Андрей Шевырин

Менестрель допивает глинтвейн

Безногая циркачка была самой проворной из всех. Она искусно ублажала мужчин, используя только руки в качестве точки опоры. Взрезая бледный бархат кожи, проступали резкие очертания напряжённых мышц, вздувались тонкие, прозрачные вены. Это сводило мужчин с ума. Распалившись, она позволяла им брать её мёртвой хваткой и, лишая инициативы, играться как с куклой. Её покорности можно было позавидовать. Её звали Мириам и она умерла от сифилиса.

Самой красивой была Катрин. Когда-то она была танцовщицей. Она писала стихи и, раздеваясь, каждый раз читала их. Стихи были ужасны. К счастью, ей хватало ума сочинять их так, чтобы нестройные рифмы прекращали отдавливать уши, едва её платье падало на каменный пол. Достаточно долго для того, чтобы начать нервно сдавливать пальцы, но недостаточно долго, чтобы вскочить и вцепиться ей в горло. Никто так и не понял, почему она считала, что к её безупречному телу непременно должно прилагаться что-то ещё. Всё её бездарное творчество составляли жизнерадостные оды. Однажды вечером Катрин нашли повесившейся на собственной простыне.

С обеими поступили честно: никто не жалел. Их усердное похотливое копошение заполняло пустоту существования на пути к закономерному итогу подобием смысла. Это было даже почти бескорыстно. Каждый, узнавая печальную новость, некоторое время задумчиво крутил монету между пальцев, затем пожимал плечами и спрашивал: «Быть может, сегодня принимает Колетт? Эрна?»

Колетт и Эрна принимали. Они, бесспорно, тоже были ничего. К тому же, стоили немного дешевле.

Публичный дом внутри бывшего католического монастыря в шутку называли «Дом искалеченных судеб». В него приходили, чтобы забыть и забыться. Жизнь в его стенах хранила прежний вкус, её будто не касались уродливые вещи внешнего мира. К этой жизни можно было притронуться и восполнить ушедшие силы. Притронуться, чтобы, выйдя наружу, с новой решимостью в очередной раз вдохнуть смрадный воздух гниющего города.

В «Доме искалеченных судеб» Глеб бывал множество раз. Впервые — после смерти Киры. Отчаянная пустота, беспредельное одиночество привели его в одну из тусклых комнат с низким потолком.

Настоятельница приветливо улыбалась и демонстрировала тухлые редкие зубы. Окинула гостя придирчивым взглядом и попросила вести себя учтиво. Глеб нырнул за ней в полутьму бесконечного коридора. Гулкое эхо разносило приглушённые женские стоны и обрывистое мужское кряхтение. Под строгим присмотром святой Магдалины её преданные дочери платили плотью за кров над головой и непростимый грех наслаждения. Они встречали посетителей в тёмных платьях с белым бантом на левом предплечье. Они провожали их, кутаясь в мятые серые простыни. Повелительным жестом старушечьей руки посетитель был приглашён в одну из дверей многочисленного ряда келий.

Было тесно, грязно, пахло потом. В тусклом мерцании единственной свечи на стенах оживали тени. Маленькая бродяжка готовила постель. Глеб сидел на стуле у двери и разглядывалсвою хрупкую спутницу сквозь рубиновые волны, запертые в стекле бутылки. Затем запрокинул голову и осушил бутылку без остатка. Подошёл к кровати. Взял бродяжку за плечи. Она вздрогнула, обернулась. Застенчиво потупив глаза, раздела гостя и уложила на кровать. «Ложитесь, господин доктор», — кротко пролопотала она, поправляя простынь. «Удобно ли вам?», — спросила она и, расставив ножки, взобралась ему на живот. Худенькими пальцами подцепила подол платья и задрала повыше. Устроившись поудобнее, задвигалась. Скованная и покорная, она быстро осмелела. Взглянула в глаза. Холодные коленки обхватили его и погорячели. Мрачные своды кельи наполнились непринуждённой страстностью её естества.

Возможно, она была моложе, чем говорила. Скорее всего, гость был намного старше, чем ей могло показаться. Оба имели право любить. Лишённые простых мелочей счастья, беспощадно припёртые бессмысленностью существования к стенке повседневности. Они утешились тем, над чем не властны человеческие законы жизни и невидимые объятия смерти. В одном единственном, коротком, невероятном мгновении они растворили тысячу омерзительных других.

Кира умерла полгода назад, весной.

Мерный гул и тусклый свет заполняли просторный зал крематория. Саван с телом походил на кокон. Кокон погрузили на тележку.

Глеб стянул со своей протезированной кисти обручальное кольцо и положил рядом с телом.

— Можем приступать? — спросил крематор.

Глеб кивнул. Крематор потянул за рычаг. С глухим дребезгом тележка двинулась в недра печи. Глеб проводил её взглядом.

Вспыхнули патрубки газовых горелок. Со скрежетом опустилась дверца. За преградой из толстого мутного стекла огонь подчинил себе обезображенное болезнью тело. Дрожала стрелка термометра. Крематор наблюдал молча, только время от времени вскидывал руку и смотрел на часы. И лишь однажды пробормотал, ни к кому особенно не обращаясь: «Что за напасть такая… Есть протез — считай мертвец», — и вздохнул.

Через несколько часов лопата сгребла с тележки обломки костей вперемежку с серой пылью.

Шёл дождь, и тяжёлые капли шлёпались на раскисшую землю. Располневшие лужи подтопили стены безымянной секции Восточного кладбища. Входные ворота украшала табличка: «Сектор захоронения жертв “Ржи”. Высокий риск заражения! Без разрешения не входить!». За воротами — ни крестов, ни надгробий.

Для похорон выкопали небольшую лунку в земле. Лунка сочилась грязью. На дне скопилась вода.

— Такая погода, — пожал плечами могильщик. — Да и разве в наше время до церемоний?

Прах высыпали прямо в воду. Пустой холщовый мешок кинули следом. Всё присыпали известью и забросали землёй. Старательно выровняли. Мёртвый, монотонный пейзаж.

— Мне очень жаль, господин доктор, — сказал могильщик. Он похлопал Глеба по плечу и, посвистывая, отправился чистить лопату.

Годом ранее в соседней секции Восточного кладбища обрёл покой и прах маленькой Лизы.

Город бился в удушающей агонии. На площадях жгли бесконечные костры. Когда-то древние разжигали их, чтобы сжигать мертвецов. Современные горожане напротив — чтобы сберечь живых, отогнать болезнь. Усыпить подозрение и страх, занять собственные бессильно дрожащие перед лицом неизвестности руки. Дева Чума взяла улицы в осаду и махнула красным летучим шарфом. В душном воздухе хорошо различался запах отчаяния и смерти.

Дым стелился повсюду и разъедал глаза. Кроме костров, он исторгался из выхлопных труб и со свистом вырывался из канализационных решёток. Загаженные стёкла газовых фонарей крали и без того слабый свет. Трубы на крышах домов плевались копотью. Оседая, копоть мешалась с бледными облаками выхлопов паромобилей, паромваев, паросипедов. Нервно пыхтя, дребезжа и завывая, они проносились мимо, пугая клаксонами затерявшихся в предрассветных сумерках и клубах гари прохожих. Турбопаровой дирижабль торгового общества Хмельницкого яркой папиросой рассекал облака. Дирижабль обещал спасение. Спасением, по мнению Хмельницкого, были бесшовные костюмы, чехлы для протезов и защитные мази на основе хитина — сто монет за бутыль.

Осенний воздух вонзал холодные иглы. Глеб вышел из винной лавки и поспешил закутаться в плащ. Прижал к рёбрам спрятанную под мышкой бутылку. В латунной руке громыхнул инструментами саквояж.

Улица. Грязная и тесная. Как и соседняя. Как любая другая в этом замаранном городе. Теперь все эти одинаково грязные и тесные улицы, если верить заголовкам последних газетных статей, «мирятся с новой жизнью». Ставни домов заколочены наглухо. Блестят склизкие стены кирпичных арок. Порывистый ветер доносит с окраин запах дыма. В растерянном человеческом море прохожие сливаются друг с другом. Глухие плащи в пол тревожат пыль нечищенных тротуаров. В кожаных масках с латунными окулярами прячутся лица.

Глеб поправил на рукаве голубую докторскую нашивку и проверил крепления маски за ушами. Спустился с крыльца и нырнул в толпу.

Сквозь неё, распихивая прохожих локтями, продирался мальчишка. Следом, с криком: «А ну, отдай!» — какая-то женщина. Мальчишка что-то украл. «Ради бога, полиция!» — вопила женщина, неумолимо проигрывая в неравной погоне.

Полиция была занята. Два детины в серых нашивках и шляпах с кокардами, зацепив расставленные у обочины мусорные баки, отчего те с грохотом попадали, помчались наперерез старухе, переходившей дорогу. Старуха, затравленно озираясь, спешила убраться подальше. Удавалось с трудом. Казалось, где-то под полой длинной мантии коленный шарнир пришёл в негодность. Она волочила ногу как раненый паук. По обеим сторонам дороги наблюдали прохожие. Пересекавшие перекрёсток встречные, заметив её походку, отстранялись и прибавляли шаг.

— Да, немного бедняге осталось, — пробормотал кто-то в толпе.

Полицейские догнали старуху уже на тротуаре. Схватили под локти и поволокли прочь.

Глеб проводил их взглядом: тащат в карантин. Детинам нельзя было отказать в бдительности, они добросовестно делали своё дело. Но доктора раздражала политика городских властей, бросивших всё на борьбу с проявлениями болезни, при этом предпринимавших, казалось, всё меньше и меньше усилий для поиска её причин. И теперь единственным преступлением, достойным внимания блюстителей правопорядка, стало заражение Ржой. Всё остальное превратилось в мелочи жизни, с которыми гражданам негласно предлагалось разбираться самим.

Глеб сплюнул с досадой.

Тротуар был завален грязным тряпьём, обрывками газет и залит помоями. Скользкая грязь въелась в промежутки тротуарного булыжника и скрипела под ногами. Утренний город погружался в рутину. Вполголоса велись беседы. Горожане приветствовали друг друга короткими кивками, не освобождая голов от шляп, надетых поверх масок. По обе стороны улицы роились магазины. Кондитерская лавка де Монпансье («Закрыто»), хозяйственный магазин («Верёвки закончились»), запчасти для паровых двигателей («В связи с сокращением поставок ассортимент ограничен»). Несколько человек спорили возле магазина одежды, разглядывая витрины.

— Эти бездельники не способны предложить ничего стоящего! — возмущался маленький человечек в съехавшей на бок шляпе. Крепежи его маски были затянуты с чрезмерным усердием, отчего голос в отверстии звукового резонатора звучал громко, но очень неразборчиво. — Все их хвалёные костюмы отправляются прямиком в крематорий со своим обладателем!

— Но вы всё же обзавелись одним, как я погляжу, — заметил один из его собеседников. Тоже в плаще, запылённом и покрытом какой-то защитной слизью, отчего тот казался ещё грязнее. — Просто на всякий случай?

— Вы зря смеётесь! — Человечек замотал головой. — Всё дело в количестве защитных слоёв. Плащ сам по себе — довольно бесполезное предприятие. Однако чехлы для протезов, надетые под него — это уже кое-что. Поверьте, единственный, кто в этом что-то понимает, это господин Хмельницкий. — И он добавил, понизив голос: — К тому же Хмельницкий предлагает достойные скидки постоянным клиентам.

— Позвольте, этот шарлатан? — расхохотался третий. — Хотелось бы мне знать, где в такое время он наскрёб на свой развесёлый дирижабль! Да он нагло дерёт втридорога за то, в успехе чего и сам не уверен! — И примирительно добавил: — Торговцы хуже докторов, вот что я вам скажу. Доктора хоть не пичкают народ всякой дрянью, хотя и позорно отмалчиваются, — и он покосился на проходившего мимо Глеба с его голубой нашивкой на руке.

