, винты которого крутились несколько суток подряд. Военные готовы бы­ли подписать договор, но зачем-то позвали Капицу. Тот как только увидел чудо инженерной мысли, так сразу схватил с по­жарного щита топор, прорвался сквозь оцепление и рубанул по крылу. Его мгновенно оттащили, а из крыла, натурально, потек бензин. Оказалось, что половину объема самолета занимали скрытые под обшивкой бензобаки. Французы смылись, а военные с тех пор поумнели.

– Может все-таки посмотрите схемку? – Марину стало обидно, что абракадабру, на черчение которой он потратил полночи, так никто и не увидит.

– И не подумаю, – отозвался Виктор Сафронович. – Даже если вы действительно что-то придумали... То есть, я даже и не сомневаюсь в ваших талантах, но это предложение на рынке не имеет спроса. Поймите, Андрей, что прошли времена, когда уче­ные занимались удовлетворением личного любопытства. В науку тоже пришел рынок. Работать стоит только над тем, что имеет спрос... Вот глядите, я вам покажу одну штуку.

Буров достал из стола гирлянду из разрядника, конденсатора и лампочки и включил ее в сеть. При сдвинутых электродах раз­рядника лампочка едва светилась. Виктор Сафронович раздвинул электроды и (о чудо!), лампочка вспыхнула ярче. При том, что сопротивление очевидно выросло! У Марина отвисла челюсть.

– Милая игрушка, правда?

– Как же так?

– Изобретатель заявил, что энергия черпается прямо из ва­куума.

– Проверяли? – на всякий случай спросил Марин, хотя он не сомневался кто получит очередную Нобелевку.

– Автор три года сопротивлялся.

– Из скромности? – догадался опер.

– Да, пожил на широкую ногу. Потом, правда, поставили на розетку счетчик и хана.

Андрей распустил узел галстука. На руках остался последний козырь.

– Я вижу: мы, первооткрыватели новых горизонтов, понимаем друг друга с полуслова. У меня есть проект получения энергии из камня.

– И тут опоздали, молодой человек. Правда уже лет на деся­ток. Над этим сейчас такие зубры работают, что уже до самого верха добрались.

– До генштаба?!

– И даже чуть выше. Но вы очень способный юноша, не уны­вайте, будет и на вашей улице договор, как говориться, с за­щищенной статьей финансирования.

– Спасибо, – поблагодарил Марин, косясь на то, как профес­сор выдергивает вилку из розетки. Ему на миг показалось, что лампочка так и останется гореть. Но она погасла. Андрей трях­нул головой, отгоняя наваждение.

– Будут хорошие идеи, молодой человек, заходите. До свида­ния.

– Прощайте, Виктор Сафронович. Ультразвуковых успехов вам. Чудеса науки могут заморочить кого угодно. Кроме того,

Андрей думал, что это Фарадею было достаточно катушки прово­локи и куска железа, чтобы делать открытия. Оказывается, и в наше время подобные фокусы возможны. Поскольку подозреваемых у них полно (одних участников семинара – человек сто), то профессора Бурова можно смело перевести в запас. Ученый муж, столь глубоко знающий свой предмет, его историю, с полуслова понимающий, о чем речь... Нет, нет это то же самое, если бы карманник впутался в мокруху... А профессиональный мошен­ник... то есть ученый муж имеет твердый кусок хлеба и риско­вать своим благополучием не станет. В крайнем случае придума­ет как натравить кого-нибудь другого. Изобретение пристроить не удалось, но в науке, говорят, отрицательный результат – тоже результат.

8.

Умение разобраться в интригах руководства МВД никогда не было его сильной стороной. Солодец осознавал это каждый раз, когда пытался в очередной раз прикинуть расклад. Гипотеза Марина о подкопе под Мухобора казалась ему правдоподобной, но развить ее, а тем более обратить себе во благо Георгич был не способен. Для этого, видимо, существовали другие люди, кото­рые к сорока становились генералами, а к сорока пяти – ми­нистрами. Зато он хороший опер и не зря ест свой хлеб.

Подчиненных Солодец отправил беседовать с участниками се­минара (словарь для этого был составлен и распечатан в четы­рех экземплярах), а сам поехал в Новосибирск за заключением эксперта–криминалиста. Бюрократическое течение бумаг наиболее эффективно ускорять личным присутствием. Особенно в чужом го­роде, где тебя пока не знают.

Экспертиза, надеялся майор, поможет сократить круг подоз­реваемых. Нельзя же держать на крючке сотню ученых, да еще полсотни родственников со знакомыми. Все-таки за каким чертом их сюда прислали?

Служебная "Волга" намертво встала за двести метров до две­рей экспертизы. "Извините, кажется мотор заклинило", – сооб­щил молодой водитель-сержант и растолковал как найти кримина­листов. Сержантик склонился под распахнутым, как челюсть в зевке, капотом, а Солодец продолжил путь. Объяснено все было верно. Майор нашел дверь, познакомился с экспертом и без про­волочек получил заключение. Рассчитывать на вторую машину не было никаких оснований, но Георгич все же позвонил в управле­ние и выслушал вежливый и сочувственный отказ. Спросив новые указания, Солодец двинулся в обратный путь. На всякий случай он глянул на место поломки – тощий зад сержанта все еще выг­лядывал из-под капота.

На остановке опер простоял не долго: он едва успел пробе­жать глазами заключение. Подкатил автобус, Георгич вошел, совсем как местный спросил: "В городок?" и, получив утверди­тельный кивок аборигена, занял свободное сидение. Майор хотел было еще раз прочесть бумагу эксперта, но вокруг него сгруди­лось много народу. А, как известно, нет ничего притягательнее в длинной поездке чем заглянуть ближнему через плечо. В общем глупо допустить утечку информации по громкому делу в автобу­се. Солодец набрался терпения и стал пялиться в окно. Там на­чался по-летнему щедрый дождь и все детали пейзажа были раз­мыты.

Как было наказано, Георгич вышел на последней остановке. Пока что он тут ориентировался слабо. За дорогу дождь себя почти исчерпал и теперь чуть накрапывал.

– Как пройти к Строителям?

Прохожий махнул рукой, майор бодро зашагал через лесок в сторону проспекта Строителей. Ему даже нравилось, что городок фактически построен среди леса. Свежий воздух, обилие зеле­ни, берег реки... На то они и ученые, чтобы соображать, что делают.

Неожиданно Солодец вышел к кучке вагончиков на колесах, устроившихся рядом с ограждением, за которым угадывался кот­лован. Опер растерялся всего на несколько секунд. Затем расс­меялся. Он не точно задал вопрос и произошла легкая путаница: вместо одноименного проспекта его отправили к настоящим стро­ителям. Георгич закурил и отправился в обратный путь. Огонек добрался до фильтра, и майор отшвырнул окурок, в таком влажном лесу это не опасно. Он вдруг заметил, что брюки в высокой траве промокли до колен. Где же эта чертова остановка? Пожа­луй на дорогу от остановки он потратил меньше времени, чем возвращаясь к ней. Дело в том, что, идя без компаса, человек немного забирает вправо. Солодец скорректировал курс и дви­нулся в правильном направлении. Или надо корректировать вле­во? – подумал он через сотню-другую метров. Если шаг правой чуть длиннее, то, словно лыжа, выставленная при спуске чуть вперед, правая нога должна поворачивать ходока влево?

Надо признаться, что в Питере ориентироваться значительно легче. Георгич слегка повернул уже в другую сторону и прошел еще немного.

С другой стороны: уместна ли аналогия с лыжами на спуске? Ходьба – совсем иной процесс. Даже ходьба на лыжах состоит из других движений, да и сами деревяшки на ногах могут оказывать влияние. Лучше взять ходьбу как таковую, разложить на элемен­ты, добавить влияние на них физиологических особенностей че­ловека с правой толчковой ногой. Итак, шаг правой на пару сантиметров длиннее. Но человек не ставит ноги одну за дру­гой. Каждая движется параллельно линии, которую описывает центр тяжести. Затем: и ступня ставится не параллельно этой линии, а с вывертом носка наружу. Тогда более длинный шаг правой должен невольно уводить вправо же.

Солодец остановился и достал сигарету с тревогой заметив, что в пачке осталась последняя.

Классическая задачка: если лизнуть марку, то в какую сто­рону она выгнется? Картинкой внутрь из-за разбухания клеевого слоя или наоборот из-за силы поверхностного натяжения влаги? Или, например, как пьет человек? Вливает в рот жидкость или втягивает, вытянув губы "в соломинку"? Каждый человек много раз проделывал обе эти операции не задумываясь. Но когда его просят объяснить их теоретически, часто становится в тупик.

Глупейшая история. Сам себя запутал, словно он не опер, а какой-нибудь философ. У него в голове все должно быть просто и ясно. Во-первых, надо признать, что он выбрал неправильное направление и сбился. Во-вторых, прошел он немного. Таким об­разом, он не представляет с какой стороны Академгородка очу­тился, но твердо знает, что на севере находится Новосибирск. В такую мишень не промахнется даже... даже... философ-абсти­нент.

Север – не какая-то физиологическая особенность, север – это объективная реальность, как говориться, данная нам в ощу­щениях. Солодец потрогал кору. Такое ощущение, что мха (кото­рый должен расти с южной стороны) на здешних соснах нет. Солнце после дождя так и не выглянуло из-за туч. Ждать прояс­нения погоды? Едва блеснет первая звездочка, он сразу отыщет ориентир, но как скоро будет у него такой шанс?

Майор огляделся. Была среди ближайших деревьев сосна, ма­кушка которой торчала выше других. Но и ветки на стволе начи­нались где-то на уровне пяти метров. Трудно изображать из се­бя косолапого мишку без когтей, но придется. Георгич обнял дерево, попытался подтянуться и понял, что сам замерз до твер­дости дуба. Руки онемели и не слушались. Солодец порылся по карманам и нашел там: ключи, удостоверение, пачку с последней сигаретой, зажигалку, бумажник с десятком червонцев, малень­кую записную книжку, где в строку помещался один номер теле­фона и заключение криминалиста. Удостоверение с ключами вер­нулось в карман. Майор собрал кучку веток разного диаметра, но все они были насквозь сырыми. Первой сгорела записная книжка, от веток пошел легкий парок. Взяв сигарету в зубы, Солодец подбросил на последний хилый язычок пачку, затем в дело пошли червонцы. Потянуло дымком. Опер скривился, глянул фотографирующим взглядом на заключение и сунул его в огонек. Последняя жертва оказалась не напрасной, костерок ожил. Геор­гич курил, подкладывал в огонь тонкие веточки, мял озябшие руки и твердил про себя казенные фразы, заучивая отчет экс­перта наизусть.

А в сибирской тайге у Робинзона Крузо был бы шанс?

9.

"Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь", – напевал Касанцев, идя на задание. Та, кого в песне фамильярно зовут по имени, по мнению Владимира была завучем Любовью Пет­ровной. А нечаянно она вошла в раздевалку у спортзала, где юный Володя с одноклассницей Дашей... История быльем поросла, но, как Отелло не забудет первого укола ревности, как Ромео вечно помнит о своей любви, настоящий Касанова никогда не за­будет первого случая, когда его застукали. Это ж как боевое крещение.

На задание Владимир надел запасной жилет. Из чего следова­ло, что направлялся он не в хазу-малину, не в засаду, а в до­мик академика, беседовать с тремя его дочерями. Три сразу – это многовато, но при известной ловкости получается перек­рестный допрос наоборот. Солодец торопил, времени беседовать в отдельности со всеми свидетелями-подозреваемыми не было.

Откровенно говоря, то, чем они занимались, представлялось Касанцеву как наступление малыми силами по всему фронту. По­лучиться из такой стратегии мог только афронт, и какой опыт это даст местной милиции – непонятно. То есть добавлять к из­вестному: "плетью обуха не перешибешь", "Колгейтом сыт не бу­дешь" мудрость вроде "где тонко – там и влипнешь" занятие неблагодарное.

И Мухобор уже дважды справлялся о ходе расследования, ви­димо тут дело не только в значимости покойника как ученого. "Действуйте!", – как обычно одобрил планы опергруппы подпол­ковник Петренко, так и не поняв в коротком телефонном разго­воре кого и зачем пристукнули в далекой Сибири. Подобное ру­ководство ободряет как автомобиль, окативший тебя, размышляю­щего о справедливости, из грязной лужи. Сразу оживаешь и ма­теришь ловкого водилу на всю улицу. И про справедливость тоже сразу все понимаешь.

А домик ничего, хороший такой домик. Академики в Сибири живут почти как новые русские под Питером. Иметь аккуратный коттеджик в городской черте мечта всех и каждого. Одной из трех дочерей – это наверняка. Если версия подтвердится, то двум остальным понадобится круглосуточная охрана. Ради спо­койствия девушек Владимир готов пожертвовать всем своим внес­лужебным временем и без всякой оплаты сверхурочных.

Касанцев смело распахнул калитку и по дорожке из шлифован­ной мраморной крошки подошел к дому. Дверь распахнулась – его ждали.

– Добрый день, – сказал Касанова в полумрак гостиной. Тро­екратный ответ, как перекличка на поверке, подтвердил, что все приглашенные "для беседы" на месте. Зоркие глаза опера­тивника стали немедленно адаптироваться в темноте, благодаря чему он приземлился точно на предложенный стул, словно F-16 на тень авианосца. Тут Владимир начал различать фигуры деву­шек, а потому ориентировался куда повернуть голову, задавая вопрос.

– Я знаю, что вас уже вызывали в отделение, но решил еще раз лично побеседовать с ближайшими родственниками академика.

– Так я и знала! Это из-за дома?

– Погоди, Регина. Нас, действительно, приглашали в Отделе­ние академии наук, и мы обо всем договорились с руководством. Для чего же они теперь подключают вас?

– Хотят нас выселить досрочно! Как не красиво!