Глеб ускорил шаг и свернул на соседнюю улицу. Прошёл несколько домов, пересёк мост, спустился к набережной. Дул сильный ветер. Он нёс с собой зловонный запах труб крематориев и гниющих речных водорослей. Вдоль берега извивался дощатый променад, теряясь в бесконечной дали. На его ступенях лежала мёртвая собака. Шерсть вымокла и свалялась комками. Голову размозжили.

Возможно, кто-то суеверный увидел в животном спасение. Выполняя мрачный ритуал, приволок окоченевшую тушу и положил отгонять болезнь. Или увидел в нём смертельную опасность. Взял камень, подманил к себе и набросился. Одни несчастные безумцы находили угрозу, другие избавление от угрозы — в одних и тех же вещах. Глеб не мог их винить. Ни один городской доктор, включая его, не знал, в чём действительно дело. Переставая надеяться, люди брали поиск решения на себя.

Глеба нагнал незнакомец. Учтиво представился профессором Некрасовым и спросилпапирос. Глеб развёл руками:

— К сожалению...

— Прискорбное обстоятельство, — вздохнул профессор, почесав заклёпки на маске. В области локтя послышался механический шорох.

Некоторое время они молча шагали рядом. Затем Некрасов спросил:

— Город на грани, чувствуете? Всё больше людей раздумывает над тем, чтобы попытаться уехать. Многие уже пакуют вещи. С прошлой осени, как всё это началось, никаких ободряющих новостей. Никаких находок.

— У всех сейчас натянуты нервы, — ответил Глеб. — Слишком много смерти вокруг. И с каждым днём порядки всё жёстче. Карантин — это, конечно, правильно, но все их прочие усердия даже самых спокойных выведут из себя.

Профессор кивнул, соглашаясь.

— А как у вас, получается что-то найти? — спросил он.

Глеб вздохнул.

— Знали бы вы, сколько за это время мы расковыряли трупов. Изучили вдоль и поперёк. Брали пробы воздуха, воды, почвы. Держим в карантинной зоне, хороним в отдельном загоне. Хоть бы одна зацепка. Столичные на место приезжать боятся. Присланные результаты изучат, покивают, пообещают изучить ещё раз, но повнимательней — с тем и пропадают.

— Если так продолжится и дальше, законы мирной жизни ещё недолго проживут, — сказал профессор.

— Вы так считаете?

Некрасов усмехнулся:

— Да за вами первыми же начнут охоту, когда захотят найти того, кто за всё ответит. — Он замедлил шаг и указал в сторону променада: — Или вот, например, гляньте туда.

Далёкий изгиб берега тонул в утренней мгле. У дощатых перил променада устроилась влюблённая пара. Он и она. Она схватилась за перила, повернулась к нему задом и задрала подол. Он встал на цыпочки и грубо навалился на неё сверху.

Некрасов подстроил линзы в окулярах маски, чтобы видеть поближе.

Эти двое устали от смерти и плюнули ей в лицо. Они бросились в бурный водоворот жизни. В его безумном вращении они растворили окружающее пространство. Их больше не касалась мировая беда. Не осталось ничего, кроме единения двух одурманенных тел. Животный порыв отчаянья. Нелепые, торопливые движения. Лица в мороси брызг разбивающихся волн, сведённые холодом зубы. Неуютное, но желанное свидетельство того, что человеческая способность чувствовать ещё не успела окоченеть внутри измождённой души. Ещё пульсирует, бьётся задыхающаяся, онемелая, атрофирующаяся жизнь. Тлеющее сердце человечества продолжает стучать.

— До чего же прелестно! — расхохотался профессор. Резонатор маски делал смех дребезжащим и неприятным, будто ударяли по расстроенным струнам.

Ещё некоторое время и Некрасов, и Глеб молча наблюдали за происходящим. Потом всё закончилось. Она одёрнула платье. Хотела развернуться. Он не позволил, прижав к себе и дразня поцелуем. Вытянул из брюк ремень, накинул ей на шею и стал душить. Она, казалось, даже не удивилась подобному исходу и почти не сопротивлялась. Лишь жалко хлопала ладонями по его ногам, будто раненая птица ослабшими крыльями. Безвольная борьба продолжалась с минуту. Жертва обмякла, и тогда ремень соскользнул с измученной шеи. Она рухнула к ногам убийцы. Он бросился прочь и скрылся в белёсом тумане, на ходу застёгивая спадающие брюки. Променад замер, обезлюдел. Только безжизненное тело пугающе распласталось на холодных досках.

— До чего трепетное отношение, — хмыкнул Некрасов и перестроил окуляры обратно. — Теперь страх принимает причудливые формы, а, доктор?

Глеб молчал. В груди раздувалось поражённое увиденным сердце.

— Если не укротим Ржу, станем наблюдать подобное чаще, — пообещал профессор. — Окажемся у опасной черты, за которой одних ждёт безумие, а других — безобразная терпимость к этому безумию. Такое, знаете ли, жестокое безразличие. Меня, чёрт возьми, это очень пугает.

Глеб покосился на профессора.

— Да мы как будто уже стоим рядом с этой чертой, — мрачно заметил он. — Вы сами-то кроме рассуждений что-то можете предложить?

— А что тут предложишь? — пожал профессор плечами. — Время сейчас ненормальное; очень хрупкая граница между жизнью и смертью — такое соседство кому угодно не по душе. Я бы только хотел, доктор, чтобы вы с коллегами не забывали, к чему вас обязывает долг.

В квартире было довольно скверно. Фильтры маски плохо справлялись со сдавленным воздухом тесных комнат. В нём смешалось всё: плесень книг с полок подгнивших шкафов, тяжёлая пыль засаленных штор и потревоженных недр рваной тахты, запах нестиранных кофт. В незапертой клетке под потолком дремала птица. В центре комнаты стоял дубовый стол со следами застывшего варенья. На этот стол Глебу указала старуха — жена обанкротившегося торговца мясом Паршина:

— Если вам будет угодно расположиться, господин доктор, — голос глох под толстой марлевой повязкой. Виднелись только глаза, тёмные и глубокие, со следами многодневной усталости.

Глеб подошёл к столу.

— Не могли бы вы открыть окно? — попросил он, ставя на стол саквояж. — Здесь безобразно душно.

Старуха засуетилась. Затрещала рассохшимися рамами. Глеб достал из-под мышки бутылку и поставил рядом с саквояжем. Запертые в стекле рубиновые волны заколыхались.

Птица проснулась. Гремя суставами, латунное пернатое вылетело из клетки и принялось разгуливать по спинке тахты. С каждым движением из-под хвоста вырывалась шипящая струя пара. В груди загоралось и гасло паровое сердце.

— Попугай? — спросил Глеб, бросив взгляд на птицу.

Старуха кивнула, и глаза увлажнились:

— Муж его очень любит. Только его уже давно не смазывали и почти нечем заправлять. С начала эпидемии дела идут неважно, — она всхлипнула. — Видели бы вы наш прежний дом. Всё отдано за долги. А Николай Иванович всё равно себе на последние деньги заменил сердечный клапан. Чем дольше живу, тем больше времени всё обратно нажить, сказал. Болезненная у него эта страсть очень — себя долговечным сделать. Он же почти на себе живого места не оставил, всё заменил.

Глеб кивнул. Откупорил бутылку. Запах корицы с гвоздикой разнёсся по комнате.

— У вас не найдётся стакана? — спросил он.

— Да вы что, господин доктор? — засомневалась старуха.

— Не бойтесь, это не повредит, — сказал Глеб и покачал бутылкой. — Глинтвейн. Из соображений профилактики.

Старуха послушалась. Откопала в серванте пыльный стакан и поставила на стол. Глеб плеснул в него из бутылки и выпил залпом. Волна тепла прошла от горла к желудку и разлилась по телу. Глеб вернул стакан и кивнул в сторону затворённой двери напротив:

— Я правильно полагаю?

— Там он, родимый, — ответила старуха. — Николай Иванович мой. — Она открыла дверь и потянула Глеба за собой. — Совсем плох, бедняжка.

В комнате было темно, только горели свечи. Окна плотно заклеены непроницаемой плёнкой. Паршин лежал на тахте, распластавшись под одеялом. Голова утонула в подушке.

Старуха проковыляла к окну, взяла стоявший там стул и приволокла к кровати.

— Садитесь, господин доктор, — сказала она. Глеб сел и поставил в ногах саквояж. — Он ведь ещё два дня назад был совершенно здоровый. Всё по рынку шатался, хотел пальто своё старое продать.

От постели исходил тяжёлый запах. Глеб наклонился. Вгляделся в худое, измождённое лицо. Лицо покрывали рыжие пятна мёртвой плоти. Измученный старик жадно хватал воздух искусанными в кровь губами.

Эко тебя размотало, подумал Глеб. Все протезы поди пережевало. Вот тебе и долгая, счастливая жизнь.

— Вы его часто поите? — спросил он старуху.

— В последние часы отказывается совершенно. Жалуется, что внутри всё горит.

Глеб взялся за край одеяла и сказал:

— Мне нужно вас осмотреть. Позволите?

Старик раздумывал. Кивнул, облизнув губы. На губах остался рыжеватый налёт.

— Славно, — поблагодарил Глеб и стянул одеяло с больного.

Запах ржавого металла разнёсся по комнате. Тело представляло собой жалкое зрелище.Протезированные конечности безжизненно распластались по простыне. Паровые моторчики суставов не издавали ни звука, а металл протезов покрывала матовая рыжая корка. На туловище, единственном месте, где ещё оставалась живая плоть, в области сердца и печени на коже проступили громадные рыжие пятна.

Глеб присвистнул. Та ещё картина. Он нашарил в саквояже щипчики и придвинулся к старику. Аккуратно подцепил корку на бедренном протезе и потянул. Слой поражённого металла отошёл без усилий, словно фольга. Под ним показались механизмы протеза всё в той же рыжей корке. Старуха ойкнула и запричитала. Паршин застонал, заскулил, бессвязно бормоча.

— Ну-ну, — сказал ему Глеб и накрыл одеялом. С тобой уже ничего не поделать.

Дрянная фикция, подумал он. Врач, который не может помочь. И все знают, что пока лекарство не найдено, помощи от этого врача ждать не стоит. Он так же уязвим, так же боится болезни. И всё же зовут для порядка. Внимательно слушают, кивают. Суют последние гроши. Держите денежки. Беритесь за руки. Нас ждут безумные танцы с нестареющей смертью. Дамы и господа, играет Сен-Санс. Мы кружимся вокруг могильной ямы под его аккорды. Пляшем по кромке промёрзшей земли. И опьянённые, бесконечно уставшие спотыкаемся и валимся вниз. На влажное дно, где пузатые черви уже доедают проржавевшего старика.

Глеб убрал щипчики в саквояж и поднялся со стула.

— Пойдёмте, — сказал он старухе. — Тут не на что больше смотреть.

Кабак гудел. Его заполнил пьяный шум и кислый запах винного пара. Миша Кочерыгин был вдребезги. В его жирных боках мягко тонула пара безучастно дремлющих рыбоглазых девиц. Миша обнимал их длинными лапами и, в свою очередь, тонул в необъятном диване. На столе перед ним стояло несколько початых бутылок. Тарелки ломились от закусок, которые не забывал пополнять предупредительный официант. Когда Глеб вошёл, Миша внимательно оглядывал аккуратные куски колбасы и сыра механическим глазом, фокусируя искусственный хрусталик. Передумав, ткнул вилкой в недра банки солёных грибов, поднёс добычу к носу, обнюхал и отправил в рот с выражением сытого довольства на блиноподобном лице. Заходил вверх-вниз латунный подбородок, который двигали паровые шарниры на месте жевательных мышц. Казалось, такой челюстью можно было пережевать и кости.

— А вот и будущий спаситель человечества! — проревел Миша, увидев вошедшего Глеба, и бока его запружинили. — Доктор… — и Миша икнул, не договорив.

— Снова здесь и снова пьян? — усмехнулся Глеб, подходя к столу.

— Глебушка, я чищу совесть, — отмахнулся Миша. — Ты не поверишь, какой у Павлика замечательный глинтвейн, — сказал он и ласково улыбнулся тощему официанту. Официант улыбнулся в ответ и подлил ещё. — Я знаю, ты любишь.

— Ты снова проездом? — спросил Глеб. Он сел напротив Миши и попросил налить того же. — Надолго или всего на пару дней?

— Ваш никчёмный город стал ещё никчёмней, — замотал головой Кочерыгин. — Теперь, конечно, есть о чём написать, самое то для нашей газеты. Есть кое-что любопытное для новой истории. Редактор будет доволен. За этим я к вам и заглянул. Но в остальном — полный мрак. Я побуяню тут немного и дальше рвану. — Миша сгрёб девиц ещё крепче. — Поверь, меня не сильно тревожит угроза того, что тут творится. Ты же знаешь, мой метод прост, — покачал он у себя перед лицом стаканом, — но всё равно, согласись, как-то давит на нервы.

— Да, Миша, ещё как давит, — поддержал Глеб. Услужливый официант наполнил ему стакан. Глеб чокнулся с Мишей и залпом проглотил содержимое. Попросил ещё.

— Такие города, как ваши, скоро начнут закрывать, слыхал? — спросил Кочерыгин. Он высвободил одну руку из-под головы девицы, чтобы заграбастать кусок огурца. — А может, и протезы запретят. Об этом по всей стране разговоры ходят.

— Давно пора, — ответил Глеб. — Чего только тянут, сволочи. Сколько уж людей закопали.

Миша внезапно посерьёзнел и сказал, понижая голос:

— Слушай, друг. — Он освободил вторую руку и придвинулся к столу поближе. Девицы за Мишиной спиной сползли по спинке дивана, столкнулись лбами и проснулись. — Я про Киру-то слыхал. И Лиза тоже — ведь совсем малышка была. Не могу себе представить, каково тебе сейчас.

— Чищу совесть, — усмехнулся Глеб и осушил очередную порцию заботливо долитого официантом дымящегося вина. — А что ещё остаётся?

Миша покивал, помолчал немного. Потом спросил:

— А что, в вашей медицинской братии и впрямь никто не знает, как лечить эту дрянь?

Глеб покачал головой.

— Стараемся справиться своими силами, — сказал он. — Никто не хочет связываться с этим напрямую, лезть сюда добровольно. Боятся. Так, шлют советы, письма всякие, работы научные пишут, а только что от них толку? Суки. Обмениваемся опытом с другими городами, конечно. Бесполезно. Ну, пожирает эта штука протезы, а дальше? Откуда взялась, как подхватывается, чем лечить и лечится ли вообще — вопросов сотня. Протезы сейчас почти у каждого, всех не изолируешь, не исследуешь. Каждый захотел, как появилась возможность, поставить замену, чтобы протянуть подольше. А сейчас это будто аукается. Насмешка какая-то, Миша. Над всеми нами.

Миша вздохнул и сочувственно похлопал Глеба по плечу.

— Ты только это, не унывай, — сказал он. — И главное, сам будь аккуратным. По больным ходишь?

— Хожу, а что толку? — ответил Глеб. — Гнидой я себя чувствую, Миша. Прихожу как врач, одним словом — надежда. А ведь понятия не имею. Погляжу, похмыкаю. Запишу себе что-нибудь. Никакой я не врач во всём этом. Дерьмо собачье. Диагноз ставлю, хотя и без меня там всё очевидно.

— Меньше бы шатались по всяким людным местам, — сонно пробормотала одна из девиц, вставая с дивана и поправляя мятую юбку, — а то ещё не то подхватите, — и, пошатываясь, направилась в сторону туалета.

— Много ты понимаешь! — прикрикнул на неё Миша. — Иди давай! — И опрокинул в горло содержимое очередного стакана. — Ты так не переживай, Глебушка. Может, как я тут закончу, поедешь со мной? Забудешься, отвлечёшься.

— Сволочью я буду последней, если так сделаю, — сказал Глеб. Он чувствовал, как начинает пьянеть. — У меня здесь жена и дочь похоронены. Пусть я сам сдохну, но никуда не уеду. Вот увидишь, я с этой падлой рыжей ещё повоюю.

Некоторое время Миша смотрел на друга, шевеля толстыми пальцами в бесплодных попытках подобрать слова. Слова не шли.

— Давай напьёмся, — предложил Глеб. Спасённый Миша с облегчением расплылся в улыбке.

Через час оба уронили головы на стол и захрапели.

В холодном подвале, где на койках стыли мертвецы, часы выглядели неуместно. Время для мёртвых величина абстрактная. Время для мёртвых бесконечно. Но часы всё-таки были. Громадный латунный механизм без корпуса во всю стену. Повернулись и щёлкнули шестерни. Пробило двенадцать.

В центре подвала стоял секционный стол. На нём лежало изъеденное Ржой тело старика Паршина в ослепляющем белом свете газовой прожекторной батареи. Чернели протезы, свёрнутый на бок рот зиял беззубым провалом.

Глеб подошёл к тумбочке у стены и поставил на неё коробку с радио. Щёлкнул тумблером. Коробка ожила.

«И снова доброго дня! — сказала она. — Рады быть с вами снова в ежедневной сводке городских новостей», — бодро отрапортовал раскатистый голос и сменился музыкальной перебивкой.

Глеб достал из настенного шкафа маску изащитные перчатки, надел. Подошёл к столу и взял скальпель с подноса с инструментами. Скальпель недобро сверкнул в белоснежном газовом свете, и даже безучастный ко всему Паршин, казалось, едва заметно вздрогнул.

«За прошедшие сутки в городе умерло триста двенадцать человек», — сообщил диктор.

«А если вы слышите это сообщение, значит, вам так не повезло», — подумал Глеб и склонился над Паршиным. Прощупал пальцами грудь, брюшину, низ живота.

«Город скорбит», — неуверенно заключило радио, а тело Паршина обрело глубокий разрез от низа шеи и до паха. Глеб отложил нож в сторону, погрузил пальцы в грудину и потянул в стороны. Две половины раскрылись, кожа на рёбрах обмякла и свисла. По подвалу разнёсся тошнотворный металлический запах.

«К другим новостям. Город испытывает недостаток угля, в частности, это сказывается на работе крематориев с угольными печами. Предстоящий отопительный сезон также под угрозой срыва».

Внутри Паршин являл собой то же удручающее зрелище, что и снаружи. Внутриполостные жидкости — сплошь студенистая рыжая масса. Искусственные сердце и печень — тёмно-бурые скукоженные куски металла, на поверхности которого неровными проталинами зияют дыры. Все органы будто поразила одна сплошная гангрена.

«Объявляется запись добровольцев для ухода за больными в карантинной зоне», — сказало радио и треснуло помехами.

Одни за другими Глеб вынимал внутренности, внимательно осматривая. Изувеченное тело пустело. На приставном металлическом столике появился кишечник в рыжих прожилках, проржавевшие лёгкие; с каменным стуком легли сердце и печень.

Радио побороло помехи и снова заговорило. «Ранним утром на набережной найдено тело женщины. Предположительно, смерть наступила в результате удушения. Возможно также, что имело место изнасилование. Личность убитой устанавливается…»

Простое вскрытие тела, как и прежде, не принеслоответов. Ржа была всюду, но сам факт её наличия не давал ничего нового. Глеб вздохнул. «В чём же здесь дело, господин доктор? — спросил он сам у себя. — А чёрт его знает, господин интересующийся».

Он взял покорёженное сердце и повертел в руках. Когда новое — впечатляющий образец протезного искусства. С таким можно протянуть целую вечность — и ни один клапан не забарахлит. И старик бы протянул, если бы не безжалостная рыжая корка, проевшая металл. Глеб подошёл к шкафу у стены и достал оттуда микроскопную маску. К ней было прилажено множество окуляров разной силы и видимого спектра. Он переодел маску и взглянул на сердце в увеличении. Всё тот же сплошной рыжий слой, весь в бугорках и разводах. Никаких отличий от невооружённого взгляда, куда ни посмотри. Разве что…

Глеб поднёс замученный сердечный механизм ближе к лампе и навёл окуляр. На поверхности, однородной до пугающей безупречности, был изъян. Песчинка, блеснувшая латунной желтизной. Глеб положил сердце на столик и умело взял металлическими пальцами длинный хирургический пинцет. Постучал, ковырнул. Безрезультатно. Микроскопический участок поверхности был явно металлическим, но будто и не подозревал о том, что его окружает всепоглощающая Ржа. Глеб наклонился поближе и поскрёб порыжевший слой вокруг, словно счищая накипь. Слой оказался тонким, и Ржа поддалась. Освобождённая от неё песчинка оказалась шарообразной выпуклостью.

Глеб стукнул по выпуклости сильнее. И тогда она в то же мгновение лопнула, будто мыльный пузырь, разбрызгав рыжую жидкость с такой силой, что попало даже на оптический окуляр маски. Глеб швырнул сердце на столик и отпрянул, задев локтем поднос с инструментами. Поднос с грохотом полетел на пол. Глеб торопливо стянул маску с головы и отбросил прочь. Стянул перчатки. Стал ощупывать кожу вокруг глаза, ища следы просочившейся жидкости. Кожа осталась нетронутой. И тут он заметил, что протезу правой руки повезло меньше. Чуть выше запястья появился до боли знакомый крохотный бугорок.

Глеб почувствовал, как перехватило дыхание. Сердце заколотилось, порываясь выпрыгнуть из груди. Замолкшее было радио разорвало наступившую тишину невнятным бормотанием, заставив доктора вздрогнуть. Тут же вновь захрипело, захлебнулось и окончательно умолкло.

Трясущимися руками Глеб поднял с пола сброшенные перчатки. На правой, в том же месте, что и на руке, виднелось небольшое отверстие, будто прожжённое чем-то едким. Судя по всему, сюда тоже попало немного брызнувшей жидкости. А возможно, что всего одна несчастная капля. И всё равно перчатка, прежде защищавшая от контакта с уже какое-то время заражёнными органами, в этой ситуации оказалась бессильна. Несмотря на то, что в ту же секунду он понял, что случившееся не сулило ничего хорошего, и с большой вероятностью он обречён, разум Глеба, в отличие от физической реакции тела, оставался спокойным. Пока дееспособность сохранялась, он должен был сделать всё возможное, чтобы тщательно зафиксировать и пронаблюдать увиденное. Глеб отложил перчатки и осторожно подошёл к маске, бесформенно лежавшей на пыльном полу. Металл окуляров, удерживающих стёкла, потерял блеск и потемнел. На поверхности медленно начали проступать те же прыщеватые бугорки.

Вне сомнений, это была Ржа, во всей красе. Ещё не расползшаяся, едва начинающая свой страшный процесс. Но впервые он наблюдал его вот так открыто, снаружи. Поразительно. В существующую теорию вирусного, природного свойства болезни произошедшее не вписывалось. То, что увидел Глеб, носило явно рукотворный характер. Ржу выплеснуло устройство. Устройство, созданное человеком. Ему не удалось детально всё разглядеть, но Глеб был готов поклясться, что своими глазами, к тому же усовершенствованными мощными окулярами, видел растворившуюся оболочку, из-под которой наружу выплеснулась жидкость столь привычного рыжего цвета. Всё это жило, работало. Исполняло предназначение. А теперь?