– Что тут некрасивого? – пробормотал Касанова, едва поспе­вая поворачивать голову на два голоса. Третья дочь Самохвало­ва молчала. Опер решил и ее подключить к разговору, – а вы что думаете?

– Ничего.

– Вам нечего сказать?

– Нет.

– Значит вас не интересует, как идет следствие по делу ва­шего отца?

– Ой, – сказала Регина.

– А-а-а, – протянула Галина.

А третья – Амелия – опять замолчала.

– Я так любила своего отца, – сказала старшая сестра, – моей любви не выразить словами. Он мне милее всех сокровищ мира, здоровья, жизни, чести, красоты. Его любила, как не лю­били дети доныне никогда своих отцов.

– Сестра и я одной породы, – добавила Регина, – ее слова содержат все, что б я сама сказала, к тому ж я радостей дру­гих не знала, кроме любви к отцу.

– Что вы добавите? – трудно допрашивать человека, когда он не спешит выложить свои тайные мысли.

– Ничего.

– Объяснитесь, Амелия.

– К несчастью, не умею высказываться вслух. Отца любила, как долг велит, не больше и не меньше.

Прямо скажем, подозрительная сдержанность. Глаза Касановы совершенно освоились с полумраком, и он увидел, как у двух старших сестер по щекам текут слезинки. А младшая сидит, как истукан.

– Кто мог убить академика Самохвалова? Были у него враги?

– Отец был добрый, умный, красивый, честный, великодушный, откуда у него взяться врагам?

– А еще, – добавила Регина, – талантливый, благородный, чуткий, тактичный, красивый...

– Уже было, – автоматически заметил капитан, – повтор на пятом слове. Переход хода.

– Отец как ученый умел показать товар лицом, у него всегда много заказов. Соответственно были люди, которым эти деньги не достались, – сказала Амелия. – Иногда он мог быть высоко­мерен и вспыльчив, это обижало коллег.

– Кого именно? – для вида Касанцев раскрыл блокнот, но ни одной фамилии так и не услышал. Это значит: ищи ветра в поле. Когда такое направление дает начальство – дело обычное. Но для чего младшенькая хочет следствие запутать? Попробуем про­яснить.

– А кто-нибудь из родственников мог бы покуситься на убийство? – тонко спросил Касанова. И птичка тут же попала в мышеловку... то есть птицеловку.

– В таком случае вам стоило допрашивать нас отдельно, – напрямик заявила Амелия.

– Сестра, как тебе не стыдно!

– Вам же не было стыдно поселить меня в мансарду! Да еще вместе с отцом.

– Это было необходимо.

– Для вашего с Реганой комфорта!

– Он сам предложил!

– Так не называй его умным, Гонерилья!

– Дамы, дамы, – встрял Касанова, – прошу прекратить спор. Успокойтесь. Не получал ли академик угроз?

– Не знаю.

– Нет.

– Был один странный звонок.

Кто это сказал? Опер к такой реплике был внутренне готов. Вот что значит милицейская практика плюс знание женщин.

– Я тогда решила, что это пьяный ошибся номером. Мужчина говорил заплетающимся языком что-то непонятное. Про украден­ный лазер, кажется, ругался. Дескать, я так этого не оставлю. Но тогда мне не показалось, что пьяный угрожает. Но после то­го, что случилось...

– Давно был звонок?

– С месяц.

– Спасибо за помощь следствию, – сказал Касанова, делая пометку в блокноте.

Между прочим, от частого сидения ночью в засадах зрение оперативников (несмотря даже на питерские белые ночи) обост­ряется многократно. Сыщик мог бы легко перевести допрос на личные темы, но его орлиному взору стали видны не только сле­зы, но и весь их извилистый путь по щекам, покрытым тонкой сетью морщинок. Молодыми голосами и полумраком опытного Касанову можно ввести в заблуждение на полчаса, не больше. Но те­перь он точно установил – что к чему. За дочками, оказывается, следует ухаживать у профессоров, у академиков – за внучками. А у генсеков уже за правнучками, это легко определить с по­мощью экстраполяции или фотографии без ретуши.

Касанцев откланялся и покинул дом с невозмутимым выражени­ем лица. Хотя ему теперь все ясно и для полной картины не хватает только нескольких деталей. Еще чуть-чуть и команди­ровка закончится.

– Представляешь, – пересказывал он через полчаса Марину, – младшая о покойном отце отзывается кое-как, а родных сестер так не любит, что даже имена их коверкает, вместо Регины на­зывает Реганой, вместо Галины вообще Гонерильей!

– "Какой тоской душа не сражена, быть твердым заставляют времена..." "Король Лир".

– Кликуха итальянского банкира, – со знанием дела кивнул Касанова, – и как он тут, по-твоему, замешан?

– Печальней повести не знает свет, чем путающий дело мент! – сымпровизировал Марин. – Шекспира читать надо, Вова.

– Кому?

10.

Вздохнув, Гера взял баллон, нажал на пимпочку и с отвраще­нием почувствовал, как лимонный запах вместе с самой пеной за­ползает в нос. Что противнее он и сам не знал, но было сквер­но до мурашек. Журналист всерьез подумал о том, чтобы отпус­тить бороду. Но летом это такое же неблагодарное занятие, как и ежедневное бритье в тридцатиградусный мороз.

Физика из него не выйдет, понял журналист, плюнул и сме­рился с этим. Жизнь вообще процесс отказа от иллюзий под дав­лением внешних обстоятельств. Только в детском саду человек свободно мечтает о том, кем станет: космонавтом, укротителем или водителем троллейбуса. Вырастая, он узнает, что космонав­том стать трудно, водителем троллейбуса проще, но только не дальтонику. Последовательно отказавшись от всех мечтаний, че­ловек становится кем придется, хоть депутатом, а потом умира­ет от недовольства собой и жизнью. (В случае, если мечтал быть именно депутатом, он умрет от самодовольства.) Короче, человек умирает, понимая, что ни станет уже никем и никогда. Что тут первично: понимание или помирание?..

Итак, с физикой покончено и точка. Но, оставаясь журналис­том, Гера не может не следить за ходом сенсационного рассле­дования сенсационного убийства. Не каждый день убивают акаде­мика (а то бы их здесь на год не хватило) и еще реже присыла­ют из Питера группу прославленных сыщиков. Поэтому Шварцев добрился, с облегчением смыл противную пену. Неужели она ему когда-то нравилась?

С недавних пор все, что только имело лимонный запах стало Георгию ненавистным. Словно на него напала лимонная аллергия. Благодаря болезненно обостренному восприятию, Гера обнаружил, что вся наша жизнь пронизана этим запахом. Им ароматизируют лимонад (чего стоит само слово!) и водку, и пирожные. А кон­феты "Лимонные дольки"! Морские деликатесы и рыбу поливают лимонным соком! Остались еще идиоты, которые пьют с лимоном не только чай, но даже кофе! А кремы, пенки, моющие и чистящие средства?!

Шварцев понимал, что дело в его впечатлительной натуре. Но стоило одной-двум молекулам этого запаха приблизиться на расстояние метра, как перед его глазами тут же вставал труп, окунувший голову в лужу стынущей крови. Чтобы избежать непри­ятных видений, Гера выработал для себя несложный свод правил и старался ему следовать. Водку надо пить обычную, лимонад заменить на пиво, пену купить без ароматизаторов. Кулинарии и базары обходить стороной.

К счастью, по пути к остановке никаких лимонно-опасных объектов не было и Георгий смело отправился вперед. Поскольку до пенсии ему далеко, а работа журналистом, конечно, диагноз, но еще не инвалидность, то чередование коммерческих и обычных автобусов Шварцева не волновала. В том смысле, что он всю сознательную жизнь провел в той единственной категории граж­дан, которая платит за свой проезд и еще проезд полусотни ка­тегорий льготников от ветеранов до многодетных матерей с про­курорами. Некоторые (из первой дееспособной категории) пола­гают, что это такая же необходимость, как, например, плата за багаж. Гера с такой точкой зрения решительно не согласен. Да­же двух самых маленьких из помощников депутата N. и сотрудни­ков налоговой полиции он бы зараз в автобус не втащил. А куда девать еще полковника из штаба и судью в мантии цвета мокрый асфальт? Прихватить вторым рейсом?

Облачком бензинового выхлопа приветствовал пассажиров под­кативший автобус, Георгий вдохнул ядовитый нашатырь, очнулся от размышлений и вошел в салон. Тут же рядом с его сидением возникла кондукторша с протянутой рукой и еще более настойчи­вая, чем нищий. Гера порылся в карманах, где обнаружил монету в два рубля и бумажку в сто. Что, соответственно равнялось: полбилету и 25.

– Сдачи нет!

– Как же быть? – растерялся Шварцев, как честный человек неожиданно убедившийся в своей неплатежеспособности после уп­латы всех налогов.

– Ничего, – сказала кондукторша. – Давайте два рубля, но когда будете выходить – вернете мне билет.

Ко взаимной выгоде Гера согласно обменял монету на клочок раскрашенной бумаги. Водитель включил перевязанный изолентой магнитофон и тот вдруг выдал Led Zeppelin. Журналист подсел ближе к кабине и весь путь пялился в окно на пыльные придо­рожные кусты, находясь в нирване старого рока.

Опыт учит нас, что под каждый кусочек счастья заложена своя мина. Самое обидное, что Георгий мог бы просто пересесть и спасти настроение. Но осознал он это только, когда его ушей коснулась "The lemon song". И опять перед глазами труп на красном фоне. Шварцев ужасно разозлился.

И тут автобус остановился на конечной. Кондукторша подошла и потребовала обратно заложенное имущество, но бесплатно. Так даже старуха процентщица не поступала! Журналист заявил, что он арестовывает ее за нарушение правил.

– Не имеешь права!

– Это гражданский арест, – разъяснил журналист, схватил кондукторшу за руку и вытащил из автобуса. Та почти не сопро­тивлялась. Оказавшись на земле, женщина рванулась и замахала водителю. Тот ответил взмахом, сделал музыку погромче, прис­тавил к лобовому стеклу табличку "Обед" и укатил.

– Идиот!

– Прошу не оскорблять при исполнении гражданского долга, – вежливо, но твердо сказал Георгий.

– Да я не тебе, а придурку этому. Вернусь – тем самым маг­нитофоном башку разобью! У него напарницу из-под носа уводят, а он ручкой делает... Ты кто – мент что ли?

– Еще нет, – туманно сказал Гера.

– Курсант? Так что ж ты на бабах тренируешься? Я тебе могу таких ребят показать – за них сразу медаль дадут, если жив останешься... Чего тебе надо?

– Справедливости, – провозгласил Шварцев и повел кондук­торшу в отделение.

– Не может быть! – Марин, в одиночку корпевший над нераз­борчивым почерком Дубалиса, даже вылез из-за стола и обошел женщину кругом. Она приосанилась. – Настоящая кондукторша? Первый раз в своей практике такое вижу. Сетью взял или на живца?

– Она, конечно, не автобусный контролер, но тоже...

– Это я от зависти, – признался Андрей Васильевич. – Убийц-то каждую неделю ловим – как в баню сходить, маньяки попадаются, налетчики, воры, майданники даже. А вот так: нас­тоящую контролершу! А ты и контролера того... можешь?

– Сначала надо гражданский арест оформить.

– В кино видел? – понимающе кивнул Марин, – а у нас такого нет.

Гера присел, словно получил ботинком под дых.

– Нету у вас на меня закона, – загордилась кондукторша. – Так я пошла?

Дверь распахнулась и в проем ввалился Касанова. Жилетка была косо застегнута, косичка расплелась. Собравшаяся уйти кондукторша обмерла и припала на стул вслед за Георгием. Та­кой красоты она еще не видала. Кому-то "гражданский арест", а кому-то – судьба. Кондукторша решила остаться и добровольно признаться в любых грехах если допрашивать ее будет этот статный милиционер. Но знаменитый сердцеед не заметил своей победы.

– Солодец пропал!

– Вова, ты что? Как?!

– Так. Уехал в управление за заключением экспертизы, а ма­шина сломалась. Последний раз его видели на автобусной оста­новке.

– Вот это да!

– Андрюха, я думаю это похищение.

– Или диверсия. Где Дубалис?

– Под прикрытием работает, мы его сейчас не найдем.

– Разрешите мне участвовать! – вызвался журналист, – я же местный.

– И я, – сказала кондукторша, готовая на все, – я автобус могу, у Лехи как раз обед заканчивается.

– Девочка, не лезь, тут стреляют. Хотя... приходи с повин­ной часам к восьми.

– Утра? – удивилась кондукторша.

– Вечера, – успокоил Касанова. – До восьми-то мы Георгича, надеюсь, найдем?

11.

Робинзон Крузо отдыхал на своем тропическом острове как новый русский на Канарах. А в тайге, имея из орудий труда ключи от сейфа да милицейское удостоверение, сразу бы окочу­рился. Утвердив таким образом превосходство собственного жиз­нелюбия и стоицизма над робинзоновским, Георгич размял пальцы над утлым огоньком и снова примерился к сосне. Толстовата, как статуя Свободы. Солодец выбрал себе жен... дерево по обх­вату и полез вверх. Долго ли коротко – появились ветки. Лов­кий как спортсмен Георгич подтянулся и оседлал надежную раз­вилку. Тут его ждали два открытия: через сотню метров тайга заканчивалась и начинался смешанный лес, в том лесу виднелись какие-то постройки. Определить где находится город с такой высоты не удалось.

Георгич спустился, затоптал чуть тлеющие угольки костра и направился к жилью. Избушки в лесу, кажется, называются заимка­ми, припомнил он. Там еще охотники оставляют друг для друга припасы. Солодец охотится на преступников, значит имеет право на долю. Дойдя до строений, Олег Георгиевич убедился, что да­леко не все знает об особенностях сибирского зодчества – за­имку опоясывал трехметровый забор. Одну избушку огораживать смысла нет, выходит это... фактория. Охотничья база, так ска­зать. Солодец подпрыгнул, подтянулся и перекинул руку через забор. Ощущение было таким, словно он поймал за хвост молнию. Падая навзничь, майор успел удивиться совершенно чистому небу, на котором стали возникать первые робкие звезды...