Глеб бросился к шкафу в поисках запасной маски. Торопливо надел и вернулся к столику рядом с телом. Наклонился над сердцем, чтобы снова внимательно осмотреть. Осторожно взял в руки. Настоящая слегка дрожала, латунная оставалась спокойной. Вертя протез, стал внимательно оглядывать каждый миллиметр. Старался найти виденный прежде участок, меняя силу окуляров и раз за разом осматривая одни и те же места, чтобы ничего не пропустить. Но на поверхности изувеченного сердца больше не было изъянов. Лишь ровный слой Ржи, не тревожимый ничем.

Главный городской инспектор Буров сидел за рабочим столом в кабинете и курил. Густой плотный дым, будто туманом, заполнил помещение. По левую руку инспектора находилось зарешечённое окно, и в рассечённых металлическими прутьями солнечных лучах плавала невесомая пыль. На столе лежала раскрытая папка с делом и очки; по левую руку стояла внушительная пузатая пепельница, забитая окурками почти до отказа.

Буров задумчиво выпустил очередную порцию дыма и почесал усы.

— Я вас слушаю, доктор, — безразлично кивнул инспектор посетителю в кресле напротив. — Не иначе как что-то важное привело вас ко мне?

С этими словами он взял из папки с делом одну из фотографий и принялся внимательно изучать, не переставая время от времени поливать её дымом. Его вялые движения и холодный тон явно демонстрировали, что Буров не сильно заинтересован общением по всяким пустякам. При этом таковыми он, по всей видимости, считал любые возникавшие с ним, как с представителем власти, разговоры.

— Я вчера вскрывал старика Паршина, — сказал Глеб. — Он умер от Ржи, может слышали?

Буров отрицательно повертел головой:

— Держу пари, это был не самый интересный в городе персонаж, — равнодушно ответил он, не отрываясь от фотографии. — К тому же, поимённый учёт больных, кажется, ваша забота?

Глеб пропустил ремарку инспектора мимо и продолжил:

— Во время вскрытия я осматривал его поражённые органы — а старик за свою жизнь поменял почти всё, что можно, — и обнаружил… Странное.

— Да ладно? — бесцветным голосом прокомментировал Буров. Вернул фотографию в папку с делом и взял в руки другую.

— В слое Ржи на сердце я обнаружил микроскопическую капсулу, которая не подверглась заражению.

Это сообщение заинтересовало инспектора чуть больше. Он перевёл взгляд с фотографии на Глеба. Потом утопил закончившуюся сигарету в пепельнице.

— Капсулу? — переспросил он с лёгкой издёвкой.

Глеб кивнул.

Буров со вздохом отложил фотографию в сторону, устало потянулся к ящику стола и достал чистый лист бумаги. Поместил его перед Глебом и сверху, шлёпнув ладонью, положил карандаш. Снова закурил, откинулся на спинку стула и кивком указал на бумагу:

— Рисуйте.

Манеры Бурова были Глебу не по душе. Однако, с главным городским инспектором он общался впервые и допускал, что это обычный способ вести беседу у служащих подобного рода. Конечно не то, чтобы сильно действовало на нервы, но приятного в то же время было мало. Он придвинул лист к себе и, как мог, стал по памяти чертить увиденное во время вскрытия. Рука пока слушалась. Собственное заражение Глеб скрыл длинным рукавом — попадать в карантин, чтобы бесцельно проваляться там остаток дней, он не собирался. Буров задумчиво пускал дым, ничего не говоря. Потом спросил:

— Вы тело в каком морге вскрывали?

— В районной диссекционной, на 3-ей улице, — ответил Глеб.

— У вас там сейчас эта штука?

Глеб смутился и перестал рисовать. То, что он собирался ответить, даже в собственной голове прозвучало глупо. Сообщать об этом надменному инспектору показалось вдвойне нелепым.

— Она исчезла.

— Исчезла?

—Растворилась. Когда я постучал, оболочка лопнула, выплеснув Ржу. Я думаю, это была саморазрушающаяся капсула из металла, который болезнь не берёт. Но по какой-то причине в нужный момент распада не произошло и...

— Чушь, — сразу отрезал Буров. — Нам неизвестны металлы, которые не берёт Ржа. В конце концов, научные отделы протезной промышленности только над их поиском и трудятся.

В ответ Глеб только пожал плечами.

— Кроме того, — продолжил инспектор с напором, — если от капсулы ничего не осталось, как вы тогда докажете, что всё это произошло на самом деле?

— Эта сволочь плюнула мне в маску, — сказал Глеб. Он расстегнул саквояж, достал вещдок с поеденными окулярами и положил на стол перед инспектором. Буров тут же отодвинулся к стене и побледнел.

— Ну вы издеваетесь?! — заорал он. — Уберите! Что вы мне тычете этой дрянью!

Глеб понял, что поспешил. Правильней было бы постепенно заинтересовать инспектора и лишь потом что-то показывать. Теперь он его только разозлил.

— Я не думаю, что вы от неё заразитесь. Протезов-то у вас нет, — примирительно сказал доктор, но маску со стола всё же забрал, положив себе на колени. — Думаю, что я открыл первичный источник болезни, и у него может быть рукотворное происхождение. Разве это не стоит внимания?

— Да? — со злостью спросил инспектор. — Заявление интересное, даже смелое. А где доказательства? — Он активно закивал в сторону маски на коленях Глеба. — Где хотя бы вот эта ваша... капсула?

Капсулы не было. Глеб понимал, что с доказательствами не очень. И глупо всё это со стороны, должно быть, выглядит.

— Есть только маска, — ответил он, а затем, подавшись вперёд к инспектору, спросил: — Но вы разве видели когда-нибудь Ржу, которая началась не в протезе, а на металле вне тела?

Но перенервничавший Буров, похоже, уже слабо воспринимал аргументы. Он нервно утопил закончившуюся сигарету в пепельнице и крикнул:

— Да может вы сами её туда пересадили, пока экспериментировали? А теперь пришли и рассказываете сказки, что открыли что-то невероятное! Сейчас каждый так и мнит себя то спасителем, то первооткрывателем. Уж если чем это вам и поможет, то только распространить её ещё больше.

— Господин Буров! — ответил Глеб, тоже начиная кипятиться. — То, что я вам рассказываю, я видел собственными глазами!

— Да? А может просто показалось?

— Чего?! — взвинтился Глеб. — Вы меня за кого принимаете?

— Знаете что, доктор? — перебил инспектор, продолжая распаляться. — Вот вы приходите сюда, да? Тычете своей ржавой маской. Картинки рисуете всякие. — Он схватил неоконченный рисунок. — По вашему мне что, делать нечего?! — заорал он, с яростью скомкал бумагу и швырнул в корзину под столом. — Давайте не будем заниматься ерундой, а заниматься работой! — И, уже чуть тише, добавил: — Я понимаю, что вы рано потеряли дочь, потом жену. Пьёте постоянно…

— Это-то тут причём? — возмутился Глеб.

— Во-о-от, и даже не отрицаете этого, — довольно заметил Буров. — Наверняка переживаете, что были не способны помочь?

— Чушь, — отрезал доктор.

— Вы знаете, я ведь вам правда сочувствую, — искренне продолжил инспектор. — Смерть дочери в колыбели это очень страшно, а медленная смерть жены от Ржи — чего уж тут говорить. Но тем, что выдумаете миф, вы вряд ли что-то исправите. Понимаете?

Глеб не стал отвечать. Буров сразу возобновлять разговор тоже не торопился. На время, как после только что прошедшей бури, наступила оглушающая тишина. Оба как будто выдохлись. Потом инспектор прервал молчание:

— Вы знаете, я тут вам может всякого наговорил, — несколько извиняясь, сказал он. — Тоже, знаете, нервы. — Как в подтверждение этого, он снова достал сигарету и закурил. — Вы не подумайте, я знаю, что вы ищете, как и все теперь. Но мы проводили бессчётное множество вскрытий, и ни на одном из них не было замечено ничего похожего. Вы же и сами в них сколько раз участвовали, ведь так?

Глеб кивнул. С этим он не мог не согласиться.

— И, получается, тоже ничего не нашли? — напирал инспектор.

— До вчерашнего дня — не находил, — не сдался доктор. Буров будто пропустил это мимо ушей:

— Получается, даже если допустить, что ваша теория правдива, я не могу проверять её, не имея доказательств. Тем более искать кого-то причастного. Вот вы сами как думаете, кто и для чего стал бы что-то подобное изобретать? — прищурившись, спросил он.

— Трудно сказать. Я не знаю, — признался Глеб, пожав плечами. — Может, кто-то занялся террором, может шутки ради. Или вообще кто-то случайно за разработками не доглядел. Можно было бы предположить ещё, что какой-то из нынешних механизмов самостоятельно развился до состояния вируса, но это, конечно, маловероятно.

— Ваш ход мыслей мне по душе, — одобрил инспектор и радостно добавил: — Я бы и сам, наверное, лучше рассудить не смог. Но как и со всякой умственной догадкой, сами понимаете, пока очень уж неубедительно звучит: кто-то, где-то, что-то сделал… А может и не сделал... Ну или вот ещё: на какой тогда способ заражения это, по-вашему, указывает? Вот скажем — как Ржа попала в сердце Паршину?

Глеб удручённо пожал плечами:

— Я лишь несколько секунд видел процесс. Способ передачи я пока не искал.

Буров, похоже и впрямь сочувствуя всей ситуации, в которой оказался доктор, развёл руками:

— Видите, как много ещё предстоит понять, даже если допустить, я повторюсь, что ваша теория правдива. А просто так я ничего не могу поделать. У меня и без того дел по горло. — Буров кивнул на папку с фотографиями перед собой. — Что ни день, то убийство. Да всё, понимаете, поизощрённее стараются! Вот вчера, например, — увлечённо перескочил он, уже окончательно успокоившись, — на набережной одну придушили. Сразу после полового акта. Прежде посмотришь — ну, ясно дело, — убийство, сопряжённое с изнасилованием. Ведь так? — Вопрос не требовал ответа, потому что инспектор тут же довольно раскрыл интригу: — А вот нет! Эксперты, мать их, говорят, следы совершения полового акта есть, а следов насилия или активной борьбы ни на теле, ни на месте вокруг нет, — подчеркнул он каждое слово ударом пальца по столу. — То есть — вы следите? — всё по согласию. Ничего, кроме органов шеи при удушении, не повреждено, и ничего не украдено. И происходило в открытом взгляду любого постороннего месте. А мне что остаётся? Думать, что люди нынче сходят с ума да убивают друг друга на пустом месте? А может тогда она вообще сама убить себя попросила — как вам такой вариант? Что, конечно, ни в коем случае не отменит вины убийцы, просто ещё одной вещью, которая могла бы меня удивить, станет меньше. — Глеб ничего не сказал —всю сцену оннаблюдал издалека, и если и был способен несколько уточнить обстоятельства произошедшего, едва ли мог кого-то опознать. Полиция вполне могла первое время очень долго его допрашивать, а лишним временем из-за заражения он больше не располагал.

Буров, на этот раз всё же ждавший отклика, не получив его, сокрушённо вздохнул.

— А вот мне в этом копаться теперь предстоит, — сказал он. — И ведь свидетелей, как обычно, никаких — хотя это, чёрт возьми, наша городская набережная. У нас ведь по таким пустякам в полицию обращаться не принято. — Глеб отвёл глаза, но всё равно не стал ничего отвечать. Буров ещё некоторое время внимательно на него смотрел, а затем пожал плечами и, заключив: — Вот такие дела, — закрыл папку с делом и убрал в стол.

— Давайте сюда вашу маску, — снисходительно добавил он следом. Глеб покосился с недоверием. Инспектор пояснил: — Возьму её пока себе, чтобы вы не думали, что главный городской инспектор Буров не хочет делать свою работу. А вы, если появится что-то конкретное, тогда и приходите. С удовольствием пообщаюсь.

На стол перед собой Миша, рисуясь, выложил револьвер и пулю. Вставил в барабан и стал его раскручивать. Кабак затих. Миша упёр револьвер в висок и нажал. Раздался сухой щелчок. Кочерыгин разочарованно произнёс:

— Осечка, — и расплылся в улыбке.

— Ты псих, — заключил Глеб. Люди вокруг облегчённо загалдели и начали возвращаться к своим столам. Закряхтели стулья, и кабак вновь наполнился шумом разговоров и звоном стекла. Глеб и Миша сидели друг напротив друга за небольшим столиком. Между ними стоял пузатый кувшин глинтвейна и тарелка твёрдого сыра.

— Мне просто везёт, — самодовольно заключил Миша и положил револьвер перед Глебом. — Теперь, Глебушка, твоя очередь.

Глеб запротестовал:

— Иди ты! У меня, знаешь ли, в этом мире пока ещё остаются дела.

— Какие тут могут быть дела? — лукаво удивился Кочерыгин. — Одним днём больше, одним меньше. Вы тут все давным-давно покойники.

— Я всё-таки предпочёл бы одним больше, — мрачно отрезал Глеб. Миша одобрительно ухмыльнулся, но не сдался:

— Так и скажи, что не очень доверяешь этой своей железяке, — указал он на протез Глеба. — Не дай дьявол подведёт, да нос себе отстрелишь. Или без глаза останешься.

— В ней-то я как раз больше всего уверен. Удобная, знаешь ли, штука — не дрожит даже когда напьюсь. Просто понимаешь… Не хотелось бы запачкать пол.

— Вечно ты так, Глебушка. Всё отшучиваешься, — разочарованно вздохнул Кочерыгин. — Так я и поверю, что ты пожалел этот гнилой заплёванный пол.

Глеб молча развёл руками.

— Ладно, — сказал Миша и разлил глинтвейн по стаканам. — Рассказывай, чего там у тебя нового?

Глеб поведал Кочерыгину историю с Паршиным, показал свою руку и передал разговор с Буровым. Миша кивал и по мере рассказа всё больше хмурился, но не перебивал. А когда Глеб закончил, безапеляционно заявил:

— Так он мразь!

— Ну, такая у него работа. А потом, знаешь, ведь в чём-то он прав. Какие у меня доказательства? Вот мы, скажем, друзья, и ты мне поверишь. А он почему должен?

— Дела-а-а, — протянул Миша и кивнул на руку Глеба. — А ты что же, всерьёз думаешь, что мне тебя бояться не стоит?

— Точно не знаю. Механизм заражения это одно, а снимает ли это наши опасения по поводу передачи — другое. Но ты же сам только что хвастался, что тебе плевать.

— Всё так, — уверенно подтвердил Кочерыгин. — Получается значит, что я вынужден теперь следить за тем, как мой друг скоро начнёт смердеть ржавчиной, а потом и вовсе помрёт? — со свойственной ему грубостью спросил Миша, но по голосу друга Глеб слышал, как задела и расстроила того вся эта история.

— Ну, несколько дней у меня в запасе всё-таки есть, — сказал Глеб. — Ещё повоюю.

Миша же сперва надолго задумался, а после серьёзно заявил:

— А я, знаешь ли, в отличие от Бурова тебе действительно верю. И не только потому, что мы друзья. Я нынче в этом деле глубоко копаюсь. Собственно, из-за него к вам и приехал. Все ведь думают, откуда появилась Ржа? И вот тут я пособирал из разных городов слухов, и такая картина получается, что всё больше разговоров о том, что кто-то распространяет её намеренно.

— Кто, например? — рассеянно спросил Глеб, подливая себе в стакан. Миша наклонился поближе к другу и таинственно сказал:

—Антитехнисты.

— Кто? — прыснул Глеб, чуть не пролив глинтвейн из кувшина.

— Ну, ты будешь слушать или нет? — обиделся Миша. Глеб поставил кувшин обратно на стол и жестом показал, что отныне настроен серьёзно. — Это я их так для печати назвал — разве не годится? Они что-то вроде группы антитехнических революционеров. Это всё, конечно, теория, но послушай, до чего любопытная: им не нравится, что люди меняют свои тела без веской на то причины, понимаешь?

Глеб, стараясь сохранять серьёзность, помотал головой.

— Пока как-то не очень.

— Ну, например, считают естественную красоту гармоничнее и всё такое. Но это не главное. Они, помимо прочего, опасаются, что из-за протезов планете грозит перенаселение — живут-то теперь достаточно долго. Ну, жили, до известных событий, — поправился Кочерыгин и отвлёкся хлебнуть глинтвейна. Его латунный подбородок задвигался в такт глубоким глоткам. Затем Миша продолжил: — Перенаселение чревато не только экологическими, экономическими и социальными проблемами, но и ведёт к разложению морали. Ну, типа чем длиннее жизнь, тем меньше в ней смысла, и люди чаще склонны искать новых ощущений в запретном. Ценность каждого отдельного человека тоже падает, когда их становится слишком много. Всё вот такое. Шаришь?

— Ну, теория конечно интересная, но только вокруг сейчас много таких, — сказал Глеб.

Миша развёл руками:

— Тут не смогу с тобой не согласиться. Как у тебя для Бурова, так и у меня для тебя нет скрепляющего доказательства. Но будь уверен, я носом чую, что есть в этом что-то, и я докопаюсь. А если удастся что-то доказать, то уж это дело раскручу и понесу его по всему свету как средневековый менестрель! — громко закончил он и поднял стакан. Они чокнулись. — Так что ты не бросай это дело, и лучше осмотри тело своего старика ещё разок, внимательней. Нечасто такие интересные старички попадаются. Вдруг что нащупаешь. Было бы гран-ди-озно, — отчеканил он и залпом осушил стакан.

Выпитое дало о себе знать: ночью Глеба мучали кошмары, а на утро — раскалывающаяся голова. Он с трудом доплёлся до ванной, включил воду и подставил голову под ледяную струю. Полегчало; но продолжала снедать досада. Ржа на протезе медленно расползалась, лопнувшая капсула на сердце чёртового старика не давала покоя, а насмешливое недоверие Бурова портило и без того поганое настроение.

Не завтракая, он быстро собрался, привычно запахнулся в плащ и, прихватив саквояж, вышел на улицу. Было по обыкновению дымно, слякотно, и осенний холод пробирал до костей. Глеб торопливо зашагал по скользкой брусчатке. На ходу напряжённо думал.

Врачи, боровшиеся со смертельными болезнями вроде чумы, жёлтой лихорадки или малярии,в своё время ставили первичной задачей исследовать именно способ заражения. Не имея современной Глебу развитой медицины, они искали его, подвергая риску себя:Петтенхоферглотал холерные вибрионы, а Розенфельд колол себе гной заболевших и добровольно поселился в чумном госпитале.Важность поиска причин возникновения болезни был очевидна: знаешь причину, найдёшь и противоядие.

Глеб размышлял: если не удастся продемонстрировать остальным то, свидетелем чего он стал на вскрытии, большого прорыва в деле борьбы со Ржой не произойдёт. Ему посчастливилось мельком взглянуть за плотную ширму тайны, но увиденное породило ещё больше вопросов. Твёрдо он был уверен только в одном: Ржа рукотворна, её вызывает намеренно созданное миниатюрное устройство или их множество. Причины распространения столь опасной вещи, которые он перечислил в кабинете Бурова — сознательный терроризм или случайная утечка, — вместе с Мишиной солянкой слухов про антитехнистов хоть и могли объяснить разразившуюся эпидемию, были пока делом второстепенным. Обнаружен ли им способзаражения: вот чего пытался добиться от Глеба главный городской инспектор.

Размышляя над этим, доктор добрался до районной диссекционной на 3-ей улице. Войдя в помещение с холодильными камерами, направился к дверце под номером шесть. Выдвинул носилки с телом. «Паршин, Н. И.» — гласила бирка на большом пальце ноги.

Если при вчерашнем вскрытии Глеб уделил всё внимание внешним проявлениям болезни и поражениям внутренних органов, как того требовала стандартная процедура исследования умерших от Ржи, то в этот раз решил более тщательно осмотреть кожные покровы. Он рассудил, что вероятный путь проникновения Ржи в случае намеренного заражения ею извне сродни отравлению — через еду, воду или инъекцию. Вот только осмотр вынутых внутренностей на предмет отравления результата прежде не приносил: ни признаков некроза, ни воспаления слизистых, ни других значительных изменений, кроме возрастных или вызванных давно известными болезнями, не обнаруживали. Если же органы были протезированы, то, пережёванные Ржой, оставляли ещё меньше возможностей для исследования. Но идея искать источник намеренного заражения на внешних покровах тела до этого в голову никому не приходила.

Глеб взял микроскопную маску и подстроил нужное увеличение; надел перчатки. Сантиметр за сантиметром принялся заново осматривать ледяное мраморное тело старика. Особенное внимание уделил труднодоступным местам: за ушами, в паху. Трудно пришлось с подмышками: закоченевшее тело приобрело ригидность в суставах. Но — ничего. Да и вряд ли, тут же подумал Глеб, если кто-то захотел исподтишка сделать инъекцию, он бы подбирался к труднодоступным местам. Как раз наоборот, скорее всего это должно быть что-то досягаемое.

Доктор повернул труп старика на бок и взялся осматривать со спины. Там он и нашёл, что искал — слабо различимый даже в сильном увеличении кровоподтёк в правой верхней части спины. В его центре темнела точечная ранка, покрытая буроватой корочкой. Слабозаметный след инъекции, оставленный, вне сомнений, иглой чрезвычайной тонкости. В том месте, куда старик вряд ли был сам способен дотянуться, и куда инъекции обычно не ставили. Оно не было тщательно подобрано и выглядело довольно случайным. Таким, какое просто подвернулось под руку для укола.

Глеб направился в подсобную за фотоаппаратом, вернулся и всё тщательно зафиксировал. Моментальные фотографии с тихим шорохом проявились одна за другой. Затем он подробно занёс в карточку обстоятельства осмотра и вместе со стопкой снимков убрал в сейф. Ещё немного поразмыслив, задвинул носилки с телом обратно в холодильную камеру и вышел в коридор, чтобы позвонить.

— Центральная АТС слушает, — раздался глухой женский голос в трубке.

— Соедините со старухой Паршиной. Жена недавно умершего торговца мясом, с Бакалейной улицы.

— Минуту, — бросили на том конце, и повисла тишина. Затем пошли длинные гудки, время от времени искажаемые тихим скрежетом. Потом оборвались.

— Алло? — послышался хриплый старушечий голос.

—Здравствуйте! Я доктор, который осматривал Николая Ивановича несколько дней назад, — сказал Глеб. — Заходил к вам, помните?

— А как же, помню, голубчик! — ответила старуха, но в голосе послышалась неприязнь. — Ты всё глинтвейном спасался, а моего Николая Ивановича лечить даже и не думал. Вот он и скончался по твоей милости.

Глеб слегка смутился от неожиданных нападок, но продолжил:

— Вы знаете, у меня такой к вам вопрос. А вы или кто-то ещё не ставили мужу уколы?

— Да Бог с тобой, милый! — воскликнула Паршина, и Глеб, даже не видя её, готов был поклясться, что вдобавок перекрестилась. — Я особо и не подходила к нему. С ним ведь такая напасть приключилась, а я сама её ой как боюсь.

— А до этого?

— А зачем? Он у меня здоровый был, Николай Иванович-то. Пока чёрт его не дёрнул по рынку каждый день шататься да пальто продавать. Там в толпе ещё не то подхватить можно.

Тогда Глеб собрался с духом и спросил:

— А наркотики он употреблял?

— Чего-о-о? — возмущённо протянула старуха. — Николай Иванович мой был светлейшей души человек! Ты бы, молодой человек, постеснялся такое спрашивать.

— Извините, — сказал Глеб. — Мне просто нужно было кое в чём убедиться.