...Вместо высокого неба перед глазами висел мазанный из­вестью потолок, весь в мелких трещинах. Белый – цвет медици­ны.

– Очнулся, милок? Накось, попей.

Откуда-то сбоку появилась кружка и настойчиво ткнулась в зубы. Пить действительно хотелось. Георгич открыл рот и... Напрасно в общем... Такой гадости даже Дубалис из ларьков не приносил.

– Пробирает? – умилился женский голос. – Самый на свете лучший отвар: зверобой, календула, полынь, мать-и-мачеха, ча­га, мята, женьшень, тысячелистник, льняное семя, иван-чай, крапива, ромашка, цветок папоротника, листья смородины, моло­чай и пырей.

Список известных майору растений увеличился сразу вдвое.

– Белены не хватает, – пробормотал Георгич.

– Разве? – испугалась медсестра, – я сейчас с травником сверюсь.

Она почему-то оказалась не в белом халате, а махеровой кофте, совсем как фиолетовый медвежонок. Сверившись с книгой, женщина успокоилась.

– Все верно, по рецепту.

– А вы кто?

– Анжела.

– Очень приятно. Олег Георгиевич.

– Допустим.

– Что значит: допустим? У меня документы есть.

– А, кто бы ни был, лишь бы человек хороший. Спи пока.

Совсем они тут на краю земли одичали. Женщина ушла, Солодец приподнял голову и чуть огляделся. Насчет больницы он яв­но ошибься. Кроме фиолетовой кофты это подтвердили буфет, продавленное кресло и три стула вдоль стены. То ли предприня­тое усилие, то ли забытая в перечне ингредиентов сон-трава уронили голову обратно на подушку. Георгич захрапел раньше, чем уснул...

Судя по яркому солнечному пятну, проснулся он поздним ут­ром. Анжела сказала, что вставать ему рано и с ложечки накор­мила его жидкой кашей. Подкрепив силы, майор решил возобно­вить вчерашний разговор.

– У меня документы есть. Я – Олег Георгиевич Солодец.

– И дальше помнишь?

– Министерство внутренних дел, майор, старший оперуполно­моченный.

– А служишь где?

– Северо-Западный округ Санкт-Петербурга.

– А тут Сибирь.

– Я знаю, но нас прислали для обмена опытом с местными ми­лиционерами и...

Под ироническим взглядом Анжелы Георгич смешался.

– Сам-то веришь?

Солодец мгновенно понял, что его легенда выглядит в этой сибирской дали не слишком убедительно. Хотя почему легенда? Это ж чистая правда, которая, как известно, бывает самой при­чудливой и нелогичной.

– Но мои документы...

– Даже говорить смешно. При развитии печатного дела на За­паде! Только надо было наш образец достать, а ваши латыши схалтурили, взяли откуда ближе. Не учли, что мент из Питера в Сибирь может попасть только на лесоповал, но уже без докумен­тов. Да и понятно, у вас страна – переплюнуть можно.

– С чего вы взяли, что я – латыш? Из них я одного Дубалиса и видел.

– Посмотри на себя в зеркало и поймешь. Нордический тип! Олег припомнил физиономию приятеля. Окажись на его месте Дубалис, Анжела приняла бы его за суздальца в десятом поколе­нии. Вот и тверди после этого, что физиогностика – наука.

– Я не латыш.

– Хорошо, эстонец.

– Я русский.

– Тогда, выходит, предатель. Лучше признайся, что латыш.

– Любая национальность – не преступление. В чем вы меня обвиняете?

– Интересное дело: лазает иностранец по забору воинской части, а потом "в чем обвиняете"!

– Какая военная часть? Я был у забора фактории!

– Факт, что лез на территорию батальона моряков-подводни­ков. И не ты первый.

Солодец прикрыл глаза. Сон это, что ли? Аборигенка охва­ченная шпиономанией, подводники, окопавшиеся среди сосен. Бред.

– Хватит меня разыгрывать, – решительно сказал Олег Геор­гиевич и попытался рывком сесть. Задуманное получилось лишь наполовину, дальше не пустили ремни. Оказалось, что Анжела привязала его руки и ноги к спинкам кровати.

– Тебе еще рано вставать, милый, – ласково сказала хозяй­ка, – если будешь вести себя хорошо, то обещаю, что не стану звонить в ФСБ.

– А ты позвони!

– Какой ты смелый, Олежик! – проворковала захватчица. – Теперь мы одной веревочкой повязаны.

– Это я связан!

– Просто оборот русской речи. Не всему, тебя, сокол, в разведшколе выучили. Я же проговорилась тебе о подводниках, значит выдала военную тайну. Так что теперь не бойся, я тебя надежно спрячу. И даже, если хочешь, могу передать шифровку твоему резиденту, этому Дукакису.

– Дубалису, – автоматически поправил Георгич. – Значит, не выдашь меня властям?

– Ни за что! Ты такой красивый, мужественный. Лучше даже, чем Клавкин американец, который у нас в Пашино под миссионера работал. Клавка-то и научила меня вашего брата ловить.

– Да чтоб ей пусто было!

– Было, пока американца не завела. А теперя на шестом ме­сяце ходит, довольная-я! Ну, поспи, – Анжела ловко запихнула ему в рот пару таблеток и залила их водой. – Поспи, все равно еще ничего не готово.

На этот раз Солодец не храпел, а стонал. Потому что сни­лось ему, как он вместо занятий в разведшколе убежал в кино и за это был лишен сладкого. А потом не сдал экзамен по лазанью через забор и остался на второй год.

12.

– Ну-с, посмотрим. "Масоны съезжались на дачу" А. С. Пуш­кин. – Сидоров с сомнением поглядел на собеседника. – Что-то я такой цитаты не припомню.

– Все нормалек, профессор, я сам текстуху проверял.

Костюм "Адидас" с пущенной поверх воротника золотой цепью, пара перстней, которые при случае запросто заменят кастет – вид посетителя вполне солидный. На слово такого парня можно положиться.

– Базара нет, – блеснул филолог знанием современных оборо­тов речи и раскрыл рукопись.

«В заглавии приведена цитата и в ней нет ошибки. Предвижу как будут по этому поводу гнуть пальцы пушкинисты. Но прав все-таки я. А они пусть наберутся мужества и признают исти­ну.

По всем без исключения изданиям А. С. Пушкина нам знаком другой вариант: "Гости съезжались на дачу..." А я тем не ме­нее – зуб даю, что это вариант более поздний, исправленный, искаженный. Единственное, что точно передается об этом наб­роске, так это то, что он первый известный нам опыт Александ­ра Сергеевича в прозаическом повествовании. Из чего следует – просто баловство. Но Пушкин сходу сёк, где прикол, а где серь­ез. А то бы не пережил полтора десятка стрелок "с применением огнестрельного оружия" (дуэлей по-тогдашнему). Никто покуда всерьез не задумывался, какая же тема заставила великого поэ­та забросить стишки и заняться прозой? Неужели какие-то неиз­вестные никому: Вольская, Минский, княгиня Г., то да се. В такую дешевую обставу не поверит даже фраер ушастый, тараща­щий зенки на каждый лохотрон. Короче, такой базар нам не ну­жен.

В архиве Пушкинского Дома, куда без крутой ксивы или зеле­ни не воткнешься, мне на шару прикатило поднять черновик дан­ного отрывка. Читаю "по ятям": "Масоны съезжались на дачу..." Вот настоящая заява поэта Пушкина. И если кто приколется, что ехали они для ДАЧИ показаний, то такое толкование представля­емся мне глупым фуфлом несмотря даже на последующее многото­чие. Дача – в гражданском смысле – место толковища этих га­дов. Наш великий авторитет и земеля пытался прямо предупре­дить соотечественников об угрозе масонского заговора и даль­нейшей их разборки с русским народом.

Разобрать перечеркнутые на три раза каракули поэта пол­ностью мне не удалось. Даже наши ученые братки из Пушкинского Дома с этим прокололись. Но, как спонсор всей затеи, расходы я беру на себя. (Кстати, в ночном клубе со стриптизом за ве­чер опускаешься на сумму, под которую на неделю можно снять целый НИИ.) Как только собственноручная малява А. С. Пушкина будет расшифрована, мы ее сразу в газете напечатаем. И кто эти Вольские с Минскими проясним, может погонялы масонских стукачей? Наука пока этого не знает.

Ясно, что поэт не репу чесал, а о стране думал. И гражда­нам начальникам тоже не надо клювом щелкать. Это я в масшта­бах страны имею в виду. Если все бабки из страны утекут, то что честному вору красть останется? Приблизительно об этом же думал А. С. Пушкин, когда писал свою маляву всем патриотам в хорошем смысле слова. По всему видно, в его времена уже столько г... было наворочено, что ему и вдвоем с Лермонтовым

М. Ю. не разгрести. Россия торчала на самом краю.

Именно эта малява должна была стать главным трудом класси­ка и краеугольным камнем русской словесности. И каждый тунгус с чухонцем услышали бы его авторитетный голос, как теперь все слыхали звуки Ф. Б. Киркорова. Если б замочили полтора столе­тия назад всех врагов земли русской (ВЗР) – масонов, так это мы бы сейчас учили американцев пользоваться персональным компьютером "Наири", а уже их мафия тем временем разбавляла наш бензин бизоньей мочой. Но этим планам поэта не удалось сбыться.

К несчастью, те ханурики, которых почуял здоровый нацио­нальный инстинкт поэта, уже набрали силу. Без "жучков" в каж­дой бочке затычкой были. Не успел Александр Сергеевич нацара­пать гусиным пером пару страниц, а местный магистр ордена вольных каменщиков (проще – пахан) уже знал о содержании гневливой рукописи. Масоны не просто наружку пустили за вели­ким поэтом, они буквально держали его под колпаком как Мюллер Штирлица. Разница в том, что оберштурмбанфюрер склизким ока­зался, а Пушкин – нет. Не обучили его в Царскосельском лицее от хвоста уходить, да следы заметать. Вот если бы он сбрил бакенбарды, или волосы распрямил, может, тогда от масоновских мусоров бы ушел. А так магистр с шестерками – мастерами лож – составили против Александра Сергеевича специальный заговор. Они кого хочешь из-под земли достать могли, поэт быстро ока­зался на крючке. Его не на подставе взяли, не шлепнули при побеге, а своими делами замазали. Аккуратно взяли, окрутили, втянули.

Пушкин увлекся близкой ему феней (вольтерьянской фразеоло­гией), поверил этим хмырям, стал на хозяина работать (сотруд­ничать с масонской администрацией). Александр Сергеевич сам зачернил разоблачительное начало рукописи, получил ксиву их­ней ложи Восточного храма, стал братками звать вольных камен­щиков ссученных.

Существуют прямые улики того, что первоначально жуткий план магистра и его подручных состоял в том, чтобы сделать из

А. С. Пушкина не только масона, но, страшное дело, и еврея! Повезло Саньке, что вид крови не переносил, а то бы закати­лось солнце русской поэзии и взошло не могу сказать чье...

Обозвав себя через некоторое время сукиным сыном, Алек­сандр Сергеевич вернулся к первоначальным показаниям. В конце жизни он осознал коварство мнимых братков, которые сделали его подельником в заговоре против собственного народа. Осоз­нание и раскаяние сквозит в каждой строчке последних произве­дений поэта.

его прочитывали. Потому быстро сориентировались и кипеж подняли. Боялись, что своей кодлой не одолеют народного гения и потому из Вроде и приняли масоны Пушкина за своего, а следить все равно не переставали. И даже стишки Парижа – столи­цы мирового масонства – выписали штатного киллера Жоржа Шарля Дантеса. Фраерок этот стрелял хорошо, а вот свидетелей убрать да прицепить к телу паровую батарею и утопить в Черной речке не догадался.

Хоть и знали все, кто прихлопнул самого крутого националь­ного поэта, а его даже в СИЗО не кинули. Вот так и прощелкали мы (а кто виноват? Пушкин?) возможность посчитаться с гадами и повернуть историю на правильные дела. При таком раскладе одной братве с масонами не совладать...»

– Оригинальный текст, – пробормотал Сидоров, – откладывая рукопись.

– Профессор, все нормалек.

– Можете звать меня Борисом Яковлевичем.

– Яковлевичем? – прищурился собеседник, – а ты-то, папаша, из наших или как?

– Из наших, – успокоил филолог.

Дубалис порылся в карманах чуть широкого (как всегда) "Адика", нашел пачку Parlament и, не торопясь, закурил. Когда он в этой форме подсаживался в камеру, еще ничего. А вот перед профессором Толя чуть робел. Хорошо еще что этот... короче, современный язык сечет, а не физик. С тем бы совсем умучился. Хотя если вместе пересесть в камеру... Но этого ему Солодец не разрешил. Открутиться тоже не было возможности. Касанова двинул, как всегда, по дамам, Андрея Сидоров видел, а сам Георгич отправился в городскую управу. Толик полночи и все утро проседел над составлением этого текста. Никогда он еще так не потел, хуже, чем в армии на полосе препятствий в ОЗКа и противогазе. Хорошо, что Андрюха тему подбросил. Прав­да Дубалис до сих пор не включился: это он всерьез про масо­нов или придуривался? А профессор схавал за будь здоров.

– Удивительная теория, – сказал Сидоров. – Что же вы, собственно, хотите, Анатолий? Рецензию или публикацию?

– Лучше сразу в газету, – смело заявил опер.

– Это, видите ли, не газетный материал.

– Тогда в журнал?

– Есть другой вариант – издать отдельной брошюрой.

– Это возможно? – Дубалису стало жаль потраченного на ру­копись времени, не пропадать же добру.

– Только объем вашего труда не велик и...

– Я могу еще про расшифровку глинобитных египетских табли­чек написать.