— Знаешь что! — окончательно вскипела на том конце провода старуха. — Ты бы, чем глупости всякие спрашивать, лучше делом занялся, бездельник! Врачи, а толку от вас ни черта! — прогорланила она и бросила трубку. Однако, Глеб уже узнал, что хотел.

Крохотную келью по обыкновению освещала одинокая свечка. Глеб неподвижно сидел на стуле возле двери, подперев лоб ладонью левой, здоровой руки, и разглядывал каменный пол, за долгие монастырские годы испещрённый многочисленными бороздками. Правая рука ещё не болела и пока слушалась, но Ржа неумолимо делала своё неторопливое дело: уже обняла верхнюю часть предплечья до локтя. Глеб знал, что в течение нескольких дней, полностью покрыв протез, она проникнет внутрь, возьмётся за паровые моторчики, а затем начнётся необратимое заражение крови. Пока он скрывал руку под длинным рукавом.

—Вы сегодня задумчивей, чем обычно, — сказала маленькая бродяжка. Она суетилась у кровати, перестилая постельное. — Должно быть, устали?

Проявленный интерес прежде немногословного с ним существа вывел доктора из оцепенения. Он посмотрел на бродяжку растерянным взглядом и ответил:

—Так и есть. Я устал и смертельно.

—Вам, наверное, тяжело постоянно видеть, как умирают другие люди? Это ведь так страшно!

—«Вечное безмолвие этих бесконечных пространств ужасает меня», — задумчиво процитировал Глеб и добавил: — По-настоящему меня угнетает то, что я не могу с этим ничего поделать.

—Но вы доктор, — возразила бродяжка. Она заправила одну из потрёпанных временем подушек в наволочку и принялась за другую. — И, наверное, уже встретили что-то такое, что могло послужить вам догадкой?

—Догадкой? — недоверчиво посмотрел Глеб. — Что ж, очень может быть, что и встретил. Только к чему такие вопросы?

Бродяжка замерла, будто оробев, а затем повернулась к доктору. На невинном, по-детски припухлом лице промелькнула смущённая улыбка.

—Просто вы сегодня действительно очень задумчивы. И даже не пили.

Глеб расхохотался:

—Так вот в чём дело! Значит, наконец-то со мной и поговорить можно?

—Вовсе не хотела вас обидеть, — поспешила заверить его бродяжка и даже слегка поклонилась. — Но ведь это же интересно. — Она села на самый краешек готовой постели со всегда присущей ей скромностью, будто стараясь ничего не примять раньше времени. — Если бы вы узнали, почему болеют люди, это бы стало спасением, — и кокетливо улыбнулась. — Неужели вы никогда о таком не думали?

—Пожалуй, что и думал, — предположил Глеб. — Только что с того?

—Да так, — пожала плечами бродяжка. — Подумала, вдруг вы знаете, как всё это работает.

Глеб поднялся со стула, подошёл к кровати и сел рядом с бродяжкой.

—Как тебя зовут? — спросил он.

—Тина, — негромко ответила та. Глеб кивнул:

—Послушай, Тина. Как ты верно заметила, сегодня я не пьян. А значит, моей внимательности — а с похмелья ещё и подозрительности — можно только позавидовать. И поскольку я не первый день на свете живу, то предлагаю тебе рассказать, спрашиваешь ты это из простого любопытства или есть другие причины?

Бродяжка робко взглянула на него, но сразу отвела глаза. Снова пожала плечами:

—Просто хотелось что-нибудь о вас узнать.

Глеб взял её рукой за подбородок и притянул к себе. Бродяжка не пыталась вырваться, но и встретиться с ним глазами не спешила.

—Давай рассказывай, — потребовал он. Тина не стала долго отпираться. Только осторожно отстранила руку доктора и с вызовом сказала:

—Да чего тут рассказывать. Будто и сами не знаете!

Глеб многозначительно на неё посмотрел. Тогда бродяжка окончательно сдалась. Стараясь говорить как можно тише, она призналась:

—Он не особо вдавался в подробности. Сказал, что вы спекулируете на том, что узнали причину болезни, но отказываетесь делиться открытием с кем-то ещё. А лечить предлагаете за очень большие деньги. Попросил выяснить, известно ли вам что-то на самом деле. Потому что если не известно, то вы обыкновенный мошенник. А если известно, но хотите заработать, позволяя умирать тем, кто не может себе позволить лечение, то это более страшное преступление.

Глеб задумчиво нахмурил брови. Махнув рукой, Тина поспешно добавила:

—Не очень-то я ему и поверила. Звучит как ерунда. Но он и не старался сделать это правдоподобным. Просто я всё равно бы не смогла ему отказать: он или станет угрожать тюрьмой или пожалуется настоятельнице. А вы не знаете мадам — от неё можно серьёзно схлопотать. Однажды она избила Эрну кочергой только за то, что та подала гостю коньяк из новой бутылки вместо уже початой.— Рассказывая это, бродяжка заметно нервничала, отчего не переставая теребила плиссированный подол своего короткого платьица. Однако в то же время — Глеб не мог этого не отметить — с ней происходила какая-то перемена, отчего Тина постепенно оживлялась, теряя обыкновенно присущую ей скромность. — Инспектор с мадам что-то вроде приятелей. Хотя я думаю, что она просто ему приплачивает, чтобы полиция закрывала глаза на её грешки, —закончила она, и в умоляющих глазах читалось искреннее желание, чтобы доктор поверил её словам. После слегка улыбнулась и примирительно добавила: — Ну, спросила и спросила, чего уж вы? Я и в самом деле часто думала про себя, с чем вам, как доктору, приходится встречаться.

Глеб не ответил, он размышлял. Потом уточнил:

—А он — это кто?

—Ну, главный городской инспектор, кто.

—Буров? — спросил Глеб с недоверием.

—А кто же ещё? — ответила Тина и, ещё тише, чем прежде, пояснила: — У нас ведь много самых разных гостей. Бурову нужна информация, и девочки часто узнают что-то для полиции. Ну, не то, чтобы у них был выбор, — грустно развела она руками, — просто мне вот, например, совершенно некуда идти. — И, будто всё ещё пытаясь сохранить лицо после провалившейся авантюры, заверила: — Вы только не думайте, что я такая наивная. Если надо, я могу выведать что угодно. Просто для него особо стараться и не собиралась. Он никого из нас вообще за людей не считает. — И Глеб увидел, как неожиданно гневно заблестели её глаза, когда она выпалила следом: — Он очень неприятный человек, и я его ненавижу!

Доктор не ожидал, что в этом хрупком, прежде казавшимся робким существе может скрываться ненависть к кому-то. Некоторое время он разглядывал Тину, пытаясь понять, хочет она его обмануть или говорит серьёзно. Но каждое слово было сказано с таким жаром, что мог нести в себе только подлинный крик души, в отчаянии обнажённая тайна уязвлённого сердца. Глеб ей поверил.

—Он что-то сделал тебе? — спросил он. Бродяжка помотала головой:

—Он — нет. Но у него есть двоюродный брат, которого он покрывает. Гриша. И этот подонок несколько дней назад убил мою сестру, — к удивлению доктора, она даже выругалась, и ясные прежде глаза потемнели. В них задрожали невольные слёзы.

—Вчера на набережной? — догадался Глеб. Тина кивнула.

—Она часто жаловалась мне, что боится его, потому что ей кажется, что Гриша медленно сходит с ума. Постоянно бил. А я старалась уговорить её с ним расстаться. И вот! — всхлипнула она. — Спросила Бурова, а он разозлился: почему я решила, что это был Гриша? Сказал, что указывающих на него следов никаких, свидетелей нет. Одни мои домыслы, которые, как он сказал, к делу не пришьёшь. И не стал больше слушать. А разве я могу с ним поспорить? — Взглядом, пылающим яростным огнём, она обвела комнату, словно подчёркивая беспомощность своего положения. И, больше не стараясь говорить тише, добавила: — Поэтому знаете, когда представится возможность, я их обоих прикончу!

Под потолком районной диссекционной на 3-ей улице низко гудели промышленные газовые светильники. В треснувшую тонкими паутинками раковину у входа капал не до конца закрученный кран. Некоторое время в помещении слышалась возня, а затем на блестящий безупречной чистотой металлический стол шлёпнулось матово-белое тело. Глеб приподнял его со спины и зафиксировал на боку. Привычно надвинул микроскопную маску и стал внимательно осматривать труп. Начал с лопаток, затем приподнял за кисть руку, продолжил искать. Он был уверен, что если его теория верна, то следы, подобные тем, что он обнаружил у Паршина, попадутся ещё.

Интуиция не подвела. Чуть выше локтя, в области трицепса, он снова обнаружил точно такую же точку. Глеб аккуратно уложил руку обратно на бок тела, выпрямился. Зафиксировал микроскопную маску на верху головы и оглядел диссекционную.

По всему помещению стояли столы с лежащими на них обнажёнными телами. Это были горожане, недавно умершие от Ржи: разного возраста и достатка, но непременно когда-то протезированные. Их Глеб осматривал последние несколько часов. На большинстве из них он нашёл следы загадочной инъекции.

Трактир «На всех парах» находился недалеко от центра города. Возле его двухэтажного кирпичного здания стоял паромобиль скорой помощи. Спустя пару минут соседние кварталы заполнил постепенно приближающийся звук сирены. К трактиру подъехала полиция.

Тем временем Глеб поднимался по лестнице на второй этаж — там располагалось крыло с несколькими гостиничными комнатами. Накануне Миша прислал письмо вместе с пакетом журналистских находок, которое обеспокоило доктора. Ему не терпелось поговорить. Поднявшись, он встретил в коридоре врачей скорой помощи — те спешно миновали Глеба, направляясь обратно вниз. Это несколько встревожило его, но преждевременно дать этому чувству расцвести он не позволил. Однако мрачная догадка подтвердилась, едва он дошёл до нужной двери. Та была раскрыта; на ней чернела цифра «2» в пятнах осыпавшейся позолоты. В комнате номер «2» трактира «На всех парах» остановился в эту поездку Миша Кочерыгин.

Глеб застыл на пороге, не решаясь войти. Внутри царил разгром: на полу разбросана одежда, перевёрнута кровать, вытащены и брошены на пол ящики тумбочек, раскиданы стулья. Ближе к окну виднелись чьи-то лежащие ноги, обладателя которых скрыл под собой королевского размера матрас. У ног чернела лужа крови. Кровь была и на шторах. Тёмные пятна брызг, некоторые из которых сползли вниз и застыли, превратившись в продолговатые кляксы.

—В сторонку! — мягко, но уверенно отодвинул Глеба подошедший полицейский и переступил порог. Оглядев бардак, присвистнул. Затем повернулся к доктору и стал мягко выталкивать его глубже в коридор.

—Не на что тут смотреть, господин… доктор, — не совсем уверенно закончил он, взглядом скользнув по голубой докторской нашивке на предплечье Глеба. После чего убрал от него руки и, чуть смягчив тон, добавил: — Скорая уже всё посмотрела. Если вас тоже позвали, то уже поздно.

—Это мой друг, — ответил ошеломлённый Глеб.

Полицейский слегка смутился и почесал у виска:

—А, ну… Тогда останьтесь пока, может нам понадобится что-то у вас узнать. Только всё равно стойте подальше! Тут нельзя ничего трогать.

Глеб подчинился. Полицейский же, бросив взгляд в сторону лестницы, тут же выпрямился по стойке смирно. Резво приложил руку к козырьку шляпы и отвесил почтительный поклон:

—Доброе утро, господин главный городской инспектор. Никак, оторвали вас ото сна?

Глеб тоже повернулся. По коридору к месту преступления действительно подходил Буров в небрежно накинутом поверх формы пальто, какой-то небритый и всклокоченный.

—Какой уж тут к чёрту сон, — недовольно бросил он, пролетая мимо доктора и полицейского прямо к дверям комнаты номер «2». — Одни дегенераты кругом убивают друг друга. — Он прошёл в глубь комнаты, торопливо осмотрелся и вернулся в коридор.

—Всё оцепить, — приказал он полицейскому. — И следственную группу сюда. Будем разбираться.

—Слушаюсь! — отдал честь полицейский и сломя голову понесся к лестнице.

Буров посмотрел на доктора, и, судя по всему, сразу узнал:

—Ваш? — кивнул он в сторону развороченной комнаты, не затрудняя себя приветствием. Глеб растерянно кивнул.

—А меня вызвонили, потому что журналист из столицы. Город у нас, конечно, не самый маленький, но дело может получиться громкое. — Буров нервно почесал шею и вздохнул: — Я ведь даже и не знал, что у вас такие друзья.

—Ну, среди журналистов он не самый известный, — невпопад ответил Глеб. Он был потрясён и, хоть постепенно и приходил в себя, мысли пока путались.

—Да журналист-то ещё ладно, — махнул рукой Буров и снова вздохнул.

—А что ещё? — внимательно посмотрел на Бурова Глеб. Буров в ответ вгляделся в доктора, будто пытаясь что-то для себя понять. И, видимо не найдя в его лице подтверждения тому, что искал, осторожно поинтересовался:

—А вы разве не в курсе? Друг-то ваш по совместительству из Внутренней безопасности.

Глеб удивленно приподнял брови. Инспектор нервно хихикнул и закивал:

—Да, вот такие вот дела. Позвонили мне, значит, оттуда, и отчитали, что, мол, бардак у меня творится. Их человека убили, и расследовать надо внимательно. — Буров принялся нервно ковырять носком ботинка ковёр на полу. — Да ещё всё официально, целый полковник звонил, грозно так. Будто я своего дела не знаю!

—В комнате надо всё проверить, — подумав, сказал Глеб. Ему вспомнились разговоры с Мишей. — Он сюда не просто так приезжал. Наверняка были какие-то документы или материалы, которые искали.

—Ну вот, и вы, доктор, туда же, — будто обидевшись, сказал инспектор. — Всё проверим, едва доберётся группа. Правда, если действительно искали, то вряд ли оставили что-то для нас, вам так не кажется? Вот чем, по-вашему, он таким занимался, что можно было его за это убить? Что за материалы такие?

—Точно не знаю. Миша хотел подробно написать, что делается в городе для ликвидации Ржи. Пытался понять её причины, — ответил Глеб, не вдаваясь в подробности. — А вот что делал для Безопасности, — не знаю. — Доктор задумался и пожал плечами. — Он мне почему-то об этом никогда не говорил. Видимо, у них были свои причины его прислать.

—А с вами он делился тем, что узнал? — спросил Буров. — Планами статей или может показывал готовый материал?

—Кстати, об этом, — спохватился Глеб и строго посмотрел на инспектора. — Вы в последнее время довольно активно интересуетесь моей персоной. И меня волнует вопрос — почему?

—Интересуюсь? — вскинул брови Буров. — С чего вы это взяли?

—Да я тут бывал в одном интересном заведении, и одна прекрасная юная особа очень уж заинтересовалась, хочу ли я спасти город и что для этого делаю. Винить её, конечно, не стоит: она молода, а ко мне просто так со всякими расспросами не пристанешь. Но, полагаю, заведение это вам хорошо знакомо. Что, дела с оперативниками так плохи, что уже и падших девиц в соглядатаи записываете?

Буров смущённо улыбнулся и развёл руками:

—Ну, про нас вы зря так думаете, господин доктор. Обычная оперативная работа — иметь дело с теми, кто может принести пользу. Пусть это даже безмозглые, продажные девицы. Что касается вас, — тут он ненадолго призадумался. — Знаете, меня в самом деле заинтересовало то, что вы мне тогда рассказали. Я сперва, каюсь, к этому отнёсся с недостаточной серьёзностью, — но ни в коем случае не хотел вас обидеть. Просто знаете, сколько у меня за день таких сообщений? Да и потом, вы ведь и сами в том, что говорили, были не очень уверены.

—Что же изменилось? — внимательно посмотрел на инспектора Глеб.

—А теперь, поразмышляв над вашей маской, и принимая во внимание, что во всём этом вы копались не один, я вижу, что вы и правда искренне вовлечены. Стало быть, может и есть что-то такое в том, что вы мне тогда рассказали. Опять же, если я, допустим, на секунду в это поверю, — добавил он. — И вот теперь этот ваш друг — не просто интересовался всей историей, а работал на Внутреннюю безопасность! Теперь его убили, а в комнате что-то пытались найти. Я в полиции, как вы понимаете, давно, и сдаётся мне, что всё это дурно пахнет.

Тем временем на лестнице раздался топот многочисленных ног, в коридоре появились полицейские оперативной группы. Они мгновенно заполнили крохотную вторую комнату трактира «На всех парах» и принялись за дело. Глеб с Буровым некоторое время за ними наблюдали. Немного погодя инспектор предложил:

—В общем, доктор, если есть у вас что-то, давайте посмотрим. А там решим, что с этим стоит сделать. — И посмотрел на Глеба: — Идёт?

Глеб кивнул.

—Я узнал, как происходит заражение Ржой, — весомо добавил он.

Буров удивлённо поднял брови и покосился в сторону работавших в комнате оперативников. Потом взял доктора за плечи и придвинулся поближе.

—Вы знаете, это очень интересно, — понизив голос, сказал он. — Я готов посмотреть, что вы нашли. Только вот во всеуслышание распространяться об этом пока не стоит. Если информация действительно ценная, держите её до поры до времени при себе. А то сами знаете, — и он махнул рукой в сторону места преступления.

—Предлагаю встретиться завтра в главной городской диссекционной, — сказал Глеб.

Буров согласно кивнул.

Старинное здание главной городской больницы было построено на северном краю города. Оно пряталось в пышной зелени деревьев, отчего на подходе виднелась лишьвозвышавшаяся над густыми кронами башенка с часами. Теперь часть учреждения отдали под госпиталь для жертв Ржи. Диссекционная располагалась в боковом крыле первого этажа, куда вёл отдельный неприметный вход.

Глеб обогнул здание с торца, поднялся по немногочисленным щербатым ступеням, потянул дверь на себя и шагнул внутрь. С гулким хлопком дверь закрылась у него за спиной, оставив почти в полной темноте — только узкие полосы света проникали сквозь зарешёченные окна длинного коридора. Доктор сделал несколько шагов, гулким эхом отозвавшихся в пустоте. Диссекционная, по обыкновению, не была самым людным отделением больницы, однако настолько глухая тишина и неприветливый мрак были непривычны даже здесь. Стало как-то не по себе. Глеб сделал ещё несколько шагов.

Будто вторя его собственной поступи, позади послышался стук чьей-то ещё, — частой, торопливой. Не успев обернуться, Глеб получил сильный удар по спине. Перехватило дыхание, заслезились глаза. Доктор не устоял и рухнул на колени. Почувствовал, как его крепко схватили под руки и поволокли. Он поднял голову, пытаясь увидеть куда, но мгновенно получил удар по затылку и потерял сознание.

Когда Глеб снова пришёл в себя, голова гудела. Он не мог сказать, сколько времени провёл без чувств. Несколько раз пробовал открыть глаза, но их тут же резал яркий, будто выжигающий всё вокруг свет. Со временем зрение адаптировалось и, хотя контуры продолжали плыть, Глеб смог понять, что оказался в комнате, где единственным источником освещения был мощный, бьющий прямо в лицо прожектор. Перед прожектором стоял человек. Такая уловка маскировала его, на ослепляющем фоне превратив в безликую чёрную фигуру. Постепенно у Глеба получилось научиться различать только некоторые её детали, не полностью спрятанные защитной тенью: кисти рук, части одежды, подбородок.

—Очнулись? — спросил Некто. Эхо его голоса унеслось к утонувшим где-то глубоко во мраке стенам, задвоилось. Судя по силе отражений, помещение было довольно просторным и пустым. Слышалось при этом, что голос попытались исказить каким-то приспособлением: к нему примешивались неестественно низкие тона, дребезжали металлические частоты. — Прошу простить, что так негостеприимно, но уж больно вы оказались любопытны. Поэтому приходится что-то с вами решать.

—Что, всё-таки близко я подошёл? — слабо усмехнулся Глеб. Чтобы лучше видеть, постарался выпрямиться. Руки были за спиной, и с каждым движением в кисти вонзался неуютный металл наручников. Лодыжки и вовсе зафиксировали тяжёлыми старомодными кандалами.

—Судя по тому, что мне доложили, вам просто повезло, — ответил Некто. — То, что вы наблюдали, было сбоем вапорита. Это контейнер, в котором под высоким давлением заключены споры Ржи. Обычно он самоуничтожается в непосредственной близости с протезирующими металлами. Но в вашем случае один из вапоритов при заражении дал сбой. Такое бывает, но редко. Только внимательный и упорный доктор, вроде вас, мог заметить это и зацепиться, но тем обиднее будет вас потерять.

—Что ж тут обидного? — спросил Глеб. — Не буду лезть, куда не просили.

Некто усмехнулся.

—Видите ли, будучи антитехнистами — как нас довольно скверно нарёк господин Кочерыгин, хотя необходимости в каких бы то ни было наименованиях мы не испытываем — мы придерживаемся мысли о том, что хорошие специалисты на вес золота при любом положении дел. Возможно, вы слышали, что некоторые учёные изучили Ржу с социологической точки зрения и обнаружили, что в подавляющем большинстве случаев ей подвержены люди, скажем так, из сословий попроще. Что породило ложное поверие о том, что образ жизни и род занятий — это фактор, имеющий значение на распространение заболевания, но это не совсем так. Просто это контролируем мы. Агенты тщательно выбирают тех, кому вколоть вирус.

—Что-то докторов вы всё равно не очень-то поберегли, — ответил Глеб. — Постоянно заражаются и мрут как мухи.

—Потому что лезут, куда не надо, — отрезал Некто, — а некоторые и вовсе не соблюдают никаких мер предосторожности. Всё думают найти лекарство и остаться в вечности великими спасителями.

—Может, просто беспокоятся за людей? — с нескрываемой иронией в голосе поинтересовался Глеб.

—Может быть. — Некто равнодушно пожал плечами. — В любом случае, их это не приводит ни к чему хорошему. Вот прямо как вас. — Глебу даже показалось, что в неестественно искажённом голосе послышалось сочувствие. — Теряем ценных специалистов.

—Ну, может тогда отпустишь? — злобно съязвил Глеб.

Некто расхохотался.

—Как же вы мне нравитесь, — похвалил он. — Вы ведь и в самом деле человек, стойкий духом. А главное, каждый раз оказываетесь близки к истине, сами того не подозревая. Даже сейчас. — На этих словах к Некто подошёл сбоку кто-то ещё. В ярком свете прожектора блеснул небольшой металлический поднос. Некто взял с него какой-то предмет, и помощник с подносом снова растворился во мраке.

—У меня действительно есть к вам предложение, — сказал Некто и поднял руку. На ярком фоне прожектора проявились очертания пальцев, сжимающих в руках медицинский шприц. Игла на свету казалась практически прозрачной: судя по всему, она была необычайной тонкости. — Не знаю, думали вы об этом или нет, но мы не стали бы использовать столь опасное оружие, не имея от него противоядия.