– Клинописных, – автоматически поправил филолог Сидоров. – Это совсем другая тема. Лучше давайте я к вам присоединюсь, у меня есть небольшая монография об особенностях использования Александром Сергеевичем глагольных рифм. Как раз вместе полу­чится небольшая книжица. Вы не против?

– Безналом пойдет?

– Конечно, конечно.

– А вы чем сейчас занимаетесь?

– Темой пожаров в литературе. На пару с одним физиком. Хлопотное, знаете, дело, да и копеечное. Если вы готовы сейчас перевести деньги, то я вплотную занялся бы редактированием нашей книги. Сами понимаете, там есть кое-какие сленговые вы­ражения, которые... Если вы не против?

– Валяй, Боря. В школе-то Брысем звали?

– Вам номер валютного счета дать или рублевого?

– Деревянного, для зелени вроде рановато – весна, а? Профессор вежливо хихикнул. Когда еще занесет в их захолустье такого идиота! И сколько можно киснуть его изящной мо­нографии?

– Есть еще одна мелочь...

– Только короче.

– Научную статью полагается подписывать званием, для со­лидности.

– Каким еще званием? – похолодел Дубалис чувствуя себя на грани провала, – лейтенантом, что ли? Брысь, что за намеки в натуре?

– Да нет, – заторопился Сидоров, видя грозно вздернутую бровь. Не принял бы его этот монстр за масона или еще кого. – Я про ученое звание. Вы учиться же не собираетесь?

– Да у меня ходок больше, чем ты университетов видел. А там так учат, что можно всего ливера лишиться за семестр.

– Я уважаю ваш опыт, конечно, но речь не о том. Хотите стать действительным членом Нью-Йорской академии наук? Я дам вам все необходимые рекомендации.

– Сколько?

– Всего сто долларов и вы – академик.

– У меня с собой кредитка, нала нет, – Дубалис встал из-за стола и наклонился к профессору. – В другой раз вступлю. Ты часом цены не завышаешь, подельничек?

– Как можно? Всего сотня и рекомендации полста.

– Если что я и в Нью-Йорке тебе лечение пропишу... Шутка. Мы ж пушкинисты теперь оба! – Толик хлопнул Сидорова по пле­чу, – Не дрейфь, браток.

– Приятно было познакомиться э-э... коллега.

13.

Солодец лежал не шевелясь, сохраняя силы для последней ре­шительной минуты, а там или убежит, или смертью храбрых под Анжелой. Но пока следовало пойти на хитрость.

Куда же он все-таки попал? Направление в лесу было выбрано неправильно. Но населенный пункт, который, судя по словам Ан­желы, является черной дырой для иностранных шпионов (или чем-то похожих на них незнакомцев) находится рядом с Новоси­бирском. Откуда здесь взялись моряки-подводники? Другой бы растерялся, а Олег Георгиевич сумел построить вполне правдо­подобную версию. Во время войны, помнится, было принято уст­раивать ложные аэродромы. Вот и здешние "подводники" сущест­вуют для отвода глаз НАТО. Потому и шпионов тут собирают в лесу как грибы, их нарочно сюда заманивают. А Солодцу просто не повезло.

Надо как-то сообщить о своем местопребывании ребятам. При­дется играть с Анжелой по ее правилам. Надо прикинуться раз­ведчиком и передать с похитительницей шифровку Дубалису. Ма­йор припомнил все что знал о шифрах из шпионских боевиков и своих детских игр. Кропотливый анализ показал, что ни с одним из них Толик не справится. Хорошо, если он отдаст непонятную бумажку Марину, а если использует по-другому? Рисковать нель­зя, придется писать открытым текстом.

Георгич открыл глаза, дотянулся до ручки с бумагой. "Оперуполномоченному А. Дубалису. Донесение. Нахожусь рядом с в/ч моряков–подводников. Временно вынужден прекратить работу, возникла необходимость в дополнительном оборудовании. Податель сего человек надежный и информированный. Олег." Ловко! Инфор­мированный – значит знает много, надо колоть. Тут даже Толян не растеряется.

Дверь в комнату распахнулась.

– А я с батюшкой на вечер договорилась, – с непонятной ра­достью сообщила Анжела, – как раз еще успею в магазин сбе­гать.

– Вот что, Анжела, если ты готова мне помочь, то эту за­писку надо передать в руки лично резиденту Дубалису. Он рабо­тает... нет, он живет в гостинице "Лазурь" номер 234. Доста­вить записку нужно обязательно сегодня вечером, от этого за­висит наша безопасность. И обязательно дождись ответа.

– Сегодня вечером я не могу, милый. Только завтра.

– Наша служба и опасна, и трудна, – напомнил Солодец. – Сегодня.

– Завтра, – погладила его по щеке Анжела, – и только после того, как батюшка нас обвенчает.

– Как обвенчает?!

– Я же говорила, что договорилась на вечер. Пойми, полное доверие, которое требует твоя работа, может родиться только после того, как мы обвенчаемся... Или пристрелю как шпиона!

– Но... но... – вот в такие минуты и становятся заиками, понял Георгич. – Мы же едва знакомы, наши вкусы и мировоззре­ния разные.

– Я согласна на твои, Олежек.

– Я... я католик и мне нельзя венчаться по православному обряду. Я и крещусь наоборот, отвяжи руки – покажу.

– Ишь, хитрый какой. Я развяжу, а ты мне приемчик карате покажешь? Вот женись, тогда и руками размахивай, супостат. А с батюшкой я сторгуюсь и на католика.

– Нельзя мне венчаться, я уже женат.

– Это серьезно, – задумалась Анжела, – семью разбивать не по-христиански... А чем докажешь?

– Вот кольцо обручальное, – вытянул палец майор, почуявший близкую свободу.

Дама прищурилась словно собиралась разглядеть золотую про­бу.

– А в "Санта-Барбаре" католики, кстати, обручальное кольцо на левой руке носят.

– Совсем не кстати, – проворчал Георгич. Неожиданный пово­рот разговора его раздражал. Близкая перспектива женитьбы сбивала с толку, мешала найти аргументы против. – Пойми, я не то, чтобы возражаю, ты мне даже нравишься, но в нашей стране ты всегда будешь чужой. У нас с русскоязычными плохо обраща­ются, негражданами считают!

– А тут гражданами, думаешь? Это как женщину довести надо, чтоб она вешалась на шею первому попавшемуся шпиону! А ведь ты далеко не Джеймс Бонд. И что значит: "даже нравишься"? Я тебе такое даже покажу! – замахнулась на беззащитного Солодца Анжела.

– Сначала выйди замуж, а тогда и руками размахивай, – на­помнил он.

– Что это я в самом деле, у нас же свадьба сегодня назна­чена, – спохватилась дама. – Не скучай, я только за продукта­ми схожу.

Георгич понял, что судьбы двоеженца, да еще битого ему практически не миновать. Не горячая точка, а пропадать ему без вести. Ребята после этого его засмеют, жена не примет. Хорошо хоть Нинка уже подросла, не пропадет если с опер–шпио­ном не свяжется.

Проверив надежность узлов на веревках, Анжела прихватила спортивную сумку (такая впору хоккейному вратарю) и пошла в один из магазинов городка. Раньше-то он походил на все дере­венские, где мыло с печеньем на одном лотке. Пригородные про­давщицы этого даже стеснялись. Зато теперь сюда завезли быст­рорастворимую китайскую лапшу, лимонад "Миринду" цвета пожар­ного огнетушителя, еще один общий лоток для жвачки и прокла­док, а сам магазин нарекли гордым именем минисупермаркета. Закуски, среди которых почетное место занимали латвийские шпроты, были куплены скоро, а вот со спиртным вышла заминка. Что там у себя эти неруси пьют? Клавка своего американца пос­ле предложения руки и сердца (с клавкиной стороны, конечно) отпаивала виски. А тут...

– А нет ли у вас рижского бальзама?

– Бальзам? Для больного что ли?

– Для раненого.

– Мужика нашла, штоль?

– Ага, приблудился суженый. Из Прибалтики. Так есть?

Купив Олегу бальзам, американцу водки (привык уже), Анжела вернулась домой. Заглянула к своему шпиону – пригорюнился че­го-то. Ничего, на свадьбе разгуляется.

Пришли свидетели: Клавка с мужем, занялись зимним салатом. Чувствуя естественное для невесты волнение, Анжела еще раз проверила узлы веревки. Олежек глядел на нее умными глазами больной собаки. Так бы и отпустила на волю, но он же там про­падет. Полезет опять на какой-нибудь забор и наверняка попа­дет в чужие руки. Там уж никто с ним не станет так церемо­ниться.

В дверь позвонили. Олег вздрогнул, но видя, что Анжела не волнуется, опять застыл. Это наверняка батюшка пришел, теперь отступать поздно.

14.

Что девушки оказались совсем не... в общем, значительно старше, его вины не было. Просто теперь Касанова усвоил: ака­демики интересны не наличием дочерей, а наличием внучек. Ско­ро капитан убедился, что таковых в семье Самохвалова не во­дится. Интерес к женской версии у Касановы стал угасать. Лич­ный! Но профессиональный не мог пропасть просто так, и капи­тан принялся копать под Амелию. Она прямо-таки напрашивалась в подозреваемые. Такая прямолинейность с ее стороны даже нем­ного огорчала опера. Есть что-то неправильное в том, что до­быча достается легко, сама в руки лезет. Это и любой охотник подтвердит. Потом окажется, что животное было больным (хоро­шо, если просто слепым). Короче, подозреваемый должен не на­рушать порядок вещей, а сопротивляться до конца.

Касанцев посетил место работы подозреваемой, поговорил с другими родственниками, изучил ее налоговую декларацию. Аме­лия оказалась трудолюбивым сотрудником Института катализа, отзывчивым товарищем и заботливой родственницей. Чем больше прилагал Касанова сил, тем более собиралось фактов в версию не укладывающихся. А когда старшие сестры косвенным образом подтвердили алиби младшей, капитан понял, что в расследовании наступил поворотный момент.

Сестры друг друга вроде бы не любят, ругаются, а алиби тем не менее подтверждают. Они играют в полицейскую игру наобо­рот! Там все построено на паре плохой–хороший полицейский. А тут: плохой–хороший подозреваемый. И он, опер Касанцев, по­пался на такой простой трюк. Владимир копнул глубже и узнал много неприятных мелочей о Регине и Галине. И что уж совсем было неприятно, алиби у них тоже было! Касанова почувствовал, что наткнулся на хорошо организованный заговор сестер. Три сестры... три товарища... три поросенка...

А это идея. Поросята строили себе домики. Если домик ака­демика разменять на три, то получатся совсем не соломенные бунгало. Хоть младшенькая и жила в мансарде, права на дом у нее одинаковые с остальными.

Касанцев снял трубку и в первом же агентстве недвижимости ему сразу пообещали за коттедж в Академгородке на кучу, а пи­рамиду денег. Поняв, что сестры у него на крючке, опер отпра­вился в библиотеку. Потому что не понравился ему намек Марина на итальянского банкира. Неужели итальянцы уже интересуются недвижимостью в Сибири? В библиотеке вместо экономического справочника ему выдали пьесу. Владимир хотел указать хоро­шенькой библиотекарше, что произошла ошибка. Но вдруг он наткнулся на имя Гонерилья и ему стало любопытно.

По литературной версии выходило, что король Лир вовсе не итальянец и не банкир. Нормальный король нормальные королевс­кие дети которого грызутся из-за наследства. Это пара стар­ших. А младшая Корделия – чистая овечка. Касанцев врубился в намек Марина, но теперь с фактами в руках он может доказать, что все дочки короля... то есть академика одинаковы. Тем бо­лее, что без согласия хоть одной на приватизацию коттедж раз­делить нельзя. Как только картина преступления стала прорисо­вываться, опер позвонил коллеге капитану Петухову и попросил организовать содействие местного ОМОНа для задержания группы подозреваемых лиц. Но этот идиот уперся и потребовал объяс­нить в чем дело. А когда Касанова парой фраз обрисовал свою изящную (вовсе не из-за участия женщин) версию, Петухов зая­вил, что это чепуха. Что, мол, коттедж академика приватизиро­вать нельзя, это собственность Академии наук, о чем знает каждый рядовой. Вот и учи их передовому оперативному опыту, подумал Касанцев.

Самое противное, что местный неуч оказался прав, коттедж действительно нельзя приватизировать. И по смерти одного ака­демика его передают следующему. Значит ли это, что количество академиков строго ограничено количеством домов? Или количест­во домов регламентируется наличием академиков? Для Касановы эти вопросы звучали совершенно абстрактно. Главное, что доче­рей Самохвалова скоро выселят и на этом сыплется тщательно построенная версия.

Владимир вяло поинтересовался о возможных "наследниках" покойного академика. Люди они все оказались солидные, давно и поголовно квартирами улучшенной планировки обеспеченные, на вульгарное убийство путем раскалывания черепной коробки ме­таллическим предметом не способные.

После всего Касанова честно готов был получить нагоняй от майора, но Солодец исчез. Поэтому теперь они с Мариным и жур­налистом мчались по следам пропавшего начальника. Хорошо бу­дут выглядеть опера из "группы пролетарского гнева" (так их прозвали в Питере), если вместо поимки убийцы закончат поте­рей майора. Тогда уж не только Мухобора выгонят из органов, но и всех остальных попрут со службы. И что им – ментам по жизни – делать на гражданке?

То-то журналисту Шварцеву будет о чем порассказать! Касанцев покосился на Геру, но тот сосредоточенно без тени

улыбки смотрел вперед. Участие в необычной операции его очень взволновало.

Если вдруг выяснится, что Георгич просто застрял в кругло­суточном баре в обнимку с десятой кружкой пива, то, решил Касанова, надо будет все равно пару раз пальнуть в потолок. Тогда любой журналист без всяких скидок назовет операцию бое­вой. А полностью версию пропажи можно сочинить чуть позже.

Ах, если бы майор действительно пил пиво! Солодец мужик ответственный и уж если пропал, то неспроста, а по делу. Мог бы он хотеть насолить Мухобору и остальным коллегам? Нет. Тем более, что на той же карте вместе с остальными поставлена карьера самого Георгича. А карьера для мента – как загранич­ные гастроли для артиста, как олимпийский пьедестал для спортсмена, как "Мерседес-600" для рядового быка.

На исходной позиции поисков Марин взял на себя молодого водилу, занимающегося ремонтом в гараже, а Касанцев перегово­рил с экспертом. Из-за поломки машины Солодцу пришлось возв­ращаться своим ходом. Касанова на всякий случай тоже спросил, как ехать обратно.

– Тебе тоже в Академ? Тогда выйдешь на остановку, подойдет автобус, спросишь: "До городка?" Если ответят "да" – лезешь и едешь до конечной остановки. Ясно? – Эксперт про себя удивил­ся: почему все приезжие менты принимают его за справочное бю­ро.

– Ясно. Майору Солодцу ты все так же объяснил?

– Слово в слово, – заверил эксперт и отвернулся, считая разговор оконченным.

Касанова вернулся к "Волге", на которой они приехали. Марин и Шварцев были уже там. Коротко обменявшись скудной информа­цией, менты стали держать военсовет.

– Раз Георгич отправился в Академгородок, то предлагаю без лишней волокиты вызвать ОМОН и прочесать местность.

– А если Олег сошел не доехав до конечной? – задал встреч­ный вопрос Касанова. – Вдруг у него живот схватило? После дешевой столовой, которые так ловко отыскивает Георгич, я бы не удивился такому простому объяснению.

– Я тоже, – признался Марин, поглаживая поджелудочную же­лезу. – Тогда устроим шмон по всему маршруту следования, в каждом сортире проверим.

– Откуда там сортиры? – вмешался Шварцев, – в лучшем слу­чае лесополоса или гаражи. А в Академе, между прочим, живет двести тысяч человек, вам никакого ОМОНа не хватит.

– Давайте так: я поеду по маршруту, как должен был сделать Солодец, а ты, Андрюша, сзади подстрахуешь, на машине.

– Я с вами, капитан! – привязался Гера к Касанове.

– Пошли, коли потолкаться охота, – согласился тот.

На остановке народу было не очень, но автобус приехал на­чиненный людьми, как кулебяка у щедрой хозяйки. Едва сыщики втиснулись в заднюю дверь, та клацнула за спиной обрезиненной челюстью.

– В Городок? – для полного соответствия поведению Солодца спросил Касанова. Ему самому в компании с местным журналистом подстраховка не нужна.

– Ага, – подтвердила толпа маршрут. Хорошо бы еще не спер­ли удостоверение, подумал опер. Гера стал рыться в карманах, ища мелочь. Потом замер.

– Я все понял! – он так обалдел от своей понятливости, что в восторге нажал кнопку экстренной остановки. – Это элемен­тарно, капитан!

Глава 3

15.

– Кто там безобразит? – высунулась из стены пассажиров обесцвеченная голова кондукторши, – шас милицию позову!

– Откройте дверь! – заорал Шварцев водителю, – открывай, говорю!

– Вот удостоверение, – сунул корочки в нос кондукторше Касанцев, – этот рецидивист со мной. Так что откройте.

Кондукторша нажала на звонок условным образом и Гера выва­лился на мостовую. Касанова отправился следом, получив хоро­ший тычок под ребра.

– Ты что, очумел, писатель? Из-за тебя я чуть носом в ас­фальт не вонзился.

– Чепуха, нам не до забот о дорожном покрытии, – хладнок­ровно парировал Гера, – я знаю куда девался майор.

Рядом тормознула "Волга" с Мариным. Касанцев запихнул жур­налиста внутрь. Со стороны могло показаться, что похищения людей продолжаются.

– Выкладывай.

– Дело в том, что вы сказали в автобусе: "В городок?"

– Мне ответили "да". В чем дело?

– В том. Городок – это сокращение от Академгородка. А у нас еще есть в Пашино военный городок, который коротко назы­вают...

– Городок?

Самая сильная сторона питерского интеллекта – догадли­вость.

– Именно. А замечательнее всего то, что эта единственная остановка, где пересекаются автобусы обоих направлений. Майору тоже сказали "да", только он ехал совсем в другую сторону.

– Значит его не похитили?

– Но ведь он мог еще раз спросить дорогу, – недоумевал Марин, просчитавший ситуацию на ход дальше остальных.

– Мог, – согласился Владимир и задумался. – Придется про­верить этот военный городок, – решительно сказал он, – возв­ращаемся на остановку.

– Зачем? – не понял журналист. – На "Волге-то" удобнее.

– Чтобы досконально проверить новую версию, – пояснил Анд­рей Васильевич.

Геру с Касанцевым подвезли к остановке, они дождались дру­гого автобуса и сели в него.

– До городка? – снова спросил Касанова и снова получил ут­вердительный ответ.

Всю дорогу ничего интересного не происходило. Перед носом сыщиков оказалась схема движения автобуса, сохранившаяся со времен, когда билет стоил 6 копеек. Вслух Гера заметил, что маршрут изменился почти также сильно, как и цена.

– А я его уже выучил наизусть, – с сожалением сказал Касанова и, благодаря многолетней тренировке, сразу все забыл. Тем более, что взгляд удалось перевести на сидящую рядом де­вушку.

К концу поездки, оперативник узнал не только все остановки теперешнего маршрута, но даже адрес, телефон и привычки новой знакомой Оленьки.

В Пашино военсовет продолжился.

– Предлагаю из местного отделения связаться с военными – не было ли у них происшествий, – предложил Марин.

– Заодно в отделении поглядим гражданскую сводку, – кивнул Касанцев.

– Я могу навести справки в пашинской многотиражке, – доба­вил Шварцев.

Менты понимающе переглянулись.

– Правильно, сходи.

– Погоди, Андрюха, я только в магазин за спичками заскочу,

– попросил Касанова.

В маленьком магазинчике, набитом самыми разными товарами, самостоятельно найти спички не удалось. Зато с помощью дедук­ции удалось догадаться: наверняка их держат на кассе. Влади­мир приблизился к продавщице, которая со скоростью пулемета обменивалась новостями с товаркой.

– ...помнишь ее? Еще такая здоровая, в мохеровой кофте хо­дит.

– Так они не в моде!

– Вот именно. А тут такое...

– Извините, девушки, а есть ли у вас спички? – встрял сы­щик, стараясь одарить их своей самой обаятельной улыбкой. То­варки его вместе с ней (улыбкой) вообще не заметили.

– А тут такое счастье привалило.

– И хде они познакомились?

– Не знаю, словно бы сам приблудился. Не местный, это точ­но. Анжелка для него "Рижский бальзам" спрашивала. Разе наш будет такое пить?

– Девушки! – решительно позвал Касанцев.

– Подождите, гражданин.

– Это же что выходит, если Клавка своему американцу за виски бегала, то Анжелкин хахаль из рижан?

– Я не просто гражданин, дамы, а скорее гражданин началь­ник, – Касанова с изяществом фокусника достал из жилетного кармана удостоверение. – Так что поговорить придется!..

ОМОН решили не вызывать, чтобы не терять драгоценное вре­мя. Частный дом был окружен силами местного отделения через 15 минут. Под каждым окном сидело по милиционеру с "Калашни­ковым", а напротив единственного входа сосредоточилась штур­мовая группа Марин–Касанцев, чуть сзади – журналист Шварцев.

– Толяна бы сюда, – пожалел Касанова, глядя на крепкую дверь.

– Не важно, действуем по обычной схеме, – распорядился Марин. – Сначала в морду, все вопросы потом.

Менты сцепили руки в замок и после короткого разбега друж­но врезались в дверь. Петли оказались старыми (давно мужика в доме нет), дверь легко отделилась от своей коробки и шлепну­лась на пол. Сверху ее накрыли тела оперативников, и Гера первым ворвался в осажденную крепость.

За коридором, в пустой гостиной стоял празднично накрытый стол. Шварцев сглотнул слюнку, вдруг вспомнив, что с утра не ел. Догнавшие его милиционеры также дернули кадыками, припом­нив, что не пили с начала командировки. За закрытой дверью спальни раздавались голоса, один даже что-то напевал. Сыщики снова сложили руки вместе, но Гера, заметив, что замок не врезан, просто толкнул фанерную дверь. Прежде чем шагнуть за порог, Марин и Касанова выхватили оружие.

Зрелище, открывшееся вновь прибывшим, было настолько пора­зительным, что у ментов опустились пистолеты. Посередине двуспальной кровати полулежал Солодец. Руки и ноги майора бы­ли привязаны к ажурным стальным спинкам, над ним стоял ка­кой-то мужик и держал корону желтого металла. Другая корона парила над коренастой женщиной в белом шелковом платье. Перед кроватью находился попик, который нараспев гнусавил старосла­вянский текст. При появлении гостей он умолк.

– Вот это картина! – воскликнул Марин, – никак, Георгич, такого от тебя не ожидал!

– Ребята! Ура! Наши! – майор дернулся навстречу друзьям, но веревки не отпускали.

– Если будете мешать, я вас всех в ФСБ отправлю! – заявила белая дама. Висевшая над ней корона вдруг шлепнулась на ма­кушку, тетка зашипела.

– Извини, Анжела, – из-за широкой спины несостоявшейся мо­лодухи появилась женщина похудее.

– Вот, кажется, все свидетели в сборе, – Касанцев подошел и стал развязывать Солодцу руки. Гера освободил ноги.

– У–у, шпионы проклятые! Еще бы пять минут и нипочем бы вы его у меня не забрали, – пробормотала хозяйка гостеприимного дома.

– Мужики, я знал, что вы меня спасете, – повторял Олег. – И жизнь мою, и честь...

– Вставай, Георгич, а то остальные решат, что тебе тут понравилось.

С помощью друзей майор сполз с высокой кровати. Затекшие ноги его плохо слушались. Сентиментальному Гере показалось, что в левом глазу майора блеснула слеза.

16.

Серега видел лужу, а перешагнуть ее сил не было. Старые туфли промокли, но самочувствие это ничуть не ухудшило. Пото­му что хуже стать уже не могло. Высушившая горло жажда и бес­конечная головная боль были всем, что он чувствовал. Суставы при движении скрипели вслух, словно у Железного Дровосека (вот точный образ детской сказки, описывающий похмелье!), но движение создавало иллюзию жизни. Идти тяжело, но оставаться дома Сергей не мог, там, растянувшись на продавленном диване, он бы умер. Только на улице есть шанс достать немного денег.

Знакомые продавщицы (это такие, которые узнают в лицо при любом состоянии последнего) кредитные линии закрыли давно и надежней чем МВФ – Ираку. Украсть Сереге помешает не совесть, а полностью расстроенная координация движений. Когда водились деньги он бывал щедр и угощал других, а теперь сам... Особен­но себя стало жалко, когда Сергей увидел, как здоровый парень большими глотками уничтожает у киоска кружку пива.

– Эй, парень, – дребезжащим голосом окликнул его Сергей, – помоги, брат, дай на стаканчик.

– Пшел отсюда, козел! – окрысился вдруг здоровяк. – Нашел брата!

– Болею я, дай Христа ради, – смиренно сказал Сергей.

– Иди работай, урод, – парень скривился и отвернулся. Теперь точно не даст, аппетит ему испортили. Сам-то при таких габаритах вряд ли трудолюбием страдает. А Сергей рабо­тать не может. Даже если похмелится. Не получиться у него сказать вслед за известным персонажем: "Помнят руки, помнят родимые!" Хотя бы потому, что руками Сергей никогда ничего не делал. Был он когда-то научным сотрудником в Институте общей информоэкологии, о чем сам помнит плохо, а выговорить уже, наверное, никогда не сможет. Да и помнить не хочет, потому что ученым был хреновым.

Сергей добрел до закрытого пункта приема металла. Как-то они с Валеркой раздобыли целую бухту кабеля. От оболочки тут же за гаражами чистили и сдавали. Неделю пили. Валерка по ме­ди был крупный специалист, из-за него и сгорел потом в транс­форматорной будке. Рядом есть еще пункт приема стеклотары, он работает. Но даже на бутылку "паленки" требуется собрать два десятка "чебурашек". Что в условиях раздела территорий и жес­токой конкуренции старушек с клюками – задача неразрешимая.

А вот некоторым сволочам просто везет! Навстречу Сергею плелся Колян. Но его походка была слабой и неверное совсем по другой причине – Колян уже похмелился. Глаза подернуты пово­локой, а не просто мутные, улыбка щерит желтые зубы, а правая рука помахивает сумкой, в которой что-то есть. Серега отвер­нулся. Перенести вид чужого счастья он может, но счастье вра­жеское ему просто невыносимо. А Коляна он терпеть не может с той поры, как однажды после его визита пропал специально за­наченый "полтинник". Его это была работа, Колькина. Он знал где деньги и, что важнее, несколько раз подкатывал с разгово­рами. То вроде расспрашивал что Сергей помнит, то пытался жа­ловаться на тяжелую семейную жизнь с Люськой. Кому до этого дело? Серега первый раз просил честно вернуть деньги, а вто­рой – просто обматерил гада и даже не дал приложиться к банке пива, которую они с общими знакомыми тянули. С тех пор Колян обходил Серегу стороной. Но не в этот раз.

– Здорово, Серый! – разулыбался вдруг Колян.

Будет цепляться – получит в ухмылистую морду.

– Чего нос воротишь? Не признал?

– Отвали, не до тебя.

– Выпить хочешь?

Сергей искоса глянул на Кольку. Неужели серьезно? Или из­девается? Все равно он сволочь, с таким связываться – себе дороже.

– Так будешь?

Наперекор всему вдруг возникает надежда. В конце концов Колян ведь ему должен! Вот пусть и рассчитывается. А сам он сегодня не может... Не найдет денег. Тем более, что он правда болен.

– Буду.

– Пойдем к тебе, хорошо? А то у меня ж Люська, сам понима­ешь.

Серега кивнул. Тогда получается все справедливо: хата его, угощение гостя.

– А что... у тебя?

– Щас, – Колька подошел к пивному ларьку, от которого уже убрался амбал, достал из сумки пластиковую бутылку. Два литра пива – совсем неплохо.

По русскому обычаю свеженалитое пиво нужно попробовать. Колян принял от пивника полную бутыль и уступил первый глоток Сереге. Тот жадно припал. Залитые пивом колосники преврати­лись в теплый камин, греющий ровно и приятно. Тут Серега за­метил, что отпил для пробы многовато. А Колян только заржал.

Неплохой он все–таки оказывается парень, думал до порога Сергей. Но после решил, что мировой. Такой человек не мог обокрасть товарища, зря он на него дулся. Колян кроме пива выудил из сумки бутылку настоящей водки (не паленки!) и пачку сигарет с фильтром. Серега быстро нашел на кухне стаканы, они молча выпили водки и закурили. Сергей заметил, что он держит сигарету так же твердо, как китаец обеденные палочки.

– Понимаешь, Люська за мной словно следит. Куда я, туда и она. Совсем забодала. У меня свои расчеты, прикинь, а тут та­кой хвост. Оно кому-то надо? Мне надо? Я вообще ей сказал, что от нее ушел. Не понимает. Конечно, нравится халява!

– За мной угощение, – пообещал растрогавшийся Сергей. – Я на халяву не люблю. Я за себя всегда платил сам.

– Да не о тебе речь, – отмахнулся Колька. – Она пристала ко мне как банный лист. Вздохнуть не дает.

Серега понял, что с выбранной темы Колян не свернет – зае­ло. Тогда он стал надираться молча. Но вот снова в рассказе приятеля мелькнула "халява".

– А ты знаешь, каким научным сотрудником я был? Меня в ла­боратории на руках носили! Я по ультразвуку – первый спец. Если что наладить, так мне черную "Волгу" вот к этому крыльцу подгоняли! Понял?

Серега вдруг вспомнил кучу деталей из своей научно–инже­нерной деятельности, все они были значимы и важны.

– Ну, насчет академика ты гонишь, – услышал вдруг он.

– Гоню? Самохвалов его фамилия. Он меня даже боялся, пото­му что без меня он ничего не мог. Я его насквозь видел, он мне завидовал, потому и уволил. Пьянка тут не при чем. Несп­роста он на тот свет отправился чертям лазерные жаровни конс­труировать. А ты что кроме своей Люськи знаешь? Ты кто такой вообще?

– А ты не гони. И Люську не трожь. А то знаешь что!

– И чо? Ты сначала старый должок верни! – вспомнил вдруг Серега про украденный "полтинник".

– Пошел ты...

С этим Сергей смириться не мог. И врезал Коляну в глаз. Тот покачнулся, прищурился, но ответил сразу. То ли пил мень­ше пока про жену трепался, то ли просто здоровый кабан. Даль­ше Серега не думал, а беспорядочно махал руками, стараясь на­нести противнику наибольший урон. Тот дрался как псих, за де­сятерых. Серега вдруг почувствовал, что сейчас потеряет соз­нание. А в чем его сила? Его квартира, он знает где что ле­жит. Сергей нащупал полку над головой, пошарил и в ладонь удобно легла рукоять. От очередного удара в глазах запрыгали огоньки, он ударил наотмаш, послышался стук, и все стихло.

Сергей кое-как огляделся.Колян лежал ничком поперек кух­ни. Хозяин, пока нет претендентов, вылил остатки водки в свой стакан. Залпом выпил, и тут зазвонил звонок. Трель была столь настойчивой, что Серега поднялся и подошел к двери.

– Чего надо?

– Колька тут?!

– Какой Колька? Чего надо?

– Я – Люська! Колька тут? Он, говорят, сюда шел!

– Нету тут никого, отвали!

Люська еще покричала и постучала в дверь, но даже остатка­ми пива Серега жертвовать не намерен. Он сам его допьет, вот только приляжет на минуту.Диван тихонько скрипнул под нава­лившимся телом. Сергей тут же отключился.

17.

Когда с формальностями было покончено, а свадьба со всеми ее участником осталась в прошлом (в КПЗ, точнее, по статье за похищение), Солодец сел на заднее сидение "Волги" между Мариным и Касановой. Словно боялся, что его опять украдут.

– Вы не представляете, чего я на той кровати натерпелся! – поежился Олег.

– Представляю, – чуть мечтательно посочувствовал Владимир.

– Пошляк, – устало сказал майор, – у тебя, Касанова, одни бабы на уме.

– Ага, – легко согласился Касанцев, – пока ты, Георгич, в постели страдал, я женскую линию закончил.

– Не сомневаюсь, ты, пока начальства нет, времени не те­рял.

– Докладываю: семейная версия не подтвердилась, – офици­ально доложил Касанова. – А ты Георгич, как: в плен добро­вольно сдался?

– Анжела захватила меня, когда я был без сознания после электроудара.

– А свидетели даже не пикнули? – удивился Марин.

– Дело было в лесу.

– Тогда откуда электричество? – не унимался Андрей. – Там линия электропередач построена для пигмеев или у тебя был с собой фонарик на три вольта?

– Я обследовал охраняемый объект, – твердо сказал Солодец, словно уже про себя редактировал рапорт.

– Кто ж объекты рукой щупает? Это тебе не на кровати...

– Хватит! – крикнул майор. – Соблюдайте субординацию, то­варищи офицеры. Тем более мы не одни.

– Да журналист наш человек, – сказал Марин, – если что, мы расскажем, как он кондукторшу арестовал. Его ни в один городс­кой автобус потом не пустят.

– Да я ж понимаю, – пробормотал Гера, – тайна следствия.

– Во, понимает, Георгич, так что чеши все как есть, – предложил Касанцев.

– Я, между прочим, сохранил текст экспертизы, – вскинул гордую голову Солодец. – Пронес через все испытания!

– А что, Анжела и на него покушалась?

– Покажи, Олег, – попросил Марин, – вдруг эта бумажка по­может.

– Нету.

– В кармане посмотри.

– Нету бумажки, она у меня тут, – майор постучал в свое темечко, – всю дорогу твердил.

– А бумажка?

– Пришлось использовать. И деньги все тоже.

– Георгич, ну ты...

– Мог бы и лопушком...

– Да вы чо, ребята? – майор с укоризной посмотрел на прия­телей. – Я костер разводил, при чем здесь лопушки?

– Шварцев, это ты тоже не записывай, – хихикнул Марин. – Гриф – совершенно секретно, уничтожить в канализации.

– Холодно ведь... и сыро, – пробормотал Солодец.

– Приколы закончили. Серьезно, Олег, что там написано-то было?

Майор наморщил лоб.

– Ничего существенного.

– А точнее?

Черт возьми, складки на лбу делу помочь не могли. Он же с того момента, как попал к этой бабище, только о спасении ду­мал. Недаром говорят: повторение – мать учения. Но Георгич не соврал, он же читал бумагу прежде, чем бросить в костер. Вот бы подключить мышечную память. Олег согнулся и наклонился чуть вперед, словно к огню. В лицо пахнул теплый воздух от печки и Солодец вспомнил.

– Покойный убит одним ударом, найденное в шкафу, предполо­жительно – орудие убийства таковым и является на самом деле. Отсутствие следов борьбы свидетельствует о доверии жертвы к преступнику. Который является человеком с ростом выше средне­го, довольно сильный – это следует из характера нанесения удара.

– Олег, мы это и так все знает. Нам зацепочка нужна.

– Я ж говорю – ничего существенного.

– Тогда чего ты экспертизу учил? Память тренировал? – нас­таивал Марин.

– Там что-то было... было... О грязи на полу. Дескать преступник оставил след определенного химсостава.

– Какого?

– Это я не могу... Формулы! – развел Солодец руками.

– Уже кое-что. Может, по следам определим из какой лабора­тории вылез этот чертов убийца. Надо копию экспертного заклю­чения запросить.

– Только Георгича за ней отпускать одного нельзя. Раз с этим решили, может расскажешь друзьям о пережитом?

– Ты о чем? – не понял майор.

– О пытках, конечно, – подмигнул Касанова.

18.

Дубалис сидел у окна, пялился в наступающие сумерки и ску­чал. А еще беспокоился за ребят. Если на задержание пошли, то почему его не дождались?

Адидасовский костюм, цепи и рукопись про А. С. Пушкина Анатолий убрал в Маринский сейф. Чтоб больше не видеть. Лучше в камеру подсаживаться, чем с этими учеными... С ролью он справился, но чего ему это стоило! За такой спектакль артисты по два кило сбрасывают и звание заслуженного получают.

Затем Дубалис заправил в печатную машинку лист бумаги, но рапорт так и не написал. Дело у них одно на четверых, если тонкая папка выйдет, Георгич пару справок подкинет и ладно. А чего писать, если результат по филологу отрицательный? Это у них тут в науке отрицательный результат – тоже результат. Хо­рошо устроились! А в родном питерском убойном отделе такая штука зовется "глухарь", и за нее получают по башке. Не так, как некоторые здешние академики, но тоже очень чувствительно.

Наконец под окном скрипнули тормоза, и из машины вышли Марин, Солодец, Касанова и... арестованный. Так и есть, без не­го смотались.

Марин вошел первым и зажег свет.

– Толя, ты чего в темноте сидишь?

– А "здрасти" где?

– Привет.

Солодец сразу за порогом опустился на стул, а Касанова ввел задержанного.

– Шварцев? Не может быть! – поразился Дубалис, ведь тот таким правильным казался.

– Привет, – протянул руку Гера.

Анатолий повернулся к Солодцу.

– И какой мотив?

– Да как тебе сказать... Наверное, женское одиночество.

– Это, скорее, смягчающее обстоятельство, – поправил Касанова.

– У кого?! – выпучился Дубалис.

– У нее, преступницы, – пожал плечами Марин.

– Баба переодетая! – понял наконец Анатолий, – а как ловко под журналиста работала! Можно – я допрошу?

– Да мы ее решили запереть, пусть местные разбираются, – сказал Андрей, – нам убийцу ловить надо.

– А она – нет? – мотнул тяжелой головой в сторону Геры старлей.

– А что ты все на журналиста косишься? – спросил Касанова.

– Не бойся, он свой парень.

– Ага, – Толя сел и засмотрелся на столешницу, – на опера­цию не взяли, а теперь разыгрываете? А я вот проверю кто ба­ба, а кто мужик! – Дубалис выпрыгнул из-за стола прямо на Ге­ру и попытался стащить с него пиджак.

– Ты чего?! – заорал с перепугу Шварцев.

Касанцев оторвал старлея от журналиста.

– Остынь, Толя!

– А чего вы мне про его женское одиночество? – не сдавался Дубалис, – я проверю задержанного. Не надо из меня дурака...

Марин помог Касанове отнести Анатолия обратно за стол.

– Толя, мы думали, ты знаешь про Солодца. А Гера тут не при чем.

Тут Дубалису кратко изложили историю похищения и спасения майора из-под венца. Старлей облегченно вздохнул.

– Ты извини, – сказал он Шварцеву, – что принял тебя за... В общем, что подумал будто твое женское одиночество...

– Запутка вышла, – подсказал сам же Гера, – я понимаю.

– Это все надо обмыть, – заявил Марин. – В конце концов мы спасли Георгича от статьи за многоженство.

– И от первой брачной ночи с легким танком, – Владимир развел руки под габариты Анжелы. Вышло впечатляюще.

– Кто побежит? – спросил майор, – я, честно говоря, устал.

Касанова достал три спички, короткая досталась Дубалису.

– А я? – спросил Гера.

– Ты гость, – Толя уступил ему свое полукресло. Оперу все еще было чуть совестно, что он хотел провести опознание пар­ня.

– Ты только в ларьке не бери, ларешник, – попросил Касанова. – Опять бодягу подсунут!

– Я с ним схожу, – вызвался Марин, – тут в Торговом центре отдел есть.

– Знаем мы этот отдел, – пробормотал Солодец, косо глянув вслед Андрею.

Машинку с чистым листом свергли на тумбочку, а Дубалисовс­кий стол приобрел обжитой вид: столешницу покрыла газета, ее придавили стаканы, тарелки с хлебом и крупно нарезанной кол­басой. Владимир сменил в графине воду под "Инвайт", а Гера подтащил стулья. Тут и Дубалис вернулся.

– А где Андрей Васильевич? – спросил Георгий.

– Да вечно он, – отмахнулся Анатолий. Старлей достал из пакета водку и банку маринованных огурчиков. – Давайте лучше выпьем.

– За свободу! – Солодец взял свой стакан и залпом выпил.

Шварцев как-то сразу разомлел и почувствовал себя уютно.

– Я чего кондукторшу-то арестовал: в автобусе "The limon song" играла. Я последнее время как слышу слово "лимон" или запах почувствую – трясти начинает. Так перед глазами акаде­мик в крови и плавает.

– Скажи спасибо, – предложил Дубалис, хрумкая огурцом, – что труп был свеженький. А через пару суток такой бы запа­шок...

– Не порть аппетит, – попросил Солодец. – Я только начал в себя приходить.

– И память вернулась? – невинно спросил Касанова, разливая водку.

– Я не терял вроде...

– Тогда расскажи поподробней как Анжела тебя в плен брала. Сопротивляться пришлось?

– Что-то Андрюхи нет, – заметил Солодец.

– А то ты его не знаешь, – сказал Дубалис. – Как у вас все начиналось? Она, что ли, первая подошла, или ты?

– А где, действительно, Андрей Васильевич? – опять забес­покоился журналист. Шварцеву тепло и вкусно, а задержавшемуся оперу, может, холодно. – Он не пропал?

– Намекаешь, что тоже похитили? – хмыкнул Касанова.

– Андрюша, пока я водку брал, в игрушечный отдел забрел, – пояснил Дубалис, – теперь его за уши не оттащишь.

– В детство впал? – проницательно переспросил Шварцев.

– Да нет, просто он любит заводных цыплят покупать.

– Кого?

– Ну, петушков.

– Это зря, – убеждено заявил журналист, – у нас тут, знае­те, капитан Петухов работает.

– Знаем. Я ему передам, чтобы был поосторожнее, – шепотом пообещал Солодец, – выпьем за конспирацию!

– Петухов рискует попасть в коллекцию? – обалдел Гера.

– Ты закусывай лучше. У вас, журналистов, поди разносолов больше?

– По-разному бывает. А как, собственно, продвигается дело?

– Предлагаю выпить за нового глухаря!

– Я про журналистов спросил, потому что после милиции надо где-нибудь работать, – пояснил Касанцев.

– Неужели так плохо?!

– На сегодняшний день все версии исчерпаны, – доложил Солодец. – Оперативными проверочками балуемся, но это для оп­равдания командировочных расходов.

– Надеюсь, что хоть водка у нас подешевле?

– А петушки подороже! – на пороге возник пропажа–Марин. Он подошел к столу, выставил из кармана еще водку и высыпал це­лую горсть цыплят. Дубалис подумал, что пусть был бы один цыпленок, но копченый. А Касанова решил, что лично он предпо­чел бы цыпочек.

– Ребята, я вам помогу, – заявил вдруг Гера, – у меня есть метод.

Большего внимания за столом не добился бы и профессиональ­ный грузин.

– За метод!

19.

Марин достал из наплечной кобуры "Макаров", но прицели­ваться не стал. А поставил затвор на затворную задвижку, по­лучившимся удобным сочетанием "рамка–ствол" подцепил пивную пробку.

– Ты как? – поинтересовался Солодец.

– Ностальгия замучила, – пояснил Андрей Васильевич, заки­дывая над головой питерскую "Балтику".

– Я тоже соскучился, еще есть? – попросил Касанова.

Марин раздал из тумбочки запас пива с малой родины.

– А я бы пельменей навернул, – вздохнул Дубалис.

– Да с потрошками! – припомнил Касанцев капитана Жеглова. Марин поперхнулся и потерял губами горлышко. А Солодец, несмотря на головную боль, засмеялся в голос.

– Может в МУРе любят с потрошками, а я с говядиной пополам со свининкой, – уточнил Анатолий.

– Почему бы под пиво тебе не захотеть копченой свинины с капустой?

– Я что – немец?

– Это латышское блюдо, Толя, – уточнил Марин. – А пельмени едят в Сибири.

– Не понял. А мы – где?

– Один-один, – подвел итог Солодец. – Кстати, мужики, а о каком методе болтал вчера Шварцев? Он, кстати, не в камере остался ночевать?

– А сам говорил, что память не теряешь, – упрекает Касанова.

– Сам-то помнишь, что плел про цыпочек? Что за метод?

– Чепуха, – отозвался Марин, которому пришлось протоколом вытирать подбородок. – Парень подхватил от нас Проклятие Мен­та.

– Чего-чего? – голову Солодца опять защемило.

– Было проклятие Мидаса: к чему он не прикасался превраща­лось в золото. А Проклятие Мента – это когда куда не зайдешь, всюду преступники попадаются. Помнишь, Георгич, мы в супер­маркет зашли, сразу поймали "беременную", которая в живот продукты прятала? Толян вечно по всему дому шпану собирает... Гера теперь такой же. Только нам это не поможет, потому что "на самолов" одни идиоты попадаются.

– Не повезло, – заметил добрый Дубалис, – теперь Гера всю жизнь как в ментуре проведет – среди жулья.

* * *

...А в это время Шварцев торчал на пустой остановке и, чтобы хоть куда-то себя деть, встал на весы (напольные быто­вые). Старичок, следивший, чтобы клиенты непременно станови­лись на газетку, поднял глаза.

– Сумку-то убери, касатик.

– Она пустая, – поленился Гера. Все равно она с ботинками больше кило не добавит. Что составит...

– 69 – тютелька в тютельку! Вам завернуть?

Интересно, чем он раньше торговал? Журналист наклонился и посмотрел на чуть дрожащую стрелку. Действительно – 69 килог­раммов. Если бы он вчера закусывал "Герболайфом", то этого бы не забыл. И ампутации не было – организм бы сообщил.

– Дед, ты где так обвешивать научился? У меня пропало не меньше пяти килограммов живого веса!

– Напраслину возводишь, касатик. Что ты! Обслуживание по первому классу. У меня даже постоянные клиентки есть, по два раза на день взвешиваются. Отрада, говорят, ты наша, Макарыч. Рука такая легкая, говорят, что даже после обеда мы, согласно шкале, объективно худеем. Мы б тебе благодарность в главк на­писали, если бы на пенсии не был.

"Арестовать? – привычно подумал Гера. – Дамочек жалко. У заграничных Пол Ньюмен есть да Роберт Редфорд, а у здешних только этот старичок и тот – вешатель..."

Шварцев заплатил рубль и сошел с весов полный великодушия.

* * *

– Ну, пойду к девочкам, – сказал Касанцев.

– Вовка, ты совсем обнаглел: утро же! – возмутился майор.

– Георгич, я не к девочкам, а к девочкам – за почтой.

Солодец никакой разницы в интонации не заметил, но отмашку дал. Он вообще был полон решимости найти дело для каждого сотрудника опергруппы.

– Дубалис, пишешь рапорт по филологу Сидорову, а ты, Марин, ты...

– Подстригаю газон, – Андрей встал и накинул куртку.

– Какой газон?

– Зеленый. Провожу оперативные мероприятия по установке лиц, требующих проверки на причастность, как имеющие склон­ность к преступлениям, подобным нашему.

– Андрюха, тебе бы романы писать! – восхитился Дубалис.

– От милиционера до прозаика – один шаг...

– В сторону, – на пороге возник Касанова.

– Почему – в сторону? Я вижу свою жизненную дорогу прямой, как мысль офицера и...

– Все дела в сторону. Тут такое! – Касанцев потряс листком бумаги.

Действительно потряс, стоило только прочесть его вслух. Это была копия сожженного Соловцом заключения эксперта.

– Георгич, ты какой текст наизусть-то учил, этот?

– Вроде.

– Вроде оставь Мавроди!

– Я ж не специально, ребята.

– Ладно, – примирительно сказал Марин, снимая куртку, – начнем все сначала.

– Не зря Шварцев про запах этот твердил, – напомнил Анато­лий. – Вот и зацепка от него появилась.

– "Лайм"... это мужской или женский парфюм?

– С точки зрения филологии, которую я здесь представляю, – заметил Дубалис, – женские духи назвали бы "Лайма".

– Рапорт готов, филолог? – тут же спросил майор.

– Толя прав, "Лайм" звучит, скорее, как мужское название, – вступился Марин.

– А как же "Опиум" и "Сальвадор Дали"? – поинтересовался Касанцев.

– Как "Шипр" и "Красная Москва" – обсуждению не подлежат,

– отрезал Андрей Васильевич. – Предлагаю пока исходить из то­го, что наш "Лайм" был куплен в Академгородке. Миллионный го­род нам не охватить, это сотни магазинов.

– Да, в первую очередь проверим здесь, – согласился Геор­гич. – Надеюсь одеколон достаточно дорогой, чтобы не заменить отечественный "Цитрусовый". А то придется переловить всех ал­кашей Новосибирска. Толя, ты займись поставщиками парфюма. К концу дня мы должны знать сколько "Лайма" завезли в город за последний квартал и в каких точках его реализовывали.

– Есть.

– А вы оба – марш по парфюмерным магазинам. Начните от института и чтоб ни одну точку не пропустили. А мне еще надо Мухобору отзвониться.

– Зря мы Шварцева отпустили, – посетовал Марин, – у него же на лимон нюх обостренный.

– Представляю потом заголовок: "Журналист–ищейка! Бессо­вестная эксплуатация профессиональных навыков".

Моющее средство еще куда ни шло, думал Солодец, набирая питерский номер. Но что это за преступник, который смывает отпечатки пальцев с помощью дорогого одеколона? Идиот или де­кадент?

20.

Как только очнулась, Люська побежала в милицию. По крайней мере она думала, что как только очнулась, и что побежала. А скорость была такой – с первого раза попасть в двери отделе­ния не удалось.

Дежурный капитан Петухов с большим сомнением смотрел на ее колеблющуюся фигуру. Ей бы флагшток в... ну, для твердости.

– Ты ошиблась, вытрезвитель справа за углом.

– П-п-поздно.

– Тогда налево в рюмочную, а уже потом направо в вытрезви­тель.

– Я хочу сделать за-заявление!

– Агентство "Рейтер" слушает.

– У меня пропал муж Колька.

– Сгорел на работе?

– Не-е, он не работает. Он пошел пить к Сереге и больше не вернулся.

– Ну и что?

– Я у Сереги была, так он меня на порог не пустил, сказал, что Кольки не видел. А у меня свидетель есть – вместе они бы­ли. Неужели Коля с родной женой выпить бы отказался? Значит, пропал!

– Заявление о пропаже принимается не раньше, чем спустя трое суток.

– Так почитай столько и прошло, наверное.

– Точно? – как можно строже спросил капитан.

– Точно, – устав стоять, Люська утвердилась на стуле. – Желаю подать заявление на гада Серегу.

– Ладно, – для вида согласился Михаил Витальевич и даже дал ей бумагу с ручкой. – Подавай. Только если окажется, что Колька твой дома или у того же Сереги валяется без задних ног, я тебя саму направо доставлю. В трезвяк. Поняла?

– Ага, – Люська уже склонилась над бумагой.

– И на 15 суток еще запру.

– За что это?

– За то, что мешаешь милиции работать.

Люська минутку подумала.

– Ну и хрен с ним, деньги все равно у Кольки остались! Пока заявительница царапала по листку, капитан успел вздохнуть и вызвать старлея Соколова с машиной. Раз эта пьян­чуга разыскивает вместе с мужем деньги, то, вероятно, она не зря пришла в отделение. Тем более, что такой контингент от скуки в ментовку не потащится, а нарываться на сутки – тем более не станет.

– Тебя как звать-то?

– Люська.

– Давай так договоримся, Люська: ты заявление заберешь, а мы прямо сейчас съездим к этому Сергею. Лады?

– Чо я – зря писала? – возмутилась та. – Правов не имею?

По дороге в адрес Люська все время предлагала срезать путь через двор, что выдавало ее привычку много ходить пешком. Ка­питан всегда жалел, что не имеет достаточно свободного време­ни для занятий спортом, или хотя бы спортивной ходьбой. Живут же эти алкаши в свое удовольствие: много гуляют, собирая и сдавая бутылки, иногда делают пробежку, чтобы успеть до зак­рытия магазина взять еще полбанки, спят на свежем воздухе, когда после ссоры в квартире не остается целых стекол. Напол­ненная романтикой жизнь побочных детей городского пейзажа часто ведет к мелким правонарушениям и бытовым убийствам на почве разделенной любви к крепким напиткам.

Обшарпанную дверь долго не открывали. Соколов совсем уже было примерился как выбросить половчее ногу, но изнутри кто-то заскребся. Штурм отложили. Еще через полминуты, прове­денные под трель звонка (это чтобы хозяин снова не впал в ле­таргию), дверь приоткрылась. Изнутри за нее держался заросший щетиной мужичок в майке, покрытой бурыми пятнами.

– Чего надо?

– Милиция.

– Щас адвокату позвоню.

Дима не сдержался и пнул слегка дверь. Она распахнулась, а хозяин припечатался к противоположной стенке и начал стекать. Соколов подхватил Сергея и поместил на стул. Серега немедлен­но опрокинулся, поскольку стул был переделан по табуреточной моде в трехногий. Хозяина пришлось приводить в чувство в вер­тикальном положении. Едва его веки приоткрылись (со сложнос­тями, как у Вия), Люська заголосила:

– Ах ты гад! Сволочь ты эдакая, падлюка такая-то! Призна­вайся куда дел моего суженого?!

– Ты кто, мент?

– Люська я! Где Колька?

– Какой Колька? – Серега явно не все понимал.

– Собутыльник твой, – пояснил Петухов. – С кем пил треть­его дня?

– Не помню.

– Свидетели есть.

– Можа и с Колькой. Только он потом ушел.

– Куда?

– К ней, – указал Серега.

– Ты в меня пальцем не тычь, – попросила Люська и попыта­лась укусить грязный и кривой предмет оскорбления.

– Брек, – сказал Михаил Витальевич. Соколов растащил дру­зей и раздельно поволок на кухню. Там царил обычный бардак, стол и пол были равно покрыты объедками и освобожденной стек­лотарой. Как и между раундами в боксе каждому участнику дос­талось по табурету. Сверх того хозяин дотянулся до бутылки с водой.

– С Николаем пил?

– Ага. Вчера.

Петухов выразительно посмотрел на Люську, достал ее заяв­ление и порвал.

– Где он?

– Ушел.

Капитан приметил недопитое пиво.

– Почему ушел?

– А я знаю?

– Почему пиво не допил?

– Я?

– Он!

– Коля пиво бы не бросил, – убежденно произнесла Люська, – Он пиво любил, – на глаза навернулись пьяные слезы.

– Это что за пятна? – указал Соколов на майку.

– Кетчуп "Чили".

– Гурман! Ты ж паленку хлещешь! – капитан понюхал ближай­шую бутылку и скривился.

– Поругались мы, вот я ему по носу и шваркнул, – признался Серега. – А чего он не верит?

– Чему не верит?

– Что я с академиком Самохваловым работал!

– Люська, скажи, Николай здоровее Сергея?

– В два раза, – не задумалась та.

– Понял?

– Чего?

– А то, что твой гость скорее сам бы тебе нос разбил и пи­во допил. Значит бил ты его не кулаком.

– Вот и тесачок свежевымытый, – приметил старлей. – Ты с утра всегда по одному предмету моешь?

Люська заревела в голос.

– Сам все расскажешь или нам искать?

Серега попытался дотянуться до остатков пива.

– Сначала скажи, – одернул Соколов.

– Колька на самоубийство покушался, – доверительно сообщил Серега, – она его довела!

Люська вскочила с табурета и начала второй тайм: вцепи­лась–таки зубами в руку злодея. А Сергей вновь постарался ух­ватить тесачок...

21.

– Так точно, товарищ подполковник, отрабатываем новую вер­сию. Конец связи, – Солодец положил трубку, и бодро добавил:

– Всем привет от Мухобора, старик сдает дела.

– Как – дела? – спросил Дубалис, словно не подозревал о наличие таковых у начальника.

– Его уже?.. – глубокомысленно приподнял брови Марин.

– Не, нашего Петренко голыми руками не возьмешь, – похва­лился Георгич, – Мухобор решил сначала отпуск отгулять. А уж потом лететь вверх тормашками.

– Молодец, – похвалил шефа Касанцев.

– Начнем, значит, сначала, – неунывающий Солодец оседлал стул так, словно собирался скакать в бой. – Доложите успехи по парфюмерной версии.

– Мы же хотели пообедать, – напомнил Дубалис.

– Иначе вас было не собрать. Андрей?

– Мы с Касановой обошли все магазины вокруг института, "Лайм" ни в один из них не поступал. Некоторые продавщицы о таком даже не слыхали.

– Очень редкий одеколон, – продолжил Анатолий, – за пос­ледний квартал в Новосибирск поступила одна партия в 50 фла­конов. Поставщик – фирма "Брусника". Товар был размещен по семи магазинам, шесть – в городе, и в Торговом центре Академ­городка.

– Так что же мы сидим? – встрепенулся Марин. – Пробьем ад­ресок?

– И я о том же, – сказал Дубалис, – там отличное кафе!

– Ну идем, – согласился майор.

Но в кафе никто отпущен не был, вся группа заняла позицию в галантерейном отделе.

– Кто пойдет? – вызвал добровольца майор.

– Что тут думать, ведь очевидно, что это работа для меня,

– вздохнул Касанова и направился к парфюмерному отделу, за прилавком которого скучала длинноногая блондинка.

Марин не сомневался, что будь там пышная брюнетка, Влади­мир все равно принял бы огонь на себя. И даже рыженькая кра­сотка его бы не смутила, и платиновая, и бритая и...

Касанцев возник перед продавщицей как джин из сказки.

– Добрый день.

– Добрый... – она не договорила, зато очаровательно улыб­нулась. Владимир счел это добрым знаком.

– Я бы хотел выбрать оригинальный одеколон, – между делом сказал он, – что-нибудь фруктового тона.

– Пожалуйста, – широким жестом хозяйка предложила покупа­телю всю палитру бутыльков. Такое разнообразие форм и цвета Кзанова не встречал ни в одном винном.

– А как вас зовут, милая девушка?

– Лариса.

– Очень красивое имя, – произнес Владимир в основном нале­гая на интонацию. – Что вы делаете сегодня вечером?

– Ничего, – сказала Лариса, тоже с интонацией. Касанцев вспомнил, что не за тем пришел.

– Расскажите об ассортименте.

Лариса, не ленясь, стала перечислять все имеющиеся наиме­нования. Касанова понял как много в жизни парфюмерной промыш­ленности Запада прошло мимо него. Но того единственного зна­комого названия не прозвучало. Владимир сменил среднюю дис­танцию на короткую.

– Я обожаю парфюмерию. И не могу равнодушно слушать эти чарующие названия. Ваш голос, Лариса, похож на звук маленько­го серебряного колокольчика. Если в вашем отделе сохранилась "Книга жалоб и предложений", я хотел бы вот этим "Паркером" написать о высоком уровне обслуживания и широком выборе, раз­ворачивающемся передо мной в вашем отделе.

– Можно пойти в кино, – пискнула Лариса.

– Никогда! – с пафосом сказал Касанцев, – разве с такой девушкой можно появляться в кино? Такую девушку в темном кино могут украсть. Мы идем в ресторан, как только закончится твоя смена.

– Вы хотели фруктовый одеколон? – очнулась на секунду оча­рованная продавщица.

– Меня интересует "Лайм".

– О-о, – сказала девушка и почему-то замерла.

– О чем они там болтают? – спросил Солодец коллег, – что, Касанова роман про одеколон писать собирается?

– По крайней мере новеллу, – сказал Марин. – Под названи­ем: "Как тронуть сердце продавщицы".

– Непрямым массажем, судя по всему, – присмотрелся Дубалис, который трижды проходил курсы первой медицинской помощи. Но что можно так пользоваться полученными навыками старший лейтенант не подозревал.

– Толя, сходи, поторопи его, – распорядился Солодец, – а то без обеда останемся. Такую угрозу дважды повторять не на­до, Анатолий решительно отправился на помощь другу.

– ...Но... э-э... Девушка еще...

– Лариса, вспомни, какая девушка?

Продавщица закрыла глаза. Ей так легче вспоминать?

– Ну такая, некрасивая...

– Подробнее! – Касанова был настойчив, как и положено нас­тоящему оперу. Только допрос почему-то двигался медленно. – Лариса, вспомни, пожалуйста!

– Я бы вспомнила, если бы ты мог...

– Все, что угодно.

– ...убрать руку, это меня отвлекает, милый.

– Да, пожалуйста.

Ларисины глаза приоткрылись, и тут к Касанове подошел Ана­толий.

– Вовка, чего тянешь?

– Ой, – вид простого лица Дубалиса подействовало на девуш­ку, как холодные брызги. Сознание вернулось в полном объеме.

– Я вспомнила, я все вспомнила.

– Вот видишь, – обрадовался Владимир, – иди, доложи Солодцу.

– Нет уж, я лучше рядом постою, а то она снова отключится. Вон как глаз туманится.

– Что ж поделаешь, если я на девушек произвожу такое впе­чатление, – делано сокрушался Касанова, – я как лучше хотел.

Дубалис отсемафорил друзьям, те, наконец, смогли покинуть галантерейный отдел и отправились занимать новую позицию за столиком в кафе.

– "Лайм" – редкий парфюм, у меня их всего пять флаконов было, – заново начала рассказ Лариса. – Продать за два месяца успели только три штуки. Один купила экстравагантная такая дамочка, вечно как вырядится...

– Поточнее, Лариса.

– Да сам увидишь, она через улицу держит продуктовый мага­зинчик.

– Отлично. Дальше кто?

– Мужчина еще довольно молодой, представительный такой. Он карточкой, кстати, рассчитался.

– Распечатки сохранились?

– В бухгалтерии. А последний одеколон с неделю назад купи­ла девушка, но она некрасивая такая.

– Это мне не важно, – честно сказал Касанцев. – Как ее можно отыскать?

– Не знаю, – пожала плечами Лариса, – ты сейчас уйдешь? – добавила она томно.

– Нет, – великодушно пообещал милиционер, – я еще зайду в бухгалтерию и кафе.

Дубалис сделал шаг к прилавку.

– Вспомнила! В тот день, когда девушка покупала одеколон, у нас испытывали новую видеосистему, – Лариса кивнула на ви­сящую в углу камеру. – Обычно она не записывает, но тогда де­лали пробную запись и если не стерли...

– Спасибо, ты очень нам помогла. До вечера!

Глядя в спины удаляющихся оперативников, Лариса расплылась в широчайшей счастливой улыбке.

22.

Укушенную руку перевязали носовым платком, а тесачок убра­ли подальше. Отчего-то Михаил Витальевич не торопился приоб­щить улику к делу.Соколов вопросительно на него поглядывал. Пора бы самому начинать соображать, зло думал Петухов, не все же капитану решать.

А ему сильно не нравился Серега. Образованный он какой-то. Это заметно даже сквозь щетину и отеки лица. У академика даже работал. Чувствовал Михаил Витальевич, что придется с этим парнем помучиться. И дернул его черт проверять сигнал! Тем более трех дней не прошло. Что теперь делать с этим алкашом в окровавленной майке и свежевымытым тесачком? Интересно, с "Ферри" он его мыл или как?

– Господа офицеры, я не виноват, – заявил Серега. – Он сам прыгнул! Горячка у него белая была. Да еще жена.

– Ах ты, козел! – отозвалась со своего табурета Люська.

– Куда прыгнул? – переспросил Соколов.

– С балкона.

– Ну-ка глянь, – велел капитан.

Дмитрий вышел на балкон и перегнулся через перила.

– Не видать, заросло все, Михаил Витальевич.

– Давай быстро вниз! – прозвучал приказ.

– Высокова-то, – засомневался старлей.

– А ты по лестнице, – тихим от злости голосом предложил начальник.

Ноги у Соколова работали получше головы, обернулся быстро.

– Точно – лежит под балконом, – горячим шепотом дунул он в капитаново ухо, – там такие кусты – полная маскировка.

– Вызывай группу, экспертов и медиков.

– Хозяин, телефон есть? – крикнул Дмитрий.

– В чику проиграли, – отозвался Сергей, который почему-то чувствовал себя все лучше. Запой закончился, как положено, хорошим опохмелом и сном. Теперь руки не тряслись, и голова была в порядке. Главное придерживаться выбранной версии, сви­детелей-то нет.

– Тогда я к соседям, – сказался единственный помощник. Свидетелей-то нет, сообразил Петухов и почувствовал себя нехорошо. Глухарь? С трудом выправленные по району проценты опять понизятся. Начальство снова глотку драть будет... Есть улики: следы крови, тесак, на котором тоже может что-то отыс­каться, труп. Как доказать, что Сергей приятеля выбросил, а не сам тот сиганул? Практически невозможно. Если считать Ни­колая самоликвидатором, то всплывает вопрос по другой статье – доведение до самоубийства. Сергей будет обязательно настаи­вать на обвинении против Люськи. Косвенные подтверждения это­му найдутся, дружно киряющие супруги наверняка пьяными скан­далами соседей по ночам будили. Доказать эту статью можно? Нет. Вот так всегда! Труп есть, а на кого его взвалить – не понятно.

Есть вероятность, что вниз упал уже труп, тогда эксперты определят причину смерти от удара тесаком. Тут Серега не от­вертится. Ну а если покойник стал таковым после приземления? Лучше не рисковать и держаться выбранной заранее версии. До­пустим так: написать отказ в возбуждении дела на основании самоубийства от белой горячки. А драка? Очень просто, пос­кольку потерпевший в драке заявление уже не напишет, то про нее можно забыть. А Сергей наверняка скажет, что Николай на­пал первым, а он защищался. К данной основной версии стыкует­ся пара подверсий. Первая: Николай вышел на балкон покурить или подышать свежим воздухом (могло его замутить? легко!). Вторая: Коля с детства увлекался астрономией и хотел посчи­тать звезды. Но было еще светло и от огорчения он...

Если действительно было светло, то могут найтись и свиде­тели. Прежде чем написать отказ, надо хорошенько обставиться. А то не успеешь дело прикрыть и премию за высокую раскрывае­мость получить, как вдруг явится какой-нибудь хмырь и расска­жет как два кореша друг друга с балкона спихивали. Тогда вся процентовка боком выйдет...

– Помогите! – завопила вдруг с кухни Люська.

Капитан бросился на зов, но застал обоих персонажей на своих местах.

– Не поможет тебе это, не поможет! – твердила Люська, а потом плюнула во врага. А тот только скривился в ухмылке.

– В чем дело, граждане?

– А ты не видишь, мусор? Он же следы заметает!

– Да тут отпечатков столько.

– Он же майку поменял!

Михаил Витальевич присмотрелся. Новая тряпка была еще грязней старой, но бурых пятен на ней уже не было.

– А старая где?

– В форточку кинул.

Капитан подошел к окну. Потом посмотрел на Серегу. Тот ко­сил в сторону, но ухмылку стереть не мог.

– Паскуда ты, – укоризненно заметил Михаил Витальевич. – Товарища грохнул, а теперь соскочить хочешь? А где твое мужс­кое достоинство? Натворил делов – так отвечай!

– Это из какого детектива, начальник? – заинтересовалась Люська. – Того, что по телеку показывают?

– Практика показывает, что в подобных случаях улик полно, – задушевно сказал Петухов, меняя лобовую тактику, – от пере­мены маек их сумма не изменится. Тесак твой, всю кровь смыть нельзя, труп с рубленой раной – под балконом. Так что мой те­бе совет – пиши чистосердечное, пару лет скостят.

Сергей посмотрел на сыщика.

– Он сам прыгнул. За мной только драка. Которую, заметьте, не я начал.

Сказал-таки. С одной стороны Петухов почувствовал себя провидцем, с другой – опером, на шее которого виснет очеред­ной глухарь. Это питерским гастролерам легко: сегодня здесь, завтра там. У них академик, а тут рядовой сотрудник... А как того академика фамилия? Кажется, тоже Самохвалов, как Серега упоминал. Вопрос: как часто среди академиков встречаются од­нофамильцы?

– Отзвонился, – коротко доложил Соколов. – На площадке со­седей дома нет, телефон нашел этажом ниже. Кстати, живет там интеллигентный кандидат наук. Физик. Я заодно его опросил, но он ничего не знает. Крепко, говорит, сплю. Балкон у него на эту же сторону... Да, кстати, я когда туда выглянул, вот, – Дмитрий достал из-за спины пакет с грязной тряпкой, – сверху свалилось.

– Молодец! – все раздражение на старлея у Петухова прошло.

– Вот и маечка нашлась, – наклонился он к Сергею. – Старший лейтенант!

– Есть!

– Переодеть задержанного в старую майку!

– Кто, я?

В дверь настойчиво позвонили.

– Коллеги, – определил капитан, – когда я их впущу, он должен быть готов.

– Есть, – поморщился Соколов. Затем он решительно подошел к Сергею, и прижал большой палец правой руки к глазному ябло­ку.

– Переоденешься или помочь?

Петухов удовлетворенно кивнул и направился в коридор. Авось они с этим делом справятся.