—Я даже и не сомневался, что вы трусливые куски дерьма, и обязательно позаботились о себе, — сказал со злобой Глеб. Некто снова засмеялся:

—Нет, просто дело в том, что мы не собираемся ввергать мир в хаос. В наших целях лишь полный запрет протезов, за исключением случаев действительной необходимости. Видите ли, мы считаем, что смертность — это естественный недостаток человека, заложенный природой не без веских на то причин. И когда мы бросаем ей вызов, начиная стремиться к бессмертию, на этом пути постепенно теряем свою человечность, лишаемся нравственных ориентиров. Совершенно перестаём ценить чужую жизнь и теряем смысл собственной. А уж говорить о том, что планета банально перенаселена, что приводит к одному кризису за другим, и говорить не приходится. И, скажу по секрету, последний пункт получает сочувствие даже в самых высоких правительственных кругах, — в его голосе прозвучал явный оттенок гордости. — Я готов поделиться с вами противоядием, если вы перестанете лезть куда не надо. А когда мы своего добьёмся, спокойно продолжите работать на благо нового общества.

—Пошёл ты, — не задумываясь, огрызнулся Глеб.

—Вам бы это спасло жизнь, — с нажимом посоветовал Некто и кивнул в сторону больной руки доктора, паровые моторчики которой уже вовсю подтачивала Ржа. — В обоих смыслах.

—Да к чёрту вас! — крикнул Глеб. — Тебя и всех твоих полудурков! Вы убили мою жену, убили моего друга. Убиваете остальных, оправдываясь заботой об утерянной человечности. Непостижимо иезуитская логика, — и чтобы я делал вид, что ничего не знаю? Может, таких как вы и много, и даже с дружками в правительстве, только никто не давал вам права решать, кто живёт, а кто умирает! И уж тем более — как жить всему человечеству.

Каждую фразу Глеба подхватывало эхо, неся куда-то к невидимым границам комнаты. Постепенно слова затихли, растворились. Когда растаял последний отзвук, наступила тишина; слышался лишь низкий гул работающего прожектора. Некто молчал. Спустя время он медленно втянул носом воздух и шумно выдохнул.

—Мне жаль, — коротко сказал он.

Не говоря больше ни слова, Некто повернулся к Глебу спиной и нырнул во тьму за прожектором. Через несколько неторопливых шагов она полностью скрыла его.

Глеба снова грубо подхватили под руки с двух сторон и поволокли куда-то в сторону. На ноги встать не давали, поэтому ступни безвольно волочились по каменному полу, гремя и скрежеща кандалами. Некоторое время путь доктора и его сопровождающих пролегал в полной темноте. Затем друг за другом щёлкнули два фонарика. Широкие лучи бледно-жёлтого света забегали перед Глебом, освещая бесконечно проплывающие под ногами громадные плиты. Вскоре сопровождающие остановились. Лучи уткнулись в преграду, поползли вверх. В темноте они нашарили ту часть каменной стены, в которой угадывались очертания проёма массивной двери.

Давление под правой рукой Глеба ослабло: один из сопровождающих подошёл к стене. Луч скользнул по ней, в пучке света сверкнул металлом рычаг. К рычагу потянулась рука в тёмной перчатке и передвинула вверх. Где-то в далёких недрах стены раздался шум. Он постепенно становился всё громче и громче; что-то приближалось. Сопровождающий вернулся к Глебу, чтобы снова его подхватить, и доктора поволокли ближе к двери. С громким шипением та отодвинулась в сторону, обнажив небольшую нишу, такую тесную, что в ней едва бы поместился человек. Из ниши на Глеба дохнуло холодным воздухом с чем-то зловонным вперемешку. Стало дурно, к горлу подступила тошнота.

Сопровождающие, по-прежнему молчаливые, освободили Глебу руки и ноги. Он попытался встать, чему они не противились, а даже посодействовали, резко вытянув вверх. В железной хватке их рук чувствовалась неумолимая грубая сила, мгновенно ломающая волю ко всякой попытке сопротивления. Резким толчком Глеба впихнули в нишу, отчего он чуть не разбил нос, столкнувшись со стеной. Рычаг дёрнули вниз, снова послышалось шипение. Дверь начала задвигаться; свет фонаря постепенно таял в смыкающемся проёме, пока последний блуждающий луч, будто гильотиной, не обрубило полностью. Глеб очутился в полной темноте и оглушительно бесшумном пространстве, единственным звуком в котором было его собственное учащённое дыхание. Он ощутил, как паника, против его воли, против всех душевных усилий её усмирить, нарастает внутри.

Вдруг ниша дрогнула, вокруг что-то загудело. Доктор ощутил, что перемещается куда-то вниз. По-видимому, ниша была лифтом. Около минуты Глеб ощущал, что продолжает перемещаться в пространстве. Потом лифт дрогнул снова и остановился. Больше ничего не произошло.

Единственной послушной рукой Глеб заколотил по двери; постарался найти край полотна и подцепить, чтобы отодвинуть. Он хотел снова увидеть свет и перестать чувствовать тошнотворный запах, который, казалось, впитало окружающее его тесное пространство. Он понимал возможное значение этого запаха — так животное на бойне инстинктивно чувствует, что сам воздух пропитан болью и кровавой безысходностью, — и тщетно пытался удерживать распухающий страх. И страх этот хлынул внутрь и в одно мгновение заполнил всё его существо. Мужество покинуло доктора. Он кричал и колотил по скользким каменным стенам. Он снова и снова ощупывал и царапал их, пытаясь найти проём и сдвинуть дверь с места. Плакал, приходя в оцепеняющий ужас от осознания полного и окончательного бессилия. Но никто и ничто не отозвалось ему в этом каменном мешке и отозваться не могло.

Окружавшая доктора абсолютная темнота слилась с абсолютным безмолвием и удушающим коконом окутала все его чувства.

На стене одной из множества келий «Дома искалеченных судеб» дрожали тени. Тень побольше отбрасывал доктор — он полубоком сидел на кровати, сжимая в руке неизменный глинтвейн. У его ног стоял саквояж. Маленькая тень принадлежала молоденькой бродяжке; та с ногами забралась на кровать и сидела, поджав их под себя. В руках Тина держала увесистую папку.

—В этой папке всё, что Миша успел собрать об антитехнистах, — сказал Глеб. — Он прислал её незадолго до того, как был убит — показалось, что за ним начали приглядывать. Только обсудить я с ним ничего не успел. Многое собрано из слухов и подслушанных разговоров, но дает недурное представление о теории про антитехнистов. Кое-что из этого Миша публиковал в газетах, и, я думаю, прежде всего поэтому за него и взялись.

Бродяжка внимательно ловила каждое слово доктора. Они сидели очень близко друг к другу, Глеб разговаривал практически шёпотом. В заведениях, подобных «Дому», и у стен могли быть уши — в этом у него уже была возможность убедиться. Но только во враждебной тесноте увеселительной комнаты они могли остаться наедине, не вызывая подозрений.

—Сами по себе эти материалы ещё не так много доказывают, — продолжил Глеб, — но есть и моя часть истории, которая добавит им убедительности. — Он поставил бутылку на пол и достал из саквояжа ещё одну пухлую папку. Протянул Тине. Бродяжка отложила Мишино послание в сторону и осторожно приняла новое. Шёпотом спросила:

—А в ней что?

—Подтверждение того, о чём я тебе сегодня рассказал: про обследование старика, встречу с механизмом, заражающим Ржой. Протоколы осмотров тел других умерших и их результаты. — Он поднял бутылку с пола и жадно отпил. — С точки зрения Безопасности это уже более весомые доказательства. Но самым важным для этой истории было бы найти хоть кого-то из тех, кто действительно замешан в этом деле.

—Но как это сделать? — спросила Тина.

—Именно поэтому я отдаю это всё тебе, — сказал Глеб в ответ. — Я отчего-то железно уверен, что за этим стоит Буров.

Бродяжка удивлённо распахнула глаза:

—Почему вы так думаете?

—Здесь у меня нет прямых доказательств. Он поручил тебе пристать с расспросами, хотя при нашей встрече только отмахнулся. Его сильней беспокоило то, что Миша сотрудничал с Безопасностью и мог что-то передать и мне, чем сам факт убийства. А после очень интересовался, что же я там ещё такое накопал, и предложил вместе посмотреть. Конечно, то лишь мои наблюдения, что не даёт мне права в чём-то его обвинять. Но шансы выяснить, замешан он или нет, у меня есть. Завтра у нас назначена встреча, и, как знать, может получится что-нибудь выведать.

—Если это он, то он вас убьёт! — ужаснулась бродяжка.

—Возможно, — просто согласился Глеб. — Не побоялись убить столичного журналиста, не побоятся и меня. Тем более то, что знаю я, для них гораздо опаснее. Но при этом пока ещё я — локальная проблема. Так что решить, что со мной надо поступить именно так, для них гораздо легче. На этот случай все документы побудут пока у тебя. Ну, и самое главное, — он снова отхлебнул из бутылки и полез в саквояж. В этот раз достал оттуда лишь тонкий конверт, который тоже протянул Тине.

—В этом конверте два письма. В первом я обозначил все подробности будущей встречи с Буровым и выложил подозрения, касающиеся его. А самое главное, выразил опасения за свою жизнь, связанные с этой встречей. И там же прошу, если после неё куда-то денусь, считать единственно возможным виновником моего исчезновения Бурова, равно как и причиной — моё непосредственное участие в изучении деятельности антитехнистов. Во втором — мои показания по делу об убийстве твоей сестры. — Глаза бродяжки округлились. — Я видел, как произошло убийство на набережной. Тогда я, конечно, не знал, что это была твоя сестра. Впрочем, не спешил об этом рассказывать ни Бурову, ни тебе ещё и потому, что в целом наблюдал издалека и стал свидетелем лишь обстоятельств, но не подробностей. Это не многое бы дало для дела, а лишний раз иметь дело с полицией в наше время мало кому охота. Но рядом со мной был человек в маске с увеличительными окулярами, который, я полагаю, видел лица обоих. Незадолго до этого он представился мне профессором Некрасовым. Некоторое время ещё я надеялся, что этот профессор объявится и даст показания. Но, судя по тому, как общался с тобой Буров, этого не произошло. Или, профессор всё же приходил, но инспектор не стал давать его свидетельству ход, — что тоже весьма вероятно, учитывая мои укрепившиеся подозрения в его неискренности. Потому я изложил и показания по этому делу — отдельным письмом.

В благодарном порыве чувств бродяжка бросилась доктору на шею и крепко обняла. Глеб, несколько смущённый, неловко замер. Потом осторожно отстранился и снова отпил из бутылки.

—Конверт закрыт печатью с датой, — продолжил он, — не вскрывай его ни при каких обстоятельствах.

Бродяжка кивнула и сложила все полученные от Глеба предметы в стопку рядом с собой.

—Теперь главное. Если послезавтра я не дам о себе знать, значит со мной случилось то, о чём мы только что говорили. Тогда смело отправляй эти документы во Внутреннюю безопасность, а копии — в газеты. — С этими словами он достал из-за пазухи небольшой лист бумаги и протянул бродяжке. — Вот адреса. У тебя здесь есть место, где пока это всё можно спрятать?

Тина кивнула.

—У меня есть небольшая ниша в стене под кроватью, — прошептала она. — Мадам о ней не знает. Потом я смогу всё это незаметно вынести.

—Хорошо, — одобрил доктор. — Когда всё обнародуют, ему трудно будет отвертеться. И мы, надеюсь, получим возможность узнать, что делать с болезнью. Кроме того, он со своим братцем сполна получит за твою сестру. Ну, и хоть один врач в этом бардаке наконец окажется чем-то полезен. Ради этого стоит и рискнуть, а? — хитро улыбнулся он и подмигнул бродяжке. Затем, чуть помрачнев, кивнул на свою уже почти пришедшую в негодность правую руку и добавил: — Так и так я через пару дней не жилец. Так почему бы не попробовать?

В ясных глазах бродяжки читалась смешанная с сожалением печаль.

—Я всё-таки надеюсь, что вы вернётесь, — серьёзно сказала она. Глеб улыбнулся.

—Что ж, тогда продолжим докапываться до истины, — и одним затяжным глотком прикончил содержимое бутылки.

2024 г.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге