Мельница ангелов

Пролог

Андреас Грубер

Мельница ангелов

Тимо Кюммелю, спасибо тебе за то, что ты снова и снова вдохновлял меня на новые поступки

В типичной венской скромности легко забыть, что ни в одном другом городе всемирно известный оперный театр не расположен в десяти минутах ходьбы от выдающихся картинных галерей, прославленных концертных залов, двух десятков театров, пятидесяти музеев, бесчисленных парков, кофеен, кондитерских и памятников. С другой стороны, Вена — это город невысказанного и бездны; и смерть и безумие на протяжении веков остаются его неизменными спутниками.

Альберт Гоген

ANDREAS GRUBER

DIE ENGELSMÜHLE

Для большинства венцев посещение блошиного рынка на Кеттенбрюккенгассе — всего лишь мимолетная встреча, короткое погружение в иной мир, где правят бал потрепанные книги, старые открытки и прочий хлам. Но только не для Петера Хогарта. Для него блошиный рынок был ностальгическим оазисом спокойствия, где он почти каждое воскресенье устанавливал собственный прилавок, чтобы хоть ненадолго вырваться из рутины своей работы. В этот день его клиенты могли катиться ко всем чертям. Хогарту до смерти надоели запутанные дела о мошенничестве, которыми его нагружали городские страховые гиганты, когда их собственные ищейки заходили в тупик.

Кто-то расслаблялся с помощью йоги, прогулок или акварельной живописи. Хогарт же лучше всего отдыхал, когда торговал автографами и киноафишами пятидесятых годов или раскладывал на прилавке джазовые синглы в засаленных обложках. Последние полгода он также пытался продать коллекцию видеокассет с фильмами Эдгара Уоллеса, принадлежавшую его брату, каждую неделю снижая цену на несколько центов. Но кассеты никого не интересовали. Впрочем, он не стремился разбогатеть, что и так было невозможно с этими раритетами — другие называли их просто хламом. Он искал контакта с такими же чудаками, как он сам, которые проводили свободное время в узких проходах между сотнями прилавков — особенно в жаркий весенний день, как сегодня, когда воздух дрожал над асфальтом.

Солнцезащитные очки Хогарта торчали в его длинных темных волосах, и серебряная оправа отлично сочеталась с седеющими висками. В сандалиях, джинсах и выцветшей футболке с надписью Jazzland он меньше всего походил на частного страхового следователя, скорее на человека, который каждую свободную минуту проводит в антикварных лавках и на барахолках, слоняется по фестивалям короткометражного кино и время от времени пишет статьи об искусстве. Впрочем, в настоящем искусстве он не особо разбирался. Этот отдел находился через ряд, там теснились вазы, выполненные в изящном югендстиле, барочные рамы для картин и резные статуэтки Иисуса. Цены нередко достигали тысячи евро, и публика в этой части рынка выглядела соответствующе. Поэтому мальчишка с соломенными волосами, веснушками и заштопанными шортами выглядел там совершенно неуместно. Десятилетний сорванец вряд ли мог позволить себе столик в стиле бидермайер. Тем не менее он уже несколько минут протискивался между людьми, то и дело переводя взгляд с определенного прилавка на его владельца. Лишь вопрос времени, когда он что-нибудь украдет. Место для этого было идеальным. В нескольких метрах начиналась лестница, ведущая вниз к станции метро. Вдали слышался грохот подъезжающих вагонов, скрежет рельсов и визг тормозов. Никто бы не поймал мальчишку, если бы ему удалось вовремя затеряться среди пассажиров.

Хогарт уставился на станцию. Только что по лестнице поднялись два человека, которых он знал слишком хорошо. Они направились прямо к его прилавку. Высокий и худощавый в костюме выглядел как напыщенный щеголь, а низкорослый в неглаженой рубашке — как человек, которого недавно бросила жена. Оба были примерно того же возраста, что и Хогарт, чуть за сорок, и так же не вписывались в атмосферу блошиного рынка, как и мальчик. Любой, кто хоть немного умеет наблюдать за людьми, заметил бы, что их интересовали не товары на прилавках, а присутствующие. Их взгляды метались от одной пары глаз к другой, словно кого-то искали — и Хогарт уже догадывался, кого именно. Вдруг мальчишка-блондин пронесся мимо его прилавка, и все видеокассеты с грохотом свалились на землю. При этом паршивец все-таки схватил один из фильмов Эдгара Уоллеса.

Убегая, воришка засунул кассету под футболку. Как стрела он пронесся сквозь толпу, которая расступалась, словно перед бешеным терьером. На мгновение Хогарт задумался, не побежать ли за мальчишкой. Возможно, он даже должен был покинуть прилавок, а когда вернулся бы, обнаружил, что сообщник уже обчистил весь его стол. Хогарт глубоко вздохнул. Черт с ним! Он все равно никогда бы не продал этот фильм.

Хогарт вытянул шею, чтобы проследить, как мальчишка исчезнет в метро, но до этого не дошло. Шкет столкнулся с двумя мужчинами, которые, в отличие от всех остальных, не уступили ему дорогу, и, прежде чем успел опомниться, один из них схватил его за ухо. Они жестко потащили воришку через ряды к прилавку Хогарта. Небритый все еще держал его за ухо, а щеголь в костюме влепил мальчишке подзатыльник. Тот завопил во весь голос, и первые прохожие начали возмущаться. Обычно на венской автобусной остановке можно было украсть сумку у бабушки, и никто бы даже пальцем не пошевелил, но если кричал ребенок, это задевало венцев за живое.

Когда щеголь в костюме прижал мальчика спиной к прилавку Хогарта, крик достиг своего апогея. И стих только тогда, когда мужчина достал из кармана пиджака свое служебное удостоверение и поднес его к лицу ребенка. Хогарту и смотреть было не нужно. Там значилось — инспектор Вольфганг Айхингер.

— Привет, Хог, как дела? — Мужчина снова убрал удостоверение криминальной полиции.

— Пока вполне хорошо, — ответил Хогарт.

Айхингер улыбнулся, безупречный, как всегда, — по крайней мере, Хогарт никогда не видел его другим. Будь то на службе или в личной жизни, он всегда носил элегантный костюм и серебряные часы «Ролекс» на запястье — подарок жены, которая, как и он, работала в министерстве внутренних дел. Если у Айхингера вдруг что-то пошло бы не так в криминальной полиции — а иногда так и казалось, — он всегда мог попробовать себя в качестве модели мужского нижнего белья. Его загорелое лицо было таким же эффектным, как и костюм, а идеально уложенные гелем черные волосы делали его мечтой любой тещи. Только ни одна из них и представить не могла, что творится в голове у этого человека.

Айхингер мельком взглянул на своего напарника. Гарек был из другого круга, и его внешность и манера держаться отражали это: хмурый, озлобленный, небритый, с непослушными каштановыми волосами, зачесанными назад мокрой расческой. Стоило узнать, что оба

— Кража, нападение и сопротивление представителям власти… впечатляюще для твоего возраста. — Айхингер взглянул на часы, хотя это было лишним. Из центра города доносился звон полуденных колоколов. — Разве ты не должен быть в школе?

— Сегодня воскресенье, — сказал Хогарт, пока мальчик молча смотрел в землю.

Гарек потянул за воротник своей грязной рубашки. Ему явно было тяжело переносить жару.

— Мы уведомим твою мать. Ей предъявят обвинение в неисполнении родительских обязанностей, выпишут повестку в суд и оштрафуют. Отчет будет передан в службу опеки, и они придут к вам домой. У твоего отца наверняка есть несколько судимостей, да?

Хогарт застонал. Он знал, что оба просто издеваются над мальчишкой. Во-первых, они работали в отделе по расследованию убийств, а во-вторых, в такую жару им точно не хотелось тащить парня в участок, чтобы установить его личность, потому что, судя по внешнему виду мальчика, никакого удостоверения у него при себе не было.

Хогарт обошел прилавок и положил парнишке руку на плечо.

— Ронни, если ты передумал брать этот фильм, я заберу его обратно. Подумай, может, купишь отцу что-нибудь другое. Договорились?

Прежде чем мальчик успел поднять глаза, Хогарт вытащил видеокассету у него из-под футболки и положил ее на стол к остальным. «Доносчик» все равно был не для десятилетнего. Он достал из бумажника купюру в пять евро и протянул ее пареньку. Тот растерянно взял деньги.

— Приходи в следующее воскресенье.

Мальчишке не нужно было повторять дважды. Он поспешно протиснулся между сотрудниками криминальной полиции и исчез.

Айхингер проводил его взглядом.

— Должно быть, твой прилавок приносит кучу денег, раз ты раздаешь евро тем, кто тебя обворовывает.

Хогарт начал расставлять видеокассеты.

— Ну, у меня, по крайней мере, дела идут. В отличие от вас, если вас посылают разбираться с малолетними воришками.

— Ты…

— Не сейчас! — перебил коллегу Гарек и бросил слегка сочувственный взгляд на почти нетронутый товар Хогарта. — Ну и как тебе живется частным детективом?

— Не жалуюсь. Завтра у меня встреча с Гельмутом Растом.

Коммерциалрат[1]Раст, член правления и директор компании«Медеен энд Ллойд», был хорошим другом отца Хогарта. Время от времени Хогарт выполнял работу для этой страховой компании.

— Пожар в региональной кассе медицинского страхования?

Хогарт кивнул:

— Мне поручили это дело. Они надеются, что это был поджог.

— Чепуха. — Гарек вытер пот со лба. — Кто бы стал поджигать кассу? Тот, для кого слишком высок рецептурный сбор? Наши ребята из пожарно-следственного отдела уже все проверили. Утечка газа в подвале — и бах! — Он пожал плечами.

— Знаю. Но именно потому, что криминалисты ничего не нашли, мне и поручили это проверить.

— А эксперт вроде тебя, безусловно, умнее ребят из пожарного отдела. — Голос Айхингера звучал цинично.

Хогарт не стал ничего отвечать. В этом не было необходимости. Айхингер знал не хуже его самого, что Хогарт уже не раз раскрывал дела, которые криминалисты сдавали нераскрытыми в архив.

— А почему вы вообще здесь?

— Конец смены, вообще-то мы уже на пути домой. — Гарек огляделся. — Можешь оказать мне услугу?

— Что мне на этот раз продать? Абажур твоей бабушки?

Гарек достал из заднего кармана толстую пачку старых открыток: черно-белые фотографии Вены 1930-х годов.

— Они чего-нибудь стоят?

Хогарт покачал головой, даже не пролистывая стопку.

— Максимум десять — пятнадцать евро, если вообще возьмут.

— Каждая?

— Все вместе, — ответил Хогарт.

Наверняка Гарек прихватил эти открытки с места преступления, например, из ветхого ящика комода в старой квартире пенсионерки, которую зарезал сын, — или что-то в этом роде. Они, безусловно, раскрыли дело, и открыток никто не хватится.

Ну, ему было все равно. Хогарт положил открытки к остальным.

— Хотите полную коллекцию Эдгара Уоллеса на видеокассетах? Клаус Кински, Блэки, Эдди Арент?

Айхингер, стоявший в стороне, словно его это вовсе не касалось, только сейчас снова посмотрел в их сторону.

— Нет, спасибо. Это старье я и по телевизору не стал бы смотреть, даже если бы лежал четыре недели в гипсе.

— Ты ничего не понимаешь. — Хогарт провел рукой по коробкам с видеокассетами. — Вот это настоящие фильмы: когда изображение чуть мерцает, а звук похрипывает. На этих кристально чистых Blu-ray дисках виден каждый пиксель. Это уже не кино, а компьютерные программы.

— Как скажешь. — Айхингер небрежно махнул рукой над столом. — На твоем месте я бы весь этот хлам просто продал на eBay: выставил «Купить сейчас» — и готово! Через неделю все разойдется.

— На eBay… — презрительно фыркнул Хогарт. Если не считать мобильного телефона, который был у него всегда с собой, он вполне мог обойтись без этого цифрового безумия.

Айхингер окинул взглядом прилавок Хогарта.

— Конечно, если у тебя вообще есть компьютер.

В этот момент зазвонил его телефон. Он быстро выудил его из кармана пиджака. Наверняка последняя модель «Нокии» с инфракрасным портом и как минимум пятью гигабайтами памяти. С таким устройством можно было скачать тонны всякой дряни, что отлично подходило его безупречному виду.

Лицо Гарека помрачнело, пока его напарник слушал разговор. Наконец Айхингер закончил и убрал телефон.

— Шеф, — коротко объяснил он. — У нас «семьдесят пятый». Пенсионер. Домработница нашла его час назад.

— Черт, у нас же конец смены! — проворчал Гарек.

— Вот и скажи это шефу! — бросил Айхингер и направился прочь.

Гарек последовал за ним.

— Ты знаешь, как добраться до Вальдорфгассе?

В следующее мгновение они были уже вне зоны слышимости.

Хогарт знал, что означало «семьдесят пятый» — и снова это был пенсионер. Скоро Гарек появится здесь с пакетом марок или старых иллюстрированных изданий, отсутствие которых никто не заметит. В принципе, он занимался приемом краденого: Гареку нужны были деньги, Айхингер закрывал на это глаза, а он сам продавал этот хлам на блошином рынке. Сказать «нет» он себе позволить не мог. Как говорится, рука руку моет, и без информации Гарека из отдела убийств ему не удалось бы раскрыть некоторые дела, за которые он брался как частный страховой следователь. Кто столько лет прослужил в криминальной полиции, как Гарек, имел доступ ко всей информации — вопрос был лишь в цене. Работа Гарека давно перестала иметь какое-либо отношение к чести или лояльности. Его мотивация была очевидна: он имел надежное место работы. И пока он не совершал грубых нарушений, его нельзя было уволить до конца карьеры.

Насколько Хогарт знал, у Айхингера ситуация обстояла немного иначе. Прежде чем перейти в криминальную полицию, он четыре

Впервые он встретил их в частном тире «Фельзенкеллер» в Брунн-ам-Гебирге, когда получал разрешение на оружие. В то время в криминальной полиции в качестве служебного пистолета еще использовали старый «Вальтер ПП» калибра 7,65 мм; теперь же сотрудники носили «Глок 17» в кобуре быстрого доступа. С тех пор много чего произошло, но Хогарт все еще регулярно встречался с ними в «Фельзенкеллере» — чаще с Гареком, иногда с Айхингером, — хотя в последнее время это было уже не столько про поддержание меткости, сколько ради связей в криминальной полиции. Для работы оружие ему было практически не нужно, и до сих пор он никогда не стрелял в человека… за исключением прошлого года, когда ему пришлось поехать в Прагу по одному страховому делу.

После того инцидента его пистолет всегда лежал в бардачке машины, но Хогарт к нему не прикасался. Он потерял всякое желание стрелять, даже по картонным мишеням.

Когда солнце скрылось за крышами домов, площадь вокруг Хогарта стала постепенно пустеть. Торговые палатки разбирали одну за другой, и сам Хогарт начал упаковывать свои пластинки и открытки с автографами в коробки. Где-то под горой прозрачных пластиковых обложек зазвонил его мобильный телефон. Это был Курт.

Как и каждый воскресный вечер, брат напоминал о себе. Хогарт поднял трубку.

— Нет, я все еще не продал твои фильмы, кроме одного… но покупатель вернул его…

— Не об этом речь! — перебил Курт.

Его голос звучал не так спокойно, как обычно. Будучи мануальным терапевтом, Курт не принимал пациентов по воскресеньям, так как посвящал этот день семье. Хотя у Курта с женой Сабиной в последнее время дела шли не очень, обычно это никак не влияло на его настроение.

— Что случилось?

— Можешь оказать мне услугу? — спросил Курт.

Хогарт с тяжелым вздохом плюхнулся на коробку. Похоже, он чемпион мира по оказанию услуг.

— Давай выкладывай, — проворчал он.

Курт рассказал, что доктор Абель Островский оставил ему в пятницу сообщение на автоответчике. Нейрохирург был преподавателем Курта в университете и бывшим примаром[2]больницы, где Курт работал ординатором после окончания учебы.

— Где ты был в пятницу вечером? — перебил его Хогарт. — Я пытался до тебя дозвониться.

— Сабина гостила с Татьяной у нашей матери. Я был у пациентки. Но послушай! — прошипел Курт. — С момента звонка Островского я пытаюсь до него дозвониться. Но он не отвечает ни по мобильному, ни по стационарному телефону. Вчера вечером я съездил к его вилле, но его не оказалось дома.

— Значит, не так уж это важно, — заключил Хогарт.

— Но сообщение на автоответчике звучало тревожно. Он сказал, что никому не доверяет, особенно полиции и властям. И что хочет поговорить с кем-то нейтральным, кто точно не может быть замешан в заговоре.

Хогарт посерьезнел.

— И почему он позвонил именно тебе?

— Шутник! — Курт занервничал. — Я как-то упомянул ему, что ты работаешь страховым следователем. Островский сказал, что спрятал у себя дома видеокассету, и я обязательно должен ее найти.

— Почему он не прислал тебе видео по почте?

— Не знаю. Голос у него был очень взволнованный.

— И что я теперь должен сделать? — спросил Хогарт. — Вызвать его к телефону по мановению волшебной палочки?

— Ты мог бы съездить к нему и проверить, все ли в порядке, — предложил Курт.

— Но ты ведь уже был там!

— Да, вчера.

Хогарт взглянул на часы, затем на наполовину упакованные картонные коробки.

— Через час. Где он живет?

— В Дёблинге, на Вальдорфгассе.

Хогарт встал. В Дёблинге одна вилла располагалась рядом с другой.

— Ты говорил, что он был твоим наставником в университете. Значит, он уже на пенсии и у него есть домработница?

— Наверняка. А ты откуда знаешь?

Хогарт подумал о «семьдесят пятом».

— Домработница обнаружила его тело около одиннадцати утра.

— Ты это из новостей взял? Он был не настолько старым и больным.

— Его убили! — поправил Хогарт.

На другом конце долго не было слышно ни звука.

— Ох, — наконец произнес Курт. — Тогда с видео, похоже, можно попрощаться.

— Почему?

— Потому что на вилле его точно уже нет.

— Зависит от того, где он его спрятал, — возразил Хогарт.

— Значит, ты все равно собираешься туда поехать?

Хогарт задумался.

— Сейчас там полно сотрудников полиции и криминалистов, наверняка присутствует и судмедэксперт… лучше мы съездим завтра утром вместе.

— Мы? — Курт явно был не в восторге. — А что это даст?

— Я знаю следователей, ведущих это дело.

— Ну, тогда, считай, все улажено.

Хогарт подумал об Айхингере.

— Не спеши радоваться.

Глава 1

Около девяти утра пробки в Вене постепенно рассосались. Хогарт поехал на своей «шкоде» в центр города, где подхватил брата перед входом в его врачебную практику. Угловое здание с внутренним двором располагалось прямо у Рудольфспарка. Курт уже ждал перед широким стеклянным фасадом своего врачебного офиса. На нем были сандалии, бермуды и расстегнутая белая рубашка. Волосатую грудь украшала цепочка с символом инь-ян. В отличие от многих других врачей Курт — холистический медик и мануальный терапевт с собственной практикой — был полностью погружен в эзотерику. Ароматерапия и лечение звуковыми чашами были неотъемлемой частью его услуг. И лечебные кабинеты, и двухэтажная квартира на нижних этажах здания внутри напоминали части буддийского храма. Хогарту же все эти целебные камни и фэншуй были, мягко говоря, до лампочки.

Когда Курт сел в машину Хогарта, салон сразу наполнился запахом массажного масла и благовоний.

— Это ты так принарядился для наших друзей из криминальной полиции? — спросил Хогарт, на котором были джинсы, пиджак и черная футболка поло.

— У меня едва хватило времени отменить два ближайших приема, — фыркнул Курт. — Можешь убавить кондиционер?

Хогарт

Пока Хогарт ехал в Дёблинг, на западную окраину Вены, Курт рассказал ему все, что знал о своем бывшем преподавателе, — впрочем, это было не намного больше того, что писали в газете. До выхода на пенсию восемь лет назад Островский возглавлял отделение нейрохирургии и спинного мозга в Больнице императрицы Елизаветы. После смерти жены от рака он уединился на своей вилле и постепенно оборвал связи с внешним миром. Курт вспомнил, что Островский занимал какую-то должность в Австрийско-Израильском обществе, из-за чего время от времени упоминался в местных СМИ. И все. Этот человек жил тихо и незаметно, никому не причинял вреда.

Примерно через три четверти часа они достигли Дёблинга. Вальдорфгассе, узкая улица, обсаженная ореховыми деревьями, плавно поднималась в гору, предвещая городскую границу и начало Венского леса. Чем дальше они ехали, тем длиннее становились участки, а виллы — внушительнее. За крышами домов виднелись кроны деревьев Каленберга. На одном из поворотов открылся великолепный вид на Вену. Тот, кто имел здесь дом, знал, что такое настоящая жизнь, — и, без сомнения, примар Островский не был бедным и незначительным человеком.

Перед последним участком на Вальдорфгассе на ветру развевалась желтая лента полицейского ограждения. Ни мигалок, ни полицейских машин — лишь несколько гражданских автомобилей стояли у садовых ворот. Низкие живые изгороди за деревянным забором были такими же неухоженными, как газон и клумбы. Садовнику пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы привести участок в порядок, — то же самое касалось и виллы Островского. Насколько Хогарт мог судить, двухэтажный дом с многочисленными эркерами, фронтонами и мансардными окнами остро нуждался в ремонте. Вдоль длинной стороны здания росли высокие ели, ветви которых тянулись к ставням и провисшим водосточным желобам. Сразу за участком начинался лес. Щебет дроздов был так близко, а шум транспорта — так далеко.

— Романтично.

Хогарт открыл садовые ворота и переступил через полицейскую ленту. Они направились по гравийной дорожке к входу.

— Ты уверен, что мы поступаем правильно? — шепнул Курт.

— Нет.

— Что?!

— Тихо!

Перед открытой дверью стояли несколько сотрудников полиции. Из дома доносились треск раций и искаженные голоса полицейской связи. Хотелось надеяться, что криминальная полиция еще не нашла видеозапись, ведь по какой-то причине Островский хотел, чтобы Курт увидел ее первым.

Один из полицейских мельком взглянул на Хогарта и сразу схватился за рацию, а Хогарт заметил, что ни дверная рама, ни замок не были повреждены. В следующее мгновение из дома вышли Гарек и Айхингер.

Хогарт резко остановился.

— Черт! Вольф и Рольф!

— Я думал, ты знаешь следователей, — прошептал Курт за его спиной.

— Да, но я надеялся, что сегодня их здесь не будет. Пока они на месте преступления, территория охраняется как зона отчуждения. — Хогарт быстро взглянул на брата: — Нам ни за что не попасть в дом.

— И что мы теперь скажем?

— Я что-нибудь придумаю, — прошипел Хогарт.

В следующее мгновение оба полицейских уже стояли перед ними.

— Рольф Гарек, Вольфганг Айхингер — мой брат, — представил Хогарт мужчин друг другу.

Айхингер, как всегда, выглядел безупречно и на месте преступления больше походил на прокурора, чем на следователя. Лишь перчатки из латекса и конец галстука, заправленный в рубашку, выдавали в нем полицейского.

Гарек был во вчерашней рубашке, что не удивило Хогарта. Темные круги под глазами говорили о том, что он работал всю ночь. И прием, разумеется, был соответствующим.

— Какого черта, Хог?!

Курт вздрогнул.

— Мы… — начал Хогарт, но не смог продолжить.

Айхингер сделал шаг к нему:

— Что бы ты ни хотел нам сказать, оставь при себе. Это дело не имеет ни малейшего отношения к пожару в региональной кассе медицинского страхования. А теперь возьми своего брата за руку и убирайся, у нас работа.

Хогарт сглотнул. Он совершенно забыл о встрече, назначенной на девять часов в кабинете директора страховой компании. К сожалению, он уже согласился взяться за это дело. Теперь ему нужно было срочно позвонить Расту, чтобы перенести встречу.

— В чем дело?! — рявкнул Айхингер. — Ты меня вообще слушаешь?

— Я всегда тебя слушаю.

Прежде чем Хогарт успел вставить что-то еще, из дома выскочил один из сотрудников.

— На мобильный Островского поступило семь звонков. Номер не скрыт. Теперь у нас есть время и…

— Не сейчас! — прервал его Гарек.

— Но это тот же номер, что и на автоответчике стационарного телефона…

— Не сейчас! — Гарек развернулся и втолкнул полицейского обратно в дом. — Выясните, кому принадлежит номер, и, если я говорю не сейчас, значит…

— Я не хочу вас здесь больше видеть!

Айхингер тоже развернулся, направляясь к входу в дом.

— Я знаю, кому принадлежит этот номер! — крикнул им вслед Хогарт.

Полицейские тут же обернулись.

— Не шути со мной, Хог. — Гарек откинул жирные волосы со лба.

— Номер принадлежит одному из знакомых Островского, бывшему студенту. Сейчас он работает мануальным терапевтом. Иногда они встречаются, чтобы поболтать о старых временах. — Хогарт обратился к своему брату: — Ты же в субботу несколько раз пытался связаться с Островским, потому что вы хотели снова договориться о встрече, верно?

Курт с недоумением уставился на полицейских.

— Да, пытался.

— Какой у вас номер телефона? — спросил Гарек.

Курт назвал номер своего стационарного телефона.

Гарек обратился к молодому полицейскому, тот коротко кивнул.

— Если я не ошибаюсь, к вечеру мы получим еще и признание.

Айхингер медленно подошел к брату Хогарта.

Глаза Курта расширились. В его зрачках вспыхнула злость. Хогарт понял, что брату хотелось задушить его, но зачем отрицать многочисленные звонки, если Курт пытался связаться с Островским? Через два часа полиция уже была бы у него в кабинете, чтобы увезти на допрос.

— Мы увидимся сегодня в 18:00 в участке на Ландштрассе, 148a, третий этаж, кабинет 318, — объявил Айхингер. — Сейчас коллега только запишет ваши личные данные.

— Но я… — попытался возразить Курт.

— Почему бы не допросить его прямо здесь и сейчас? — вмешался Хогарт.

— Хог, после утреннего выпуска газет мы получили сотни звонков

— Мы уже здесь, короткий разговор — и через пятнадцать минут все сделано, — предложил Хогарт.

Айхингер и Гарек переглянулись.

— Давайте покончим с этим, — вздохнул Гарек.

— А ты оставайся за ограждением, — указал Айхингер на улицу.

— Хорошо, я подожду в машине.

Хогарт пошел по гравийной дорожке обратно к садовым воротам, в то время как полицейские окружили его брата. В сущности, Хогарту было все равно, что Курт им расскажет, главное — чтобы он отвлек их на пятнадцать минут и ни словом не упомянул видеозапись.

Добравшись до своей «шкоды», он воспользовался ключом-брелоком, чтобы машина подала звуковой сигнал. Затем открыл водительскую дверь, но сразу с шумом захлопнул ее. Согнувшись, он пробежал вдоль живой изгороди к задней части участка и набрал на мобильном телефоне номер Гельмута Раста, директора «Медеен энд Ллойд».

Сотрудники этого страхового гиганта заключали не обычные полисы для домохозяйств, а страховали настоящие сокровища: скаковых лошадей, бриллианты, ретроавтомобили, картины эпохи барокко, товарные поезда, авиалинии и танкерные флоты. Кроме того, компания предлагала широкий спектр услуг, список которых был длиннее, чем венский отраслевой справочник.

Как и следовало ожидать, номер Раста был занят. Секретарша перевела Хогарта на руководителя выездной службы, с которым он уже познакомился в прошлом году, когда летал в Прагу по запутанному делу для страховой компании.

— Господин Хогарт, — поприветствовал его Кольшмид чересчур дружелюбным тоном. — Мы ждем вас уже битый час.

Кольшмид, похоже, ничуть не изменился. Хогарт буквально видел его перед собой: метр шестьдесят ростом, в элегантном костюме, с густой помадой в волосах и циничной улыбкой кредитного хищника, которому только что удалось провернуть крупнейшую сделку своей жизни.

— Возникли непредвиденные обстоятельства, о которых я не могу говорить по телефону, — запыхавшись, ответил Хогарт.

— Ущерб в Венской региональной кассе медицинского страхования оценивается минимум в семь миллионов евро, не считая потерь данных, последствия которых пока невозможно определить, — продолжал Кольшмид, которого совершенно не интересовали оправдания Хогарта. — В одном из пунктов полиса указано, что страховая сумма в случае пожара выплачивается в течение семи дней, если только мы не сможем доказать поджог.

Тем временем Хогарт достиг конца участка. Здесь цивилизация заканчивалась. Узкая улочка Вальдорфгассе вела многочисленными серпантинами через лес к вершине Каленберга. За живой изгородью и садовым забором Хогарт видел обвитую плющом заднюю часть виллы Островского. Ночью этот участок из-за плохого уличного освещения погружался в полную темноту — идеально, чтобы незаметно проникнуть в дом. Где-то здесь он тоже найдет место, чтобы перелезть через забор. Хогарт крался вдоль живой изгороди, пробираясь напрямик.

— Время поджимает. Если вы не возьметесь за это дело, нам придется нанять другого страхового следователя. — Теперь голос Кольшмида звучал уже не расслабленно. Мужчина просто не мог больше сохранять спокойствие.

— В этом нет необходимости, — прошептал Хогарт, переступая через корни между кустами. — Я уже начал расследование.

— И на каких условиях?

— Обычная стандартная модель для внешних консультантов, — предложил Хогарт. — Фиксированная ставка восемьсот евро в день плюс суточные и возможная надбавка за выходные, а также аванс в тысячу евро. Номер моего банковского счета у вас есть. Расходы на аренду автомобиля и проживание при необходимости берет на себя страховая.

Кольшмид некоторое время молчал.

— Довольно нетрадиционно обсуждать такие вещи по телефону. Но от вас я ничего другого и не ожидал. — Прозвучало это совсем не как комплимент.

Хогарт подошел к садовой калитке, соединявшей лес с участком Островского. Приватный вход. Как и ожидалось, кто-то взломал дверь. На металлической ручке и замке виднелся белый порошок, который криминальная полиция использовала для обнаружения отпечатков пальцев. Хогарт толкнул калитку ногой.

— В случае успеха мое вознаграждение составит два процента от страховой суммы.

— Почему вы шепчете?

— Два процента от страховой суммы! — повторил Хогарт.

Кольшмид вздохнул:

— Я в курсе.

— Если вы согласны, пришлите мне контракт, а я верну подписанный экземпляр. — Хогарт прокрался через лужайку к дому. — Но исключите пункт о неконкуренции. — Хогарт никогда не соглашался на другие контракты. Иначе он не мог работать на несколько страховых компаний одновременно, а, как фрилансер, он выбирал только те задания, за которые действительно хотел взяться. Все, что не имело шансов на успех, было ему неинтересно.

— Если бы вы ранее уже не приносили нам прибыль, я бы закончил этот разговор прямо сейчас, — сказал Кольшмид. — Но я согласен. Если это был поджог, нам нужны доказательства не позднее вечера четверга.

— Без проблем.

— Без проблем? — переспросил Кольшмид. — Должен напомнить вам, что вы потеряете репутацию в отрасли, если…

— Без проблем! — Не этой офисной лошадке учить его, как работать.

Хогарт стоял у стены дома рядом с террасой. Он увидел довольно грубые следы обуви, ведущие по клумбам вокруг дома. В земле торчали таблички, которыми сотрудники полиции пронумеровали улики. За кустом он заметил разбитое оконное стекло.

— Положитесь на меня.

Хогарт оглядел террасу. На стекле и дверной ручке террасной двери тоже виднелся белый порошок. Дверь была приоткрыта. Он уже собирался снять обувь и войти в дом в носках, как заметил на приставном столике рядом с террасой пару латексных перчаток и синие бахилы.

— Я вам позвоню, — прошептал он.

— Еще кое-что, — сказал Кольшмид, прежде чем Хогарт успел завершить разговор.

Хогарт замер на месте. Из дома доносились голоса. Он прижался к стене.

— Вы ежедневно докладываете фрау Доменик о ходе расследования. Будьте всегда доступны по мобильному телефону, потому что нам, возможно, придется отправить отчет в региональную кассу медицинского страхования до четверга.

— Согласен. До связи.

К черту фрау Доменик — она сама свяжется с ним. Хогарт выключил телефон и убрал его в карман. Быстро натянул бахилы на обувь, надел латексные перчатки и проник в дом через открытую дверь.

Глава 2

Петер Хогарт стоял в гостиной доктора Абеля Островского. В щели двери, ведущей в соседнюю комнату, сверкали вспышки камеры полицейского фотографа, а по лестнице со второго этажа доносились обрывки разговоров и шаги криминалистов, собирающих улики.

Из прихожей Хогарт слышал голоса Айхингера, Гарека и своего брата. Он быстро огляделся в гостиной. В темном помещении доминировали ковер, массивные шкафы и огромная люстра. На тяжелых комодах стояли чугунные подсвечники, под стеклянным колпаком лежал пергаментный свиток с еврейским текстом, а в стеклянных витринах размещались странные глиняные и каменные скульптуры.

Хогарт заметил, что в дверных косяках были сделаны небольшие углубления, в которых находились украшенные росписью и резьбой капсулы со свитками. Бумажные рулоны внутри содержали молитвы из Торы. Он знал эти талисманы удачи

Бесшумно крадясь по комнате, Хогарт словно вернулся в свое детство. Его отец когда-то владел антикварной лавкой и складировал в квартире целые горы всякого хлама, потому что торговые помещения были слишком малы. Для его младшего, на три года, брата это нагромождение вещей всегда было обузой, а вот Хогарт среди антиквариата чувствовал себя как рыба в воде.

Чем внимательнее он осматривался, тем больше приходил к выводу, что Островский не стал жертвой обычного ограбления. Никаких светлых пятен на обоях, никаких торчащих гвоздей в стенах. Убийца не украл ни одной старинной рамы. Конечно, в доме были и более ценные вещи, но, по крайней мере, серебряный амулет с еврейскими буквами на журнальном столике, цепочка с подвеской в виде звезды Давида или маленький семисвечник, украшенный бриллиантами, легко поместились бы в любую сумку — и ни один вор не упустил бы случая прихватить такую менору.

Обходя деревянную перегородку с горшечными растениями, Хогарт увидел на ковре очерченные мелом контуры тела. Сам труп уже давно увезли в судебно-медицинский институт. Поскольку Островский в последний раз звонил Курту в пятницу вечером, его, вероятно, убили вскоре после этого. Иначе он попытался бы связаться с Куртом на следующий день. Хогарт уставился на меловые очертания скрюченного человека на полу. Похоже, кто-то связал Островскому ноги и завел руки за спину. Другого объяснения этой странной позе не было.

Рядом с контуром валялся опрокинутый стул. Хогарт присел на корточки. На ножках стула виднелись следы трения от веревки, которая, вероятно, уже находилась в лаборатории. Не было необходимости запрашивать заключение судебно-медицинской экспертизы. Следы говорили сами за себя. Жестокое убийство, как писали газеты, было еще мягко сказано. Судя по темным пятнам по всему ковру, убийца изуродовал свою жертву самым ужасным образом.

У стула стояла ультрафиолетовая лампа. Хогарт слегка коснулся выключателя носком ботинка, и свет залил ковер. Внезапно появилось море различных пятен, которые могли означать что угодно: кровь, мочу, слюну, сперму или пот. Но из-за содержания железа пятна крови всегда выглядели черными, и их было предостаточно. Не нужно было быть криминалистом, чтобы понять: это не обычные капли крови, а разлетевшиеся брызги. Кровавые следы виднелись в радиусе нескольких метров. Убийца буквально изрубил жертву ножом. Должно быть, он наносил резкие хаотичные удары лезвием по лицу Островского, по его шее, рукам или ногам — потому что кровь разлеталась с такой силой, что даже забрызгала стеклянную витрину рядом с перегородкой. На одном из стекол кто-то написал кровью цифры 05.

Кроме того, убийца, судя по всему, стоял на клеенке или ткани размером примерно четыре квадратных метра, которую после преступления свернул, ведь на полу не было ни единого пятна крови. Но зачем такие усилия? Наверняка чтобы не оставить следов обуви или ДНК. Такое зрелище не было чем-то необычным для Хогарта: как страховой следователь, он иногда сотрудничал с венской криминальной полицией при расследовании краж со взломом, несчастных случаев или убийств. Но кое-что его удивило: рядом со стулом стояло ведро с водой, в котором плавала окровавленная губка. Объяснение могло быть только одно: мучитель неоднократно приводил Островского в сознание. Следовательно, издевательства были преднамеренно инсценированной пыткой. Но зачем кому-то до смерти мучить старого пенсионера, ведущего уединенный образ жизни? Хогарт подумал о зловещей видеокассете.

На комоде рядом с телефоном лежал раскрытый телефонный справочник: от Зеегер до Зетцнагель. Хогарт на мгновение закрыл глаза и попытался реконструировать последние часы перед смертью Островского. Возможно, в тот вечер Островский разговаривал по телефону. Он услышал, как кто-то разбил стекло в задней части виллы. В дом ворвался незнакомец, и врач-пенсионер понял, что с ним произойдет нечто ужасное. У него оставалось всего несколько секунд. И он решил сделать единственное, что казалось ему важным, — спрятать определенную видеокассету. Пробегая по комнатам, он позвонил с мобильного не в полицию, а своему бывшему студенту Курту Хогарту. Однако попал лишь на автоответчик и поспешно оставил свое последнее сообщение. После этого он, вероятно, угодил в руки убийцы. Старика было легко одолеть. Привязав к стулу, его пытали до бессознательного состояния и несколько раз приводили в чувство. Либо Островский был необычайно вынослив, либо молчал, потому что просто не понимал, чего хочет от него мучитель.

Хогарт вздрогнул, услышав, как полицейский спускается по лестнице. Он быстро переместился в соседнюю комнату и спрятался за приоткрытой дверью.

— Какой идиот оставил лампу включенной?! — крикнул полицейский на весь дом. — Крайник, это ты?

— Отвали! — донеслось сверху.

Сердце Хогарта колотилось где-то в горле. Он слышал, как мужчина выключил прибор, а затем в комнате раздалось щелканье резиновых перчаток.

Хогарт старался дышать поверхностно. Прижавшись к стене, он взглянул на дверной косяк. Здесь, в углублении, тоже лежал свиток. Считалось, что прикосновение к мезузе приносит удачу, но Хогарт не стал ее трогать. Даже Островскому молитвы не помогли, а тот уж точно в это верил.

Хогарт осторожно выглянул из-за двери. Очевидно, теперь он находился в кабинете примара. Напротив него стоял письменный стол, на котором лежали кипа и молитвенник для Хануки. На вешалке рядом с напольным торшером висела черная мантия с кисточками, а за ней весь угол комнаты занимал массивный шкаф с заполненными до краев полками.

Пока на лестнице раздавались шаги, Хогарт изучал подписанные наклейки на сотнях музыкальных кассет, сложенных на полках. Только номера, без каких-либо пояснений. Под ними стояли телевизор и видеоплеер. Рядом с пультом лежал адаптер формата видеокассеты VHS для воспроизведения записей с видеокамеры.

В соседней комнате полицейские громко обсуждали пустяки. Внезапно их разговор словно перестал существовать для Хогарта, когда он понял, что на самом деле имел в виду Островский во время своего звонка. Примар говорил не о видеокассете VHS, а о записи видеокамеры — и сотни футляров в шкафу содержали вовсе не музыкальные кассеты, а восьмимиллиметровые кинопленки. Отсюда и адаптер. Возможно, Островский в ночь убийства просматривал ту самую кассету — и адаптер лежал рядом с видеоплеером вовсе не случайно. Устройство было даже включено, и на дисплее мигало время.

Хогарт внимательно осмотрел кассеты. Все они были пронумерованы, но в третьем ряду снизу одна отсутствовала: номер 348. Осторожно он вышел из своего укрытия за дверью. Заглянул в адаптер, но тот оказался пуст. Затем пальцами открыл крышку видеоплеера — тоже пусто. Либо убийца забрал кассету с собой, либо полиция уже изъяла ее… либо она все еще находилась в доме. Хогарт подождал несколько минут, пока следователи не вышли из

— Кто этот парень, вон там? — раздался один из голосов.

— Тот, кто все время сюда звонил.

— Рольф его здорово прижал.

Мужчины рассмеялись. Хогарт воспользовался моментом и пробежал через гостиную на другую половину дома. Его бахилы шуршали по ковру, но следователи были слишком увлечены собой, чтобы его услышать. Судя по всему, других полицейских в доме в данный момент не было, так как из соседних комнат не доносилось ни звука.

В гостиной Хогарт выдвинул ящики всех комодов, обыскал мини-бар и встал на стул, чтобы снять крышку кондиционера. Однако в нише в стене не оказалось ничего, кроме пыли и паутины.

На кухне Хогарт открыл холодильник, все шкафы и ящики, порылся в держателе для салфеток, банках с сахаром и мукой и даже заглянул в щель тостера. Цокольную планку кухонной мебели снять было нельзя, иначе он бы предположил, что видеокассета спрятана под встроенными шкафами. Рядом с кухней находился туалет. Осторожно Хогарт поднял тяжелую керамическую крышку бачка — излюбленное место для тайников. Но ни в бачке, ни под крышкой кассеты не оказалось.

Затем он направился в ванную — просторное помещение с двумя раковинами, душевой кабиной и ванной с золотой плиткой и золотой фурнитурой. Огромное зеркало в барочной раме визуально удваивало пространство. Тут Хогарт заметил позади себя лысую фигуру. Вскинув руки, он резко обернулся, но мужчина не пошевелился. Хогарт глубоко вздохнул: перед ним стоял манекен в человеческий рост, на поверхности которого красными кругами и линиями были обозначены рефлекторные зоны и точки акупрессуры. В кабинете его брата стоял похожий манекен, с помощью которого Курт объяснял пациентам воздействие определенных точек давления и массажных техник.

Сердце Хогарта все еще колотилось. Он торопливо осмотрел ванную и заметил, что на металлических кольцах, свисавших с карниза над ванной, остались клочки пластика. Убийца сорвал занавеску и выбрал эти четыре квадратных метра клеенки местом для своей пытки.

За исключением шкафов, в которых лежали лишь полотенца и туалетные принадлежности, других мест, где можно было бы спрятать видеокассету, не было. Хогарт нерешительно стоял посреди ванной. Сквозь приоткрытое окно до него доносились голоса Гарека и его брата из прихожей. Допрос все еще продолжался, но в следующий момент он услышал, как мужчины прощаются. У него оставались считаные мгновения, прежде чем его обнаружат в доме. Почему, черт возьми, именно Курт?! Помимо отношений преподавателя и студента в университете, совместных лет работы в больнице и нескольких случайных встреч, у Островского и Курта не было ничего общего. Что могло связывать обоих? Один стал примаром и специалистом по спинному мозгу, другой — ортопедом с подготовкой в области мануальной терапии. И все же должна была быть какая-то связь… Манекен!

Хогарт обернулся и уставился на фигуру в человеческий рост. Одна рука безвольно свисала вдоль тела, другая указывала в центр комнаты. Нет — не в центр, а на ванну. Если это и был знак, оставленный Островским, то расшифровать его мог только Курт.

Хогарт опустился на колени перед ванной и начал простукивать плитку. Одна из плиток в нижнем ряду отозвалась глухим звуком — это был ревизионный люк для слива, за которым обычно скрываются трубы. Когда он кончиками пальцев поддел плитку и вынул ее из углубления, то внутри обнаружил кассету видеокамеры — восьмимиллиметровую пленку «Сони». На футляре стоял номер 348.

Пока Хогарт изучал кассету, из гостиной донеслись голоса Гарека и Айхингера. Хотя он знал их очень давно, все равно не был уверен, может ли им доверять. В общем — да:

все-таки речь шла об убийстве, которое им предстояло раскрыть. Но вместе с тем он знал, как быстро могли исчезнуть вещественные доказательства в министерстве внутренних дел, если сверху поступал соответствующий приказ. К тому же в памяти у него все еще звучала та фраза, которую Островский оставил на автоответчике Курта. Он не доверял полиции, потому что она тоже могла быть замешана в заговоре. В конце концов, Островский мог передать запись криминальной полиции, но по какой-то причине выбрал именно Курта. И пока Хогарт не узнает, что находится на пленке, он не выпустит ее из рук.

Он медленно сунул кассету в карман пиджака.

Направляясь к своей машине, Хогарт на ходу запихнул перчатки и синие бахилы в карман.

Курт уже нетерпеливо ждал его у «шкоды».

— Где ты так долго был?

— Гулял в лесу. Садись!

Хогарт развернул машину, и они поехали вниз по Вальдорфгассе в сторону города.

— Как прошел допрос? — спросил Хогарт.

— Айхингер — тот еще придурок! Между вами что-то не так, да, Хог?

Хогарт вздрогнул, услышав это ужасное прозвище из уст брата.

— Это давно было. Не так уж важно.

— Не настолько давно, чтобы он успел забыть. Если тебя это утешит — мне он тоже не нравится.

— Его почти никто в отделе не выносит. Он пытался повесить на тебя убийство?

— Нет… — Курт замялся. — Но они сняли у меня отпечатки пальцев и следы обуви, спрашивали, связан ли я с израильским посольством или еврейской общиной, что знаю об антисемитских движениях, какие петиции подписывал за последние полгода и где был в пятницу вечером.

Хогарт заметил, как у Курта дрожат руки.

— Не накручивай себя, у тебя же есть алиби — та пациентка.

— Я сказал, что был один в своей практике.

— Ты с ума сошел? — Хогарт на мгновение отвел взгляд от дороги. — Речь идет об убийстве!

— Мне не стоило тебе об этом рассказывать.

— Об этом? — Хогарт посерьезнел. — Только не говори, что у тебя роман!

— Она просто знакомая.

— Просто знакомая! — передразнил Хогарт. — Черт возьми, ты изменяешь Сабине! Не могу поверить… Господи. Ты рассказал им о сообщении Островского на автоответчике?

— Конечно, а как ты думаешь? Но про видео я умолчал. Ты его нашел? Я все время выглядывал тебя, но не видел, как ты пробрался в дом.

— Тебе что-нибудь говорит число 05? — спросил Хогарт.

— В каком контексте?

— Понятия не имею.

— Нет. Куда мы вообще едем? — Курт посмотрел в окно.

— Ко мне домой. — Хогарт достал кассету из кармана и бросил ее Курту на колени. — Там посмотрим запись.

— Это она? — Курт разглядывал футляр. — Такая маленькая? Без адаптера можно забыть.

— В коробке с тысячами видео — дни рождения, Рождество, свадьбы — должен найтись хотя бы один.

— Видео отца у тебя? — вырвалось у Курта.

— Мама отдала их мне после его смерти.

— Но я хотел их взять!

— Можешь забрать. — Хогарт постучал по кассете. — Тебе эта цифра

— Не могу поверить, что у тебя отцовские видео…

— Цифра! — повторил Хогарт.

— Триста сорок восемь, — прочитал Курт. — Может, номер дела…

— В кабинете Островского лежат еще несколько сотен кассет, но, похоже, что-то важное записано только на этой.

— И как ты думаешь, что на ней? — спросил Курт.

— Уж точно не видео с отдыха.

— Надеюсь, не какая-нибудь снафф-дрянь.

Хогарт тоже на это надеялся.

Глава 3

Квартира с террасой Хогарта находилась на Тиволигассе в венском Майдлинге. В районе, в котором бродячие псы загаживали парки, а машины вскрывали средь бела дня, Хогарт создал в своей мансардной квартире особую атмосферу, где мог уединиться и забыть обо всем вокруг. Его «владения» включали надежную входную дверь, звукоизолирующие стекла и дополнительные окна в скатах крыши, которые заливали светом каждую комнату. Этажом ниже располагался его офис. Арендная плата была вполне приемлемой, с парковкой проблем не возникало, а станции метро и городской электрички находились всего в десяти минутах ходьбы. Чего еще желать?

Единственное, что сводило его с ума, — это дискотека в подвале здания. Через заднюю дверь, которую много раз заваривали, но всегда снова взламывали, посетители попадали во внутренний двор, а оттуда — в подъезд, где нередко устраивались шумные вечеринки. Иногда на ковриках у дверей валялись бутылки и использованные презервативы. Подросткам было безразлично, сколько раз за ночь приезжала полиция, они продолжали шататься по лестничной клетке, мочились на коврики или просто валялись у входа до самого полудня.

Когда Хогарт вошел в квартиру, он сразу же опустошил карманы и бросил на комод телефон, запасную пачку сигарет и упаковку жвачки. Полные карманы мешали ему сидеть — его личный пунктик, от которого он не мог избавиться. Особенно тяжело это проявлялось за рулем.

— Здесь совсем не пахнет сигаретным дымом, — заметил Курт, следуя за ним через прихожую.

— Пытаюсь бросить.

— У тебя никогда не получится!

Они вошли в гостиную. Книжные полки были заставлены видеокассетами со старыми черно-белыми классиками — от «Гамлета» до «Касабланки», а также фильмами с Кэри Грантом, Уильямом Холденом и Грегори Пеком. Тогда еще снимали хорошие картины. Между полками в рамках висели автографы кумиров кино, таких как Рита Хейворт и Бетт Дэвис, и подписанные синглы Мадди Уотерса и Джона Ли Хукера.

Курт провел пальцем по полкам, не подняв ни пылинки.

— Ты все еще сам убираешь квартиру? — спросил он.

— Думаешь, я доверю эти сокровища уборщице? — ответил Петер.

— Парень, у тебя, должно быть, куча свободного времени.

— Зато я отдаю свою одежду в стирку и глажку, а химчистка на углу совсем не дешевая.

Хогарт вытащил из шкафа коробку. Внутри находились старая видеокамера его отца, еще без дисплея и со сломанным аккумулятором, метры спутанных кабелей, десятки кассетных футляров и адаптер, склеенный скотчем.

— Надеюсь, эта штука еще работает. — Хогарт выпрямился. — Кофе?

— Я и так как на иголках, — нетерпеливо сказал Курт. — Через полчаса придет следующая пациентка.

— Та, с которой ты изменяешь Сабине? — спросил Петер.

Курт не ответил.

— Давай подготовь все, — сказал Петер, бросив Курту адаптер, и направился на кухню, где включил кофемашину. — Сколько ты с ней встречаешься?

— Последние полгода у нас с Сабиной не все ладится, — уклончиво ответил Курт. — Когда Татьяна вошла в подростковый возраст, Сабина начала посещать курсы повышения квалификации — логопедия, НЛП, психология для проблемных детей и подобная ерунда. У меня полно работы с пациентами, совместных тем для разговора почти не осталось.

— И вы встречаетесь у тебя в кабинете, во дворе вашего дома, прямо под носом у Сабины?

— Ты что, с ума сошел?! — крикнул Курт из соседней комнаты. — Она живет в Альт-Эрлаа. Рядом с современным жилым комплексом есть мотель.

— Она, наверное, тоже замужем? Тебе стоит с ней порвать. Если Сабина узнает, она тебя собственными руками прикончит — и я даже не могу ее винить.

— Ты понятия не имеешь, какие у меня отношения с Сабиной, — проворчал Курт.

— Ты только что сам все объяснил. Вы отдалились друг от друга. Она учится, развивается, а ты предпочитаешь массировать других женщин.

— Ты не знаешь Сабину.

— О, еще как знаю — она моя невестка. Но ведь это ты ее выбрал!

Хогарт вошел в гостиную с двумя чашками кофе: для Курта, как всегда, — «детская смесь», сладкая и наполовину разбавленная молоком, для себя — черный, без сахара. Он сел у журнального столика.

— Мама ведь тоже годами изменяла отцу. — В его глазах Курт ничем не отличался от нее.

Похоже, брат думал так же, потому что ничего не ответил.

Телевизор уже был включен, а адаптер с кассетой вставлен в видеомагнитофон. Хогарт нажал кнопку на пульте. Сначала на экране лишь рябило, потом проступило зернистое черно-белое изображение больничной палаты: зарешеченное окно, торшер в углу, кровать с поручнями и тумбочка с подносом. Белая плитка на стенах, люминесцентная лампа и оголенная электропроводка под потолком. Обстановка казалась такой же старой, как и сама запись. Картинка дрожала — было очевидно, что снимали с руки, без штатива.

— Господи, только бы это не был снафф-фильм, — простонал Курт.

— Тихо! — Хогарт услышал щелчок кнопки.

Оператор приблизил изображение — раздался скрип. В кадр въехала женщина в инвалидном кресле. Она пересекла комнату и подъехала к кровати сбоку. С трудом перебралась с кресла на край постели. Хогарт дал бы ей чуть больше тридцати. На ней была водолазка, длинные каштановые волосы спадали на плечи, глаза сияли, а улыбка очаровывала. Она была единственным светлым пятном в этом видео. В ушах у нее поблескивали крупные серьги, и, хотя — насколько Хогарт мог судить по нечеткому изображению — она и без макияжа, выглядела удивительно привлекательно. В любом случае запись была сделана не в конце шестидесятых, как он сначала подумал. Это бы даже не соответствовало формату кассеты.

«Линда, вы в хорошей форме. Попробуйте еще раз — на этот раз с другой стороны», — произнес низкий голос прямо в микрофон камеры.

Женщина спустилась с кровати в инвалидное кресло, подъехала к другой койке и забралась на более высокий матрас. Вся процедура заняла чуть меньше минуты. Когда ее ноги наконец свесились с края, она подтянула юбку до колен.

— Где это может быть? — спросил Хогарт.

Курт пожал плечами:

— В каком-то физиотерапевтическом центре… но я не знаю ни одного настолько убогого… — Он осекся, когда в кадре появились двое мужчин в белых халатах.

Хогарт вспомнил фотографию с первой полосы утреннего выпуска.

— Один из них — Островский? — уточнил он.

Курт покачал головой.

Один из врачей сделал несколько записей в

— Вы делаете успехи, госпожа Боман, но еще многое предстоит восстановить.

Второй врач сел в изножье кровати.

— В Академии искусств есть пандус?

Она улыбнулась.

— Полагаю, его построят… или же меня придется носить в аудиторию на руках.

— Я мог бы взять это на себя.

— Каждый день?

— Если вы пожелаете.

Она смущенно улыбнулась.

— Что скажут ваши другие пациенты, доктор Дорнауэр?

— Предоставьте это мне. — Доктор поднялся, тоже улыбаясь. — Предлагаю встретиться снова завтра.

Изображение сменилось мерцанием, длившимся несколько секунд, и затем — новой сценой. Теперь это была другая комната, но по своей убогости ничуть не лучше прежней. Те же врачи, та же женщина — только на этот раз она тренировалась пересаживаться из одного инвалидного кресла в другое. В третьей сцене Хогарт увидел, как она перебирается из коляски в ванну; упражнение выполнялось в одежде, как своего рода «сухая» тренировка. Затем последовало несколько силовых упражнений с гантелями под руководством физиотерапевта. В заключительных сценах женщина преодолевала на инвалидном кресле лестницу из трех ступеней и пересаживалась из него на автомобильное сиденье. От кадра к кадру она становилась все увереннее и к концу, как показалось Хогарту, действовала уже довольно рискованно. После еще одного эпизода с ванной — на этот раз уже в воде и в купальнике — изображение погасло. Вся запись длилась не более десяти минут.

Курт изумленно посмотрел на Петера:

— И это все?

— Похоже на то. — Хогарт перемотал пленку на скорости вперед, но мерцание продолжалось до самого конца. — В чем смысл такой записи?

— Люди с ограниченной подвижностью регулярно проходят повторные курсы терапии. Похоже, здесь просто зафиксировали прогресс одной пациентки.

— И в этом учреждении учат обращаться с инвалидным креслом?

— Не только этому. — Курт отпил кофе. — Пациентов учат пользоваться туалетом, одеваться и справляться с повседневными делами. Но самое важное — это упражнения на растяжку и тренировка мышц живота. Они часто атрофируются. Представь себе такой центр как фитнес-клуб для людей с ограниченными физическими возможностями: массажи, акупунктура, электротерапия и подводная гимнастика.

— Ты знаешь эту Линду Боман? — перебил его Хогарт. Когда он произнес имя вслух, в голове у него что-то щелкнуло, но он не понял почему.

— Никогда ее не видел. А вот доктора Дорнауэра я знаю. Лично мы не знакомы, но его реабилитационная клиника для частных пациентов — одна из самых известных в Вене, хотя и несколько устаревшая и не особо престижная. Есть и лучше, современнее.

— Ты бы отправил туда своих пациентов?

Курт посмотрел на него так, будто тот был не в себе.

— Ты видел это заведение? Возможно, запись уже старая, но с тех пор там мало что изменилось. В современных же клиниках используют неврологические методы, чтобы активировать мышечные цепи и не давать им ослабевать. — Он уставился в пустую чашку. — Нам стоит передать эту кассету в криминальную полицию.

— И что я скажу Гареку? Что украл кассету из дома Островского? — Хогарт прошелся по комнате. — Почему Островский хотел отдать пленку именно тебе, а не полиции? Какой заговор он мог иметь в виду? Тебе ничего не приходит в голову?

У Курта не было ответа на этот вопрос.

— Возможно, эта женщина знает убийцу Островского. А может, она в опасности? — Хогарт косо глянул на пачку «Стайвесант» на столе. Это был тот самый нервный момент в любом деле, когда ему срочно нужна была сигарета. — Если я до сегодняшнего вечера ничего не выясню, то отправлю Гареку кассету анонимно. Согласен?

— Ты у нас детектив в семье. Это твой мир, не мой.

— Конечно. — На этом Курт благополучно выпутался, и теперь Петер должен был обо всем позаботиться.

Направляясь в прихожую, чтобы позвонить по стационарному телефону, он услышал, как его брат в гостиной разговаривает по мобильнику. Хогарт набрал номер знакомой, которая работала в бухгалтерии «Телекома» и в основном рассылала напоминания об оплате. У нее был доступ к базе всех телефонных соединений внутри страны, и время от времени она снабжала Хогарта нужной информацией. Но ее нельзя было подкупить наличными, как остальных информаторов, — нужно было обязательно угостить Габи и ее мужа ужином. А Габи была не из скромниц, так что вскоре обоим снова предстоял ужин при свечах в отеле Marriott.

После нескольких попыток Хогарт дозвонился до Габи. На этот раз его интересовали все разговоры, которые велись в ночь убийства с сотового и стационарного телефонов Островского. Габи пообещала через несколько часов прислать список. Когда Хогарт вернулся в гостиную, Курт стоял у окна.

— Спасибо, мое сокровище! — Он закончил разговор и убрал телефон.

— Твоя пациентка? — цинично спросил Хогарт.

— Хватит уже! — Курт сердито посмотрел на него. — Нет, это была Татьяна. Я попросил ее поискать в Интернете женщину по имени Линда Боман и…

— Ты с ума сошел! — вырвалось у Хогарта. — Надеюсь, ты не сказал дочери, что мы расследуем дело?

— Мы? —Тырасследуешь это дело, — возразил Курт. — Я просто хотел кое-что выяснить про эту женщину. Ты сказал, что она может быть в опасности.

— Может! — вскрикнул Хогарт. — А возможно, она сама убийца!

— Она ведь в инвалидном кресле! — напомнил Курт.

— И что с того? Пока мы этого не выяснили, не стоит втягивать весь мир в расследование. Ты же знаешь Татьяну: если она что-то заподозрит, то вцепится, как плющ.

— Моя дочь — плющ?! — фыркнул Курт. — В ее глазах я скучный массажист. Спрашивает, как прошел день, а как только я начинаю отвечать, она уже за дверью. А вот ты для нее просто кумир.

— Я-то при чем, если твоя жизнь такая скучная? — пробурчал Хогарт. — Расскажи ей о своих похождениях, Казанова, тогда она точно послушает.

— Отличная идея… — Курт бросил на него злой взгляд. — Все равно ей интереснее твои дела. Она бы только и делала, что крутилась у тебя в офисе.

На самом деле Татьяна бывала здесь чаще, чем предполагал Курт. Иногда после школы она заходила к Хогарту в офис, чтобы покопаться в его архивах или выспросить подробности о завершенных расследованиях. Каждый раз она говорила ему, что хочет стать детективом, хотя понятия не имела, как скучна жизнь сыщика. Уже много лет он пытался отговорить ее от этой идеи — безуспешно. Племянница была не только цепкой, как плющ, но и настойчивой и упрямой. Черта характера, передающаяся по наследству.

Хогарт плюхнулся на диван и сцепил руки за головой.

— Ну и что она выяснила?

— Так тебя все-таки интересует?

— Ну, давай же, рассказывай!

— Профессор Линда Боман всего на год старше тебя и преподает современную живопись в Академии изящных искусств Луттенберга.

— Неплохо. — Иногда

Курт протянул руку.

— Десять евро.

— Скажем, я должен тебе обед в «Макдоналдсе». — Хогарт вскочил, направился в прихожую и схватил телефон, кошелек и ключи от машины.

— Прямо сейчас? Но… — возразил Курт.

— В другой раз. — Хогарт подошел к двери. — Давай пойдем! Я думал, у тебя назначен прием.

Курт последовал за ним.

— А ты куда?

— Наша профессор Боман наверняка очень хочет со мной познакомиться.

Глава 4

Академия изящных искусств Луттенберга находилась на Ринге — кольцевой улице, опоясывающей центр Вены. Двухэтажное здание было окружено мощным Этнографическим музеем, Августинским бастионом и Хофбургом. Хотя академия была построена в таком же игривом стиле Австро-Венгерской монархии, как и соседние здания — с колоннами, лестницами и многочисленными эркерами, — на фоне других сооружений она словно терялась.

Хогарт припарковал машину под липой. Солнечные лучи пробивались сквозь листву и отражались в белом гравии, покрывавшем площадь перед академией. Хогарт поднял солнцезащитные очки в волосы и как раз собирался пройти по дорожке к лестнице, как ярко-синий тюнингованный мопед Aprilia проехал по гравию, обогнул фонтан и остановился прямо возле его машины. Еще до того, как двигатель заглох, Хогарта окутало облако едкого выхлопа. Татьяна, эта девчонка, появлялась именно тогда, когда меньше всего была нужна.

Водительница сняла ярко-синий мотокроссовый шлем и встряхнула черные волосы, заплетенные в дреды.

— Привет, дядя Петер.

— Ненавижу, когда ты так меня называешь.

Татьяна усмехнулась.

— Ты бы предпочел, чтобы я звала тебя иначе, Хог?

Он бы с удовольствием задушил Курта, этого старого болтуна, собственными руками.

Очевидно, Татьяна заметила его злой взгляд и сразу же подняла руки в извинении.

— Мой отец не знает, что я здесь.

— А откуда ты знаешь, что я здесь?

— Удача новичка…

Татьяна слезла с мопеда, продела цепь через заднее колесо и шлем и зафиксировала замок. Тем временем несколько профессоров уже покинули академию. Они стояли в тени под навесом лестницы, разговаривали и поглядывали в их сторону.

Хогарту предстояло принять решение — и единственным вариантом было как можно скорее избавиться от Татьяны. Иногда она немного напоминала ему Курта, только не увлекалась био-хиппи-эзотерикой, а была гораздо экстремальнее. Несмотря на свои почти семнадцать лет и миниатюрную фигуру, она дважды в неделю тренировалась с боксерской грушей в спортзале, играла на бас-гитаре в девичьей панк-группе, которая называлась Johnny Depp, носила пирсинг в пупке и готическую татуировку на плече. Под ней значилось Spider — ее прозвище в группе. Хогарт мог разглядеть надпись под тонкой лямкой ее топа. В целом выглядело неплохо, но на теле его племянницы ему это не нравилось. Он всю жизнь утверждал, что никогда не превратится в старого консервативного человека — как его отец незадолго до смерти, — но с тех пор, как Татьяна все больше становилась фриком, он уже не был в этом так уверен.

— Татьяна, пожалуйста, — начал он. — Поезжай домой и…

— Я видела фото в газете. Убитый отправил моему отцу видео, которое теперь у тебя, верно?

Типично. Его брат просто не мог держать язык за зубами.

— Под каким предлогом мы туда теперь войдем?

— Тихо! — Хогарт бросил взгляд на преподавателей у балюстрады.

— За кого мы себя выдадим? — прошептала Татьяна.

— Ни за кого, — прошипел Хогарт. — Ты едешь домой!

Татьяна встала на цыпочки.

— Предлагаю притвориться супружеской парой, интересующейся искусством.

— Очень правдоподобно.

— Но тебе придется снять очки. Такие сейчас никто не носит — выглядят просто отвратительно.

Хогарт оставил очки на месте.

— Езжай домой, — сказал он раздраженным, но все еще относительно спокойным тоном.

— Ладно, давай серьезно. — Татьяна кивнула в сторону академии. — Без меня ты ничего не выяснишь. Они сразу поймут, что ты что-то вынюхиваешь. У тебя еще есть твой фальшивый полицейский жетон?

— Гарек его у меня забрал.

— Это тот красавчик?

— Гарек — это урод, красавчика зовут Айхингер.

Хогарт заметил, как разговоры у балюстрады стихли. Теперь за ними наблюдали сразу несколько человек.

— Пойдем, — вздохнул он. — Но ты ни слова не говоришь, понятно?

Татьяна кивнула.

— Ты моя дочь, в следующем месяце сдаешь выпускные экзамены в школе и собираешься осенью поступать сюда, изучать искусство среди всех этих сумасшедших — ясно?

— Отличный план.

— Я тоже так думаю, потому что ты сама выглядишь довольно безумно.

Вольфрам Приола, ректор академии, вовсе не походил на сумасшедшего. Этот человек в чудовищной оправе с толстыми линзами, с аккуратным боковым пробором и коротко подстриженными седыми усами и бородкой напомнил Хогарту собственного отца. Хотя они жили в совершенно разных мирах, он всегда относился к отцу с уважением и почтением, неизменно восхищался его демократичностью, справедливостью и интеллигентностью. Но к сожалению, при этом его отец был еще и настоящим простаком — по крайней мере, когда дело касалось деловой хватки. Совершенно не важно, шла ли речь о лавке подержанных вещей или антикварном магазине — партнеры всякий раз доводили его до разорения. И Хогарт еще мальчишкой поклялся себе никогда не быть таким же наивным, как его отец. Именно поэтому он стал страховым следователем — чтобы ловить мошенников, наживающихся на других, и тем самым хоть как-то исправить то, что в юности не смог предотвратить.

Легкое покашливание Приолы вернуло его в реальность. Они стояли в парадном зале академии, и каждый звук, отражаясь от высокого купола с потолочной фреской и мраморных плит на богато украшенных лестницах, возвращался к ним гулким эхом.

Ректор, едва достававший Хогарту до плеча, ослабил узел галстука.

— У нас обучается около восьмидесяти студентов, а преподаватели и приглашенные лекторы ведут примерно двадцать курсов в семестр. Какое направление интересует вашу дочь?

«Вашу дочь. Если бы он только знал!»

— Ну… искусство в целом… — пробормотал Хогарт, бросив взгляд на Татьяну.

Та лихорадочно изучала учебный план на доске за спиной Приолы.

— Педагогика, история искусства или культурология — это не совсем мое, — призналась она. — Меня больше привлекает современное искусство, особенно когда оно затрагивает глубинную психологию — что побуждает художника выбрать тот или иной мотив.

Приола приподнял бровь, отчего стал похож на сову, только что обнаружившую в своих владениях еще одно существо со схожими интересами.

— Отличный выбор. В этом семестре, например, у нас есть семинар «Архетипы души в современном искусстве».

— Звучит интересно.

«Лицемерка», — подумал Хогарт, но в глубине души был благодарен Татьяне за то, как хорошо она справлялась со своей ролью.

— Курс пользуется большой популярностью, и среди участников есть, между прочим, несколько известных личностей. С одной стороны, тема весьма увлекательная, с другой — дело в самом преподавателе. Профессор Боман считается

У них получилось!

Татьяна незаметно ткнула Хогарта в бок, когда они последовали за ректором в кабинет Линды Боман.

Глава 5

Хогарт и Татьяна стояли перед столом Боман, после того как ректор их представил, вышел и закрыл за собой дверь.

Кабинет был маленьким, но очень опрятным. И совсем не соответствовал стереотипу Хогарта о преподавателях искусства, которых он обычно ставил в один ряд с другими хаотиками или неряшливыми типами. Современные картины на стенах больше подходили для гостиной. Не хватало только камина и телевизора. Через высокое окно были видны фонтан и парковка, покрытая гравием, где стояла его машина.

Линда Боман сидела за своим столом и улыбалась Татьяне. Хогарт сразу узнал в ней ту женщину, которую видел на кассете, только сейчас старше лет на десять. Теперь она еще больше казалась ему дамой, настоящей леди: слегка накрашенные ресницы, миндалевидные глаза, узкие очки на кожаном шнурке, волосы каштанового цвета, собранные в узел. С обеих сторон лица выбивались пряди. Она была в кремовом свитере с косами и с простой деревянной бижутерией на шее.

Боман отложила ручку и выехала из-за стола в инвалидном кресле, которым умело управляла руками, ловко маневрируя на поворотах. Когда Татьяна увидела инвалидное кресло, она заметно вздрогнула. Хогарт почувствовал себя идиотом: он должен был предупредить ее, прежде чем они вошли в академию, но теперь было слишком поздно.

— Добро пожаловать на кафедру современного искусства. У нас есть примерно сорок минут, прежде чем начнется мой следующий семинар. — Боман протянула руку сначала Татьяне, а затем Хогарту.

Жесткие, огрубевшие пальцы и крепкое рукопожатие удивили его. Но когда он заметил сильные мышцы ее рук, проявлявшиеся под свитером, ему стало ясно, что этой женщине постоянно приходится то садиться в инвалидное кресло, то вставать из него.

Боман наполнила три бокала виноградным соком из графина, пока рассказывала об академии. Вольфрам Приола уже пятнадцать лет был ректором этого высшего художественного заведения. Учеба длилась восемь семестров и делилась на два этапа, каждый из которых заканчивался дипломным экзаменом. Хоть на выбор и предлагались всего три специализации, к ним добавлялись экскурсии, проектные работы, факультативные дисциплины, индивидуальные занятия с преподавателем и стажировки за границей, правда, количество участников последних было ограниченно. После успешной дипломной работы обучение завершалось, и студенты получали степень бакалавра искусств.

Профессор Боман протянула Татьяне папку с актуальными учебными курсами и всеми формами для регистрации.

— Следующий вступительный экзамен состоится в сентябре. Для этого нам потребуется портфолио с работами, чтобы оценить ваш творческий талант и художественные способности. Затем последует письменная часть с заключительным собеседованием. После успешного прохождения всех этих этапов нам нужны будут документы: подтверждение гражданства, регистрация по месту жительства, удостоверение личности с фото, аттестат о среднем образовании и две фотографии для подачи заявления в академию.

«И анализ мочи», — добавил Хогарт про себя.

Татьяна слушала внимательно, пока наконец не указала на массивную картину, висевшую за Боман на стене.

— Вы это нарисовали?

— Остальные — да, а эту написала моя сестра, — ответила Боман, не оборачиваясь. — Масло на холсте. Это одна из ее ранних работ. Я уже давно ничего не рисовала. Преподавание занимает все мое время, а летние месяцы нужны мне, чтобы восстановиться.

Хогарт рассматривал картину. Широкая, богато украшенная рама увеличивала ее почти вдвое. Полотно вовсе не походило на произведение современного искусства. На нем был изображен старый ствол дерева, изуродованный наростами, который наискось пересекал картину и был утыкан тысячами тяжелых гвоздей. За этим мрачным монументом угадывались лишь темные оттенки — от синего и серого до черного, — которые можно было принять как за лес, так и за силуэт средневекового города.

— Эта картина изображает Шток-им-Айзен[3]. Вам знакома эта легенда?

Хогарт кивнул, но Татьяна покачала головой, и тогда Боман рассказала ей старинную венскую легенду XVI века — одну из тех, которая, как это часто бывало в те времена, рассказывала о пари с дьяволом. Вспыльчивый кузнец-подмастерье заявил, что выкует замок, который не сможет открыть даже сам дьявол. Он надел железный обруч на дерево, повесил на него замок и бросил ключ в Дунай. Ночь за ночью дьявол тщетно пытался справиться с железным кольцом, в конце концов разгневался и утащил дерзкого подмастерья с собой в ад. С тех пор никому не удавалось снять обруч — даже самому искусному мастеру. Поговаривали, что ни одной человеческой руке не под силу открыть этот замок. И потому со временем возник обычай: каждый подмастерье, прибывавший в Вену и посещавший это место, в память о товарище, унесенном дьяволом, вбивал в ствол гвоздь.

— Этот ствол находится в центре Вены, на Грабене. Теперь он полностью покрыт железом, — закончила свой рассказ Боман. — Благодаря медной пластинке на одном из гвоздей известно, что последний был вбит в 1832 году. Кстати, картина относится к более раннему циклу работ моей сестры, посвященному венским народным верованиям. — Невольно она кивнула в сторону письменного стола.

Там стояла фотография в рамке: на ней Линда Боман была изображена в инвалидном кресле. Позади нее возвышалась высокая женщина в черной столе, положив руку на плечо Боман. От снимка веяло чем-то зловещим — будто за спинкой кресла стоял сам дьявол.

— Это она? — Хогарт указал на фотографию. — Вы поразительно похожи.

— Как это обычно бывает у сестер-близнецов. — На мгновение Боман посерьезнела. — Кстати, вчера вечером в галерее Гримбальди состоялось открытие выставки Мадлен. Ее картины выставляются ежедневно с шести вечера. Если вам интересно, как выглядит искусство на практике и чего ожидать после окончания учебы, сходите туда сегодня вместе с дочерью.

— Галерея Гримбальди? Странное название для выставки живописи.

— Это организатор. Но его помещения слишком тесные — работы Мадлен просто огромны. Поэтому специальная экспозиция проходит в крипте Михаэльскирхе[4].

— Вы тоже будете там сегодня вечером?

— Вряд ли. Моя сестра не очень любит видеть меня на своих выставках. — С улыбкой она отвернулась от Хогарта и обратилась к Татьяне: — Но для вашего портфолио вовсе не обязательно писать такие тяжелые масляные полотна. Если хотите, можете посетить несколько лекций на следующей неделе в качестве вольного слушателя — разумеется, с согласия родителей…

— О, мой отец в разводе, — перебила ее Татьяна.

Боман бросила на Хогарта долгий взгляд, и впервые ему показалось, что она внимательно, с головы до ног, его разглядывает. Пока он гадал, свободна ли преподавательница, замужем или состоит в отношениях, Татьяна уже выдавала самые невероятные подробности

— С тех пор как моя мать оставила нас и вместе со своей подругой переехала в Амстердам, чтобы там открыть магазин ароматических масел, скульптур и деревянных марионеток, я осталась с отцом… прошло уже шесть лет.

— Татьяна, пожалуйста! — попытался урезонить ее Хогарт.

Она отмахнулась.

— Возможно, от матери мне досталась жажда творчества. Уже в детстве я знала, что хочу добиться в жизни большего, чем, например, работать секретарем в офисе. Вы наверняка можете понять это чувство, когда внутри горит желание делать что-то продуктивное, воплощать идеи, создавать вещи, которых иначе просто не существовало бы.

Боман улыбнулась. Наверняка она не впервые слышала такие восторженные слова от подростка.

— Мой отец механик, он реставрирует ретроавтомобили, — продолжала Татьяна. — В каком-то смысле он тоже творческий человек, но есть разница, если вы понимаете, о чем я.

— Татьяна! — Хогарт схватил ее за руку. — Хватит! — Никогда больше он не возьмет эту девчонку с собой.

— Дайте дочери договорить. — Боман весело посмотрела на Хогарта. — Хорошо, когда молодые люди полны идей и энергии. Большая часть этой эйфории в течение жизни все равно теряется — иногда даже здесь, в академии. Потому что живопись — это тоже ремесло, подобное реставрации ретроавтомобиля: одна треть — вдохновение, две трети — пот. Многие, кто приходит к нам как свободные художники, уходят раньше времени, не выдержав тяжелой работы.

Боман взяла с письменного стола большую фотографию и протянула ее Татьяне:

— Это снимок с прошлогоднего бала академии. В начале осеннего семестра на моем семинаре было двадцать участников. Восемь из них уже сдались.

На фото была запечатлена группа людей самых разных возрастов, каждый либо в костюме, либо в вечернем платье. В центре первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретелях. Рядом стояла женщина, которую Хогарт знал.

— Это ведь супруга прокурора Хаузера?

Боман удивленно посмотрела на него:

— Вы знаете Фридхельма Хаузера?

— Он… — Хогарт осекся. — Его жена ремонтирует свой автомобиль в моей мастерской.

— Как тесен мир, — усмехнулась Боман. — Ректор Приола наверняка упомянул об этом, ведь он придает этому большое значение: среди студентов есть не только художники по призванию, как я их называю, но и несколько представителей известных семей. Анна Хаузер — как раз одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.

Анна Хаузер? Эту женщину действительно так зовут? Теперь он не имел права на ошибку. Главное, чтобы у нее вообще были водительские права.

— У академии хорошая репутация, — попытался он польстить Боман.

— Да что вы! — Она пренебрежительно махнула рукой. — Дело скорее в том, что живопись — это просто увлекательное и притягательное ремесло, независимо от происхождения.

— Как вы пришли к живописи? — прервала ее Татьяна.

— Не хочу вас утомлять, дитя мое, достаточно сказать, что я испытывала такой же порыв, как и вы, но никогда не стремилась к карьере или созданию работ для других, а просто хотела выразить себя. Моя мотивация отличалась от вашей: для меня был важен не сам творческий процесс, а освобождение. Разницу трудно объяснить. В любом случае я изучала искусство, писала диссертацию о Дали, работала ассистентом в академии и к тридцати годам выплеснула из себя все идеи и впечатления, чтобы — как я всегда говорю — стать полноценным человеком. Со временем стремление к живописи угасло, и я все больше и больше посвящала себя студентам.

— Вы почувствовали, что выгорели? — спросила Татьяна.

— Выгорела? — Боман задумалась. — Нет, это не совсем то слово. Скорее, внутри у меня стало пусто. Но пусто — в смысле завершенности. Знаете выражение: рисовать, чтобы жить? К тридцати годам все мои проекты были завершены.

Я исчерпала все темы, которые занимали меня всю жизнь. Как точно сказал Арнольд Шёнберг, искусство рождается не из умения, а из необходимости. А у меня больше не было необходимости рисовать. Осталась лишь возможность передавать накопленный опыт студентам — в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.

Хогарт по нерешительному взгляду Татьяны понял, что она не знает, стоит ли задать вопрос или нет, но Боман избавила ее от сомнений:

— Спрашивайте.

— Я не уверена… но мне кажется, вы чувствуете легкую горечь из-за того, что утратили эту внутреннюю необходимость рисовать.

Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал, что в этой женщине нет ни капли горечи, несмотря на то что ей предстояло провести остаток жизни в инвалидном кресле.

— Горечь — неподходящее слово, — ответила Боман. — Но вы уловили тонкий нюанс, который мало кто замечает во мне. Даже если на первый взгляд это не так очевидно, я человек, который с трудом доверяет другим. Я не люблю идти на компромиссы и привыкла все подвергать сомнению — что тоже создает немало сложностей.

— Но если что-то не подходит, от этого нужно избавляться, — согласилась Татьяна.

— Разумеется. Многие мои коллеги — одинокие, замкнутые художники — таскают с собой все свои воспоминания и переживания и в конце концов уносят их в могилу. В этом смысле я — скорее исключение для академии.

Татьяна улыбнулась:

— Думаю, мы бы с вами поладили.

Боман подмигнула ей:

— Наверняка.

Хогарт был впечатлен не только потому, что познакомился с такой уверенной в себе женщиной, которая могла открыто и непринужденно говорить о себе с незнакомцами, но и потому, что заметил в Татьяне совершенно новую сторону. Сейчас, когда он смотрел на нее, она была больше чем просто басистка с пирсингом, которая играла в панк-группе, тренировалась с боксерской грушей и ездила на мопеде. Внезапно она показалась ему по-настоящему взрослой.

На мгновение воцарилась гробовая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Ее время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но больше обсуждать было нечего. Наконец Боман направилась к двери, словно провожая гостей, но стук снаружи остановил ее.

В кабинет вошел молодой человек.

— Почта, — коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.

Сверху лежала сложенная утренняя газета. Фотография главного врача Абеля Островского и заголовок о жестоком убийстве напомнили Хогарту, зачем они вообще здесь. Появление парня пришлось как нельзя кстати.

Хогарт указал на газету:

— Ужасная история.

Боман вопросительно посмотрела на него, затем развернула газету и прочитала заголовок.

— Якобы Островский был одним из лучших нейрохирургов, — добавил Хогарт, но на ее лице не отразилось ни малейшей реакции.

— Мир стал жестоким, — сказала Линда Боман, — но, будь он прост и ясен, искусства бы не существовало. — Она снова сложила газету и пожала им руки. — До свидания.

Когда они шли по коридору к выходу, Хогарт косо

— Тебе ничего лучше, чем автомеханик, не пришло в голову?

— Реставратор ретроавтомобилей, — поправила она его. — Почему ты возмущаешься? Мы ведь кое-что выяснили!

— Только не говори, что тебя действительно интересует эта ерунда с картинами.

— Не прикидывайся! — Татьяна нахмурила брови. — На мой взгляд, то, что она делает, — это круто. Не какой-нибудь барочный хлам, а настоящая, интеллектуальная живопись.

— Круто? А ты когда-нибудь была на вернисаже?

— Нет.

— Там ходят настоящие фрики, — сказал Хогарт. — Пустые разговоры за бутербродами с икрой и коктейлями, фотосессии для прессы, интервью для новостей культуры, поцелуи в щеку.

— А других предрассудков у тебя нет? — Татьяна бросила ему недвусмысленный взгляд. — Нам ведь только что объяснили, что живопись столько же про искусство, сколько про ремесло. К тому же Боман сказала, что выставка ее сестры проходит в крипте Михаэльскирхе. Мы как-то раз были там с классом. Туда точно не забредет ни один светский репортер. Ты возьмешь меня с собой сегодня вечером?

Хогарт резко остановился.

— Кто сказал, что я туда пойду?

— Я же тебя знаю, Хог! С твоей явной неприязнью ты просто хочешь избавиться от меня, чтобы пойти один.

— Ты, маленькая… — Хогарт замолчал, увидев идущего им навстречу Приолу.

— Ну и как? Вы довольны?! — крикнул ректор издалека.

— Профессор Боман — замечательная женщина, — быстро сказал Хогарт, прежде чем Татьяна успела начать свой рассказ о его бывшей жене и магазине марионеток в Амстердаме. В этот момент он понял, что его чувства к Линде Боман более чем неоднозначны. С одной стороны, его не покидало ощущение, что она что-то скрывает, с другой — он без колебаний доверил бы этой женщине свою племянницу для получения профессионального образования, даже если речь шла бы всего лишь о небогатом ремесле художника.

— Она много рассказала о себе, — добавила Татьяна с ноткой гордости в голосе, словно стремилась повторить карьеру профессора Боман.

— В самом деле? — удивленно посмотрел на нее Приола. — После того, что случилось с ее родителями, она редко говорит о себе.

Внезапно Хогарта осенило.

— Ее отец, случайно, не Эрнест Боман, тот самый издатель?

— Да, владелец издательства «Боман». Юридические книги и профессиональные журналы. Вы его знали?

— Только по прессе, — попытался вспомнить Хогарт. — Он умер примерно два с половиной года назад…

— Верно, в новогоднюю ночь, — вздохнул Приола. — Он был влиятельным человеком и всегда поддерживал академию.

— Сестра Линды Боман тоже преподает в академии? — спросил Хогарт.

— Нет. — Приола мягко улыбнулся. Его голос стал тише, и слова больше не отдавались эхом по коридору. — Мадлен совсем из другого теста. Она художница… — Он пожал плечами. — Неуспешная художница, если хотите знать мое мнение. Для преподавания она слишком своенравна и живет уединенно в своем мире. Надеюсь, у вас все получится, юная леди, потому что мне было бы приятно приветствовать вас здесь осенью. — Приола улыбнулся Татьяне.

— Я постараюсь, — ответила та.

После того как Татьяна надела шлем и, показав двумя пальцами знак победы, выехала с парковки, Хогарт остался один у своей машины.

Он проводил племянницу взглядом — она обогнула на мопеде фонтан и так резко газанула, что гравий разлетелся во все стороны. Потом наконец исчезла из вида.

В тот же момент зазвонил телефон Хогарта. Это была Габи, его контактное лицо в «Телекоме».

Глава 6

Хогарт прогуливался по кафетерию Больницы императрицы Елизаветы, где раньше Абель Островский возглавлял отделение неврологии и Институт физической медицины. Было уже четыре часа дня, и его желудок урчанием напомнил о себе. Он купил сэндвич с ветчиной и банку пепси и огляделся.

По информации Габи, в ночь убийства Островский сделал всего два звонка: в 17:30 со стационарного телефона семье Зайдль и пять минут спустя со своего мобильного — на автоответчик Курта.

К этому времени Хогарт уже успел позвонить семье Зайдль, поговорил с матерью и выяснил, что ее сын Эдуард работает архивариусом в Больнице императрицы Елизаветы. Эдди, как она его называла, как раз был на дежурстве, и после разговора Хогарт немедленно выехал.

Теперь он стоял в кафетерии больницы в поисках мужчины около тридцати лет, с высоким лбом и черными как смоль волосами, который, по словам портье, только что пошел выпить кофе. В обеденном зале сидело множество пациентов с костылями, в инвалидных креслах или со штативами для капельницы. В воздухе пахло кофе и выпечкой, тихая музыка из радиоприемника заглушалась разговорами пациентов и их посетителей. Когда Хогарт заметил в нише мужчину в синей больничной форме и белых кроссовках, который соответствовал описанию Зайдля, он направился к нему. Под больничной курткой на молодом человеке была выцветшая футболка с логотипом группы Slipknot.

— Меня зовут Петер Хогарт. У вас есть минутка? — Не дожидаясь ответа, он сел за стол.

Эдди Зайдль уставился на банку пепси Хогарта.

— Эта штука разъест ваш кишечник, как термиты деревянный столб.

— Моя бывшая девушка вышла замуж за генерального директора Coca-Cola, — пояснил Хогарт.

Эдди на мгновение окинул его недоверчивым взглядом.

— Понятно. Приятного аппетита.

— Я здесь из-за примара Островского.

Эдди приподнял бровь.

— Долго же вы добирались.

Долго? Хогарт покрутил банку в пальцах, стараясь не выдать своего удивления.

— Я позвонил в участок еще утром, как только прочитал в газете об убийстве. — Эдди отодвинул пустую кофейную чашку и подался вперед. — Это правда, что там пишут? Ну, про жуткие порезы и… настоящую бойню?

— Я не могу это комментировать, — ответил Хогарт.

Архивариус, похоже, был совершенно уверен, что Хогарт из криминальной полиции и пришел проверить наводку, поскольку даже не попросил предъявить удостоверение.

Эдди провел пальцами по трехдневной щетине, более густой на подбородке. Он не был похож на человека, который до сих пор живет с матерью. Хотя кто-то ведь гладит ему футболки.

— Мой перерыв закончился, мне нужно вернуться в архив, в подвал. Пойдемте со мной — там я расскажу, чего от меня хотел Островский.

— А нельзя прямо здесь? — настаивал Хогарт. Он вспомнил о пожаре в региональной кассе медицинского страхования, который еще предстояло расследовать для «Медеен энд Ллойд».

— Эй, дружище, полиция там или нет — я не собираюсь получать выговор от главного врача. Перерыв закончился.

— Пять минут, — попросил Хогарт.

— Нет!

Хогарт тяжело вздохнул и обернулся. Его взгляд скользнул через кафетерий в сторону вестибюля больницы — там он заметил стройную фигуру Айхингера в элегантном костюме. Тот огляделся по сторонам и направился к стеклянной перегородке, за которой сидел портье. Момент был самый неподходящий, чтобы попасться следователю на глаза.

Хогарт резко вскочил.

— Ладно, идем!

— Ну вот и отлично. — Эдди медленно поднялся.

Пока Айхингер

Когда Айхингер оторвался от окошка, двери лифта звякнули и раскрылись, и Эдди с Хогартом быстро вошли в кабину. Прежде чем двери закрылись, Хогарт успел бросить взгляд в щель. К счастью, Айхингер ничего не заметил. Хогарт знал: терпением следователь не отличался. Вряд ли он задержится в столовой дольше нескольких минут, прежде чем распорядится вызвать Эдди по внутренней связи к стойке информации.

Пока светящиеся цифры отсчитывали этажи вниз, к третьему подземному уровню, Эдди все еще увлеченно рассказывал о концерте Rammstein. Через несколько секунд двери со звоном открылись на самом нижнем уровне. В кабину хлынул характерный больничный запах — мазей, спирта и дезинфицирующих средств. К нему примешивался запах пластиковых панелей коридора. Эта атмосфера мгновенно напомнила Хогарту о днях, проведенных у постели умирающего отца семь лет назад. С тех пор он ненавидел этот запах — вместе с воспоминаниями он возвращался всякий раз, стоило ему переступить порог больницы.

Хогарт последовал за Эдди по коридору к архиву.

— О чем Островский говорил с вами в пятницу вечером?

— Ну, он позвонил мне. Был ужасно взволнован. Я как раз смотрел по телевизору документалку про Rock am Ring[5]. Сначала я даже не понял, кто это, но потом вспомнил. Его тогда называли примаром с золотыми пальцами. Если кто и мог провести сложную операцию — так это он.

— Чего он хотел? — перебил Хогарт.

— Это было какое-то безумие. Ему срочно понадобился доступ к архиву. Он даже хотел встретиться в больнице в тот же вечер, но, к счастью, я уговорил его подождать до утра понедельника. По выходным в архиве все равно никого нет. Он согласился, а потом резко повесил трубку. Я бы и думать об этом разговоре забыл, если бы сегодня не прочитал в газете о жестоком убийстве. И сразу же позвонил в полицию.

— Какими документами интересовался Островский?

— Он искал что-то за 1988 год. — Эдди вставил ключ в замок архива, но замер, когда дверь сама собой распахнулась, прежде чем он успел повернуть ключ второй раз.

— И это все?

— Больше он ничего не сказал.

— Спасибо. — Хогарт уже собирался развернуться, но заметил, как рука Эдди в темноте шарит в пустоте.

— У вас в кабинете уборщица тоже постоянно все переставляет? — донесся из комнаты голос Эдди.

Хогарт заглянул внутрь. Эдди ощупывал стол, пока не нашел настольную лампу и не включил ее. Комната мгновенно осветилась.

— А потолочного светильника нет? — спросил Хогарт.

— Сломался.

В помещении без окон стояли только стул, письменный стол с компьютерным терминалом и несколько шкафов.

В глубине рядком располагались три закрытых двери, которые, вероятно, вели в отдельные архивные комнаты. Во всяком случае, никаких стопок дел до потолка здесь не было.

Хогарт вошел и провел пальцем по столу. На подушечке остался толстый слой пыли.

— У нас хотя бы пыль протирают, — заметил он и вопросительно посмотрел на Эдди. — Где хранятся данные за 1988 год?

Эдди подошел к одной из дверей и уже собирался вставить ключ в замок, как Хогарт положил руку ему на плечо. Он достал из пиджака шариковую ручку и кончиком коснулся замочной скважины. Цилиндр провалился внутрь. В свете лампы на металле были отчетливо видны царапины. Кто-то выломал цилиндровый замок плоскогубцами, открыл дверь, а потом просто вставил его обратно.

Хогарт полез в карман пиджака и достал латексные перчатки, которые использовал утром на вилле Островского. Он открыл дверь и щелкнул выключателем. Несколько люминесцентных ламп замигали и осветили узкий проход, до самого потолка заставленный архивными шкафами. Воздух здесь был тяжелым, затхлым.

— Как можно выяснить, что произошло в 1988 году?

Эдди указал на книгу, висящую на шнуре у стены.

— Прежде всего, есть этот алфавитный указатель пациентов с перекрестными ссылками на номера их поступления… — Его прервал звонок мобильного телефона. — Портье, — простонал он, взглянув на экран. Он уже хотел ответить, но Хогарт покачал головой.

— Еще одну минуту, — попросил Хогарт.

Эдди перевел телефон в беззвучный режим и убрал его в карман брюк.

— В шкафах документы рассортированы внутри каждого отделения в хронологическом порядке по номерам поступления пациентов.

— Звучит сложно.

Эдди усмехнулся:

— Кому вы это рассказываете? Наш бывший заведующий травматологией, старый пропойца доктор Фальтль — врач никудышный, зато педант до мозга костей, — придумал эту систему, по которой мы до сих пор ведем учет. — Эдди широко развел руками. — Представляю вам: метод Фальтля, прямиком из каменного века!

— Разве нет электронного архива?

— Сейчас уже есть. Но данные за 1988 год хранятся вот в этих шкафах.

В латексных перчатках Хогарт снял книгу с крюка. Сначала он пролистал ее с конца к началу, до буквы «О», но не нашел ни одной записи на фамилию Островский. Под буквой «Д» не было ничего на Дорнауэра. Когда он дошел до «Б», из книги выпали несколько отдельных листов. Кто-то вырвал страницы из журнала пациентов.

Хогарт посмотрел на Эдди.

— Это был не я! — поспешно сказал тот.

— Знаю. Я ищу дела пациентов в инвалидных колясках или случаи с травмами спинного мозга.

— Тогда нам нужно отделение травматологии. — Эдди пошел вперед по туннелю и остановился у одного из шкафов. — Но без номера поступления придется просматривать все подряд.

Пока Хогарт выдвигал ящики, телефон Эдди завибрировал.

— Мы уже почти закончили, — успокоил его Хогарт, когда тот хотел ответить на звонок.

Открыв ящики следующего шкафа, Хогарт нашел то, что искал. Отсек с номерами от 314 020/88 до 314 085/88 полностью отсутствовал.

— Есть копии?

Эдди заглянул внутрь.

— Черт… не может быть. Тут больше шестидесяти записей пропало! — Он провел рукой по волосам.

— Можно выяснить, чего именно не хватает?

— Как? Дела исчезли и, думаю, соответствующая страница с именами пациентов тоже.

В коридоре раздался жужжащий звук лифта — кто-то вызвал его наверх.

— Что произошло в 1988 году? — настойчиво спросил Хогарт.

— У вас есть вопросы полегче? Мне тогда было четырнадцать.

Хогарт закрыл все ящики, снял перчатки и сунул их в карман пиджака. Судя по звуку, лифт снова поехал вниз.

— Сейчас к вам спустится мой коллега. Ничего не

— А почему вы сами ему этого не скажете?

— Мне нужно идти. — Хогарт покинул туннель и быстрым шагом прошел через кабинет архивариуса.

Выйдя в коридор, он услышал звонок лифта. Прежде чем двери открылись, он юркнул через противопожарную дверь на лестничную клетку.

Глава 7

Солнце опустилось за Штефансдом[6], погрузив центр Вены в густой фиолетовый сумрак. Длинные тени легли на площадь, которая постепенно пустела. Прохожие спешили в разные стороны. На востоке сгущались грозовые тучи; горизонт уже превратился в темную стену, и через час наверняка разразится сочная летняя гроза — с раскатами грома и ливнем.

Хогарт сидел в своей машине, припаркованной в узком переулке у Штефансплац. Отсюда он видел собор, пешеходную зону и Шток-им-Айзен-плац. Он проходил мимо этого места десятки раз, но никогда не обращал внимания на старый, утыканный гвоздями ствол дерева. Но с тех пор, как он побывал в академии, картина Мадлен Боман не выходила у него из головы: густая, тяжелая масляная фактура словно навсегда отпечаталась в его памяти.

Впрочем, он оказался здесь по другой причине — точнее, по двум. Прежде всего, ему удалось разгадать значение цифр 05. Это оказалось не так уж сложно, если знать одну деталь об Абеле Островском: он был не просто членом Австрийско-Израильского общества, как предполагал брат Хогарта, а его секретарем. А значит, занимал ту же должность, что и венский городской советник Хайнц Ниттель в 1970-х годах. И между ними было еще одно сходство: 1 мая 1981 года Ниттель был застрелен террористами группы Абу Нидаля у своего дома в районе Хитцинг в тот момент, когда собирался сесть в машину. Рядом с телом Ниттеля убийцы написали его же кровью цифры 05 прямо на мостовой. Но и это было еще не все!

История этого шифра 05 восходит к 1944 году. Тогда австрийские католики, социалисты и коммунисты решили объединиться для сопротивления нацизму и создали группу 05. При этом ноль читался как буква «О», а пятерка обозначала пятую букву латинского алфавита — «Е». Таким образом, 05 означало ОЕ, то есть Австрию. В последние дни Второй мировой войны этот символ часто наносили на фасад Штефансдома, а после войны в память о тех событиях высекли в каменной кладке — где его можно увидеть до сих пор.

Вот, пожалуй, и все, что касается истории. Но как этот шифр связан с убийствами двух секретарей еврейской общины? Хогарт не имел ни малейшего представления, существует ли группа 05 до сих пор. А если да — было ли это предупреждением от нее или, наоборот, для нее? В случае с убийством Ниттеля все выглядело иначе — там связь с политикой была очевидна. Но в деле Островского Хогарт не верил в политический мотив. Слишком уж отчетливо следы вели в медицинскую сферу: Островский спрятал от убийцы видеозапись пациента, а в больнице были похищены документы за 1988 год — по всей видимости, именно те данные, которые его интересовали.

Уже несколько часов Хогарт ломал голову над тем, что произошло в 1988 году. Это должно было быть связано с Линдой Боман. Однако его настораживало одно обстоятельство: видеокассета была вовсе не из тех времен — ей было не более десяти лет.

Ветер пронесся по переулку и тряхнул машину. Почти сразу же первые капли дождя застучали по лобовому стеклу. Мобильный Хогарта завибрировал в беззвучном режиме. Он лишь мельком взглянул на экран — тот же номер — и снова отклонил вызов. Хогарт вышел из машины и направился пешком к Михаэльскирхе, которая находилась всего в пяти минутах ходьбы от его парковки.

Под стать глубине сводов крипты он надел прочную обувь и водолазку под пиджак. Возможно, Татьяна снова сочла бы его наряд ужасно безвкусным, но он знал, как холодно в катакомбах под Михаэльскирхе. Это здание, посвященное архангелу Михаилу, было одной из старейших церквей Вены и с двадцатых годов прошлого века находилось под опекой ордена сальваторианцев. Особенностью этой крипты были тела, которые нашли в ней свое последнее пристанище и, благодаря климатическим условиям, не разложились, а мумифицировались. Время от времени здесь проводились экскурсии по многочисленным катакомбам, и Хогарт до сих пор отчетливо помнил свои школьные годы, когда впервые стоял перед мумией дворянина в обнесенном стеной саркофаге XVI века. Якобы в семейных гробницах покоилось более четырех тысяч человек, поскольку катакомбы простирались не только непосредственно под церковью, но и выходили за ее пределы. Насколько глубоко своды уходили под город, наверняка не знал никто.

Главный вход в церковь находился на Михаэлерплац, а вход в крипту — с задней стороны здания, на Габсбургергассе. В начале узкого переулка на стене развевался наполовину разорванный плакат «Черная смерть в Вене». Далеко не самое приветливое объявление соответствовало этой неприметной улочке. Многоэтажные дома прижимались друг к другу, словно серые мазки кисти, их фронтоны почти касались крыш напротив. Не хватало только воды в канале — и эта часть города могла бы сойти за Венецию. Вход в крипту был так же скромен, как и окружающие здания: обветшалая каменная кладка и черная деревянная дверь с железной фурнитурой. Только по витрине и отсутствию табличек можно было понять, что это нежилой дом.

Непосредственно перед спуском в крипту к стене был прислонен рекламный стенд с названием выставки, но на этот раз на плакате было изображено уродливое черное лицо. И снова ни слова о Мадлен Боман, что совсем не соответствовало высокому искусству рекламы. Очевидно, она не стремилась к широкой известности или большому количеству посетителей.

Когда Хогарт уже собирался войти в ворота, из темноты выдвинулась фигура.

— Привет.

— Какого черта ты здесь делаешь?! — вырвалось у Хогарта.

Татьяна нарядилась для мрачной выставки картин: густо подвела глаза черными тенями и щедро уложила волосы гелем.

— Радуйся, что я здесь. Ты ведь в искусстве ничего не смыслишь.

— В прошлом году в Праге я раскрыл кражу тринадцати картин маслом. — Еще не договорив, он понял, что нет никакой причины оправдываться перед своей семнадцатилетней племянницей.

— Во-первых, это были не картины, а полотна, что лишь подтверждает твое невежество в искусстве, — поправила она, — а во-вторых, тогда тебе тоже помогала женщина. Ты сам мне рассказывал.

— Ивона Маркович — частный детектив, занимается дзюдо и носит с собой «вальтер», — прошипел Хогарт.

— Здесь все это не понадобится. Мы решим это дело своими мозгами. — Татьяна развернулась и зашагала вниз по подвальной лестнице впереди Хогарта.

В конце лестницы с потолка свисал баннер, на котором можно было прочитать название выставки:

«ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ В ВЕНЕ

ВЫСТАВКА О ЧУМЕ И ХОЛЕРЕ — СПЕЦИАЛЬНАЯ

ЭКСПОЗИЦИЯ ГАЛЕРЕИ ГРИМБАЛЬДИ»

В нише стены, в подобии чаши для святой воды, лежали визитные карточки художницы. Хогарт взял одну и стал рассматривать ее в свете голых лампочек, свисавших с потолка на электрическом проводе.

МАДЛЕН БОМАН,

художница, акционистка

Энгельсмюле[7], 1

Каленберг A-1190 Вена-Дёблинг

Адрес был необычным. Впрочем, Приола уже упоминал, что Мадлен жила уединенно и замкнуто. Интересно было, однако, то, что ее дом на Каленберге находился недалеко от виллы Абеля Островского.

Хогарт убрал визитку и огляделся. Никто не встречал гостей, никто не брал плату за вход, и, насколько Хогарт мог распознать в сумрачном свете, не было ни шампанского, ни закусок. Казалось, предприняты все возможные усилия, чтобы не привлекать посетителей. И тем не менее здесь бродило на удивление много людей — точнее, эксцентриков. Большинству из них было около сорока, то есть примерно столько же, сколько Мадлен. За редким исключением он видел только женщин. На них были черные платья, серебряные цепочки, множество колец на пальцах, а некоторые нанесли темные тени, густой румянец и черную помаду. Самой Мадлен нигде не было видно. Среди таких гостей Хогарт выделялся, как овца в волчьей стае. Зато Татьяна вполне вписывалась в эту атмосферу. И если бы кто-нибудь обратил внимание на его консервативный внешний вид, он всегда мог оправдаться, сказав, что сопровождает свою «дочь».

— Странная публика, — прошептала Татьяна рядом с ним.

Хогарт удивленно посмотрел на нее:

— И это говоришь ты?

— Им всем уже за сорок.

— Большое спасибо.

Татьяна отвернулась и пошла вдоль картин по левой стороне зала, а Хогарт смешался с посетителями с другой стороны. Линда Боман не преувеличивала. Работы ее сестры были не только огромными, но и заключены в тяжелые рамы. Некоторые из них доходили от уровня бедра до потолка, что составляло чуть больше двух с половиной метров в высоту. Темные цвета создавали такое же мрачное впечатление, как и картина «Шток-им-Айзен» в офисе Линды. И здесь мотивы были сведены к самому главному, что делало их еще более зловещими. Толстый слой масляной краски на холсте блестел на свету и иногда отбрасывал маленькие острые тени, так что у Хогарта создавалось впечатление, будто изображения на картинах двигались, когда он проходил мимо.

После одиннадцатой картины Хогарт решил, что с него хватит. Экскурсия в одну из самых отвратительных глав венской истории оказалась действительно успешной, если целью Мадлен было шокировать посетителей и отбить у них аппетит. Интересно, что ни на одной из работ не была указана цена. Либо в этом кругу было не принято вывешивать цены на картины, либо Мадлен не собиралась их продавать. Хогарт также не понимал, кто вообще купил бы такое безрадостное изображение без лишних деталей, украшений и декоративных элементов. В спальне или гостиной эти картины смотрелись бы явно не лучшим образом.

Картины на противоположной стене он осматривал лишь издалека. Только сейчас он заметил, что названия экспонатов были указаны на табличках над рамами. На заднем плане картины «Зараженные» Вена представала как один огромный лазарет, при этом все дома были помечены белыми крестами в знак болезни. На соседнем полотне «Могильщик» была изображена худощавая бледная фигура в черном цилиндре рядом со своей повозкой. Сутулый силуэт напоминал Смерть, только вместо косы он держал в руках лопату. На следующей картине мальчика в кепке, с грязным лицом и фонарем в руке опускали на канате в «Общую могилу», чтобы отыскать в холерной яме живых. На картине «Чумная колонна» могущественный кайзер изображен смиренно стоящим на коленях, молящимся о конце чумы в своей империи.

Наконец, на картине «Чумные ямы» слуги вывозили на повозках ужасно обезображенные тела за городские ворота. Там разбухшие трупы засыпали известью. Казалось, покойники плавают в белом море. Хогарт невольно задержал взгляд на изображении дольше, чем следовало. Хотя картина была лишена всяких деталей, ему казалось, что он слышит жуткий стук повозок и щелканье кнута кучера. Жужжание мобильного телефона вырвало его из оцепенения.

Это была уже пятая или шестая попытка дозвониться до него. Всегда одни и те же номера: сначала Гарек, потом Айхингер и теперь отдел расследования убийств. Эдди Зайдль, конечно, описал полиции человека, который выдавал себя за следователя в архиве больницы, и теперь с ним пытались связаться. Он с радостью обойдется и без этого разговора. Пока у него не было вразумительного объяснения своему поведению, и он не знал, что это за история с кассетой, которую Островский хотел передать именно его брату, ему лучше оставаться невидимым… и глухим. Он выключил мобильный телефон.

Каким-то образом ему нужно было в тот вечер узнать больше о Линде Боман, а главное — прояснить ее отношения с Островским. Но Мадлен Боман еще не появилась, хотя сводчатый зал заполнялся людьми с каждой минутой. Словно выставка была тайным местом встречи, новые гости продолжали спускаться по лестнице. Многие, похоже, знали друг друга, потому что внезапно вокруг Хогарта завязались многочисленные приглушенные разговоры.

Через некоторое время рядом с ним появилась Татьяна. Торопливо потянув его за пиджак, она прошептала:

— Смотри!

Из арки, за которой лестница вела в глубокий подвал, вышла высокая женщина с широкими плечами и невероятно длинными ногами.

Разговоры стихли.

Глава 8

Сходство с Линдой Боман было поразительным, разве что эта женщина носила распущенные волосы, а взгляд ее темных зрачков был еще более пронзительным, чем у сестры, — почти пугающим. Мгновенно стихло даже легкое перешептывание. Мадлен прошла в центр зала к объекту высотой около полутора метров, скрытому под тканью.

В тишине отчетливо раздавался стук ее каблуков и шорох юбки. На ней была черная блузка с глубоким вырезом и ожерелье из тяжелых серебряных колец. Ее кожа казалась неестественно бледной — возможно, из-за тусклого освещения в крипте. В черной плотно облегающей юбке, заканчивавшейся чуть выше колен, она была, несомненно, главным украшением вечера. Туфли на высоком каблуке с ремешками, доходившими до икр, выгодно подчеркивали ее бледные, но сильные ноги. Плечи покрывал длинный, до пола, платок, который она

— Впечатлен? — прошептала Татьяна.

— Нисколько, — солгал Хогарт.

— Вот почему ты всегда проигрываешь в покер, — прошептала она. — Ты совершенно не умеешь блефовать.

Мадлен положила руку на накрытый объект, и многочисленные серебряные браслеты на ее запястье звякнули.

— Прекрасного вам вечера.

Ее голос звучал глубже, чем у сестры. Да и в остальном, казалось, у нее не было ничего общего с Линдой, кроме внешности. Если Линда была красноречивой и утонченной, то Мадлен излучала порочность и загадочность.

Она сдернула ткань с предмета, и перед глазами появился каменный блок высотой около полутора метров с врезанной в него медной гравюрой. В верхней части — безжизненное лицо умершего от чумы, ниже — несколько строк, служивших, по всей видимости, вступительным словом к экспозиции.

Публика сначала растерянно замерла, а затем разразилась аплодисментами. Хогарт тем временем уже читал надпись:

На Херренгассе царила смерть,

на Грабене она рыла людям могилы,

в Зингергассе пела реквием,

в Наглергассе точила свои стрелы,

в Юденгассе не соблюдала субботы,

в Реннгассе от нее никто не убежал,

в Штрогассе она душила людей в сене,

на Шток-им-Айзен-плац являла свою жестокость,

на Ферберштрассе метила многих бледной краской,

в Римергассе резала ремни из чужой кожи,

в Химмельпфортгассе отправляла многих на небеса.

Нет ни переулка, ни улицы,

куда бы не ступила неистовая смерть.

Целый месяц вокруг Вены и в самой Вене видели лишь одно:

несут мертвых, тащат мертвых, волокут мертвых, хоронят

мертвых.

Иоганн Ульрих Мегерле, Вена, 1679

Пока Хогарт несколько раз перечитывал строки, Мадлен обходила зал, приветствуя гостей. Его удивило, что при этом не было ни объятий, ни мимолетных поцелуев в щеку. С холодной сдержанностью Мадлен подавала каждому руку, и все же казалось, что она лично знакома с большинством присутствующих.

— У этой женщины есть стиль, — пробормотала Татьяна.

— Ты ведь не хочешь нас свести?

— Можешь даже не пытаться. У тебя все равно нет ни единого шанса. Она неплохо выглядит, примерно твоего возраста, одного с тобой роста… — Татьяна на мгновение умолкла. — У тебя вообще кто-нибудь был с тех пор, как Ева тебя бросила?

— А тебе какое дело?

— А с этой Ивоной Маркович у тебя ничего не было?

— Нет. А теперь замолчи!

Мадлен Боман подходила все ближе, и Татьяна воспользовалась моментом, чтобы незаметно исчезнуть в противоположном направлении. Хогарт проводил ее взглядом — она направилась к «Чумным ямам». Когда он снова обернулся, Мадлен уже стояла прямо перед ним.

— Вы интересуетесь живописью? — спросила она.

— Я? Ну… в общем…

Она улыбнулась.

— Не утруждайте себя. Надеюсь, вы не обидитесь, но это заметно.

— Потому что я не пользуюсь тенями для век?

— Дело в вашем взгляде. Вы разглядываете людей, а не картины. Уделяете им куда больше внимания. Если бы я спросила, что находится в этом зале, вы, скорее всего, точно назвали бы число гостей, но вряд ли количество картин.

— Семнадцать, — ответил Хогарт. — Включая гравюру.

Мадлен удивленно приподняла бровь. По блеску ее глаз он понял, что она носила цветные контактные линзы, придававшие зрачкам темно-коричневый, почти черный оттенок.

— Шестнадцать. Гравюра не моя — она принадлежит Альберту Гогену, — пояснила она.

— Художнику?

Мадлен убрала прядь волос за ухо и пропустила между пальцев массивную серьгу в форме двух переплетенных змей.

— Художника, которого вы имеете в виду, зовут Поль Гоген. Я же говорила о венском враче Альберте Гогене. Смерть завораживала его всю жизнь. Именно он заказал эту гравюру. Камень предоставлен Художественно-историческим музеем во временное пользование. — Она без стеснения изучала Хогарта. — Как освежающе — встретить человека, который совершенно не разбирается в искусстве. Чем вы занимаетесь?

— Стра… — Хогарт на мгновение замолк. — Разные работы. В последнее время реставрирую старинные автомобили.

— О. — Голос Мадлен звучал скорее впечатленно, чем удивленно. — Значит, вы работаете с тяжелыми гаечными ключами. — Она наклонилась вперед. — Ваше тело пахнет бензином и металлом, а к вечеру кожа покрыта следами смазки и моторного масла. — Это звучало совсем не цинично — напротив. Голос Мадлен словно искрился. Ее темные губы надулись, резко контрастируя с бледной кожей.

Это было какое-то безумие. Хотя она говорила о моторном масле и гаечных ключах, член Хогарта напрягался уже от звука ее голоса. Судя по ее взгляду, она с удовольствием в тот же миг затолкала бы его в боковой зал, чтобы проверить, действительно ли его кожа под водолазкой пахнет машинным маслом. И как ни странно, он не стал бы возражать.

— А ваша юная спутница? — Мадлен кивнула в сторону Татьяны, которая все еще стояла у «Чумных ям». — Ее интересует живопись?

Хогарт вспомнил ложь, которую они сочинили для сестры Мадлен. Даже если обе женщины не хотели видеться, было лучше придерживаться одной версии, чем каждый раз придумывать новую.

— Татьяна подумывает о том, чтобы изучать искусство.

— В Академии изобразительных искусств на Шиллер-плац?

— Честно говоря, сегодня мы были у вашей сестры в Академии Луттенберга. В ее кабинете я увидел вашу картину «Шток-им-Айзен».

— Боже мой, она все еще там висит? — Мадлен с надменным видом подняла глаза к потолку. — Среди всей этой ерунды, которую называют современной живописью, она наверняка выглядит как реликт из Средневековья. Я просила Линду снять эту картину. Она осталась с того времени, когда я работала над другим циклом.

Хогарт указал на картины на стене.

— Все же она довольно похожа на эти.

— Когда художник находит свой стиль, он развивается очень медленно. То, что вы здесь видите, создано в среднем три года назад. В моей мастерской сейчас рождается новый цикл с измененными мотивами и альтернативными техниками, но пока я топчусь на месте.

— Творческий кризис?

— Возможно. — Мадлен пожала плечами. — Сейчас я чувствую себя как рыба, выброшенная на берег, — вздохнула она. — Об этих вещах вашей юной подруге в академии ничего не расскажут.

— Моей дочери, — поправил он ее.

Она с удивлением посмотрела на его руки.

— Вы не носите обручального кольца.

— Моя бывшая жена живет в Амстердаме. — Он уже боялся, что ему придется снова рассказывать эту сказку про магазинчик и ароматические масла, но Мадлен не интересовалась подробностями. Вместо этого она смело разглядывала его.

— У вас не хватает части брови, — заметила она.

— В детстве я обжегся отцовской зажигалкой, когда тайком хотел покурить в сарае.

— Бедняга. — С притворной жалостью Мадлен покачала головой. — И с тех пор вы не курите?

— Пытаюсь

— Надо было бросить еще в детстве.

— Хороший совет.

— Значит, я не смогу соблазнить вас сигаретой?

— Лучше не надо. — Разговор развивался необычно. К тому же Хогарт вовсе не хотел говорить о себе, он пытался найти способ изменить ход беседы. — Почему вы рисуете такое? — наконец спросил он.

Любой другой человек при этом вопросе огляделся бы или хотя бы посмотрел вверх, раздумывая, но Мадлен выдержала его взгляд.

— На протяжении веков Вена неоднократно страдала от эпидемий — чумы, холеры или оспы, — медленно ответила она. — В самый страшный год чумы смерть унесла более двенадцати тысяч жизней. Всегда было одно и то же: сначала умирали люди в пригородах, а вскоре — в центре города. Те, кто имел конные повозки, бежали из Вены. Остальным приходилось оставаться. Страх заражения был настолько велик, что люди сторонились друг друга, и многие умирали в одиночестве. В те времена люди верили, что чума с ее массовыми смертями пришла как наказание Божье за грехи мира. Они действительно думали, что наступил конец человечества. — Лишь теперь Мадлен отвела взгляд в сторону.

— Это не отвечает на вопрос, почему вы пишете такие картины, — заметил Хогарт.

— Трудно объяснить это тому, кто не интересуется искусством. Для этого нужно лучше узнать художницу, заглянуть в ее внутренний мир, разделить ее переживания, понять ее окружение.

И снова она ушла от прямого ответа.

— Картины — зеркало души, — добавила она в заключение. — Так лучше звучит?

Хогарт демонстративно огляделся.

— Ваши полотна мрачные, мотивы простые, исполнение грубое, без радости в деталях. Так выглядит ваша душа?

Она ответила легкой улыбкой, словно слышала такую критику не в первый раз.

— Совершенство достигается не тогда, когда нечего добавить, а когда нечего убрать.

Хогарт догадывался, что ступит на крайне тонкий лед, если начнет обсуждать с этой женщиной искусство, но, поскольку он все равно представился ей автомехаником, терять ему было нечего.

— Не становится ли это нехудожественным, когда все слишком просто? — спросил он.

— Идеальный художник умеет выражать сложные вещи просто, а не наоборот, мой дорогой.

— И как отличить просто хорошее от просто плохого?

— Через ежедневную практику. — Она взяла его руку в свою, и Хогарт почувствовал шершавую кожу ее пальцев. — Для удачной картины мастихин и тряпка часто важнее кисти, — объяснила она.

— Значит, ваши картины совершенны?

— Существует три основных правила для написания идеальной картины. — Мадлен отпустила его руку. — К сожалению, никто не знает, как они звучат.

Вдруг она громко засмеялась, прикрыв рот рукой. Жест, который совсем не соответствовал ее высокомерному поведению.

— Да пошло оно все! — вдруг сказала Мадлен и, рассмеявшись, снова прикрыла рот рукой. Затем приблизилась к Хогарту и прошептала на ухо: — Я вам скажу… мне плевать на весь этот цирк. Я рада, что наконец-то встретила кого-то не из мира искусства. — Она нежно обвила его руку. — Приятно пообщаться с человеком, который говорит то, что думает, а не анализирует каждый мазок кисти.

Хогарт был ошарашен.

— Я думал, вам здесь комфортно. В конце концов, это ваша выставка.

— Я бы предпочла просто выставить картины и распрощаться. Но, к сожалению, это невозможно. Посетители ожидают увидеть меня здесь, чтобы утомлять своими интерпретациями картин. Как будто мне это интересно. Почти никто не спрашивает, о чем я думала, создавая их… почти никто, кроме вас.

— Но я все еще не понимаю, — признался Хогарт.

— Это не важно. — Она заговорщически посмотрела на него. — Я могу остаться с вами до конца вечера?

— Конечно. Мы можем сделать вид, что обсуждаем ваши картины.

Мадлен усмехнулась, и на этот раз это выглядело совершенно непринужденно.

— Отличная идея.

Она немного рассказала о себе, и со временем у Хогарта появилось ощущение, что он тоже должен поведать ей больше. Он продолжал лгать, что работает автомехаником, но упомянул о своей любви к блюзу и джазу, черно-белым фильмам и ностальгическим фестивалям. Он сказал ей, что в свободное время торгует на блошиных рынках и ярмарках виниловыми пластинками и киноплакатами, собирает автографы, среди которых даже есть подписи Фрица Ланга, Альфреда Хичкока и Билли Уайлдера.

Он поведал, что живет в квартире с террасой на Тиволигассе, не выносит мидий, креветок и рыбу, а из-за боли в бедре регулярно бегает. Уже через несколько минут они выяснили, что оба ненавидят ток-шоу, терпеть не могут вынужденную пустую болтовню и предпочитают смотреть старую классику в обычном кинотеатре, а не покупать билет на блокбастер в кондиционированный мультиплекс. Хогарту такие фильмы казались скучными, а у Мадлен болела голова от слишком быстрой смены кадров. Даже их жизненная философия совпадала: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на ложные обязательства. Нужно стараться делать только то, в чем убежден, и встречаться лишь с теми людьми, которых действительно хочешь видеть. Все остальное — пустая трата энергии.

Время от времени он поглядывал на Татьяну, которая рассматривала картины в другом конце зала и, казалось, совсем не скучала.

— Вы голодны? — внезапно спросил он.

Мадлен грустно посмотрела на него.

— Здесь ничего нет, даже стакана воды.

— Мы могли бы пойти куда-нибудь поесть, — предложил он.

— К сожалению, я не могу уйти.

— А потом?

Она задумалась.

— У меня есть предложение. Максимум через три часа вся эта суматоха здесь закончится, тогда я приглашу вас к себе домой на сэндвич с сыром и бокал игристого. Вы согласны?

Хогарт надел свое покерное лицо.

— К тому же у меня есть кое-что в мастерской, что может вам понравиться.

— Неужели еще одна из этих ужасных картин?

Она подмигнула ему.

— Гораздо лучше!

— Ладно, буду ждать сюрприза.

— Хорошо, через три часа выходим. А пока я буду скучать в компании остальных гостей.

Когда Хогарт снова обошел сводчатый зал, на этот раз взглянув на картины уже иными глазами, он всерьез задумался, не обретают ли сюжеты благодаря своей простоте особую выразительность.

Перед картиной «Могильщик» Татьяна подошла к нему вплотную.

— Фух… — Она помахала рукой перед лицом, словно нуждаясь в свежем воздухе. — Ну и длинный разговор.

— И, надо сказать, не самый скучный.

— Это я заметила, — закатила она глаза. — Похоже, ты ее отлично развлекал. Мы слышали ее смех в другом конце зала. — Затем она понизила голос: — Ну, что ты выяснил?

— Пока ничего. Но она пригласила меня к себе. Возможно, там я узнаю больше о ее сестре и Островском.

— Смотри не проболтайся.

Хогарт вопросительно посмотрел на нее.

— Ты разведен и отец-одиночка — ясно?

— Конечно.

— Веди себя прилично, папа. — Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку на прощание, затем подняла два пальца в жесте победы.

Хогарт проводил

Глава 9

На северной окраине города, там, где начинался Венский лес, Дунай извивался между холмами Каленберг, Леопольдсберг и Бизамберг. Эти так называемые Венские ворота представляли собой первое возвышение Альп. В этой сельской местности — среди полей, виноградников и все более густых сосновых и чернососновых лесов, еще принадлежавших городу, — многочисленные мемориальные доски напоминали о турецкой осаде более трехсот лет назад. К настоящему моменту этот холм казался Хогарту вполне знакомым. Сегодня утром он уже был здесь, в конце Вальдорфгассе, где стояла вилла примара Островского. И вот теперь, всего несколько часов спустя, он снова оказался в этой сельской идиллии, но уже проезжал мимо домов.

По неровной брусчатке и извилистым серпантинам он вел машину вверх, на Каленберг. На крутых поворотах, сквозь ограждения, ему удавалось выхватывать взглядом Дунай — там, внизу, в долине, он еще тек свободно и неукрощенно, и лишь дальше его обуздывали, превращая в спокойную реку, пересекающую город. Горная дорога соединяла Каленберг с Леопольдсбергом. В детстве Хогарт не раз бывал с родителями в Венском лесу — они совершали настоящие походы к горным хижинам и хойригерам[8] на берегу Дуная. С тех времен ему запомнилась эта дорога — узкая, извилистая, с опасными обрывами. Именно здесь находилось место, которое Мадлен подробно ему описала: площадка, служившая разворотом для автобусов. В ее центре стоял старый электрический столб — черный от смолы и гудящий, словно шмель.

Незадолго до одиннадцати вечера Хогарт ждал на этом самом месте, вглядываясь в ущелье. Уличное освещение местами не работало — лишь один фонарь время от времени мерцал. Его свет отражался в новом участке ограждения, врезанном среди ржавых и помятых барьеров. Вероятно, когда-то здесь автомобиль пробил перила. Когда фонарь окончательно погас, Хогарт увидел, как лунный свет отражается в реке. Дунай мерцающей черной лентой обвивал скалы у подножия горы, откуда лениво тек дальше по равнине. В этот момент ночная река уже ничем не напоминала воспетый прекрасный голубой Дунай. Скорее поток казался черным и зловещим, словно заразный сток, несущий в город чуму.

Прохладный ветер поднимался из ущелья и шелестел в кронах деревьев за обочиной дороги. В воздухе пахло хвоей и влажной землей. Когда в лесу заухала сова, Хогарт сделал шаг ближе к краю обрыва и прищурился, глядя вниз по склону. Метрах в двадцати под ним лунный свет отражался от стекла или куска металла между деревьями. Вероятно, там, внизу, все еще лежали обломки автомобиля, пробившего ограждение.

Хогарт огляделся. Море городских огней, простиравшееся до самого горизонта, было размыто мелким моросящим дождем. За облачной пеленой, нависшей над городом, вспыхнули молнии. Спустя несколько секунд глухой раскат грома эхом прокатился по долине. Летняя гроза собиралась долго. Теперь она наконец пришла и в течение следующего получаса достигнет первых предгорий Венского леса.

Хогарт поежился. Руки он держал в карманах брюк, пальцы машинально постукивали по зажигалке и пачке сигарет «на крайний случай». Может, закурить Stuyvesant? Наконец он заметил вспышки автомобильных фар, которые, словно светлячки, поднимались по извилистой дороге к плато. Он взглянул на часы. Если это была Мадлен, то она приехала на пять минут раньше. Они договорились встретиться здесь в одиннадцать. Дальше она уже не могла объяснить ему дорогу к своему дому, которая была настолько сложной, что Хогарт не нашел бы ее даже с самой подробной инструкцией. А навигатора у него не было.

Издалека он услышал, что приближающаяся машина вряд ли имела больше пятидесяти лошадиных сил, и вскоре на плато выехал старый черный «гольф». Это действительно была Мадлен. Она несколько раз моргнула ему фарами. Он сел в свою машину и поехал за ней.

Мадлен продолжила подниматься по горной дороге, но в неприметном месте между двумя соснами свернула на лесную тропу, которую Хогарт действительно сам бы никогда не нашел. Дальше они ехали зигзагами по заросшей корнями тропе, осторожно объезжая ямы, в которых после минувшей грозы все еще стояла дождевая вода.

Что за местность. Даже те, кто предпочитал жить в уединенном загородном доме, чувствовали бы себя здесь несчастными. А на городского человека вроде Хогарта — пусть он и не любил постоянную суету и толпы людей — эти края действовали так же, как кладбище.

Через несколько минут они подъехали к ограде посреди леса с коваными двухметровыми воротами. В свете фар блеснула металлическая табличка, на которой с трудом можно было разобрать облупившиеся буквы:

«ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ СЕМЬИ БОМАН

ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН»

Такие ворота наводили на мысль о замке по ту сторону ограды, но Хогарт сомневался, что этот лес мог предложить нечто большее, чем одинокую хижину.

Мадлен вышла из машины, чтобы открыть железные ворота. Затем подъехала к дому и припарковалась под искривленными соснами. Хогарт поставил свою машину рядом с «гольфом». На мгновение плато осветила луна, которая вскоре снова исчезла за дождевыми тучами.

В центре площадки, окруженной деревьями, стоял выложенный из грубого камня колодец. Дорожка вела мимо него к деревянному сараю и погребу, встроенному в склон холма, и заканчивалась на вершине, где в тени деревьев действительно возвышалась ветряная мельница. Хогарт различал лишь ее очертания. На массивном каменном основании, вероятно служившем подвалом, располагался деревянный корпус с несколькими окнами, закрытыми ставнями. Над ним возвышался купол с ветряком. Деревянная конструкция с пятью лопастями напоминала скелет, зловеще проступающий на фоне ночного неба.

Тот, кто был настолько безумным, чтобы возвести на этом плато посреди леса ветряную мельницу, без сомнения, был столь же безумен, чтобы вырыть и колодец. Возможно, этот человек даже обнаружил здесь источник воды методом лозоходства. Хогарт оценивал возраст постройки как минимум в двести пятьдесят, а то и триста лет.

Когда Хогарт обходил машину, первые капли дождя разбились о лобовое стекло.

— Поторопимся! — крикнула Мадлен и побежала вперед.

Хогарт последовал за ней по выложенной природным камнем дорожке, мимо колодца и погреба. Когда они достигли деревянной хижины, вспышка молнии на несколько секунд озарила окрестности ослепительным светом. Почти сразу за кронами деревьев прогремел гром. В тот же миг хлынул ливень. Земля по обе стороны дорожки мгновенно превратилась в грязные лужи, и брызги вязкой жижи полетели Хогарту прямо на штанины.

Мадлен открыла сарай и потянула Хогарта за собой в темноту. Под навесом им удалось хоть немного укрыться от дождя. Вспышки молний и раскаты грома погружали все вокруг

Мадлен, должно быть, заметила, как он смотрит на машины, потому что вдруг прижалась к нему.

— Возможно, еще слишком рано говорить об этом, но, если хотите, вы можете переночевать в гостевой комнате мельницы. — Она потянулась над его головой к деревянной доске, с которой сняла связку ключей.

Хогарт чувствовал ее дыхание, улавливал аромат духов, смешанный с запахом дождя и влажной земли.

— Правда, я рано встаю. В половине шестого у меня уже готова яичница с беконом.

— Звучит заманчиво.

В темноте он различал лишь очертания ее лица. Тусклый лунный свет ложился серебристым отблеском на ее лоб и щеку. На мгновение ему показалось, что Мадлен улыбается.

— Я могу считать это согласием?

Ее голос напомнил ему Линду. Близость женщины волновала его, хотя ситуация была совсем не располагающей к романтике. Дрожа от холода, они стояли в дверях деревянного сарая и смотрели на буйство летней грозы.

— Посмотрим, как изменится погода, — ответил он. — Здесь довольно уединенное место, так далеко от города. — Ничего лучше в голову ему не пришло.

— Разве уединение — это обязательно плохо? — спросила она. — Еще чуть больше века назад эта местность процветала. По дороге туда-сюда ездили конные повозки. Мельничные колеса вращались без устали. Каждую ночь работники трудились на мельнице — таскали тяжелые мешки, засыпали зерно в жернова, вынимали и развозили муку.

— В колодце была вода?

— Раньше — да. Колодец при мельнице уходит на невероятную глубину. По легенде, старый мельник бросил свою жену в колодец, где она лежит и по сей день. Поскольку ее так и не похоронили должным образом, и родник, и ручей за домом высохли.

— Милая история.

— Если здесь что и сохранилось, так это суеверия. С тех пор мельница не работает — мельничные колеса стоят неподвижно. Никто больше не набирал воду из колодца. Но каждую ночь полнолуния он наполняется до краев. Кто выпьет этой воды, заболеет и умрет.

— И вы верите в эту сказку?

Мадлен усмехнулась:

— Конечно нет. Разве я бы здесь жила?

Хогарт взглянул на небо. До следующего полнолуния оставалось три ночи. Сейчас же луна скрывалась за облаками.

— Как вы здесь оказались?

— После прекращения работы мельница много лет пустовала. — Мадлен покрутила связку ключей на пальце. — Со временем крыша обвалилась, в комнаты заливал дождь, полы сгнили, а внутри разрослись плющ и чертополох. Рассказывали, что среди всех этих зарослей сорняков не было видно ни одного цветка, и ни одна птица не свила гнезда поблизости. Говорят, что в Мельнице ангелов обитают призраки. — Она посмотрела на него с предостережением. — Только не спрашивайте, верю ли я в это.

— Тогда зачем вы мне это рассказываете?

— Это соответствует настроению.

Хогарт поежился, хотя скорее от холода.

— Почему мельница так называется? Совсем не похоже, чтобы это место было как-то связано с ангелами.

— До того как мой отец в шестидесятых годах купил мельницу и прилегающий к ней участок леса, в доме жила старая женщина, бывшая повитуха. Говорили, будто она была высижена из яйца черной курицы. Старуху звали Анна… ангелотворица с Каленберга.

Она произнесла последнюю фразу так, словно Хогарту это должно было что-то сказать, но он никогда не слышал этого имени.

— Ангелотворица? — замялся он. — Женщина, которая делала аборты?

Мадлен кивнула.

— Те, кто хотел избавиться от ребенка, должны были подняться на гору… а после войны было сделано много абортов. На деньги, которые она за это получала, старая Анна отремонтировала мельницу. Грустная история, не правда ли? — Мадлен на мгновение подняла взгляд к мельнице. — Она прожила больше двадцати лет в подвале этого здания. Ее дневник нашли в полом камне. Если бы за каждого убитого ребенка зажигали свечу, этот холм сиял бы каждую ночь. — Ее голос стал тише. — Зимой часто можно увидеть следы маленьких босых ножек на снегу. Они ведут к высохшему руслу реки.

Хогарт молчал. Он не знал, придумала ли она это прямо сейчас, под настроение.

— Как давно вы здесь живете?

— Я здесь выросла, это дом моих родителей. У отца была еще квартира в городе, недалеко от Дунайской башни, но большую часть времени мы проводили здесь. После смерти родителей я живу здесь одна, а Линда переехала в город. — Мадлен кивнула на каменное основание. — Под мельницей находится моя мастерская. Ночью я пишу при свете керосиновых ламп. Жилые комнаты наверху. Все кажется довольно старым — так оно и есть, — но отец провел сюда электричество и водопровод. Так что жить можно вполне сносно.

Они некоторое время молча стояли в дверном проеме деревянного сарая и смотрели в ночь. Молнии становились все реже, гром удалялся, и вскоре дождь прекратился. Только ветер шумел в соснах.

Хогарт сделал шаг наружу.

— Пойдемте?

— Осторожно! — Мадлен схватила его за рукав пиджака и оттащила в сторону.

Он споткнулся и откинулся спиной на дверной косяк. Мадлен оказалась совсем близко — он снова почувствовал ее дыхание на своем лице.

— Ловушки для куниц, — прошептала она.

Хогарт посмотрел вниз. Он едва не наступил в одну из них.

— Эти маленькие дьяволы повсюду: повреждают провода и перегрызают кабели в моторе.

Мадлен не спешила отпускать его. Он непроизвольно положил руку ей на талию, почувствовал мягкий женский изгиб, и в нем снова вспыхнуло возбуждение.

Она коснулась его груди и тонкими пальцами, словно мышь, пробежала по его шее к подбородку.

— Такие проворные. Своими маленькими острыми зубками эти существа прогрызают все на своем пути… хрусть-хрусть.

Мадлен прижалась к нему еще крепче. Он почувствовал ее грудь на своей груди.

— Я даже не знаю твоего имени.

— Петер, — ответил он, поскольку она вдруг перешла на «ты».

— Петер, автомеханик, рррр… — прорычала она, как хищная кошка. Затем резко отстранилась. — Я ведь хотела тебе кое-что показать. Пойдем.

Пока Хогарт все еще стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел ей вслед, Мадлен на высоких каблуках уже шла по мокрой тропинке к мельнице.

Глава 10

В мастерской было прохладнее, чем снаружи. Толстые каменные стены удерживали холод, как морозильная камера. К тому же пахло деревом и известью.

Пока Хогарт пытался что-то разглядеть в темноте, Мадлен зажгла несколько керосиновых ламп, свисавших на цепях с потолка. Огромное помещение постепенно вырывалось из мрака. Примерно в метре над ним тянулись массивные деревянные балки, уходившие в каменные стены. Пространство было уставлено мольбертами в человеческий рост.

Хогарт вспомнил, что Мадлен говорила ему в галерее.

— Ты сказала, что чувствуешь себя как рыба, выброшенная на берег?

— Ты это запомнил?

— Феноменальная память. — Он с улыбкой постучал себя пальцем по виску, глядя на пять мольбертов в комнате. В глубине у стены стояло еще несколько картин. — Не очень похоже на творческий кризис.

— За исключением одной работы здесь только наброски, эскизы и фрагменты, — вздохнула она.

— У тебя есть талант; однажды ты их закончишь.

— Талант проявляется в замысле, — поправила Мадлен, — а искусство — в исполнении. — Она говорила уже не так уверенно, как несколько часов назад в галерее. Казалось, ее маска постепенно осыпается, и под ней проступает настоящая Мадлен.

— Что мешает тебе закончить картины?

— Художник никогда не борется со своим произведением, а с тем, что мешает ему его закончить. — Она отвернулась. — Оставим это.

На холсте, натянутом на раме рядом с Хогартом, был изображен деформированный плод человеческого ребенка. Хотя Хогарт едва мог отличить карандашный набросок от современной живописи, даже он понимал, что картина закончена лишь наполовину и что для этого нового цикла Мадлен действительно выбрала иные мотивы и альтернативные техники. Картины были светлее, красочнее и написаны точнее, но при этом куда более мрачные и зловещие, чем все, что он видел у нее прежде.

— Это совсем не похоже на твои прежние картины — разве что красками напоминает современную живопись твоей сестры.

— Что еще за «современная живопись»? — резко бросила она. — Есть современные галстуки, современные туфли, современные платья, но искусство никогда не подчиняется моде. Искусство рождается здесь. — Она мягко взяла руку Хогарта и коснулась его пальцами своего виска. — Моя сестра в этом ничего не понимает.

— Но она все-таки изучала искусство, — заметил Хогарт.

— Да, верно, — огрызнулась Мадлен. — Она с отличием окончила Академию изящных искусств, а я бросила учебу после четвертого семестра.

Она на мгновение подняла взгляд к потолку, а затем рассказала, что несколько лет работала наборщицей в типографии отца, а позже — верстальщицей в издательском доме. Формально она была дочерью владельца, но на деле оставалась девочкой на побегушках, тогда как Линду отец при всех клиентах и знакомых неизменно называл успешной художницей.

В конце концов Мадлен это надоело — она уволилась и начала самостоятельную жизнь как свободная художница. Разумеется, отец ее не понимал: в его глазах она оставалась неудачницей, бросившей учебу. Когда-то он, вероятно, рассчитывал, что она продолжит его дело в издательстве, но ее решение идти своим путем все изменило.

Без единого цента помощи от отца Мадлен поначалу ютилась в коммунальных квартирах и жила на стипендии и социальное пособие. Ее заявки на гранты чаще всего отклоняли, но она все равно каждый месяц рассылала свои стандартные письма — ведь ей нужно было на что-то жить. Время от времени ее приглашали различные организации или знакомые коллеги из бывшего Восточного блока, где она проводила курсы в обмен на жилье и питание. После смерти родителей ее выставки в галереях Вены, Праги и Будапешта стали приносить хоть какой-то доход, так что она смогла позволить себе «гольф» и содержание мельницы. В отличие от нее Линде никогда не приходилось работать в издательстве отца. Хотя сразу после окончания учебы она начала самостоятельную карьеру художницы, у родителей она всегда пользовалась боjльшим вниманием и поддержкой.

— Линда добилась невероятного успеха как художница, ее превозносили как один из самых ярких молодых талантов, и она приобрела репутацию, которой мне, вероятно, никогда не достичь. — Мадлен взглянула на Хогарта. — Думаю, мы уже достаточно о ней поговорили.

На самом деле о Линде говорила только она, но, возможно, ей просто нужно было выплеснуть свои эмоции. Хогарт рассматривал мольберты. Один мотив с изуродованными детьми сменял другой — частично эмбрионы, частично новорожденные, со швами на лицах и скобами на голове, плечах и суставах. Он никак не мог понять эту женщину: в один момент она казалась естественной и приятной, в другой — пугающе безумной.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О том, что картины — это зеркало души.

Мадлен усмехнулась.

— Мне нравится, когда меня правильно цитируют. — Рядом с ней на мольберте стояло прикрытое полотно. Она сдернула ткань. — Вот первая и единственная завершенная работа из этого цикла.

На картине была изображена голова девочки: лицо страшно изуродовано, густая, кроваво-красная краска наложена так, что раны казались осязаемыми. Хогарт невольно зажмурился.

— Я не выдумала эти вещи. Они существуют на самом деле. И, однажды увидев, это уже невозможно выбросить из головы.

— Это обязательно видеть? — спросил он.

— А лучше замести это под ковер? — парировала она. — Эти изображения родом из темного прошлого. Деформированные дети, эмбрионы, уроды, калеки. В венской «Башне дураков» на Шпитальгассе ты увидишь вещи куда страшнее, чем эти.

Хогарт почти ничего не знал о «Башне дураков», лишь то, что в середине XVII века это здание было первой больницей для душевнобольных. Эта психиатрическая клиника — круглое, похожее на крепость сооружение с узкими, щелевидными окнами — была рассчитана на двести — двести пятьдесят пациентов.

— Ты знаешь «Башню дураков»? — спросила она, уловив его взгляд.

— Я никогда не был внутри.

— А я там часто бываю — особенно когда топчусь на месте. Теперь это патолого-анатомический музей. Ходить по узким коридорам, разглядывать старые эскизы и фотографии, изучать содержимое витрин и шкафов — все это пугает… но в то же время вдохновляет.

Она набросила ткань на картину.

— Самые страшные экспонаты на пятом этаже. Я уже рассказывала тебе об Альберте Гогене. Крайне сомнительный врач — и, бесспорно, сам душевнобольной. Впрочем, кто тогда мог сказать наверняка? Он все-таки получил медицинское образование и пользовался репутацией новатора. — Она развела руками. — Это его дети. Будучи врачом, он разработал современную гуморальную теорию, выступал за средневековую эвтаназию и проводил операции на утробах беременных женщин. Однако я отказалась от воспроизведения его коллекции женских органов, законсервированных в спирте.

Хогарт уже решил, что не останется здесь на ночь.

— Ты хотела мне что-то показать, — напомнил он. — Это оно?

Она усмехнулась:

— Ты знал, что Альберт Гоген переписывался с Тодом Браунингом?

Хогарт насторожился.

— Я так и думала, что тебя это заинтересует.

Этот американский режиссер андеграунда в тридцатых годах создал фильм-классику кинематографа, который был у Хогарта на видеокассете, но который он досмотрел до конца лишь однажды, из-за шокирующих сцен. В его коллекции, помимо прочего, хранились автографы двух актеров, снявшихся в этом фильме, — хотя называть их актерами было, пожалуй, преувеличением, потому

— Теперь уже общеизвестно, что в «Уродцах» нет ни одной постановочной сцены, — сказала Мадлен. — Когда узнали, что все показанные там уродливые артисты ярмарок настоящие, критики подняли скандал. В итоге фильм подвергли цензуре, а в некоторых странах и вовсе запретили.

В памяти Хогарта всплыли образы. Реальные или нет — кадры были шокирующими. Он буквально видел перед собой человека-змею, женщину с крошечной головой, живой торс, пытавшийся без рук и ног зажечь сигарету.

— Тод Браунинг умер одиноким алкоголиком от рака. Он так и не узнал, что спустя шестьдесят лет его фильм признали шедевром. Он опередил свое время — как и Альберт Гоген.

— Почему они переписывались?

Мадлен отодвинула несколько палитр и достала потертую кожаную папку.

— Браунинг интересовался научной работой Гогена. Во время съемок тот фактически был его медицинским консультантом. Некоторые из… — она замялась, — пациентов Гогена можно увидеть в черновой версии фильма. Но перед премьерой Браунинг вырезал эти сцены, когда понял, что Гоген был безумцем, ответственным за то, что его пациенты выглядели именно так.

Хогарт взглянул на картины. Тем временем Мадлен раскрыла папку. Внутри лежало несколько отдельных листов с рукописным текстом.

Хогарт подошел ближе.

— Это ведь не…

— Да! Письма Браунинга 1929–1931 годов.

Хогарт провел пальцем по пожелтевшей ломкой бумаге. Его взгляд остановился на подписи Браунинга. У него перехватило дыхание. Это было невероятно. Такое сокровище просто лежало здесь, среди палитр и холстов. Достаточно было опрокинуть стакан с водой, и документы навсегда стали бы нечитаемыми.

— Ты ведь не купила эти письма на блошином рынке?

— От друга-художника из Загреба. Я не могу сказать, откуда они у него. Во время моих поездок в Белград и Бухарест, в румынский портовый город Джурджу и в болгарскую Варну я многое видела. Тогда я лучше поняла свой стиль и свои истинные интересы. — Она огляделась. — Мне понадобилось время, чтобы перенести это из головы на холст.

Хогарт подумал, сколько же времени понадобится ему, чтобы выбросить эти картины из головы.

Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Эротическое чувство, которое он еще недавно испытывал в хижине, исчезло и сменилось мрачным, болезненным ощущением.

— Это не твой мир, верно? — наконец спросила Мадлен.

Он покачал головой:

— Кроме автографа — нет.

— Пока пишу этот цикл, я хочу оставить его у себя. Потом можешь забрать себе.

— Спасибо, — кивнул Хогарт. Учитывая нынешнее состояние Мадлен, это могло занять годы.

— Еще голоден? — спросила она.

— Чего ты ожидаешь после этих картин?

Она улыбнулась:

— Пойдем наверх, там тебе наверняка понравится больше.

Мадлен оставила керосиновые лампы гореть и прошла через мастерскую. Хогарт последовал за ней к двери, за которой узкая длинная лестница вела на верхний этаж.

* * *

Мадлен не преувеличивала, говоря о жилой части дома. Уютные помещения напоминали гостиную в бревенчатом домике. Торшеры, приглушенные потолочные споты, паркетный пол с толстым ковром, деревянные комоды и уголок для чтения с книжными полками и креслом-качалкой создавали по-настоящему домашнюю атмосферу. Посреди комнаты проходила деревянная конструкция, которая раньше приводила в движение мельничный жернов. Теперь отверстие в потолке было переоборудовано под вытяжку для открытого камина.

Мадлен разожгла огонь в камине. Затем сбросила туфли на высоком каблуке и сняла туникоподобную накидку. Она небрежно уронила ее на пол и босиком ушла на кухню. Хогарт повесил пиджак на спинку стула. Он вытащил из карманов ключи от машины, телефон, зажигалку и сигареты и сгреб все вместе на стеклянной поверхности журнального столика — его старая привычка. Затем он огляделся. На полке стояли книги Горького, Чехова, Солженицына и, конечно, романы Толстого и Достоевского. Среди них выделялись тома Ибсена и Кьеркегора, но они не совсем вписывались в остальную библиотеку. Хогарт задумался, была ли это еще библиотека отца Мадлен или она действительно сама читала эти талмуды.

Он услышал, как открылся и закрылся холодильник. В следующий момент вернулась Мадлен, держа в одной руке бутылку игристого с двумя бокалами, в другой — поднос с бутербродами.

— Это осталось со вчерашнего дня. Тебя не смущает?

— Ничего страшного, если там нет креветок.

— Вот это тебе повезло, — поддразнила она. — Их уже все съели.

Они сели на диван, и Мадлен поставила поднос себе на колени.

— Прошутто, сырные кубики и виноград. Приятного аппетита.

Ее взгляд упал на пачку Stuyvesant.

— Я думала, ты не куришь.

— На всякий случай.

— Ну, ты прямо ко всему готов.

Хогарт открыл шампанское, и они принялись за сэндвичи. В перерыве Мадлен включила пультом стереосистему и поставила CD.

— Шаде, — заметил Хогарт.

Мадлен улыбнулась:

— А ты неплох. Мне особенно нравится ее Love Deluxe.

— Я думал, ты больше по Мэрилину Мэнсону.

Вместо ответа, она прибавила громкости. Хогарт наслаждался мягкими, эротичными фортепианными звуками и неповторимым голосом Шаде. Якобы под эти песни было зачато больше детей, чем под любые другие. На мгновение он снова вспомнил мотивы картин, которые стояли этажом ниже на мольбертах. Какой контраст с этой музыкой! Мадлен была не только многогранной, но и глубоко противоречивой женщиной, которую Хогарт никак не мог понять.

Вдруг она придвинулась ближе, неожиданно подняла юбку вверх по бедрам и села ему на колени.

— Ой! — хихикнула она, заметив, что пролила немного игристого.

Сжав бедра, подалась тазом вперед, так что юбка задралась еще выше. Хогарт задержал взгляд на ее белых бедрах.

— Тебе, похоже, не нравится, когда на тебя давят? — спросила она с игривой угрозой в голосе.

Вместо ответа, Хогарт нежно провел ладонями по ее ногам. Кожа была мягкой и теплой. Выше, на бедрах, он нащупал тугую полоску ее стрингов. Его пальцы скользнули под них.

— О-о… — Мадлен тихо усмехнулась. — Вижу, тебе это нравится. — Она прижалась лобком к выпуклости под его брюками.

Хогарт почувствовал, как кровь приливает к его члену, не перестающему пульсировать.

Она наклонилась к нему.

— Знаешь, как это делает самец богомола? — прошептала ему на ухо.

— Как? — Он попытался подняться, но Мадлен мягко удержала его.

— Медленно… очень медленно, — сказала она, не повышая голоса. — Если он будет слишком смелым или будет двигаться слишком быстро, самка съест его, потому что примет за добычу.

И снова эта коварная смесь эротики, похоти и смерти. Он невольно убрал руки с ее бедер.

— Что с тобой?

— Я…

Мадлен внезапно подалась вперед и поцеловала его. Его затылок ударился о стену, сверху что-то зашаталось, и один из фотоснимков упал на пол. Он машинально посмотрел в сторону.

Она отстранилась от него.

— Да что с тобой такое?

— Это… Линда? — указал он на фотографию. — Раньше у нее были

— Что?! — воскликнула Мадлен, слезая с него и отодвигаясь на расстояние вытянутой руки. — Ты просто мастер портить романтические вечера.

— Что я сделал не так?

— Что ты сделал не так?! — закричала она. — Я ставлю Шаде, а ты спрашиваешь меня об этой самодовольной корове? Да, раньше у нее были длинные волосы, — передразнила она его.

Хогарт почувствовал, как от ярости у него набухли сонные артерии.

— Да оставь ты это чертово фото валяться на полу. Оно тебе мешает?

Мадлен схватила бокал и выплеснула его содержимое на рамку. Не хватало, чтобы она еще и бокал швырнула следом.

— Успокойся, — пробормотал он.

— Мне успокоиться?

— Господи, это всего лишь фотография. Она ведь твоя сестра. Я думал…

— Ошибался! — Мадлен пристально посмотрела на него. — Ладно, вот что я тебе скажу! — Она натянула юбку на колени. — Все всегда крутится вокруг нее… даже сейчас.

— Нам не нужно снова говорить о Линде, — попытался Хогарт ее успокоить.

— Нет, все нормально! Она всегда в центре внимания. С самого рождения. Она появилась на свет перед самым Новым годом, за десять минут до полуночи — и стала гордостью всей семьи. А меня эти идиоты-врачи вытащили лишь через полчаса. Они даже не знали, что мать беременна двойней. С тех пор я живу в тени Линды, что бы ни делала. Все вертится только вокруг бедной Линды в ее инвалидном кресле.

Мадлен поставила бокал. Ее руки дрожали.

— Понимаешь? Я всего лишь вторая, — выплюнула она. — Я бросила учебу и даже ушла из издательства отца.

— Мне жаль, я хотел…

— Хочешь знать, почему у меня есть ее фотография? Она напоминает мне, чего можно добиться, если использовать чувства людей. Когда она еще рисовала, то продавала на одной выставке больше картин, чем я за целый год. Несмотря на это, она бросила карьеру художницы и теперь только преподает в академии, а мне приходится ехать сотни километров на поезде, чтобы провести курс живописи для дюжины чехов. И знаешь, почему так? — Не дожидаясь ответа, Мадлен продолжала: — Потому что калека сидит в инвалидной коляске. Ее все любят. Это делает ее особенной, перед ней открываются все двери. И она прекрасно умеет пользоваться симпатией людей.

Слова прозвучали как болезненная смесь ненависти и зависти.

Мадлен резко посмотрела на Хогарта.

— Я знаю, что ты тоже на нее запал. Не смотри на меня так! Думаешь, я не вижу этого по твоему взгляду, как ты пялишься на ее фотографию? Все на нее западают. Это не новость. Но тебе ее не трахнуть! — прошипела она. — Максимум ты можешь переспать со мной, представляя ее. Потому что с Линдой ты опоздал на несколько лет. У нее там все сухое и пустое, как старый пень. — Она уже говорила в каком-то безумном возбуждении, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Хогарт ничего не ответил. Он был ошеломлен, но одна деталь не ускользнула от него.

— Она не с рождения парализована? — спросил он.

Мадлен резко рассмеялась.

— Эта корова просто споткнулась и упала с лестницы — той самой, по которой ты поднялся сюда из мастерской. У нее сломан поясничный позвонок, нервы полностью перерезаны. Тут даже Святая Дева Мария не поможет.

Это был его шанс.

— Мой брат тоже в инвалидном кресле — автомобильная авария, — солгал Хогарт. — В какой больнице лежала Линда?

Сначала он подумал, что Мадлен вообще не услышала вопроса. Но вскоре она уставилась на него.

— Раньше она раз в несколько лет проводила по три-четыре недели в «Вайсер Хоф». Якобы там была хорошая физиотерапия.

— Тогда она наверняка знала Островского, — предположил Хогарт, хотя прежде никогда не слышал о «Вайсер Хоф».

Мадлен промолчала. Хогарт не заметил никакой реакции на ее лице. Она по-прежнему смотрела сквозь него в пустоту — будто теперь, когда она выпустила пар, внутри у нее ничего не осталось.

— Кто это? — наконец спросила она.

— Островский? — уточнил Хогарт. — Один из лучших нейрохирургов. Когда-то он буквально собрал моего брата по частям.

— С чего ты взял, что она знает именно его?

— Знала, — поправил он. — Он умер в выходные. В газетах писали о его жестоком убийстве.

— Никто не живет вечно. — Мадлен наполнила бокал и выпила залпом, будто пыталась смыть скверное настроение игристым. — Я всегда считала, что общество получает тех преступников, которых заслуживает. — В следующее мгновение ее отсутствующий взгляд снова прояснился. По лицу скользнула тень улыбки. — Мы наконец закрыли тему Линды Боман?

— Закрыли! За исключением одного вопроса.

Она вздохнула.

— Когда произошел с ней несчастный случай?

Мадлен пожала плечами:

— Без понятия. Линде тогда было чуть больше двадцати или около того.

Хогарт знал, что Линда была на год старше его, 1964 года рождения.

— В 1988-м? — предположил он.

Мадлен пристально посмотрела на него.

— Да, вполне возможно. Какого черта тебя это так интересует?!

По спине Хогарта пробежал холодок. Это ее документы убийца украл из Больницы императрицы Елизаветы.

— Так что с тобой? Хочешь меня трахнуть или нет? — спросила Мадлен так, будто между ними ничего не произошло.

— Уже поздно.

— Что? — Она посмотрела на него с недоверием. — У тебя секс бывает только по утрам?

Хогарт не мог и не хотел разбираться с перепадами настроения этой женщины, которые были похожи на американские горки. Хогарт встал и забрал свои вещи со стеклянного столика.

Оказавшись наконец снаружи, он прислонился к каменному колодцу и посмотрел в ночное небо. Гроза прошла. Несколько звезд мерцали на небосводе. Лунный свет отражался в лужах.

В мастерской все еще горели керосиновые лампы, а через ставни гостиной Мадлен пробивался свет. Больше всего на свете он хотел переспать с этой женщиной, но она была совершенно безумной. Пугающе безумной.

Хогарт вытащил из кармана штанов пачку «Стайвесант», разорвал целлофан. И закурил сигарету — первую за три месяца.

Глава 11

В семь часов утра над газонами Шёнбруннского парка стелился легкий туман. Асфальт и гравийные дорожки поблескивали после ночной грозы.

Хогарт завершил свою пробежку, маршрут которой проходил мимо дворца, зоопарка, старой купальни и казармы Марии Терезии. Свежий воздух прогнал его головную боль. Вообще-то из-за перекоса таза он должен был носить ортопедические стельки с 15-миллиметровой клиновидной вставкой, но они только усугубляли боль в бедре. Кроме того, он ненавидел врачей так же сильно, как и больницы. Благодаря бегу трусцой и последующим упражнениям на растяжку он держал проблемы с позвоночником под контролем и без стелек — при условии, что занимался регулярно.

Когда Хогарт свернул на Тиволигассе, от входа в его дом как раз отъехала полицейская машина. Он отсутствовал как нельзя

Приняв душ и переодевшись в удобные джинсы и поло, он достал из почтового ящика контракт от «Медеен энд Ллойд». Быстро пробежав глазами гонорар и пункты о дополнительных расходах, которые обсудил с Кольшмидом, подписал документ и отправил его по факсу обратно. Пора было наконец начинать расследование пожара в региональной кассе медицинского страхования. Но сначала он сварил себе чашку крепкого черного кофе и выпил ее на балконе. На первой полосе утренней газеты по-прежнему писали об убийстве доктора Абеля Островского, однако, похоже, ничего нового не появилось. Хогарт закурил сигарету и попытался читать статью, но мысли снова и снова возвращались к Мадлен Боман. Эта дьяволица умела не только писать картины, но и сводить мужчину с ума, полностью подчиняя его себе.

Когда Хогарт листал раздел культуры, в дверь позвонили. Это был Курт, который снова отменил свои утренние приемы. На нем была та же повседневная одежда, что и вчера. Хогарт уже догадывался, зачем он пришел. Татьяна рассказала отцу о визите в крипту Михаэльскирхе, и теперь тот хотел узнать, как все прошло в доме художницы. Они вышли на балкон, где Хогарт изложил основные детали.

Когда он закончил, Курт выглядел почти разочарованным. Он оперся на балюстраду и посмотрел на улицу.

— Ты действительно был у нее на мельнице и даже не переспал с ней?

— Не каждый так помешан на этом, как ты.

— Да, но ты был у нее дома. Брат, я начинаю всерьез за тебя беспокоиться.

Хогарт понимал, что веселое настроение Курта — всего лишь притворство. Он указал на фотографию на первой полосе сложенной газеты:

— Лучше беспокойся об убийце Островского.

Курт мгновенно посерьезнел.

— Я почти всю ночь не спал, — признался он. — Твои расследования и все такое… Это становится слишком опасно для меня. Может, нам стоит обратиться в полицию?

— Раньше ты бы действовал иначе, — подколол Хогарт.

— Раньше у меня не было ни семьи, ни репутации мануального терапевта, которые я мог бы потерять.

— Я все равно не смогу вечно заниматься этим расследованием. Сегодня у меня есть и другие дела, но дай нам еще час. — Хогарт закурил сигарету.

— Значит, ты теперь куришь на балконе? — удивился Курт.

— Со вчерашнего вечера.

— Подробности?

— Позже. Поедем в физиотерапевтический центр, где было снято видео, — предложил Хогарт. — Поговорим с этим доктором Дорнауэром и попробуем выяснить, что это за запись. — Ночью он еще раз пересмотрел видео, но так и не понял, что в нем такого, ради чего его стоило скрывать.

— А если и это нам ничего не даст?

— Тогда отдадим пленку Гареку — пусть он сам с ней разбирается.

Курт нахмурился — как всегда, когда напряженно размышлял. Вероятно, ему, как и Хогарту, не давали покоя слова примара о том, что тот не хотел передавать запись криминальной полиции.

— Один час! Потом мне нужно возвращаться в практику.

— Тогда не будем терять время.

Клиника Дорнауэра находилась на восточной окраине Вены, там, где Дунай покидал пределы города и начиналась пойма.

Окно в машине Хогарта было открыто, но он поспешно поднял стекло. Из-за высокой влажности пот лил с него, как из ведра. Любопытно, что Дунай почти пересох в эту изнуряюще жаркую весну. Вокруг небольших островков с ивами раскинулись широкие песчаные отмели. Между ними то и дело возникали водовороты и пороги, придавая реке мутно-бурый оттенок. Метровая защитная дамба теперь казалась совершенно ненужной.

У самого берега сквозь деревья уже виднелись башни реабилитационной клиники. Хогарт припарковал машину в зоне для посетителей между «ауди» и «мерседесом». Оттуда они прошли через парк, окружавший здание. Клиника была построена в старомодном больничном стиле. Сквозь листву просматривались серая кирпичная кладка и высокие окна с решетками. Именно так Хогарт и представлял себе идеальный гериатрический центр: куда ни глянь — арки, колонны и массивные балюстрады, давящие на психику. Он живо вообразил высокие помещения с запахом извести и бесконечно длинные коридоры. В этой дыре даже относительно здоровые люди начинали болеть.

— Ты говорил, это частная клиника?

Курт кивнул.

— Но я также сказал, что ни за что не отправил бы сюда ни одного своего пациента.

— Как Дорнауэр вообще заполучил это здание?

Курт рассказал, что раньше здесь была водолечебница, построенная в 1805 году архитектором Моро. По легенде, некий василиск отравил местный источник. Позже выяснилось, что речь шла о сернистых источниках, однако термальная вода по-прежнему носит название «Источник василиска». В этих стенах до сих пор сохранились старые паровые бани, где на протяжении десятилетий лечили артрит и ревматизм, болезни печени, желчного пузыря и почек, а также проблемы с суставами и позвоночником. Когда в 1971 году учреждение закрыли, доктор Дорнауэр выкупил территорию у города за бесценок и открыл здесь свою частную реабилитационную клинику. С тех пор он ничего в нее не вложил.

Чем ближе они подходили через парк к зданию, тем сильнее в воздухе пахло серой, словно где-то поблизости и правда бродил уродливый василиск. Открытый бассейн посреди леса был пуст. На облупившейся плитке валялись ветки и гниющие прошлогодние листья. Высеченный в мраморе логотип — стилизованные термы со змеем Эскулапа — наполовину зарос диким плющом.

Наконец они добрались до входа. Прямо перед лестницей стояло несколько автомобилей.

— Сюда можно подъехать на машине? — спросил Хогарт.

— Да, но сделав крюк с другой стороны, потому что…

— Тише! — Хогарт кивнул на «ауди» цвета черный металлик. — Машина Айхингера, — прошептал он.

Панорамный люк был открыт. Хогарт наклонил голову. Он услышал потрескивание раций.

У балюстрады стоял полицейский, который как раз бросил окурок через перила.

— Здесь что-то не так, — пришел к заключению Хогарт. — Айхингер приехал сюда, но это не его территория. За этот район отвечает криминальный отдел восточного округа.

— Пойдем спросим, что происходит, — предложил Курт.

— Как вчера? — Хогарт вспомнил, как в Больнице императрицы Елизаветы он выдал себя за следователя. — Плохая идея.

Они стояли за последним деревом в конце тропинки и наблюдали, как несколько полицейских вышли из здания и сели в машины.

— Что тогда произошло между тобой и Айхингером?

Хогарт промолчал.

— Ты говорил, что его в отделе многие не любят…

— Что я могу сказать… — вздохнул Хогарт. — Коллеги Айхингера берут деньги у владельцев борделей за информацию о запланированных рейдах или взламывают полицейский сейф в собственном участке, чтобы продать изъятое у преступников.

Курт с изумлением уставился на него.

— Ты издеваешься?

— А

— И почему об этом никто не знает?

Хогарт жестом попросил брата говорить тише.

— Никогда не слышал про круговую поруку? Злоупотребления внутри системы предпочитают игнорировать, ошибки замалчивают, коллег покрывают. Так это работает. А тот, кто не подчиняется групповому давлению, становится предателем среди своих.

— Как же дисциплинарная комиссия?

Хогарт тихо усмехнулся.

— Перед ней никто и слова не скажет. Иначе они раскопают еще больше, а кто знает, сколько людей в этом замешано.

Курт посмотрел на клинику.

— И как ты думаешь, что здесь происходит?

— Понятия не имею. Но сомневаюсь, что Айхингер замешан в какой-то мутной истории. У него свое представление о справедливости. Несколько лет назад он подал в суд на коллег, которые прикрывали владелицу ночного клуба, где творился беспредел. Но их не отстранили — просто перевели в другой отдел.

— Невероятно, — прошептал Курт.

Хогарт знал, что тогда самого Айхингера тоже перевели в качестве наказания, и с тех пор он был вынужден работать вместе с Гареком. На всякий случай взяли под прицел и жену Айхингера, которая работала в Федеральном вычислительном центре: уже три года она занималась лишь оформлением административных штрафов. По слухам, к этому решению приложил руку и государственный прокурор Хаузер. Обычно таких мер было достаточно для молодой семьи с двумя детьми. Начальник Айхингера считал, что сломил его. Но такой человек, как Айхингер, никогда не сдавался. Хогарт знал, что тот пока молчит, но это был лишь вопрос времени.

— Нам лучше уйти, — предложил Хогарт. Он уже развернулся, как вдруг позади хрустнула ветка.

В двух метрах от них стоял молодой полицейский в темно-синей форме. Ремешок кобуры был расстегнут, одна рука лежала на рукоятке табельного оружия, в другой он держал рулон желтой оградительной ленты.

— Какого черта вы здесь делаете?!

Хогарт взглянул на брата. Тот не смог вымолвить ни слова.

— Мы идем к доктору Дорнауэру, — наконец сказал Хогарт.

— Предъявите документы! — Не сводя с них глаз, полицейский положил рулон на землю и потянулся к рации. — Двое подозрительных лиц задержаны на северной стороне клиники. Требуется подкрепление.

Когда они передали полицейскому свои водительские удостоверения, тот бегло взглянул на документы.

— Вы работаете в клинике, доктор Хогарт?

Курт покачал головой.

Затрещала рация. Сотрудник передал их имена. Вскоре Хогарту показалось, что он слышит из трубки искаженный голос Айхингера — и звучал тот совсем не радостно.

Позади Хогарта захрустели ветки на земле. Подкрепление прибыло.

— Идите вперед! — приказал сотрудник.

Они прошли мимо дерева и направились к входу в клинику.

Вскоре они оказались лицом к лицу с Айхингером. Любой, кто хоть раз имел дело с этим следователем, знал, что он всегда держит в боковом отделении своей машины запасной галстук и флакон лосьона после бритья — на всякий случай. Тем удивительнее было, что на этот раз он выглядел не лучшим образом. Узел галстука съехал набок, рубашка частично выбилась из брюк, а сам он небрит. Неужели это влияние Гарека?

Прежде чем следователь успел что-либо сказать, Хогарт указал на служебные машины:

— Что здесь делают сотрудники криминального отдела западного округа? Наверняка они на ногах с раннего утра.

— Что ты здесь делаешь? — Айхингер снял латексные перчатки и сунул их в карман брюк.

— Мы гуляем.

— Ты меня за дурака держишь? — прохрипел Айхингер. — Либо ты имеешь отношение к этому делу… — Он кивнул в сторону входа в здание. — Либо ошиваешься здесь из-за пожара в кассе медицинского страхования.

Если бы это было так, подумал Хогарт.

— К какому делу? — спросил он.

Айхингер не ответил. Он щелкнул пальцами, и к нему тут же подбежали двое сотрудников.

— Это доктор Курт Хогарт.

Один из них положил Курту руку на плечо.

— Пройдемте с нами. — Они отвели его к нескольким машинам, стоявшим в стороне вне пределов слышимости.

Сердце Хогарта забилось быстрее.

— Что происходит? — возмутился он. — У вас уже есть его показания!

Айхингер шагнул ближе и ткнул Хогарта указательным пальцем в грудь. Давление у того резко подскочило. Он ненавидел такое обращение, но по взгляду Айхингера понял, что сейчас лучше промолчать.

— Вы оба по уши в дерьме, — прошептал Айхингер. — В отделе уже со вчерашнего дня пытаются с тобой связаться. Ты наводил справки в «Телекоме» о звонках Островского в ночь убийства. — Он наклонился еще ближе, почти вплотную. — Ты был у Эдди Зайдля, этого сумасшедшего архивариуса, в больнице и выдавал себя за полицейского — профессионально, даже в латексных перчатках. Ты вообще понимаешь, что вмешиваешься в ход следствия? Только за это тебе светит до года тюрьмы.

— Да ладно, я…

— Речь идет не о каком-то жалком пожаре в кассе медицинского страхования, а об убийстве, — перебил его Айхингер. — Это уголовное расследование, а ты — гражданский.

Хогарт посмотрел на брата. Тот стоял с пунцовым лицом, будто ему только что зачитали его права. В следующую секунду его грубо затолкали на заднее сиденье полицейской машины. Хогарт успел поймать взгляд Курта — тот смотрел на него с немой просьбой о помощи. Затем дверь захлопнулась.

— Куда вы его везете?

— На пикник. — Айхингер даже не обернулся, когда машина тронулась с места.

— Курт не имеет никакого отношения к убийству Островского.

— А Джек-потрошитель — к убийствам в Уайтчепеле. — Айхингер повел головой, так что шейные позвонки неприятно захрустели. Звук был совсем нездоровый. — Мы его проверили. Его номер действительно семь раз отображался в мобильном Островского и трижды — на определителе его стационарного телефона.

— Ну и что? Он знал Островского.

— Чушь собачья! Может, это он убил и Островского, и Дорнауэра.

У Хогарта пересохло во рту.

— Дорнауэра убили?

— Я что, по-испански говорю? Как ты думаешь, зачем мы здесь?

— Курт не имеет к этому никакого отношения. Это смешно!

— Чепуха! — рявкнул Айхингер. — Его отпечатки пальцев на дверной ручке Островского и на окнах в задней части виллы. Его следы — на клумбах Островского. Длина обуви и каблука, ширина подошвы, рисунок протектора совпадают с ботинками, в которых он был вчера. Соседи даже видели, как он в субботу крутился вокруг дома.

— Но убийство произошло в пятницу вечером.

— И какое у него алиби на ночь убийства?

— Он… — Хогарт замялся. — Тот, кто убил Островского, совершил и это преступление — иначе на месте работал бы не ты, а криминальный отдел восточного округа.

Айхингер зевнул в кулак.

— Неплохо сообразил, Шерлок.

— Но Курт не мог убить Дорнауэра. Вчера вы его допрашивали, потом он был у меня, затем

— А в пятницу вечером?

Хогарт замолчал, когда ему стало ясно, что Дорнауэр был убит в ту же ночь, что и Островский.

— Но он мой брат! Я…

— Каин и Авель тоже были братьями, — перебил его Айхингер. Он на мгновение задумался, затем положил в рот жвачку. — Хог, ты знаешь, что я не особенно тебя люблю, но все же дам тебе один хороший совет. И тебе стоит его принять. Твой брат замешан в этом деле, и, если ты будешь его покрывать, он утянет тебя за собой. Подумай сам: он прилип к тебе как репей. Ты хоть раз задумывался, что он тебя использует? Если тебе что-то известно — выкладывай!

Хогарт глубоко вздохнул.

— Островский звонил Курту незадолго до своей смерти.

— Мы это знаем.

— Вы еще не все знаете… — Хогарт рассказал о сообщении на автоответчике, о видеокассете, которую Курт должен был обязательно найти, как он ее обнаружил и что на ней оказалось.

Глаза Айхингера на мгновение расширились.

— Ты совсем с ума сошел? Ты был на месте преступления и утаил вещественные доказательства! Теперь ты сам под подозрением в убийстве.

— Черт, прекрати! Ты же меня знаешь.

— Именно поэтому! Кто на той записи?

— Некая профессор Линда Боман, — ответил Хогарт. — Она знала Дорнауэра. Видео было снято в этой клинике. После несчастного случая в 1988 году она парализована. Документы того же года были украдены из архива Больницы императрицы Елизаветы.

— Это ты с помощью Зайдля раскопал? Неплохо, — заметил Айхингер. — А какое отношение она имеет к Островскому?

— Никакого. Она его даже не знает, по крайней мере, так утверждает.

— Только не говори, что ты был у нее.

Хогарт не ответил.

— Черт возьми! — Айхингер отвернулся.

— Послушай, — сказал Хогарт. — Вопрос ведь в следующем: что связывает бывшего примара Больницы императрицы Елизаветы и терапевта физиотерапевтического центра? А ответ таков: у Островского была видеозапись, на которой Дорнауэр запечатлен с Линдой Боман. Связь восходит к 1988 году. — Хогарт кивнул в сторону здания. — Вероятно, и отсюда были украдены документы за тот же год.

— Умный мальчик. Наши люди сейчас как раз обыскивают архив. — Айхингер сверкнул взглядом на Хогарта. — С этого момента держись подальше от расследования. Если я сейчас тебя отпущу, а служба внутренней безопасности узнает, что ты сделал, они возьмут меня за яйца.

Хогарт промолчал, хотя понимал, что возьмут за яйца — это еще мягко сказано. После подобного у службы внутренней безопасности появился бы рычаг, чтобы окончательно уничтожить Айхингера, — и многие в министерстве внутренних дел не упустили бы такой шанс.

— Я хочу увидеть это видео. А пока этого не произойдет, твой брат останется в участке!

— Вашим людям лучше заняться Линдой Боман и проверить ее связь с Островским и Дорнауэром.

— Займемся, но сначала допросим твоего брата. Принеси мне видео!

— О’кей. — Хогарт развернулся, чтобы отправиться назад тем же путем, но криминалисты уже оцепили парк желтой лентой.

— Чтобы выйти к парковке для посетителей, тебе придется пойти по этой дороге. — Айхингер указал в другую сторону.

Хогарт двинулся вперед, но вдруг резко остановился.

— Как зовут жену прокурора Хаузера?

Айхингер уставился на Хогарта, словно сомневаясь в его рассудке.

— Кажется, Анна или как-то так, а что?

— Я недавно видел ее фотографию, — сказал он. Не добавив больше ни слова, Хогарт покинул территорию по гравийной дорожке.

— Хаузер — мерзавец! — крикнул ему вслед Айхингер. — Он тебе не поможет, он берет взятки у куда более серьезных типов, чем ты!

Полицейские у балюстрады прервали разговор и обернулись к Айхингеру. Гарек не стал бы так громко трепаться об этом, но Айхингер никогда не стеснялся в выражениях, когда нужно было кого-то задеть.

— Дело не в этом! — крикнул в ответ Хогарт.

Уходя от здания, он почувствовал, как у него сводит желудок. По какой-то причине Островский не хотел передавать видео в криминальную полицию. Хогарт не имел ни малейшего представления, что произойдет с кассетой, если он принесет ее в участок. Она могла просто исчезнуть, потому что кто-то точно знал, что на ней записано и кому это навредит. А если распоряжение придет сверху, у Айхингера будут связаны руки. Прежде чем передавать видео, Хогарту нужно было хотя бы сделать копию.

При мысли о том, что случилось с Куртом, ему стало еще хуже. Улики говорили против него, и за сорок восемь часов предварительного заключения его допросят так, что он забудет, какой сегодня день. Хогарт лишь надеялся, что Курт наконец назовет имя своей пациентки, которая могла бы подтвердить его алиби. А пока ему нужно было каким-то образом выяснить, что произошло в пятницу вечером.

Хогарт набрал номер Габи на своем мобильном. Ему был нужен список всех телефонных звонков, которые доктор Дорнауэр совершил из своего кабинета в пятницу.

— Привет, Габи, — сказал он, когда та ответила. — Я знаю, что все еще должен тебе и твоему мужу ужин в отеле Marriott, но…

— Забудь про ужин! — резко выпалила она в трубку. — Здесь была криминальная полиция и расспрашивала меня о тебе. Каким-то образом они выяснили, что я фильтровала базу данных по телефонным соединениям Островского. Я больше ничего не могу тебе сказать. — Не говоря ни слова, она повесила трубку.

Ошеломленный, Хогарт уставился на экран телефона. Затем он посмотрел сквозь деревья в сторону клиники. На территории сновало слишком много полицейских. Никакой возможности подобраться ближе и что-либо разузнать. И тут он заметил обветшалый указатель в нескольких метрах впереди, на гравийной дорожке. Деревянные стрелки с надписями указывали в разные стороны: лесной бассейн, спа-парк, фитнес-тропа, термы, бассейны, административные здания, архив, парковка для посетителей.

Одна из узких лесных троп вела к архиву. Было бы безумием хотя бы не попытаться что-нибудь там узнать. Хогарт огляделся, затем перешагнул через желтую оградительную ленту.

Глава 12

Архив оказался пристройкой к задней части клиники. Двухэтажное здание с плоской крышей и наружной лестницей выступало в сторону леса. Сквозь деревья поблескивал Дунай. По реке вверх по течению медленно шел баркас. Теперь Хогарт заметил, что территория клиники расположена на узком мысе, заостренный конец которого с обеих сторон омывался водами Дуная. Так близко к берегу реки, здесь наверняка часто случались наводнения. След грязи на стене здания показывал, что однажды вода поднималась здесь почти на метр.

С обратной стороны архива Хогарт обнаружил несколько больших переполненных металлических контейнеров для бумаги, крышки которых уже не закрывались. Через приоткрытые подвальные окна доносились звуки открывающихся и закрывающихся картотечных шкафов и шорох бумаги. Он простоял несколько минут у наружной лестницы,

— Как только закончите с этим, переходите к следующему архиву. Если не хватает хотя бы одного листа бумаги — я хочу об этом знать!

Хогарт практически видел Гарека перед собой — со щетиной и зачесанными назад мокрыми волосами. Если уж у Айхингера рубашка небрежно выбивалась из брюк, можно было не сомневаться, что Гарек выглядел еще хуже.

Бывшая жена следователя однажды явилась в участок и громогласно объявила, что Гарек — тупой пролетарий, который даже не знает разницы между беженцем и соискателем убежища. Затем она сбежала с политологом — это было много лет назад, — и с тех пор Гарек читал «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Гарек снова женился — на полячке, которая раньше зарабатывала проституцией. В этих отношениях не к чему было придраться. Долорес была на десять лет моложе Гарека и после свадьбы подрабатывала в клининговой компании. Гарек был счастливее, чем прежде, хотя так и не продвинулся дальше первого тома Солженицына. Хогарт вообще сомневался, что книга лауреата Нобелевской премии по литературе делает человека умнее. Но у каждого был свой способ пережить прошлые отношения — он сам, например, пил только пепси вместо кока-колы.

Пока Хогарт прижимался к стене, он слышал, как Гарек отдает приказы. Затем дверь захлопнулась. Полицейские пробормотали несколько неразборчивых слов, и еще около минуты ничего не происходило, пока вдруг на верхней площадке наружной лестницы не открылась дверь. Сердце Хогарта забилось быстрее. У него не оставалось времени, чтобы скрыться, поэтому он решил действовать напролом. Он схватился за перила, быстро поднялся по ступеням и сделал вид, будто собирался войти в здание.

Но, к его удивлению, на площадке стоял вовсе не Гарек, а женщина лет пятидесяти — в очках с толстой роговой оправой, с черным каре и в сером брючном костюме. Она спустилась на несколько ступеней, заметила Хогарта и остановилась.

По ее походке он понял, что у нее протез ноги. При каждом шаге ее правая нога делала резкое щелкающее движение, а бедро подавалось вперед. Поскольку в оперативном отделе криминальной полиции не было следователей с протезами, она могла быть только сотрудницей клиники, потому что пациенты точно не имели доступа в архив. Он быстро поднялся к ней по ступеням и представился как Петер Хогарт.

— Я работаю страховым следователем и экспертом по…

— Вы из страховой компании?

— Из страховой? — Хогарт на мгновение растерянно посмотрел на нее, но быстро добавил: — Мы сегодня утром узнали о смерти доктора Дорнауэра. Мы работаем оперативно. Речь идет о его полисе страхования жизни.

По-видимому, он слишком долго колебался, потому что женщина недоверчиво оглядела его.

— Могу я взглянуть на ваше удостоверение?

— Конечно.

Он раскрыл бумажник и показал ей свое удостоверение частного детектива от Австрийской ассоциации детективов.

Похоже, она не поверила его истории, хотя это удостоверение вместе с водительскими правами и паспортом было единственным настоящим документом, которым он располагал.

Она посмотрела на него с подозрением:

— Инспектор предупреждал меня о журналистах, которые могут попытаться проникнуть в клинику.

— Я знаком с вашим инспектором. Гарек прав: осторожность никогда не бывает лишней.

Она кивнула на кожаную обложку:

— Я никогда раньше не видела такого удостоверения.

— Австрийская ассоциация детективов. — Улыбаясь, он вытащил из другого отделения бумажника дополнительную визитку, где значился сотрудником страховой компании Interunfall.

Женщина лишь мельком взглянула на эмблему.

— Насколько я знаю, страховки доктора Дорнауэра оформлены в Grazer Wechselseitige.

Черт! Хогарт кивнул.

— Страхование гражданской ответственности, от несчастных случаев и инвалидности — да, там, — поправил он ее. — Но полис страхования жизни он оформил в Interunfall, — улыбнулся Хогарт. — У них просто лучше условия, Grazer не может с ними конкурировать. — Он достал еще одну визитку, где был указан как сотрудник Grazer Wechselseitige. — Я работаю на обе компании. Мне нужно разобраться в обстоятельствах смерти. На ресепшен сказали, что я найду вас здесь. У вас есть несколько минут?

Она все еще смотрела на него с недоверием, но наконец открыла дверь:

— Пойдемте в мой кабинет.

Как выяснилось, даму звали Кармен Шолль, и она была личным секретарем доктора Дорнауэра. Кабинет, в который она провела Хогарта, находился прямо над архивом. Пока она включала кофемашину и готовила две чашки эспрессо, Хогарт устроился на гостевом диване и посмотрел в окно на Дунай. Солнечные лучи отражались в волнах, мерцавших между деревьями. Кармен Шолль осталась за своим рабочим столом. Хогарт помешивал кофе — черный, без сахара — и рассказывал что-то о страховых премиях, приближающемся конце квартала, страховой сумме и выгодоприобретателе по полису страхования жизни. Однако всю эту болтовню, которой он хотел разрядить обстановку, можно было и опустить, потому что Кармен Шолль слушала его вполуха.

Лишь когда он упомянул, что полисы страхования от несчастных случаев и по инвалидности теряют силу в связи с убийством доктора Дорнауэра, ее щеки слегка порозовели. Хогарт почувствовал, что за этой реакцией скрывается нечто большее, чем просто отношение секретарши к своему начальнику. Когда он начал расспрашивать ее о докторе Дорнауэре, она сначала говорила неохотно, но затем все более свободно. Она знала, что в пятницу днем доктор еще работал в офисе, поскольку собирался просмотреть определенный протокол перевода пациента за 1988 год в архиве. После того как Кармен Шолль закрыла программу еженедельного журнала и выключила компьютер, она покинула кабинет около четырех часов дня и поехала домой.

Когда в понедельник утром она вошла в клинику, автомобиль доктора Дорнауэра уже стоял на парковке. В его кабинете работал компьютер, на столе лежал мобильный телефон, рядом со стулом стоял портфель, но самого врача нигде не было. Ни портье, ни терапевты, которые пришли утром подготовить ванны для первых пациентов, не видели, как он вошел в клинику. Лишь когда криминальная полиция позвонила, чтобы справиться о докторе Дорнауэре, Кармен Шолль насторожилась. Она узнала, что его жена в воскресенье подала заявление о пропаже человека, поскольку он не вернулся домой в выходные. Однако, когда полиция услышала, что автомобиль Дорнауэра стоит на территории реабилитационного центра, а его личные вещи находятся в кабинете, дело было закрыто для следователей, поскольку они решили, что доктор просто не захотел возвращаться к жене. Вопреки ожиданиям Хогарта, Кармен Шолль не стала звонить жене Дорнауэра, чтобы прояснить ситуацию, а снова связалась с полицией. Но ни один из сотрудников не хотел предпринимать дальнейших действий. Все изменилось, когда сегодня утром вахтер обнаружил в отдаленном подвальном крыле, где находились старые купальни, тело

— Кроме вахтера, в подвал почти никто не спускается, — рассказала Кармен. — Внизу остались только бывшие раздевалки и большие цинковые ванны 1850 года для теплых и серных ванн. Даже сегодня там все еще ужасно пахнет серой и торфом. В одной из этих ванн доктор Дорнауэр лежал лицом вниз, его тело было ужасно изуродовано… больше я ничего не знаю. — Ее нижняя губа дрожала.

Хотя Хогарт запоминал каждую деталь, на которую она указывала, он все равно делал заметки в блокноте. Он знал, что, если не записывал, это сбивало собеседников с толку. Затем Кармен Шолль рассказала ему о круге общения доктора Дорнауэра, о его увлечениях теннисом и гольфом, упомянула его исключительную пунктуальность и то, что за всю свою врачебную карьеру он не нажил ни одного врага.

— Здесь часто снимали видео? — уточнил Хогарт.

— Иногда — чтобы задокументировать прогресс отдельных пациентов, но я точно не знаю. — Она смущенно опустила взгляд. — Я работаю у доктора всего два года.

То, как она подчеркивала должность Дорнауэра, раздражало его. Очевидно, там оставалась еще какая-то тайна. Хогарт дал ей немного времени, а затем спросил, откуда она знает врача.

— Я познакомилась с доктором на медицинском конгрессе. Тогда я работала ивент-менеджером.

— У вас были отношения с доктором Дорнауэром?

Кармен Шолль даже не моргнула. Молча уставилась на кофейную чашку, к которой до этого не притронулась. Наконец отодвинула посуду и положила руки на стол.

— Нет смысла это скрывать. Вы все равно узнаете, не так ли? — Она коротко взглянула на него. — Мы стали парой, и он нанял меня своей секретаршей. Поначалу мы общались только в рабочее время, никогда по выходным, потому что его жена…

— Не должна была догадаться о вашем романе, — закончил за нее Хогарт. Он хорошо знал подобные истории, и все равно они каждый раз причиняли ему боль.

— Так и было. — Ее напряженные плечи опустились.

Он увидел ее облегчение, когда это наконец было сказано.

Их взгляды встретились.

— Вы ведь тоже страдали от любви, не так ли? — спросила она.

А кто не страдал? Возможно, она увидела в нем родственную душу. Теперь ему стала ясна еще одна причина ее внезапной разговорчивости. Она опасалась, что Дорнауэр назначил ее выгодоприобретателем по своему страховому полису и что из-за выплаты может всплыть их связь. Прежде чем он успел что-либо сказать, дверь открылась. Однако посетитель остался стоять в дверном проеме, поэтому Хогарт не мог его видеть, так как сам сидел за открытой дверью на диване.

— Мы закончили с архивом в подвале, — раздался голос Гарека. — Вы можете снова закрыть помещения.

Пульс Хогарта участился. Он невольно взглянул в сторону окна, но в отражении стекла ничего не было видно. Если Кармен Шолль ничего не скажет, Гарек не заметит, что кто-то сидит на диване за дверью.

— Спасибо, я закрою позже, — ответила Шолль. — Хотите чашку кофе, мы…

— Спасибо, мои люди еще осматривают архив на первом этаже. У вас есть ключ?

— Помещения открыты.

— Спасибо. — Дверь снова закрылась.

Хогарт тихо выдохнул задержанный воздух. Он надеялся, что Шолль не заметила его напряжения.

— Вы сказали, что доктор Дорнауэр в ночь убийства хотел посмотреть определенный протокол.

Она кивнула.

— Протокол перевода пациента. Но я не знаю, какого.

— Что в нем указано?

Кармен Шолль скорчила гримасу.

— Только подпись врача, который направляет пациента на терапию в нашу клинику.

Хогарт услышал шаги в коридоре. Очевидно, группа криминалистов поднималась из подвала на первый этаж, где собиралась заняться следующим архивом.

— Как выглядит такой протокол?

— Их сотни лежат за зданием в контейнерах для бумаги.

— В мусоре? — спросил Хогарт.

— Уже полгода две практикантки занимаются тем, что переводят все протоколы клиники на микрофиши. Они разбирают материалы в хронологическом порядке с момента основания клиники. Сейчас они дошли до 1988 года. В контейнерах лежат протоколы за 1987-й, которые уже отсканированы. На следующей неделе их заберут и отправят на утилизацию.

Хогарт вспомнил несчастный случай Линды Боман в 1988 году.

— Полиция уже выяснила, было ли что-то украдено?

Она пожала плечами:

— Это не так просто сказать. Архив не был взломан, но ключ доктора Дорнауэра торчал в замке. Согласно последовательной нумерации дел, не хватает одного протокола перевода за 1988 год. Но мы еще не знаем, какого именно документа. Чтобы это выяснить, криминалистам придется сравнить оставшиеся оригиналы с микрофишами. К сожалению, все перепутано… Студентки наделали ошибок. Поиск может занять несколько дней.

Хогарт уже догадывался, о каком протоколе идет речь.

— А если отсутствующий документ еще не был отсканирован?

— Тогда поиск окажется напрасным.

Хогарт не завидовал работе полицейских.

— Могу я задать вам личный вопрос?

— Если это необходимо.

— Вы знаете пациентку по имени Линда Боман? Парализована, около сорока лет, длинные каштановые волосы.

Она задумалась.

— Нет.

— Можно выяснить, была ли она здесь и когда?

— Да, в архиве. Спросите у следователей.

— Она уже около двадцати лет в инвалидной коляске. У кого она могла проходить лечение?

— Боже мой. — Кармен Шолль вопросительно посмотрела на него. — В клинике сейчас три физиотерапевта, но ни один из них не работает здесь дольше года. Большинство — молодые, проходят у нас обучение и потом уходят в другие места. Физиотерапевты — это кочевой народ… и посмотрите вокруг, сюда никогда не вкладывали средства. Здесь никто долго не остается.

Хогарт поднялся.

— Спасибо.

— Еще кое-что… — Она нервно сцепила руки, явно подбирая слова. — Я знаю, почему вы на самом деле здесь. Вы не работаете в страховой компании.

Хогарт хотел что-то сказать, но Кармен Шолль оборвала его жестом руки:

— Не утруждайтесь. Вы бы видели свое лицо, когда в дверь вошел инспектор. Я знаю, чего вы от меня хотите. — Она коротко взглянула на него. — Поймите меня правильно, дело не в деньгах по страховке жизни, они мне не нужны. Мне важно только, чтобы его семья ничего не узнала об этих отношениях.

Она поднялась и обошла стол. При каждом шаге бедро и протез ноги сгибались с характерным щелчком.

— Меня в жизни так часто унижали. Харальд Дорнауэр был первым мужчиной, который заставил меня почувствовать себя полноценной женщиной. Мне было бы неловко за него, если бы его жена узнала, что у него были отношения с… — Кармен на мгновение замолчала. — Если вы расскажете ей, это превратится в некрасивую грязную склоку.

— Вы думаете, жена доктора Дорнауэра наняла меня как частного детектива?

— Разве не так? — Это был не вопрос, а утверждение.

— Я здесь по другой причине, и она никак с вами не связана. Но могу вас успокоить: если доктор Дорнауэр действительно указал вас как

Ее нижняя губа снова задрожала.

— Не волнуйтесь. Его жена ничего об этом не узнает.

Когда Хогарт вышел из здания, он не встретил ни следователей, ни криминалистов. Из комнат до него доносились лишь звуки выдвигаемых ящиков и лязг картотечных шкафов. Он быстро спустился по наружной лестнице. Оказавшись внизу, подошел к контейнерам для бумаги и открыл один из них. Оттуда высыпались десятки листов — расписание приемов, протоколы терапии, врачебные заключения. Он опустился на колени и перелистывал бумаги до тех пор, пока не нашел протокол перевода пациента. Как и сказала Кармен Шолль, в нем не было ничего примечательного — только имя пациента, лечащего врача и врача, оформившего направление.

Услышав шаги за углом здания, Хогарт быстро сложил лист и спрятал его в карман. Как только он поднялся и обернулся, то столкнулся лицом к лицу с Гареком.

— У тебя хватает наглости сюда явиться! — Гарек действительно выглядел так, будто несколько дней ночевал в мусорном контейнере.

— Оставь свои нравоучения, — ответил Хогарт. — Айхингер только что приказал арестовать моего брата, а я направляюсь к своей машине. — Он хотел пройти мимо Гарека.

— Тебе здесь не пройти, участок оцеплен. Давай лучше по гравийной дорожке и обойди снаружи… Черт, да ты издеваешься надо мной? — Внезапно тон Гарека изменился. — Что ты здесь ищешь?

— Дорнауэра тоже пытали? — прямо спросил Хогарт.

— Почему тоже?

— Мне нужны материалы по этому делу, — признался Хогарт.

— Ты с ума сошел? Не здесь! — прошипел Гарек и схватил Хогарта за руку, увлекая его по тропинке к гравийной дорожке.

— Мой брат в беде, но он не имеет отношения к убийствам, — сказал Хогарт, когда они отошли достаточно далеко от архива, чтобы их никто не мог услышать. — Мне нужны фотографии с места преступления, показания свидетелей и заключение судмедэксперта.

— Я больше не могу этого делать. Айхингер следит за всем, как цепной пес.

— Он не твой начальник.

— Но он уже вывел на чистую воду людей, которые стояли выше меня. А я тут всего лишь мелкая сошка. Думаешь, со мной будут церемониться?

— Слушай, мне нужна копия дела Дорнауэра.

— Нет.

Гареку уже много лет приходилось платить не только алименты на сына, но и содержать бывшую жену. Все, кто ее знал, понимали, что она обдирает его как липку.

— Триста евро, — предложил Хогарт.

— Черт, — прошипел Гарек. — У тебя есть столько с собой?

Они пошли дальше по дорожке, пока не достигли указателя с деревянными стрелками.

Хогарт достал из бумажника двести евро.

— Остальное получишь, как только я увижу документы. Когда я могу на это рассчитывать?

— Тело Дорнауэра уже в патологии — точнее, то, что от него осталось. Бартольди сейчас как раз им занимается. Примерно через пять часов дело будет у меня на столе. — Гарек спрятал деньги в карман.

Дальше все должно было развиваться по привычному сценарию. Дело несколько минут будет лежать открытым на столе у Гарека, пока он пойдет за кофе к автомату. Бумаги на короткое время исчезнут. А к тому моменту, когда Гарек вернется, уже какой-нибудь осведомленный коллега, не имеющий отношения к делу, сделает с них копию — либо Гомес, либо Кослик, в зависимости от того, кто будет на дежурстве. Как обычно, вечером кто-нибудь принесет Хогарту в квартиру коричневый конверт — и тогда он увидит первые фотографии тела Дорнауэра.

Глава 13

Во время поездки домой Хогарт пытался дозвониться до брата. Но после шестого гудка включилась голосовая почта. Сообщение он оставлять не стал. Наверняка полицейские изъяли у Курта телефон. Скорее всего, его уже допрашивали с пристрастием. Оставалось лишь ждать, когда позвонит мать или жена Курта, Сабина, и устроят ему настоящий ад за то, что он втянул брата в эту историю. Затем он связался с юридической конторой доктора Флизеншуха — давнего знакомого адвоката, с которым ему не раз приходилось работать. Флизеншух даже однажды защищал его в суде, когда Айхингер притащил Хогарта на процесс из-за какой-то глупой истории, случившейся много лет назад. На этот раз Хогарт попросил мужчину с устрашающим низким голосом, неухоженной густой бородой и крепким телосложением медведя позаботиться о его брате.

Единственное, что оставалось сейчас Хогарту, — это сделать копию видеозаписи и отнести оригинал в участок Айхингера. Пока он не получит от Гарека материалы с места преступления, нужно было придумать, что сказать сотрудникам «Медеен энд Ллойд» по поводу пожара. Поднимаясь по лестнице к своей квартире, он размышлял, нельзя ли как-нибудь изящно выкрутиться из дела с кассой медицинского страхования, не потеряв лица. И зачем только он подписал договор этим утром и отправил его по факсу? Теперь ему срочно нужны были результаты — время стремительно утекало. Он не мог вечно водить за нос Кольшмида, да и фрау Доменик давно следовало позвонить — она ждала его отчета.

Добравшись до последнего этажа, Хогарт заметил на полу щепки. А затем увидел искореженную раму своей двери. Она была приоткрыта, металлические пластины замка полностью погнуты.

Он недоверчиво уставился на табличку под звонком. Это была его квартира. Когда он медленно толкнул дверь носком ботинка, на пол посыпались щепки. Замок был взломан явно с помощью монтировки. По размеру следов Хогарт понял, что речь шла о крупном инструменте. Профессионал действовал бы иначе. Он знал бы, где расположены пять ригелей замка. Но этот тип тыкал монтировкой куда попало, пока дверь не поддалась и не раскололась. Древесина была продавлена от верхнего края рамы до самого пола.

С бешено колотящимся сердцем Хогарт вошел в квартиру. Тяжелая монтировка все еще стояла, прислоненная к стене. Какой дилетант оставляет после себя такие улики? Сначала он подумал о подростках из ночного клуба в подвале — те иногда ради забавы взламывали квартиры, устраивали там вечеринки и громили все подряд. Но мебель не была повреждена. Он прошел через прихожую и заглянул в каждую комнату. На кухне все ящики были выдвинуты, шкафы распахнуты, а хранившиеся внутри салфетки и скатерти разбросаны по всей кухне. Взломщик явно что-то искал. Но почему именно на кухне?

Обувь из комода валялась в прихожей, брюки и куртки в шкафу были сдвинуты в сторону, словно кто-то искал сейф у задней стенки.

Он бросил взгляд в спальню. Там тоже царил полный хаос. Кровать не на месте, дверцы шкафа и ящики тумбочки открыты. Его носки и боксеры валялись на постели. Комнаты выглядели так, словно по

Инстинктивно он снова посмотрел на потрескивающий телевизор. Адаптер лежал перед видеомагнитофоном с открытым отсеком. Фильм Островского исчез! Пультом он наконец выключил телевизор. Экран погас. В стекле отразилась гостиная. Он увидел себя посреди разгромленной комнаты — кривое, искаженное отражение. А за его спиной, в дверном проеме, ведущем в столовую, неподвижно стояла вторая фигура.

Хогарт резко обернулся, и фигура исчезла из дверного проема. В то же время из столовой и спальни донеслись звуки спотыкающихся шагов. Грабитель все еще был в квартире! Вот почему монтировка лежала у стены.

Инстинктивно он потянулся под пиджак — туда, где раньше носил плечевую кобуру. Но оружие осталось в бардачке машины. Его пульс участился. Он должен поймать этого типа. Тогда оба убийства будут раскрыты.

Хогарт пробежал через гостиную и распахнул вторую дверь, ведущую в коридор. Комнаты в квартире были расположены по кругу, поэтому он снова оказался в начале прихожей, рядом с входной дверью. Он хотел схватить монтировку, которая была прислонена к стене, но та исчезла. В этот момент из столовой донесся шум. По какой-то причине грабитель не сбежал, а лишь взял монтировку.

Железо с грохотом обрушивалось на стол и стулья. Дерево и стекло разлетались в разные стороны. Грабитель крушил все вокруг, словно берсерк.

— Нервы сдали?! — крикнул ему Хогарт из коридора, но ответа не последовало.

Осторожно он закрыл за собой входную дверь. Было только два пути к выходу: через гостиную или через коридор. Пока он стоял здесь, никто не мог проскользнуть мимо. Он достал телефон и набрал номер полиции.

Вдруг он услышал, как в спальне распахнулось окно. Сквозняк с силой ударил створку о стену, разбив стекло. В двух метрах под окном находилась платформа пожарной лестницы — ржавая решетка, с которой можно было спуститься на улицу.

— Черт! — Хогарт выронил телефон и побежал.

Он бросился в спальню к открытому окну. Но прежде чем успел перегнуться через подоконник, чтобы посмотреть, куда забрался грабитель, его по затылку ударили тяжелым предметом.

Оглушенный, он рухнул на пол. Однако инстинктивно перевернулся на спину и вскинул руки, скрестив их перед лицом. Следующий удар пришелся по предплечьям. От монтировки наверняка останутся страшные ушибы и синяки. Хогарт попытался подняться, но удары становились все сильнее. Он отодвинулся и сжался в углу, как ребенок в позе эмбриона, прикрывая голову руками.

В следующее мгновение ему на голову накинули простыню. Удар ногой пришелся в живот. Пока его избивали, он сумел подняться. На мгновение удары стихли. Не тратя времени на то, чтобы сорвать с себя простыню, он рванулся вперед, туда, где предполагал нападавшего, врезался ему головой в ребра и теснил назад, пока тот не ударился о шкаф. Зеркало разлетелось на осколки. Хогарт не успел поднять руки, чтобы защитить лицо. В этот момент колено противника ударило его в подбородок. Он пошатнулся, ударился затылком о подоконник и рухнул на пол.

Перед глазами у него потемнело.

* * *

Хогарт не знал, что было раньше — головная боль или удары по лицу. Он почувствовал, как его трясут за плечо. В следующее мгновение по затылку потекла холодная вода.

Он открыл один глаз, и даже это движение отозвалось пронзительной болью в голове. Перед ним маячили размытые очертания чьей-то головы. Постепенно линии сложились в лицо. Он узнал плоский нос Гомеса и подбородок с черной бородкой. В ту же секунду он подумал о взломщике. Однако не мог вспомнить, видел ли его лицо.

— Который час? — прохрипел Хогарт.

— Твою дверь взломали, квартиру разгромили, лицо у тебя как раздавленный помидор, а тебя волнует, который час?

Хогарт все еще сидел в спальне, прислонившись к стене под окном. Он с трудом поднялся. Резкая боль пронзила голову.

— Который час?

Гомес протянул ему телефон. Экран был треснут.

— Лежал возле твоей двери. Тебе скорую вызвать?

Хогарт, щурясь, посмотрел на дисплей. Было чуть больше шести вечера. Голова болела так, будто он нырнул вниз головой в пустой бассейн. Он нащупал затылок — волосы слиплись от засохшей крови. Предплечья переливались сине-красными пятнами. Похоже, и ребро треснуло.

— Все нормально. Есть вода?

Гомес быстро сходил на кухню и вернулся со стаканом, после чего сел на кровать.

— Ну так что? Скорая, полиция, заявление?

— Я сам разберусь. Документы принес?

Гомес положил ему на колени толстую папку.

— Ты мне должен сотню. В следующий раз тебе придется заплатить больше — я десять минут копировал.

— Гарек ничего тебе не дал?

— Нет, чувак. Сказал, сотню я получу от тебя. Давай быстрее, у меня времени нет. Или думаешь, я пришел сюда, чтобы помочь тебе убраться?

Гарек был тем еще жмотом. Но, судя по внушительной стопке бумаг, материалы по делу Дорнауэра были собраны полностью.

Хогарт отдал деньги, и Гомес ушел.

Сначала он сунул голову под струю холодной воды в ванне. Адская головная боль и боль в животе не отпускали. Он проглотил две таблетки болеутоляющего, — с сотрясением он все равно ничего не мог поделать. Затем позвонил домоуправу, который пообещал найти столяра, чтобы починить дверь. Хогарт закурил сигарету, но после первой затяжки его замутило, и он сразу ее затушил. Он разложил на кровати материалы по делу Дорнауэра. Рассматривая фотографии с места преступления, он набрал номер Айхингера.

— В мою квартиру

— Что украли?

— Видеозапись, о которой я тебе рассказывал.

Айхингер на мгновение замолчал.

— Я отправлю к тебе группу криминалистов.

— Вы нашли на месте преступления Островского чужие отпечатки? — спросил Хогарт.

— Только твоего брата!

Хогарт подумал о том, что отпечатки пальцев Курта были повсюду в его квартире.

— Можешь не утруждаться. Здесь вы ничего не найдете.

— Возможно, это твой брат избавился от записи, — предположил Айхингер.

— Чушь! Мы вместе вышли из квартиры сегодня утром, а потом вы забрали его в участок.

— Значит, он поручил это сообщнику, — не унимался Айхингер.

— Ты сам-то понимаешь, как нелепо это звучит?

— Нелепо? — вспыхнул Айхингер. — У него нет алиби на вечер пятницы, на время обоих убийств. Прокурор ходатайствовал об аресте, и судья только что его санкционировал. Твой брат молчит. И, что любопытно, у него уже есть адвокат. Знаешь, на что это похоже?

Черт возьми, он знал! Но он также знал и другое: в ту ночь Курт был у женщины. Но этот идиот предпочтет сидеть под стражей, чем поставить под угрозу свой брак.

— Вы идете по ложному следу, — сказал Хогарт. — Вам нужно заняться Линдой Боман.

— Спасибо за совет, умник! Гарек уже с ней говорил, и мы изрядно опозорились. Она знакома с прокурором Хаузером.

— Я знаю, его жена учится в академии.

— Ах, ты это знаешь? Великолепно! Боман сначала навела справки о Гареке, прежде чем вообще согласилась с ним поговорить.

— И что вы выяснили?

— Ничего! — фыркнул в трубку Айхингер. — Твоя Линда Боман не знает ни Островского, ни Дорнауэра.

— На видео она вместе с Дорнауэром!

— Ты можешь это доказать? — саркастически спросил Айхингер. — Мне это уже надоело! Мы перевернули архив клиники Дорнауэра вверх дном. Там нет ни одного документа о некой Линде Боман.

— Их украли.

— Конечно, как и твое загадочное видео. Я в это не верю. Твой брат пока остается под стражей. Судя по всему, сейчас он наша лучшая зацепка. — И Айхингер повесил трубку.

Хогарт задумался о Линде Боман. Почему она лжет? Зачем скрывать, что она была пациенткой в центре доктора Дорнауэра? Кроме того, ему нужно было выяснить, почему Островский не хотел передавать запись полиции. Неужели потому, что Линда знала прокурора? Хаузер, конечно, был мерзавцем — как метко заметил сегодня утром Айхингер, — но он наверняка не был замешан в убийстве. Или все-таки был?

Звонок мобильного вырвал Хогарта из размышлений. Еще до того, как он успел что-то сказать, взволнованный женский голос начал тараторить. Это была Элизабет Доменик из страховой компании «Медеен энд Ллойд». Ее голос звучал молодо, в целом даже приятно, но сейчас она была сильно раздражена. Доменик объяснила, что уже вечер вторника, а от него до сих пор нет никаких новостей. Конкретные доказательства поджога необходимы не позднее чем через два дня, иначе страховой придется выплачивать компенсацию.

Хогарт слушал вполуха. Он смотрел на фотографии тел Островского и Дорнауэра, сделанные патологоанатомом. Отставной примар был сильно изуродован, но тело Дорнауэра затмевало все, что он когда-либо видел. Лицо, шея, затылок, плечи и грудь мужчины были изрезаны лезвием ножа. Убийца буквально разрезал его на полосы. Затем тело несколько дней плавало в воде серного бассейна, пока его не обнаружил вахтер. Соответственно, плоть сильно вздулась. Раны раскрылись так, будто тело хотело вывернуться наизнанку.

— Вы меня слушаете?

— Да, слушаю, — пробормотал Хогарт. — Я в самом разгаре расследования. Пока рано говорить что-то конкретное.

Он разложил фотографии. На одном снимке Дорнауэр лежал на спине на обшарпанной плитке в подвальной купальне. Все его тело было изувечено. Убийца не пощадил ни одного участка. Согласно отчету судмедэксперта, Дорнауэра снова и снова приводили в сознание пощечинами, холодными компрессами и нашатырем. Убийца хотел что-то у него выведать. Метод пыток напоминал тот, что применялся на вилле Островского.

— Господин Хогарт! Вы сможете завершить расследование к вечеру четверга? — настойчиво спросила Доменик.

— Да, — коротко ответил он.

— Я свяжусь с вами завтра.

— Хорошо. — Он положил трубку.

Холодная дрожь пробежала у него по спине, когда он прочитал отчет Бартольди об орудии убийства. Убийца не использовал нож. Раны были нанесены острыми бумажными ножницами. Длина и ширина лезвий, глубина порезов и проколов, а также угол, под которым ножницы десятки раз входили в тело Дорнауэра, были схожи с обстоятельствами убийства Островского. По характеру ударов было ясно, что убийца высокий и сильный человек. Хогарт ощупал рану на затылке. Почти наверняка он только что столкнулся с этим человеком. Он пытался понять, почему взломщик не убил и его. Возможно, он остался жив лишь потому, что вор нашел то, что искал. Видео!

Хогарт снова углубился в материалы криминалистов. Дорнауэра, как и Островского, пытали, уложив на клеенку. На месте преступления не было ни следов обуви, ни отпечатков пальцев, ни чужих волос или частиц кожи. Медицинские результаты анализов мочи, крови, печени, селезенки, легких и мозга еще отсутствовали. Но Хогарта интересовало только время смерти. Патологоанатом определил его — около девяти вечера, исходя из содержимого желудка. По мнению Бартольди, врач умер в пятницу вечером, примерно через два часа после убийства Островского.

Остальное было несущественно — за исключением одного. Как и на теле Островского, судебный медик обнаружил на бедрах Дорнауэра два точечных прокола. Однако это были не следы инъекций — их оставил небольшой дротик. Убийца ввел Дорнауэру высококонцентрированную дозу ботокса с помощью духовой трубки. Обычно это средство применяют против судорог и спастичности: оно блокирует нервные импульсы, из-за чего мышцы перестают нормально сокращаться. В такой высокой дозе оно действует как парализующий яд, обездвиживая человека всего за несколько минут.

Согласно токсикологическому анализу, концентрация вещества в крови была настолько высокой, что после попадания Дорнауэр уже не мог стоять на ногах. Беспомощный, он оказался полностью во власти нападавшего, который наносил ему удары ножницами. Поэтому на месте преступления не обнаружили следов борьбы — ни крови, ни пота, ни волос или фрагментов кожи под ногтями Дорнауэра. Однако причиной смерти стала не сильная кровопотеря, а паралич дыхания. Очевидно, убийца превысил дозу яда. И Дорнауэр, вероятно, умер даже раньше, чем планировалось. После этого тело было сброшено с плитки в серный бассейн.

Хогарт знал, что ботокс не лежит на аптечных полках, как таблетки аспирина. Обычно это вещество хранится под строгим контролем в больницах, где есть отделения пластической хирургии или неврологии. Скорее всего, такую концентрированную форму нельзя купить даже на черном рынке. Чтобы достать ее или самостоятельно приготовить, нужно быть врачом… или хотя бы мануальным терапевтом вроде Курта. У Хогарта неприятно сжался желудок. Паркемед все еще не

Собирая документы, он наткнулся на список телефонных разговоров Дорнауэра в ночь убийства — тот самый, который он безуспешно пытался достать через Габи. В пятницу днем Дорнауэр сделал всего один-единственный звонок — профессору Абелю Островскому. Хогарт и без того был уверен, что оба врача знали друг друга: иначе с какой стати Островскому оказалась нужна видеозапись из клиники Дорнауэра? Но стоило ли совершать два убийства ради этого видео? Или ради листка бумаги?

Хогарт вытащил из кармана протокол перевода пациента, который он извлек из контейнера для бумаги в реабилитационной клинике. Документ датировался маем 1987 года. Речь шла о тогда еще молодом парне, который после аварии на мотоцикле был переведен из хирургического отделения Больницы императрицы Елизаветы в клинику Дорнауэра для дальнейшего лечения. Протокол был подписан неким доктором Альфредом Фальтлем. Больше на листе ничего не было.

Хогарт уставился на подпись. Имя показалось ему смутно знакомым. Эдди Зайдль, молодой архивариус из больницы, рассказывал ему об этом докторе Фальтле. По слухам, Фальтль был запойным и совершенно никудышным хирургом-травматологом. Зато именно он придумал систему архивирования, по которой Зайдль до сих пор раскладывал документы.

«Метод Фальтля — прямиком из каменного века!»

Возможно, в те времена Фальтль подписывал все протоколы перевода пациентов, в том числе и тот, что был украден из реабилитационной клиники. И вдруг Хогарт увидел связь: и Островский, и Дорнауэр интересовались определенными документами за 1988 год. Оба были зверски убиты и подвергнуты пыткам. Значит, кто-то пытался что-то скрыть, и единственная зацепка, вероятно, находилась на видеокассете, которой у Хогарта больше не было. Старый пьяница доктор Фальтль в данный момент был единственным, кто мог пролить свет на эту историю. Если повезет, Хогарт найдет его — и, возможно, тот даже окажется трезвым.

Глава 14

Спустя полчаса Хогарт уже ехал на машине через двенадцатый район Вены. Местность была такой же убогой, как и разбитый асфальт. Серые жилые массивы Ам Шёпфверк[9] тянулись бесконечной цепью, словно заброшенные бункеры. Дома были почти неотличимы друг от друга: красные кирпичные дымоходы, пятнистая от дождя черепица на крышах, перекошенные оконные рамы, за которыми висели пожелтевшие от сигаретного дыма занавески.

Хотя накануне вечером шел дождь, газоны между многоквартирными домами были выжжены солнцем. На дорожках между брусчаткой пробивались сорняки. Этот жилой комплекс определенно знавал лучшие времена. Трудно было поверить, что здесь жил бывший врач — местность больше напоминала квартал, где ютятся фабричные рабочие с мизерной зарплатой.

Добыть адрес Фальтля оказалось непросто. Эдди Зайдль поначалу вовсе не хотел разговаривать с Хогартом. Он уже знал, что тот не из криминальной полиции, а всего лишь страховой следователь. Перекрывая грохочущую на заднем плане музыку, Эдди орал в трубку — впрочем, даже без рок-музыки он, вероятно, говорил бы не тише. Успокоился он только после того, как Хогарт заверил его, что ему не нужны никакие дополнительные сведения о взломе архива или о примаре Островском. Его интересовал лишь старый врач, разработавший систему хранения документов. По словам Эдди, Альфред Фальтль был неряшливым интерном — по крайней мере, так о нем говорили в больнице. Хотя он не блистал и в качестве ординатора, ему все же удалось дослужиться до главного врача отделения травматологии. В его обязанности, среди прочего, входило оформление перевода пациентов в реабилитационные центры или частные физиотерапевтические клиники. До должности примара Фальтль так и не дорос. Он вечно сидел без денег, от него постоянно несло алкоголем, а его долги на ипподроме не вызывали ни у кого зависти. Из-за страсти к азартным играм у него даже не было машины — он ездил на автобусе или трамвае, чаще всего без билета. В общем, возможно, не так уж и странно, что Фальтль жил в таком месте.

Хогарт припарковал машину у переполненных мусорных баков. Рядом валялись лопнувшие пластиковые пакеты. Он достал из бардачка свой «глок», вставил магазин и убрал пистолет в плечевую кобуру. После нападения в собственной спальне он больше не выходил из дому без оружия.

Жилой блок номер семнадцать. Дорога вела под аркой, сквозь брюхо здания, во внутренний двор. И здесь газон был выжжен, сетчатый забор вокруг детской площадки продавлен, а скамейки усыпаны пустыми пивными бутылками. Похоже, взрослых здесь бывало больше, чем детей. Панель домофона была разбита, из стены торчали оголенные провода. Альфред Фальтль жил на шестом этаже. Воздух в подъезде был тяжелым. На подоконниках стояли засохшие растения, у дверей лежали пыльные коврики. На дверных ручках висели рекламные листовки, а из некоторых квартир тянуло капустой и картошкой, сваренными в скороварке. Телевизоры орали наперебой с жильцами. Добро пожаловать в Шёпфверк!

Когда Хогарт поднялся на последний этаж и остановился перед дверью Фальтля, у него перехватило дыхание. Так вот каково это — испытать зловещее дежавю. Рекламные листовки лежали стопкой на коврике. Замок был погнут, деревянная рама продавлена ломом. По ширине следов было ясно, что это тот же самый лом, которым вскрыли дверь Хогарта. Только здесь взломщик потрудился прикрыть дверь так, чтобы она не распахнулась сама — чтобы разносчики рекламы ничего не заметили.

Хогарт схватил «глок». Затем достал телефон и набрал номер Гарека. Сотрудник криминальной полиции ответил после второго гудка.

— Что случилось?

Хогарт приоткрыл входную дверь и вгляделся в темноту.

— Квартиру Альфреда Фальтля взломали.

— Безумно интересно. Звони ребятам из отдела краж, у меня дел по горло.

Гарек уже собирался повесить трубку, но Хогарт успел сказать:

— Фальтль работал в той же больнице, что и Островский. Они были знакомы. К тому же он подписывал документы о переводе пациентов в реабилитационную клинику Дорнауэра…

— Подписывал? Он что, умер?

— Нет. Просто уже несколько лет на пенсии.

Гарек на мгновение замолчал. Тем временем Хогарт вошел в прихожую. Как и в его собственной квартире, здесь все было перевернуто вверх дном. Он прислушался, но из других комнат не доносилось ни звука. Носком ботинка он приоткрыл дверь в ванную. Темные брызги крови застыли на плитке. В нос ударил кисловатый запах.

— Даже не буду спрашивать, что ты делаешь у квартиры Фальтля, — вздохнул Гарек. — Диктуй адрес.

Хогарт назвал ему адрес. Одновременно локтем нажал на выключатель. Брызги крови на лампочке окрасили ванную тусклым, темно-красным светом. В зеркале над раковиной Хогарт увидел то, что скрывалось в нише ванны. Обнаженный мужчина висел в ванне, как распятый, его руки были привязаны к крюкам для бельевой веревки. От него исходил невыносимый запах, и было очевидно, что он мертв уже несколько

— Я ошибся. Привези с собой судебного медика, — коротко сказал он.

— Черт… — выругался Гарек. — Покинь квартиру и проследи, чтобы никто не вошел туда и не уничтожил улики. — Он положил трубку.

Хогарт стоял в дверном проеме ванной комнаты и еще некоторое время смотрел в зеркало. Брызги крови доходили до косяка и поднимались по стенам до самого потолка. Фальтля тоже замучили до смерти, но не ножницами, как Островского или Дорнауэра, а куда более жестоким способом. На кафельном полу лежала горсть десятисантиметровых стальных гвоздей, тускло поблескивавших в красноватом свете. Те, что не валялись на полу, торчали из тела Фальтля. Оно было утыкано десятками гвоздей, наружу выступали лишь их шляпки. Видимо, убийца сначала вбивал их молотком в подъемы стоп, голени, колени и бедра, затем в кисти, руки и плечи, и лишь под конец — в живот и грудь. Судя по всему, жизненно важные органы не были задеты. Хогарта затошнило. Тело врача напоминало тушу мяса, подвешенную на крюке в мясной лавке, всю утыканную металлическими штырями. И странным образом это зрелище показалось ему знакомым. Изуродованное тело напомнило ему Шток-им-Айзен — старый древесный ствол, в который столетиями кузнецы вбивали тысячи гвоздей. Невольно он вспомнил мрачную картину Мадлен. Неужели убийца хотел оставить послание?

Во рту у Фальтля был кляп — его фиксировало полотенце, обмотанное вокруг головы. В воображении Хогарт слышал стоны старика, видел, как тот в отчаянии дергает путы, но ботокс из двух дротиков, торчавших в бедре, практически обездвижил его и сделал беззащитным перед мучителем. Щеки Фальтля переливались темно-фиолетовыми синяками. Должно быть, убийца снова и снова бил его, чтобы привести в сознание. Хогарт поискал ведро с водой и действительно нашел его под раковиной. В темной воде плавала пропитанная кровью тряпка. И на этом месте преступления убийца расстелил клеенку размером около трех квадратных метров. Четко были видны ее края, за которыми начинались кровавые брызги. Вероятно, он принес с собой сменную одежду и обувь, переоделся на клеенке после завершения своей работы, затем свернул ее и унес с собой, чтобы не оставить следов.

Чем дольше Хогарт вглядывался в зеркало, тем сильнее поднималась к горлу желудочная кислота. Он проглотил горечь. Даже без заключения судмедэксперта было ясно, что все три убийства — дело рук одного и того же человека. Скорее всего, Фальтль, как и Островский с Дорнауэром, был убит в ночь с пятницы на субботу. За эти несколько часов убийца оставил кровавый след по Вене, замучив до смерти трех человек, чтобы выведать у них нечто совершенно определенное. Вопрос был лишь в том, удалось ли ему добиться этого в квартире Фальтля.

Хогарт взглянул на наручные часы. С момента разговора с Гареком прошло пять минут. Он вышел из дверного проема и локтем прикрыл дверь ванной. Затем глубоко вдохнул, стараясь вытеснить запах из памяти. Разгромленный коридор выглядел так, будто убийца не нашел то, что искал. Хогарт вспомнил изуродованное тело Фальтля. Если бы врач заговорил, не было бы необходимости переворачивать квартиру вверх дном. Либо Фальтль не знал нужного ответа, либо унес его с собой в могилу.

В ближайшие минуты у Хогарта была единственная возможность внимательнее осмотреть место преступления, прежде чем Гарек распорядится его опечатать. После этого попасть в квартиру уже не удастся. Он натянул латексные перчатки и бахилы, которые все еще носил в кармане пиджака, и вышел в коридор. Осторожно, стараясь не уничтожить следы, он переступал через сапоги, вешалки и мусор из пакетов, вываленный в прихожей. Фотографии на комоде были вырваны из рамок. Хогарт стал рассматривать снимки. На одном был изображен пожилой мужчина с румяными щеками и носом картошкой — вероятно, сам Фальтль — на трибуне венского ипподрома рядом с группой молодых мужчин. Волосы он носил на пробор, зачесывая набок, как это часто делают мужчины в возрасте, чтобы скрыть намечающуюся лысину. На другом фото Фальтль стоял рядом с поразительно красивой молодой женщиной с младенцем на руках, очевидно, своими дочерью и внуком.

Рядом с телефоном лежали блок из десяти трамвайных билетов и несколько использованных билетов на метро. Все-таки у Фальтля не было машины. Билеты были прокомпостированы еще два года назад. Похоже, Фальтль продолжал ими пользоваться, не испытывая угрызений совести. Хогарт снял трубку и уже собирался нажать кнопку повторного набора, но понял, что в трубке нет гудка. Видимо, где-то среди мусора валялось уведомление о неоплаченном телефонном счете.

Хогарт вышел из прихожей. В гостиной все шкафы и комоды стояли распахнутыми. Содержимое ящиков было вывалено на пол. В одной куче лежали носки, трусы, рекламные проспекты и буклеты, вскрытые письма, рентгеновские снимки, коробки с лекарствами, носовые платки, тарелки, стаканы, видеокассеты, газеты и смятые пачки сигарет «Мемфис лайт». Все папки из книжного шкафа были перерыты, каждый лист вытащен из файла. Убийца явно искал какой-то конкретный документ. Но, судя по состоянию комнаты, он его не нашел, даже ковер был задран. Если бы Хогарт сам искал бумаги, под ковер он заглянул бы в последнюю очередь. Кто вообще прячет документы под ковровой дорожкой в гостиной?

Вместе с тем все книги также были вытащены из шкафа-витрины и перелистаны. Раскрытые иллюстрированные альбомы и потрепанные карманные издания валялись в углу комнаты. По опыту осмотров квартир после смерти хозяев Хогарт знал: пожилые люди любят прятать наличные в книгах. Но Эдди говорил, что у Фальтля денег не было. Возможно, убийца искал вовсе не деньги и не документы, а просто фотографии.

Кухонные ящики тоже были выдвинуты, пластиковые лотки со столовыми приборами перевернуты, тарелки, стаканы, миски и подносы небрежно разбросаны по полу. Хогарт удивлялся, что при таком шуме никто из соседей не вызвал полицию. Впрочем, вполне возможно, рядом с Фальтлем жила глуховатая старушка, которая смотрела телевизор при полной громкости. Он осторожно перешагнул через груду осколков и взглянул на цветочный горшок на подоконнике. Растение поникло, земля пересохла.

Зачем убийца вынимал внутреннюю чашу из керамического кашпо? Никто не прячет фотографии в цветочном горшке. Даже сухая земля была перерыта до самых корней. Значит, он искал что-то поменьше — монету, микрофильм или ключ от сейфа, папки с документами, портфеля, банковской ячейки или, может быть, от другой квартиры.

Задумавшись, Хогарт снова посмотрел на горшок. За заляпанным стеклом тянулась серая стена дома напротив. Между зданиями пролегал узкий проход — вид, от которого легко впасть в депрессию. Хогарт смотрел вниз, с шестого этажа, в это каменное ущелье.

Он резко обернулся. У него не оставалось и минуты. «Ключ, ключ», — лихорадочно повторял он про себя.

Хогарт окинул взглядом распахнутые шкафы. Крышка от сахарницы валялась рядом, сахар был рассыпан. Хотя Хогарт понимал, что ничего не найдет, он все же проверил сахарницу пальцем. Ничего. Банка с кофе, солонка и перечница — все было вскрыто и опустошено. И там не было ничего, что убийца мог бы пропустить. Старик, где же ты спрятал ключ в своей квартире?

Хогарт снова перешагнул через осколки и направился к двери в другом конце кухни. За ней оказалась крошечная кладовая. Он щелкнул выключателем. На полу стояли ящики с пустыми винными бутылками, рядом — швабра, пылесос, рулоны кухонных полотенец, ведра и чистящие средства. На полках громоздились бутылки с маслом и уксусом, тюбики горчицы, баночки со специями, тостовый хлеб, варенье, пакеты с мукой, сахаром и панировочными сухарями… все нетронутое, запечатанное.

Однако среди различных упаковок выделялась одна выцветшая коробка с сахарной пудрой. Этот вид сахара еще продавался, но дизайн давно устарел: теперь у Wiener Zucker был другой логотип. Хогарт осторожно вытащил коробку. Срок годности истек еще три года назад, в декабре. Эта дата напомнила ему о смертельной автомобильной аварии Эрнеста Бомана и его жены. Возможно, просто странное совпадение, а может, и нет. По клапану было видно: коробку аккуратно вскрывали, а затем снова заклеили.

Недолго думая, он разорвал крышку. Без запаха, но пожелтевшая от времени сахарная пудра заполняла коробку до краев — и внутри действительно оказался ключ. Такие обычно используют для ячеек хранения. К нему была прикреплена металлическая бирка с номером 816. Хогарт быстро сунул ключ в карман брюк и поставил коробку обратно на полку. Выйдя из кладовой, он услышал, как несколько мужчин быстро поднимаются по лестнице. Шаги сопровождались гулом голосов и грохотом перил. Деликатность, как у стада слонов.

Он локтем выключил свет и бросился из кухни через гостиную в прихожую. У входной двери быстро стянул бахилы и запихнул их в карманы брюк. На мгновение он задумался, не оставить ли ключ здесь, для криминалистов, но было уже поздно — они поднимались на шестой этаж. Когда Хогарт шагнул на лестничную клетку, полицейские выскочили из-за угла.

Глава 15

Сердце Хогарта колотилось где-то в горле. Он засунул руки в карманы и нащупал между пальцев ключ. Пока один из полицейских записывал его личные данные, другой осматривал следы взлома на дверной раме и делал снимки. Остальные обходили квартиры, стуча в двери и опрашивая жильцов. Минуту спустя, запыхавшись, появился Гарек. Вместо рукопожатия он просто хлопнул Хогарта по плечу. Тот так и не вынул руки из карманов.

— Хог, что с тобой? Тебя что, опять мать избила? — Гарек посмотрел на лицо Хогарта и нахмурился, словно один вид разбитой губы и синяков причинял ему боль.

— Споткнулся.

Гарек кивнул, будто все понял.

— Полагаю, синяк тебе поставил грабитель после того, как разгромил твою квартиру и украл эту якобы существующую видеокассету?

Хогарт промолчал. Было очевидно, что Гарек уже говорил с Айхингером и Гомесом. Такие истории распространяются быстрее, чем успеешь глазом моргнуть.

Они стояли на лестничной площадке, пока сотрудники криминалистической службы входили в квартиру со своими сумками и фонарями. Лишь после того, как все будет сфотографировано и по комнатам проложат «безопасную тропу», Гарека впустят внутрь.

— Послушай, — следователь приблизился почти вплотную, — мне совершенно все равно, чем ты занимаешься, даешь себя избивать или нет… — Его голос перешел на шепот. — Но если у тебя украдут и материалы по делу и это всплывет, потому что бумаги где-нибудь обнаружатся, то посадят нас обоих. Так что сбавь обороты, понял?

— Пока вы трясете Курта, я не могу.

Гарек провел рукой по небритому подбородку.

— Ты вцепился в это дело, да? Не успокоишься, пока не найдешь решение? Но вот что я тебе скажу: ты ошибаешься. Твой брат по-прежнему молчит — и все это выглядит крайне паршиво, потому что без этой загадочной видеозаписи твоя теория «мой брат просто пошел на виллу Островского, чтобы найти кассету» шаткая, как моя старая бабушка с тростью. Сейчас он сидит в следственном изоляторе на Россауэр-Ленде, где его каждый час водят на допрос к новому сотруднику. Если улики против него подтвердятся, его передадут в суд, и тогда начнется официальное заключение под стражу.

Хогарт молчал. Он знал, что такое содержание под стражей может затянуться на недели.

— Я должен продолжать, — наконец сказал он.

— Упорный и неутомимый, как куница. — Гарек покачал головой, не скрывая недоумения. — Ладно, теперь к тебе: что ты вообще здесь ищешь?

— Сам не догадываешься?

— Ты здесь из-за протоколов перевода, которые утвердил Фальтль? Ты ведь не думаешь всерьез, что эта Боман в инвалидной коляске имеет к делу какое-то отношение? — спросил Гарек.

— Или ее сестра.

— Не хочу разрушать твои иллюзии, но наши ребята днем заходили к Мадлен Боман в галерею Гримбальди. Она тоже подтвердила, что ни она, ни ее сестра не знали ни Островского, ни Дорнауэра… Я прямо вижу, о чем ты думаешь. — Гарек пристально посмотрел на него. — Но сообрази сам: с какой стати Боман должна была находиться именно в частной реабилитационной клинике Дорнауэра? Это же абсолютная развалина. В«Вайсер Хоф» или «Розенхюгель» есть более эффективные методы лечения, которые даже покрываются медицинской страховкой.

Хогарт опустил плечи. Какой смысл объяснять Гареку, что он видел Линду и Дорнауэра вместе на той записи? Даже Курт мог это подтвердить — вот только сейчас он был последним человеком, которому поверят.

— Вы хотя бы сняли отпечатки пальцев у Мадлен? — спросил Хогарт.

— Ты за кого нас принимаешь, умник? Она там чуть истерику не закатила.

Хогарт легко представил, как Мадлен устроила сцену в галерее.

— И?..

— Что «и»? — передразнил Гарек. — Жена Хаузера учится живописи на курсе Линды Боман. Сестры знают Хаузера лучше, чем я или Айхингер. Мадлен сразу же позвонила ему на мобильный.

Хогарт шумно выдохнул.

— Это же абсурд. Как прокурор может вмешиваться в дело, не разобравшись в сути? Если он поручится за Мадлен, а потом выяснится, что у нее рыльце в пуху, это будет стоить ему карьеры.

— Хаузер не идиот. Они провернули это с умом, — возразил Гарек. — Похоже, он подсказал ей насчет медицинской справки. Когда поздно вечером полицейские пришли на выставку в крипту

Это было похоже на дурную шутку. Мадлен — и вдруг сердечница. Хогарт редко встречал женщину столь крепкую, с телосложением амазонки и прекрасно тренированную. Он легко мог представить, что у нее хватило бы сил взломать ломом бронированную дверь, сбить его с ног или подвесить старика Фальтля на крюках в ванной.

— Ты все равно должен продолжать идти по следу сестер Боман! — настаивал он, обращаясь к Гареку.

— Как? — резко оборвал его тот. — У нас нет ни единого доказательства против них. А то, что наводка на сестер поступила именно от тебя, твоему брату тоже не на пользу.

Руки Хогарта по-прежнему оставались в карманах. Стиснув челюсти, он мрачно смотрел на Гарека.

— К тому же у нас сейчас просто нет людей, — продолжил Гарек. — Группу курсантов полиции отправили выяснять, какие документы были украдены из центра Дорнауэра. Они уже несколько часов сравнивают оставшиеся оригиналы с микрофишами. Айхингер штампует новых подозреваемых одного за другим. Мы проверяем всех, кто так или иначе связан с Островским и Дорнауэром: друзей, знакомых, жен, всю родню. Может, дело в наследстве, может, убийства имеют политический мотив. А может, между ними вообще нет связи. Убийство Островского, кстати, имеет довольно много параллелей с покушением на городского советника Ниттеля. Некоторые улики указывают на еврейскую общину. — Гарек кивнул в сторону двери. — А с этой квартирой у нас уже третье место преступления. И ты предлагаешь заняться сестрами? Забудь.

У Хогарта неприятно заныло под ложечкой. Как только криминальная полиция раскопает связь Дорнауэра с его секретаршей, у них появится новая подозреваемая. Но Кармен Шолль — та самая дама с черным каре и протезом вместо ноги — имела к этим убийствам не больше отношения, чем Курт, еврейская община или убийца городского советника Ниттеля. Полицейские попросту тратили время впустую. Если бы ему удалось доказать связь Линды Боман с клиникой Дорнауэра, он смог бы направить расследование в нужное русло. Тогда Кармен Шолль и его брат хотя бы на время вышли бы из-под удара. Но как это сделать? Пока Гарек продолжал говорить, Хогарт вдруг вспомнил кое-что из сказанного им раньше: в «Вайсер Хоф» или «Розенхюгель» есть более эффективные методы лечения, которые даже покрываются медицинской страховкой. Ну конечно! Гарек подал ему идею!

В Венской региональной кассе медицинского страхования тоже должны были храниться документы на Линду Боман — сведения о ее визитах и лечении в клинике Дорнауэра и… В тот же момент он вспомнил о пожаре в архиве. Все документы были уничтожены в субботу в четыре утра. Следователи из отдела по расследованию пожаров закрыли дело как несчастный случай — якобы из-за утечки газа в подвале. Но что, если магистр Кольшмид и фрау Доменик из страховой компании «Медеен энд Ллойд» правы, и это действительно был поджог? Хогарт уже давно должен был заняться этим делом. Его бросило в жар, затем в холод. Он не верил в совпадения. Связаны ли убийства и пожар между собой? Хогарт настолько погрузился в свои мысли, что почти не слушал монотонную речь Гарека.

— …Мы не сидим сложа руки. Работаем круглосуточно. Хаузер здорово на нас давит и…

— Хаузер? — Хогарт мгновенно вернулся к реальности.

— А ты как думал? Он прокурор по этому делу.

— Вот же дерьмо! — Хогарт коротко рассмеялся. — Тут явно что-то нечисто!

— Тише ты! — Гарек оглянулся на открытую дверь квартиры, услышав шаги. — Это его юрисдикция.

В подъезд вышел один из полицейских — высокий парень с взъерошенными волосами и в очках в стиле Джона Леннона, выглядевший довольно сонным.

Гарек нахмурился:

— Крайник, надеюсь, ты там ничего не трогал.

— Очень смешно. Можешь заходить в прихожую. Труп в ванной — зрелище не из приятных.

— Да уж вряд ли хуже, чем у тебя дома.

— Да пошел ты! — буркнул полицейский и исчез в квартире.

Гарек усмехнулся:

— Ребята из криминалистической службы шуток не понимают. — Он посерьезнел и уставился на руки Хогарта, которые тот все еще держал в карманах.

— Ты что-нибудь нашел в квартире, о чем мне следует знать?

Хогарт изо всех сил старался сохранять спокойствие, сжимая в руке ключ. В то же время его мысли метались между прокурором Хаузером, якобы неисправной газовой трубой в кассе медицинского страхования и боязнью Островского передать полиции определенную информацию. Чем больше Хогарт узнавал об этом деле, тем запутаннее оно становилось. Наконец он покачал головой. Пока не выяснит, что именно хранится в ячейке Фальтля, он должен сделать все, чтобы ключ не исчез как вещественное доказательство.

Гарек кивнул.

— Ты можешь помочь своему брату только одним способом — держаться подальше от расследования. — Он снова хлопнул Хогарта по плечу и скрылся в квартире.

Хогарт глубоко вдохнул и стал спускаться по лестнице. Выйдя через ворота во внутренний двор, он вынул руки из карманов. На нем все еще были латексные перчатки, пальцы внутри вспотели. С облегчением он стянул перчатки и сунул в карман к ключу. Затем направился к своей машине.

Глава 16

Хогарт вернулся в свою квартиру около восьми вечера. К тому времени столяр действительно кое-как починил дверь, так что ее снова можно было открывать и запирать. Правда, изнутри Хогарту приходилось наваливаться на нее плечом и поднимать ручку вверх, чтобы засовы встали на место. Комнаты все еще выглядели так, будто по квартире пронесся Чингисхан. Ее состояние напоминало ему жилье Фальтля — с той лишь разницей, что в его ванной не висел до смерти замученный человек.

Проходя через гостиную, он окинул взглядом разбросанные по полу обложки пластинок. Сейчас все шло наперекосяк. У него не было ни малейшего желания наводить порядок и разбирать вещи. Вместо этого он сварил себе чашку черного кофе, проглотил таблетку от боли и посмотрел на свое избитое лицо в зеркале в прихожей. Мигающий красный огонек автоответчика отвлек его от мрачных мыслей. Он прослушал запись.

Мать почти три минуты кричала в трубку, пока не закончилась пленка. Иначе, наверное, она ругалась бы до тех пор, пока не сорвала голос. От Сабины она узнала, что Курт находится не в следственном изоляторе, а в тюрьме. Сабина намекнула, что в эту передрягу его втянул Хогарт, и для матери это стало настоящей находкой. Ее младший сын был для нее всем: он получил образование, создал семью, у него родилась очаровательная дочь, он владел двухэтажной квартирой с собственной практикой в центре города и имел клиентуру из вдов высокопоставленных

Едва Хогарт удалил сообщение, как зазвонил мобильный. Татьяна. Она сидела в комнате для посетителей в казарме Россау вместе с Сабиной и матерью Хогарта. Фатальная троица — хуже не придумаешь. Хогарт понимал, что к Курту их все равно не пустят. Но адвокат Курта, доктор Флизеншух, должен был прийти к девяти вечера, чтобы разъяснить ситуацию. Татьяна сказала, что было бы лучше, если бы Хогарт тоже пришел — тем более он знал этого человека. Он замялся. Честно говоря, у него совсем не было желания встречаться ни с невесткой, ни с матерью. Их и по отдельности было трудно выносить, а вместе — невозможно. Хогарт хорошо помнил это по десяткам семейных праздников. Обычно Сабина и его мать грызлись как кошка с собакой, но стоило им объединиться против него, и они становились неразлейвода. На этот раз у них даже была веская причина обрушиться на него. Вместе с тем это была хорошая возможность узнать от адвоката Курта, насколько серьезно обстоят дела.

Рядом с Россауэр-Ленде вдоль Дунайского канала еще несколько десятилетий назад находилось главное поселение венских рыбаков. Теперь же от пойменных лугов и рыбацких хижин не осталось и следа. Дунайский канал был заключен в каменное русло, а вся окружающая территория со временем оказалась полностью залита бетоном.

Две башни Россауэрской казармы, построенной в 1860 году, всегда напоминали Хогарту лондонский Тауэр — такие же массивные, с круглыми арками и зубцами на стенах. С фасада казарма выглядела как средневековый бастион. Вместе с Арсеналом и казармой Франца-Иосифа она должна была образовывать треугольник укреплений для подавления внутренних беспорядков. Еще со школьных времен Хогарт помнил анекдот об архитекторе казармы, который покончил с собой, потому что якобы забыл предусмотреть туалеты. После Второй мировой войны Россауэрская казарма стала, помимо прочего, местом размещения Федерального полицейского управления, и всякий раз, минуя пост у ворот и входя в облицованный плиткой зал с высокими колоннами, Хогарт испытывал неприятное чувство в животе. У казармы был особый запах, которого он нигде больше не встречал: холодная каменная кладка в сочетании с бюрократией и государственной властью давала тягостную смесь. Лишь болезненный привкус больницы мог превзойти это ощущение.

Поспрашивав в паре кабинетов, Хогарт наконец добрался до нужной комнаты ожидания. На матовом стекле двери висела табличка: «Комната для посетителей Y/3, отдел B». Помещение было тесным. В нем находились лишь стол с пятью деревянными стульями и умывальник с зеркалом. Световой люк — единственное окно — было приоткрыто, и в комнату струился прохладный ночной воздух. Татьяна, Сабина и мать Хогарта стояли вокруг стола. Его мать нарядилась: темно-синяя блузка, юбка до щиколоток, палантин и широкополая шляпа, будто это могло чем-то помочь. Сабина же выглядела совсем иначе: скорее всего, она была дома и, узнав об аресте Курта, лишь наспех схватила пальто, сумку и ключи от машины.

Когда они увидели, кто вошел, их лица помрачнели. Они явно ждали доктора Флизеншуха. Лишь Татьяна более или менее обрадовалась. Едва Хогарт переступил порог и закрыл за собой дверь, как тут же начался галдеж. На него обрушился град вопросов — в основном от матери, — но ему не хотелось отвечать ни на один из них. Как он только мог втянуть Курта в одно из своих дел, ведь тот не имел никакого отношения к убитым?

— Да ты только посмотри на себя! — набросилась на него мать. — Как будто подрался в кабаке. В тех кругах, в которых ты вращаешься, меня уже ничто не удивляет. — Не хватало только, чтобы она попыталась влепить ему пощечину.

Хогарт молчал. Прийти сюда было ошибкой. Лишь Татьяна подошла к нему, чтобы спросить, что случилось с его лицом. Но прежде чем он успел ответить, дверь открылась, и наконец вошел доктор Флизеншух.

Женщины мгновенно умолкли. Было слышно лишь тиканье настенных часов. Благодаря своей массивной фигуре адвокат доминировал в комнате. На нем был черный костюм с тремя рядами пуговиц, к этому позднему часу галстук уже ослаб настолько, что узел, казалось, вот-вот развяжется сам. Несмотря на прохладу в помещении, по его вискам стекали капли пота. Он с грохотом швырнул на стол стопку документов — настолько толстую, что вряд ли все эти бумаги могли иметь отношение к Курту. Обычно Флизеншух вел сразу три-четыре дела.

— Добрый вечер, дамы… Привет, Хог. — Адвокат коротко кивнул Хогарту и продолжал своим басовитым голосом, даже не пожав никому руки. Было ясно, что он спешил. — Дело Курта Хогарта выглядит следующим образом: у моего клиента нет алиби на ту ночь, когда были совершены два убийства. По его словам, он провел ночь в своей врачебной практике, однако его отпечатки пальцев и следы обуви обнаружены на одном из мест преступления. Он знал жертву — некоего примара Островского. Правда, долгие годы они не общались, но незадолго до смерти Островского неожиданно начали активно созваниваться.

— А мотив? — перебил его Хогарт.

— Он также появлялся и на втором месте преступления.

— Но я тоже там был.

— Возможно, ты тоже находишься в поле зрения следствия. Но твой брат сказал криминальной полиции, что никогда бы не отправил ни одного из своих пациентов в эту паршивую реабилитационную клинику.

— Да брось, это же не мотив для убийства.

— Говори это не мне. — Флизеншух провел рукой по густой бороде. — Только что я узнал о третьем убийстве.

Ты же знаешь этих ребят: у них сейчас задницы горят… — Он бросил женщинам короткий виноватый взгляд. — В настоящий момент они хватаются за любую зацепку, даже самую слабую. Факт в том, что твой брат каким-то образом замешан в этом деле. Криминальная полиция сейчас допрашивает его по поводу некоего доктора Альфреда Фальтля.

— И что?

Флизеншух посмотрел на Хогарта:

— Да, он знает его по обучению в Больнице императрицы Елизаветы.

— Черт!

— Именно. И я скажу тебе кое-что еще. — Голос адвоката стал тише. Он вытер пот с шеи. — Я просмотрел заключение судебного медика, этого… э-э-э, Бартольди, и теперь понимаю, почему следователи так вцепились в твоего брата. — Флизеншух глубоко вздохнул. — Они предполагают, что у него есть доступ к одному специфическому анестетику, вводимому через духовую

— Это же высосано из пальца, — возразил Хогарт.

— Я это знаю, — проворчал Флизеншух. — Именно поэтому прокурор Хаузер пока не запросил ордер на обыск в практике Курта Хогарта… — Он поднял палец. — Пока! Но это лишь вопрос времени, когда нагрянут ребята.

Адвокат оглядел женщин так, словно уже сказал все, что хотел. Но Сабина и мать Хогарта продолжали вопросительно смотреть на него. Они не поняли ни слова из его объяснений.

— Курт ведь все тебе рассказал? — спросил Хогарт.

— Полагаю, да.

— Про эту… видеозапись?

— Да, это загадочное видео, — вздохнул Флизеншух. — Пока оно не всплывет, неясно, чего Курт мог на самом деле хотеть от Островского.

— А алиби Курта? — осторожно спросил Хогарт, стараясь не встречаться взглядом с Сабиной.

— Алиби? — переспросил Флизеншух. — Было бы у нас алиби, мы бы уже выбрались из этой истории.

Судя по тону адвоката, он знал о любовнице Курта. Хогарта это выводило из себя. Курт, идиот, будет скрывать связь со своей пациенткой даже тогда, когда дерьмо уже подступит к горлу. Он скорее пойдет под суд по обвинению в убийстве, чем признается жене в измене. Хогарт не понимал, как его брат расставляет приоритеты.

— На этом все, мне пора. Я с вами свяжусь. — Флизеншух собрал бумаги и направился к двери.

— И что теперь? — Мать Хогарта смотрела на него совершенно растерянно.

— Я постараюсь не допустить длительного содержания вашего сына под стражей. Как бы странно это ни звучало, но сейчас криминальная полиция — наша единственная надежда. Если они выйдут на более серьезную зацепку в этих убийствах, вашего сына сразу отпустят. Но пока этого не произошло, ему придется терпеть допросы. И боюсь, чем дольше они будут его допрашивать, тем хуже. Нам остается только ждать и надеяться. — Флизеншух вышел за дверь. Его шаги постепенно стихли в коридоре, и в комнате воцарилась ледяная тишина.

Сабина заговорила первой:

— Я не знаю, что это за история с видео, но уверена, что это была твоя идея — не отдавать запись полиции.

— У нас были на то причины, — попытался оправдаться Хогарт.

— Может, у тебя и были свои причины, но Курт теперь сидит в тюрьме! — Голос Сабины дрогнул. — А что с его практикой? С пациентами? Что, по-твоему, я должна им говорить? Кто будет выполнять его работу? Ему даже позвонить нельзя! — Она была готова расплакаться.

— Я работаю над этим делом со вчерашнего дня, — сказал Хогарт. — У меня есть предположение, кто может стоять за убийствами, но без веских доказательств полиция ничего предпринимать не станет.

Сабина достала из сумочки бумажный платок.

— И кто же это?

Хогарт коротко взглянул на Татьяну, давая понять, чтобы она молчала.

— Об этом я пока говорить не могу.

Тут в разговор вмешалась его мать:

— Чем больше ты суетишься, тем глубже затягиваешь своего брата в эту трясину. Вся эта история с какой-то духовой трубкой наверняка тоже из-за тебя.

«Ну конечно, так и есть!» Хогарт глубоко вздохнул, но ничего не ответил.

— Твой отец работал не покладая рук во всех своих компаниях. Курт весь в него. Он пробивается наверх, создает себе имя, а ты только и делаешь, что постоянно втягиваешь его в неприятности.

«Постоянно?» Это было неизбежно. О том, что отец разорился сначала с продуктовым, а потом с антикварным магазином, потому что партнеры его обманули, и все равно бросался из одного дела в другое, пока мать транжирила его деньги и в итоге даже легла в постель с одним из его партнеров, она, разумеется, умолчала. Возможно, она даже не знала, что Хогарт в курсе ее тайных встреч в отеле «Карузо». Она жила в своем собственном мире — со своей правдой и своими правилами. Он решил: выслушает ее еще полминуты и уйдет.

— Да ты только на себя посмотри, — продолжала она. — Ева была такой хорошей девушкой. Но ты не смог ее удержать. Как и все остальные, она сбежала от тебя и нашла кого-то получше. Я слышала, ее муж директор в Coca-Cola.

Да, она ушла от него, но, по крайней мере, он ей никогда не изменял.

— Вот бери пример с Сабины и со своего брата, — добавила мать, расхаживая по комнате и выплескивая накопившееся раздражение. — У них нормальный брак, а у тебя такого никогда не было.

Хогарт мрачно кивнул и бросил взгляд на Сабину. По выражению лица было видно, что разговор начинает ее тяготить, но она молчала, чтобы еще больше не раздражать мать Хогарта.

Наконец Хогарт протянул Сабине руку на прощание. Она поцеловала его в щеку. Затем он пожал руку Татьяне.

— Береги себя, — сказала она.

— Конечно.

Выйдя из комнаты, Хогарт услышал сквозь матовое стекло голос матери:

— Он должен беречь себя?

Стоя перед Россауэрской казармой, Хогарт смотрел, как ветер треплет полы его пиджака, и наблюдал за проезжающими мимо машинами. Улица Франц-Йозефс-Кай, тянувшаяся вдоль Дуная, превратилась в море красных огней задних фар.

Он закурил — снова из своей пачки для экстренных случаев. При этом мысли его унеслись к Еве, бывшей возлюбленной, затем к Ивоне Маркович, его чешской коллеге, и, наконец, к Мадлен Боман. Почему ему так не везло с женщинами? Теперь даже мать действовала ему на нервы.

Затушив окурок о подошву ботинка, Хогарт еще некоторое время смотрел на фары проезжающих автомобилей. Чем больше он размышлял о деле, тем сильнее склонялся к выводу, что в происходящем замешана не Линда, а Мадлен. На данный момент у него оставалось лишь две зацепки: ключ из квартиры Фальтля и пожар в архиве региональной кассы медицинского страхования, который, возможно, был связан с убийствами. Чтобы добраться до архива на Винербергштрассе, ему придется пересечь пол-Вены, но рано или поздно все равно нужно было осмотреть место происшествия. Полиция, скорее всего, оцепила подвал только лентой. В багажнике его машины лежал фонарик, а в десять вечера там, кроме вахтера, уже никого не будет. По крайней мере, никто не помешает ему вести собственное расследование, а если помешает, у него был с собой «глок».

Глава 17

Массивный комплекс региональной кассы медицинского страхования с его многочисленными амбулаториями и пристройками гигантским кубом возвышался на Винерберге среди прочих зданий. В нескольких кабинетах на верхних этажах еще горел свет, остальная часть зеркального фасада тонула во тьме.

Хогарт

Хогарт не пошел к лифтам, а, следуя указателям, спустился к архиву в подвальный этаж. Едва он открыл противопожарную дверь и вышел в коридор, как почувствовал запах обугленной пластиковой обшивки стен и пола. Здесь, внизу, освещение больше не работало. Хогарт включил фонарь и двинулся вперед по коридору. Пройдя несколько метров, он остановился у двери, которую криминалисты опечатали пломбой. Он сорвал желтую ленту и сломал пломбу, после чего толкнул дверь. Обугленные куски под ней захрустели, словно трущиеся друг о друга листы наждачной бумаги.

Пожар уничтожил не только архив, но и весь подвальный этаж. Все-таки семь миллионов евро ущерба должны были откуда-то взяться. Однако, судя по всему, огонь вспыхнул именно в архиве, поскольку полиция опечатала лишь эти помещения. Хогарт следовал за лучом своего фонарика, переходя из комнаты в комнату. Пожар не пощадил ничего. Письменные столы, вращающиеся кресла, ковровые покрытия, шкафы для документов, компьютеры, картины на стенах, лампы — все здесь превратилось в огромную груду пепла. Должно быть, в этих помещениях было невероятно жарко. Единственный вопрос заключался в том, откуда огонь получал кислород? Очевидно, что поджигатель позаботился о том, чтобы пламя не угасло слишком быстро. Все двери были распахнуты, а расположенные наверху подвальные окна — открыты. Световые колодцы выходили на уровень улицы.

Сажа и пепел, смешавшись с водой из пожарных шлангов, превратились на полу в густую черную жижу. Хогарт мог бы догадаться взять с собой сапоги. Теперь же он брел по грязи, переступая из одной лужи в другую. Войдя в серверную, он сразу понял, что нашел очаг пожара. Несколько табличек с номерами, оставленные криминалистами, указывали, что огонь начался именно здесь.

Над Хогартом свисали обугленные остатки лопнувших люминесцентных ламп. Серверы, тянущиеся до самого потолка один за другим, образовывали ряды проходов, по которым он теперь шел. В свете его фонарика отражались почерневшие металлические корпуса. Жесткие диски, магнитные ленты и блоки распределения питания расплавились, превратившись в причудливые комки пластика, а из обугленных разъемов свисали нити — когда-то это был запутанный клубок проводов. Здесь хранились данные более миллиона застрахованных и около четырехсот тысяч членов их семей. Несомненно, отдел ИТ ежедневно делал резервные копии на другие серверы, но и они превратились в пепел. Только теперь Хогарт в полной мере осознал масштаб катастрофы. Семь миллионов евро материального ущерба были наименьшим злом.

Хогарт выбрался из лабиринта серверных башен и направился вдоль стены к следующему компьютерному помещению. И здесь световые люки были не просто приоткрыты, а распахнуты настежь — чтобы огонь получал достаточно кислорода. Да, он должен был гореть долго, чтобы уничтожить все без остатка. Жар оказался настолько сильным, что даже оконные стекла не выдержали и лопнули.

Хогарт прошел под оконными рамами и остановился, когда под его ботинками захрустели осколки. И здесь стекло валялось на полу, образовав причудливые, почти абстрактные формы. Но по какой-то причине эти фрагменты не были разбросаны по комнате, а лежали прямо под окном. Хогарт осторожно сошел из кучи осколков и присел на корточки. Он осветил фонариком куски стекла. В них отчетливо отпечатался его след. Существовало лишь одно объяснение, почему осколки находились именно под окном. Кто-то снял наружную решетку, спустился с уровня улицы по световому колодцу, разбил стекло снаружи, открыл окно и пробрался в подвал. Световые люки располагались примерно на высоте метр восемьдесят от пола. Если поджигатель проник сюда этим путем и после поджога покинул серверную через те же окна, он должен был быть либо очень высоким и ловким… либо соорудил под окном какую-то подставку. Но ничего подобного здесь не было. Хогарт тщательно осмотрел каждый сантиметр, однако нашел лишь частицы сажи и липкий пластиковый налет, почти повсюду покрывавший битое стекло. Может, это остатки пластикового стола? Вряд ли. Несколько цветов сплавились в один, и теперь их невозможно было идентифицировать. Хогарт понюхал вещество. Возможно, этот след оставили две канистры с бензином, сложенные друг на друга.

Хогарт достал из портфеля несколько прозрачных файлов. С помощью пинцета он аккуратно соскоблил образцы пепла и пластика и разложил их по отдельным файлам. Затем выключил фонарик. Из портфеля он вынул старую газету, расстелил ее и сел на пол посреди того, что осталось от клавиатуры и монитора. Прислонившись спиной к искореженной металлической раме сервера, он посмотрел сквозь темноту в окно. Через отверстие проникал лишь тусклый свет уличных фонарей. Вдалеке был слышен шум машин.

Покуривая сигарету, он пытался восстановить события той ночи с пятницы на субботу. Островский, Дорнауэр и Фальтль были замучены до смерти, их офисы и квартиры полностью перевернуты вверх дном. Затем убийца проник в архив Больницы императрицы Елизаветы и забрал оттуда определенные документы. К тому времени было уже субботнее утро, около четырех часов. Убийца кружил вокруг территории региональной кассы медицинского страхования, нашел подвальное окно серверной, спустился в световой колодец, разбил стекло, открыл световой люк, затащил внутрь несколько канистр с бензином и затем сам спрыгнул вниз. Он повредил газопровод, чтобы все выглядело как несчастный случай. После этого он либо демонтировал датчики возгорания, либо вывел из строя аварийный генератор, питавший систему пожаротушения. Затем открыл все двери и окна, разлил бензин, сложил пустые канистры под окном, поджег все и выбрался наружу тем же путем.

Закуривая очередную сигарету, Хогарт снова и снова прокручивал в голове эту цепочку событий, но всякий раз приходил к одному и тому же выводу: единственным возможным доказательством поджога могли стать расплавленные остатки пластика, лежавшие теперь в файлах у него в портфеле. Утром он отнесет их в лабораторию и будет надеяться, что химики смогут получить хоть какие-то результаты. Иначе шансы доказать поджог будут крайне малы. Пока Хогарт сидел в темноте, уставившись на тлеющий кончик сигареты, он вдруг услышал отдаленный звук. Тот доносился из глубины здания. В подвале кто-то был. Хогарт быстро потушил сигарету о пол.

Шаги приближались. Хогарт слышал, как под чьими-то подошвами хрустит пепел. Медленно, стараясь не издать ни звука, он нащупал под пиджаком кобуру, расстегнул

Максимально осторожно, чтобы не выдать себя ни единым звуком, он прокрался через лабиринт серверов к дверному проему, ведущему в соседнее помещение. Хогарт прижался спиной к стене и замер, задержав дыхание. Шаги медленно приближались — кто-то шел не уверенно, а словно на ощупь, так же осторожно, как и он сам только что передвигался по комнате. Он мог бы поклясться, что это женщина. Значит, это не ночной сторож, обходящий здание. Да тому и нечего было делать в отсеке, опечатанном полицией.

На мгновение луч фонарика скользнул через дверной проем в серверную, заливая тусклым светом обугленные остатки компьютерного оборудования. Хогарт понимал: ни полицейские, ни сотрудники здания не стали бы посреди ночи бродить с фонарем по подвалам. Возможно, ему предстояло встретиться с тем самым человеком, который ударил его ломом по голове. На этот раз он был готов. Когда шаги приблизились к дверному проему, он крепче сжал рукоятку «глока».

И снова фонарик осветил дверной проем. В следующее мгновение в нем появилась чья-то фигура. Хогарт рванулся вперед, выбил фонарик из руки человека, схватил его за горло и прижал к ближайшей металлической стойке. Фонарик покатился по полу, луч света исчез где-то в темноте. В то же мгновение Хогарт прижал ствол пистолета к щеке человека.

— Не двигаться! — прошипел он.

Он услышал прерывистое дыхание женщины. В ту же секунду уловил запах духов и почувствовал под рукой ткань шелковой блузки. Женщина задыхалась, ловя воздух. Это точно была не Мадлен Боман — та была выше и пользовалась другими духами.

— Не двигаться, — повторил Хогарт и ослабил хватку.

Убедившись, что женщина оцепенела от страха и не шевельнется, он убрал пистолет от ее лица. Сделав шаг назад, он наклонился, чтобы поднять фонарик.

— Кто вы?

Хогарт направил луч ей в глаза. Она зажмурилась и прикрыла лицо рукой. Ей было не больше тридцати: тонкая оправа очков для чтения, светлые волнистые волосы до плеч. Голубая шелковая блузка, пиджак, туфли на каблуке и юбка чуть выше колен — она совсем не походила на человека, способного поджигать здания или пытать людей до смерти.

— Меня зовут Доменик — Элизабет Доменик, — выдавила она. — Пожалуйста, не причиняйте мне вреда. Я могу показать вам удостоверение личности.

Хогарт опустил фонарик. Ему хотелось провалиться сквозь землю.

— Простите. — Он осветил фонариком свое лицо. — Меня зовут Петер Хогарт. Мы разговаривали по телефону всего несколько часов назад.

Повисло неловкое молчание, затем Хогарт протянул сотруднице страховой компании фонарик. Сам он убрал «глок» обратно в кобуру под пиджаком.

— Вы что, на цыпочках пробирались через комнаты? — спросил он.

— Да. — В ее голосе звучало неприкрытое раздражение. — Не могу поверить, что встретила вас здесь. Что вы вообще делаете в темноте, в архиве?

— Тот же вопрос я мог бы задать вам.

— У охранника есть моя визитка. Он должен был позвонить мне, как только кто-то посторонний проникнет в подвал.

— Он вызвал полицию?

— Нет, — прошипела она.

— Вы что, решили проводить расследование самостоятельно?

— А что мне остается? Вы ведь не перезваниваете. В конце концов все ляжет на меня, — резко ответила она.

Хогарт прекрасно ее понимал. Последние два дня он не отличался особенной готовностью к сотрудничеству, хотя и взялся за дело и должен был представить страховой компании первые конкретные результаты не позднее четверга. Но все пошло совсем не так, как он ожидал.

— Так что вы здесь делаете? — снова спросила она.

— Осматриваю архив.

— В такое время?

— Если честно, до этого я был занят кое-чем другим. — Он прекрасно понимал, что сейчас она с радостью оторвала бы ему голову. Но вместо того чтобы разразиться тирадой, она лишь тяжело вздохнула.

— О боже, мы ни за что не успеем до вечера четверга. Что у вас с лицом?

— Расскажу позже. — Ему вдруг стало ее жаль. — Пойдемте, я хочу вам кое-что показать…

Полчаса спустя они сидели рядом на газете, которую Хогарт расстелил на полу. Доменик накинула на плечи его пиджак. Оба прислонились спиной к серверу и смотрели в темноту на световой люк, под которым Хогарт обнаружил остатки пластика.

— Что вы думаете об этой теории? — спросил он после того, как все ей рассказал.

Доменик долго молчала. В темноте он слышал лишь ее дыхание и чувствовал аромат духов. Время от времени он ощущал легкое прикосновение ее плеча к своему.

— У вас есть сигарета? — спросила она.

— Конечно. Вы курите «Стайвесант»? — Хогарт полез за пачкой.

— Аромат большого мира: Питер Стайвесант, — усмехнулась она. — Боже, кто вообще сейчас курит «Стайвесант»?

Хогарт замер на мгновение.

— Так будете или нет?

— Да, давайте уже.

Он дал Доменик прикурить, и она чуть наклонилась вперед. Волосы она убрала за ухо, и в свете зажигалки он увидел ее профиль. Доменик была чертовски красива — большие миндалевидные карие глаза, веснушки и чуть вздернутый нос.

Хогарт тоже закурил. В этот момент он был, как никогда, далек от мысли бросить курить. Да и кто отказался бы в такой компании?

— Так что вы думаете о моей теории? — снова спросил он.

— Кто-то убивает трех врачей, взламывает архивы, чтобы выкрасть информацию, а затем устраивает пожар в региональной кассе медицинского страхования, чтобы уничтожить последние оставшиеся доказательства?

— Именно.

— Почему ваш убийца просто не украл документы из архива, как это было в Больнице императрицы Елизаветы или в клинике Дорнауэра?

— Оглянитесь вокруг, — ответил Хогарт. — Сотни тысяч папок и тысячи жестких дисков с резервными копиями. Непосвященный даже не знал бы, с чего начать поиски.

— Понимаю. Ваш убийца предпочел действовать наверняка.

— Еще бы! — Хогарт затянулся сигаретой. В этот момент его собственная теория казалась ему довольно глупой. — Так что вы теперь думаете?

— Я скажу вам завтра вечером, после того как отвезу ваши образцы в химическую лабораторию.

— Вы?

— Разумеется. В конце концов, я хочу закрыть дело еще в этом десятилетии… и кто знает, вдруг на вас снова нападут или вы угодите за решетку.

Хогарт заметил, как Доменик усмехнулась в слабом свете тлеющей сигареты.

Через некоторое время она затушила сигарету о пол.

— Выясните, что открывает этот ключ, и найдите убийцу. Если вы правы, то автоматически мы найдем и поджигателя.

— А вы?

— Я приду сюда с одним знакомым химиком. Альберт — лучший на своем курсе. Мы тщательно изучим место под окном — куда тщательнее,

— А этот молодой Альберт Эйнштейн действительно так хорош?

— Если кто и сможет что-то обнаружить, так это он! — Доменик глубоко вздохнула. — Вы справитесь со своей частью к вечеру послезавтра?

— А у меня есть выбор? Мой брат в следственном изоляторе.

— Хорошо. — Она поднялась и протянула Хогарту руку, чтобы помочь ему встать. — Спасибо. — Затем вернула ему пиджак.

Хогарт надел его. Воротник все еще пах ее духами, но, увы, этот аромат слишком быстро исчезнет. Пока она поправляла юбку, он достал из портфеля файлы с образцами.

— Вот, надеюсь, здесь есть что-то полезное. Вам уже лучше?

Доменик внимательно посмотрела на содержимое прозрачных файлов.

— Если учесть, что еще час назад я понятия не имела, что сказать господину Расту из «Медеен энд Ллойд» по поводу пожара, а вы меня чуть не застрелили… да, теперь мне гораздо лучше! — Она протянула ему руку. — Берегите себя.

— Обязательно.

— Вы любите стейки? — вдруг спросила она, не отпуская его руки.

— Обожаю. А что?

Доменик снова улыбнулась.

— После того как вы наставили на меня пистолет, вы должны мне ужин в стейк-хаусе, это же очевидно!

Глава 18

На следующее утро, после своей обычной пробежки и скудного завтрака, Хогарт попытался узнать больше о сестрах Боман. То, что из-за знакомства с прокурором Хаузером и мнимой сердечной слабости Мадлен обе сейчас были «неприкасаемыми» для криминальной полиции, совсем не облегчало задачу. Если Хаузер выяснит, что Хогарт продолжает копаться в этом деле, ему несдобровать. Пока он видел лишь один способ узнать больше о Линде. Он поехал в Академию изящных искусств Луттенберга.

Хогарт прождал полчаса в вестибюле, прислушиваясь к хлопанью дверей и редким шагам, эхом отдававшимся по коридорам. Очевидно, жизнь в академии начиналась только после девяти. Наконец появился ректор Приола. В пальто, шляпе и с портфелем он походил на чиновника, только что заступившего на службу в налоговом ведомстве. Его глаза были сонные, а галстук сидел криво — словно он одевался в спешке. Визит Хогарта два дня назад, в сопровождении Татьяны, вероятно, еще остался у Приолы в памяти, потому что он направился к нему с удивленно поднятыми бровями.

— Доброе утро. Вы решили записать к нам свою дочь? — Приола хотел протянуть ему руку, но отшатнулся. — Что с вами произошло? — Он без стеснения уставился на синяк под глазом Хогарта и разбитую губу.

— Мы можем поговорить о профессоре Линде Боман? — коротко спросил Хогарт.

Приола вздрогнул.

— Ваша дочь ведь на самом деле не собирается учиться в этой академии?

Хогарт кивнул.

— Вы из полиции?

Смысла продолжать лгать не было. Хогарт протянул ему свою визитную карточку, на которой было указано, что он страховой следователь. Он объяснил Приоле, что по поручению «Медеен энд Ллойд» расследует пожар в Венской региональной кассе медицинского страхования, который, вероятно, связан с убийствами примара Островского, доктора Фальтля и физиотерапевта Дорнауэра. Возможно, к этому причастна Линда Боман.

Нижняя губа Приолы задрожала.

— Полиция уже была здесь по этому поводу, но следователи недолго беседовали с профессором Боман.

— Я знаю. Благодаря ее тесным связям с прокурором Хаузером сейчас она находится под защитой. Однако я подозреваю, что она скрывает от криминальной полиции информацию.

— Какую именно?

— То, что она знала примара Островского и доктора Дорнауэра.

На мгновение у Приолы дрогнули веки.

— Что вы хотите от меня узнать?

— Все, что вам известно о Линде или ее сестре Мадлен. В каких они отношениях? Как произошла автомобильная авария их родителей и несчастный случай, из-за которого Линда оказалась в инвалидном кресле?

Ректор нерешительно покачал головой:

— Это личные дела Линды.

— Она крайне замкнута и не хочет сотрудничать с полицией, — заметил Хогарт. — Из-за этого она лишь глубже увязает в этом деле. Если она вам небезразлична, вы должны ей помочь.

Приола неуверенно посмотрел на визитку. Казалось, его раздирали сомнения: рассердиться ли на Хогарта за то, что два дня назад тот рассказал ему выдуманную историю? Или сдержаться и все-таки поговорить с ним ради Линды? В конце концов он вернул карточку Хогарту.

— Профессор Боман появится на свою первую лекцию не раньше чем через час. До этого мы можем поговорить в моем кабинете.

Кабинет Приолы, как и кабинет Линды Боман, находился на втором этаже и выходил окнами на парковку и фонтан. Комнаты были примерно одинакового размера, но рабочее помещение Приолы было завалено бумагами и папками. Когда Хогарт вошел и огляделся, Приола ничуть не смутился из-за хаоса — словно работать в таких условиях совершенно нормально.

Пока Хогарт сдвигал с дивана письма и бланки заявлений, чтобы сесть, Приола повесил шляпу и пальто на вешалку и поставил портфель на письменный стол. Он приоткрыл окно, потому что в кабинете пахло застоявшимся сигарным дымом, затем включил эспрессо-машину в нише и приготовил две чашки кофе. После этого сел рядом с Хогартом на диван.

— Девушка, с которой вы здесь были, на самом деле ваша дочь? — спросил Приола.

— Моя племянница. Кстати, она действительно интересуется искусством, но играет в панк-группе.

Приола усмехнулся.

— А как вы вообще стали страховым следователем?

Хогарт обычно терпеть не мог, когда его расспрашивали, тем более что вопросы должен был задавать он сам. Но сейчас было лучше выложить карты на стол — что на этот раз не составило труда, потому что мягкий голос Приолы напомнил ему голос его отца.

Хогарт рассказал, что интересуется старыми фильмами и в двадцать один год собирался поступать в киношколу. Но у родителей было мало денег, и учеба его брата в медицинском вузе имела приоритет, так что ему пришлось выбрать другую профессию. Благодаря связям его отца с коммерциалратом Растом из «Медеен энд Ллойд», он впервые начал зарабатывать как делопроизводитель, занимаясь простыми страховыми полисами. Позже стал агентом, затем страховым следователем, специализирующимся на раскрытии сфальсифицированных страховых случаев, и, наконец, независимым следователем по делам о кражах и взломах.

Пока Хогарт рассказывал, Приола курил сигару и лишь время от времени отпивал из чашки. Их разговор ничто не прерывало. Только красная лампочка автоответчика мигала на столе Приолы в глубине комнаты.

— Спасибо, что вы были так откровенны, — наконец сказал Приола, когда Хогарт закончил. — Почему вы считаете, что профессор Боман что-то знает об убийствах, но скрывает это?

— Я… — начал Хогарт, но звонок телефона прервал его.

Прежде чем включилась запись автоответчика, Приола поднялся и снял трубку. Он некоторое время слушал молча. Затем посмотрел на наручные часы.

— Думаю, около десяти. — Он положил трубку.

С бледным лицом Приола посмотрел на Хогарта.

— Сотрудники

Хогарт постарался не выдать своего удивления. По какой причине Гарек и Айхингер вдруг снова заинтересовались Линдой Боман?

Приола сел на диван и задумчиво уставился на тлеющий конец сигары. Он явно забыл свой предыдущий вопрос.

— Пора, чтобы вы рассказали мне больше о Линде, — попросил Хогарт.

Приола на мгновение поднял взгляд.

— Я уже говорил вам во время вашего последнего визита, что после несчастного случая с родителями она сильно изменилась. Смерть отца ее сломала. Она уже не такая жизнерадостная, как раньше. Она никогда в этом не признается, но с каждым годом все больше становится похожей на свою мать. Агата Боман, гранд-дама, крупная фигура издательского мира, была такой же жесткой и озлобленной. Видимо, от генов никуда не деться.

Приола рассказал, что автомобильная авария Эрнеста и Агаты Боман произошла два с половиной года назад в новогоднюю ночь. Насколько он знал от Линды, семья праздновала сороковой день рождения дочерей в родительском доме — Мельнице ангелов — на Каленберге. Это была морозная ночь 31 декабря. Лесные тропы обледенели, а толстый слой снега покрывал сосны, окружавшие мельницу. В открытом камине мельницы потрескивали дрова, и было выпито много алкоголя. Глубоко за полночь между Мадлен и ее отцом вспыхнула ссора. Как обычно, речь шла о несправедливом отношении Эрнеста Бомана к своим дочерям. Хотя Линда пыталась их примирить, Эрнест Боман и его жена покинули дом. Они пошли лесной тропой к асфальтированной горной дороге, где был припаркован их автомобиль. Оттуда собирались поехать в свой второй дом — бунгало недалеко от Дунайской башни. Но на горной дороге машину занесло на участке льда, и она съехала с трассы на повороте. Автомобиль пробил ограждение и сорвался с восточного склона Каленберга, перелетел через кроны деревьев в ущелье, где разбился о скалы. Оба погибли мгновенно.

Хогарт смутно припомнил, что тогда сообщение о смерти издателя прокатилось по прессе.

— Эту аварию тогда расследовали?

Приола посмотрел на Хогарта так, будто знал, к чему тот клонит.

— Все было довольно сомнительно. Официально родители Линды были трезвы, но я в это не верю. Подозреваю, что они были совершенно пьяны. Более позорного газетного заголовка трудно себе представить, если учесть, что выпускало издательство «Боман»: юридические журналы, правовые сборники, издания для нотариусов и адвокатов и тому подобное… Поскольку семья Боман, в том числе благодаря издательской деятельности отца, имела хорошие связи в министерстве и особенно с прокурором Хаузером, расследование было быстро завершено. СМИ не стали, как обычно, раздувать историю. Оба тела были извлечены, но, поскольку машина застряла в труднодоступном месте, ее так и не удалось поднять.

— Это необычно.

— Ущелье находится не на государственной земле, а на территории владений семьи Боман. Страхование ответственности не покрывало расходов на подъем. Мадлен и Линде пришлось бы оплатить извлечение обломков из собственного кармана.

— И в чем проблема? — Хогарт просто не мог представить, что две наследницы издательства «Боман» испытывали нехватку денег. — Типография, издательский дом, возможно, страховой полис?

Приола махнул рукой.

— Издательство было в долгах и продано за бесценок. К тому же компания «Шонебейкерс» отказалась выплатить всю страховую сумму. Из-за долгов Боманов последние две страховые премии не были внесены, а кроме того, так и не удалось окончательно установить, не покончили ли они с собой в состоянии алкогольного опьянения. То, что осталось от наследства, должно было быть поделено между дочерьми поровну. Но они поссорились, потому что Линда винила сестру в смерти родителей. По какой-то причине Линда посетила нотариуса за несколько дней до оглашения завещания. Она ничего не хотела от оставшихся денег. За исключением бунгало у Дунайской башни, она отказалась от всех наследственных прав. Мадлен сохранила за собой мельницу, а Линда переехала в город. Завершив всю необходимую бюрократическую волокиту, Линда рассталась со своим спутником жизни.

— У Линды был друг? — вырвалось у Хогарта. На мгновение он лишился дара речи. — Кто?

Приола посмотрел на часы, затем перевел взгляд к окну.

— Об этом я говорить не хочу.

— Вы сказали, что после смерти родителей Линда изменилась.

Приола кивнул.

— Она была на грани срыва. Я взял на себя половину ее курсов, иначе она бы не смогла довести зимний семестр до конца. — Он снова посмотрел в окно, на парковку. К этому времени сигара в пепельнице уже погасла. — С тех пор она больше не пишет картины. Лишь проводит самые необходимые лекции в Академии изящных искусств. Даже стиль ее преподавания изменился — стал, как и вся ее жизнь, мрачнее.

Во время визита в ее кабинет Хогарт ничего подобного не заметил. Насколько же позитивной и жизнерадостной она была еще несколько лет назад?

— Откуда вы все это знаете? — Этот вопрос уже давно не давал Хогарту покоя.

Ректор посмотрел на него так, словно взвешивал, сколько может ему рассказать. Он провел пальцами по своей бородке.

— Вы спрашивали меня о спутнике жизни Линды. Два с половиной года назад мы были вместе.

— Вы двое? — Хогарт невольно вспомнил язвительное замечание Мадлен о сестре, брошенное ночью в мельнице.

— Не в сексуальном смысле. — Приола уставился в пол. — Вы же понимаете, женщина, парализованная ниже пояса… Но это были платонические отношения, и даже нечто большее. Мне немного было нужно. Я давал Линде все, чтобы сделать ее счастливой. И все же она разорвала отношения. Настоящей причины я не знаю до сих пор.

Хогарт уставился на раздражающе мигающий огонек автоответчика, затем сдвинулся на край дивана.

— Если вы были вместе, то должны знать, была ли Линда знакома с примаром Островским или доктором Дорнауэром.

Приола посмотрел на него печальными глазами.

— Разумеется, она их знала. Сообщество людей в инвалидных креслах и физиотерапевтов не так уж велико — там все друг друга знают. Островский лечил ее позвоночник после падения, а доктор Дорнауэр занимался с ней физиотерапией.

В животе у Хогарта разлилось неприятное чувство.

— Она скрыла это от полиции.

— Возможно, именно поэтому они хотят поговорить с ней еще раз… — Глаза Приолы буквально прилипли к оконному стеклу. — Вот уж точно, стоит вспомнить черта…

В этот момент по гравийной дорожке подъехала машина и остановилась на парковке для посетителей. Однако это был не автомобиль Гарека или Айхингера. Когда дверь синего фургона распахнулась, Хогарт увидел каштановые волосы Линды. Она достала инвалидное кресло с пассажирского сиденья, перебросив его через себя, и разложила прямо на гравии рядом с машиной. Затем вынула колеса и прикрепила их к ступицам кресла.

Хогарт и Приола молча наблюдали за этой процедурой. Линда сняла

— Должно быть, это ад — не иметь возможности ходить, — пробормотал Хогарт.

— Поговорите с человеком, которого совсем недавно парализовало, — ответил Приола. — Он больше всего на свете мечтает снова ходить, прыгать, танцевать. Но со временем к этому привыкают. Для пользователей инвалидных кресел модифицируют машины-автоматы: рычаги газа и тормоза находятся на руле. И невозможность ходить становится наименьшей из проблем. — Он покосился на Хогарта. — А теперь спросите того же человека, после того как он провел в инвалидном кресле десять лет, о чем он мечтает. Он скажет: я хочу чувствовать свое тело! Из-за паралича у многих возникают проблемы с мочевым пузырем, почками, пролежни. Некоторые в отчаянии калечат собственные бедра, кладут ногу на раскаленную плиту или погружают ее в кастрюлю с кипящей водой, чтобы снова почувствовать пальцы. Тщетно. Жить в мертвом теле — вот настоящий ад.

Когда Линда, с трудом преодолевая гравий, поехала к асфальтированной дорожке, ведущей к главному входу академии, Приола отвернулся от окна.

— Прежде чем придут полицейские, я спрошу ее, почему она лжет. Пойдете со мной!

— Я… — Взгляд Хогарта снова упал на мигающий огонек автоответчика, который все это время не давал ему покоя. Этот красный свет! Внезапно его пронзила мысль. Каким же он был идиотом. Почему не додумался раньше? Это могло перевернуть все расследование. — Мне нужно идти.

Приола удивленно посмотрел на него.

Хогарт протянул ректору руку.

— Спасибо, что уделили мне время.

Приола мельком взглянул в окно. Линды Боман уже не было видно.

— Воспользуйтесь боковым выходом — по коридору и направо.

— Спасибо еще раз. — И Хогарт вышел за дверь.

Пробежав по коридору, он свернул не к главному холлу, а направо, к крылу академии. Указатель обозначал боковой выход. Он открыл дверь и уже собирался выйти наружу, как путь ему преградила Линда Боман. Он едва не споткнулся о нее.

Она сидела в инвалидном кресле, ноги укутаны в плед, на коленях лежали папки, а рука была поднята, чтобы взяться за дверную ручку.

— Фрау Боман… — Хогарт почувствовал, как жар ударил ему в голову и лицо залилось краской. За считаные секунды ему пришлось из страхового следователя превратиться в отца-одиночку, воспитывающего дочь и в свободное время реставрирующего старинные автомобили в своей мастерской.

Линда опустила руку.

— Господин Хогарт, верно? Я узнала вашу машину на парковке. И подумала, что вы попытаетесь незаметно улизнуть из академии через боковой выход.

В ее голосе не осталось и тени прежней дружелюбности. Она даже не попыталась заехать в здание или уступить ему дорогу. Просто оставила его стоять в дверном проеме — наполовину внутри, вцепившимся в дверную ручку. Похоже, ложь и игра в прятки резко закончились.

— Кто вы на самом деле? — резко спросила она.

Несмотря на гневный взгляд, Линда выглядела очаровательно. На ней была светло-коричневая водолазка и та же деревянная бижутерия, что и два дня назад. Очки для чтения, словно солнцезащитные, были подняты в густые волосы. Несколько прядей спадали из пучка на шею.

— Давайте зайдем внутрь и спокойно поговорим, — предложил он.

— У меня мало времени. Кто вы на самом деле? — повторила она. — Полагаю, та девушка, которая была с вами, вовсе не ваша дочь. Вы из полиции?!

Хогарт покачал головой.

— Однако, какое совпадение, что уже на следующий день после вашего визита здесь появилась криминальная полиция и тоже стала расспрашивать меня о некоем примаре Островском — ловко придумали, чтобы привлечь мое внимание к газетной статье.

— О некоем примаре Островском? — переспросил Хогарт. — Почему вы скрываете от полиции, что были знакомы и с Островским, и с Дорнауэром?

Линда метнула в него гневный взгляд.

— А почему вы за мной следите? И кто, черт возьми, рассказал вам, что я говорила полиции?

— Если вы и дальше будете умалчивать о том, что знаете об этих убийствах, то очень скоро окажетесь в неприятной ситуации.

Она глубоко вдохнула.

— Вы мне угрожаете?

— Напротив, я хочу вам помочь… — признался Хогарт.

Линда на мгновение замерла и удивленно посмотрела на него.

— У вас не получится. Возможно, вы или ваши коллеги-сыщики когда-нибудь выясните мои мотивы.

— Я не сотрудник криминальной полиции, я…

Рядом с ними заскрипели шины по гравию. Хогарт и Линда одновременно обернулись. Машина Айхингера остановилась рядом со «шкодой» Хогарта. Следователь вышел из автомобиля, рядом с ним — еще один коллега, которого Хогарт не знал. Они бегло оглядели территорию и направились прямо к ним.

В голосе Линды прозвучало раздражение.

— Что им снова здесь нужно?

— Я могу вам сказать, — тихо ответил Хогарт. — Полагаю, они выяснили, какие документы были украдены из архива клиники Дорнауэра.

Линда вопросительно посмотрела на него.

— Они сравнили оставшиеся дела с микрофишами, — объяснил он. — Судя по всему, исчезло ваше досье вместе с протоколом перевода из Больницы императрицы Елизаветы в реабилитационную клинику, подписанным главным врачом Альфредом Фальтлем, а также сопутствующие медицинские заключения и выписной эпикриз. — Краем глаза он наблюдал за ее реакцией.

Линда выглядела растерянной, словно совсем не понимала, что происходит.

— Скажите правду, — посоветовал ей Хогарт.

Это было лишь ощущение, но что-то в разговоре с Линдой казалось ему странным, хотя он не мог понять, что именно. В конце концов он протиснулся мимо нее и оставил одну.

Быстрым шагом он пошел навстречу Айхингеру. Тот уже помрачнел, едва заметив Хогарта издалека. Когда они поравнялись, Айхингер преградил ему путь. Тем временем его коллега направился к Линде, которая все еще ждала у бокового входа.

— Фрау профессор Боман! — окликнул ее полицейский.

Больше Хогарт ничего не услышал.

Айхингер окинул Хогарта взглядом с головы до ног.

— Это кто тебя так по лицу приложил? Бывшая подружка? — усмехнулся он, затем упер руки в бока и сразу посерьезнел. — Какого черта ты здесь делаешь?!

— Мой брат все еще в следственном изоляторе? — вместо ответа спросил Хогарт.

Айхингер промолчал.

— Вы ведь наконец нашли в клинике Дорнауэра досье Боман, не так ли?

Хогарт знал этот взгляд. Он был на верном пути. Айхингер кипел от злости, на его скулах играли желваки.

— Вы взялись не за того. Отпустите Курта!

— Он по-прежнему остается подозреваемым. А если ты и дальше будешь совать нос в это дело, сам скоро окажешься в числе подозреваемых, — пригрозил Айхингер.

— У вас ничего нет на Курта.

— Пока нет. Хаузер уже подал ходатайство на обыск. Судья утвердит его в течение часа. — Он ткнул Хогарта пальцем в грудь. — Дам тебе добрый совет: не вмешивайся и

Хогарту надоело терпеть нападки и выслушивать добрые советы. Не сказав ни слова, он отвернулся и направился к своей машине. Сев за руль, он наблюдал, как двое полицейских сопровождают Линду в здание. И снова подумал о мигающем автоответчике в кабинете Приолы. Вот он — ключ к решению. Он должен был догадаться раньше. Но еще не поздно. Нужно поторопиться, прежде чем сотрудники криминальной полиции уничтожат все следы в квартире Курта.

Глава 19

Хогарт проехал через центр города и направил машину на только что освободившееся парковочное место. Он вышел из автомобиля и огляделся. В Рудольфспарке играли дети. Ни одной полицейской машины поблизости. Он не знал, сколько его брат платил за квартиру на двух нижних этажах углового дома и за примыкающую практику, но это явно было недешево. Тот, кто жил и работал здесь, должен был выкладывать немалые деньги.

Хогарт прошел через арку во внутренний двор. Входная дверь была открыта. В подъезде, рядом с дверью квартиры Курта, стояли горшки с желтыми и фиолетовыми олеандрами. У Сабины была, как говорится, «легкая рука». С потолка свисал подвесной горшок с пеларгониями, которые буйно разрослись во все стороны. Обычно под олеандром лежал ключ от квартиры на случай, если Татьяна возвращалась из школы раньше и забывала свой ключ дома, что случалось довольно часто. Хогарт уже сто раз твердил, что воры всегда сначала ищут спрятанные ключи под цветочными горшками, ковриками или в водостоках, прежде чем взламывать дверь, но Сабина считала его опасения преувеличенными, а Курт, как обычно, соглашался с ней. В конце концов, она была учительницей, а он мануальным терапевтом, и оба никогда не сталкивались с кражами со взломом.

Прежде чем самому искать запасной ключ, он позвонил. Сабина действительно была дома.

— Сегодня нет занятий? — спросил Хогарт, когда она открыла дверь в выцветшем синем спортивном костюме.

— Я взяла выходной. — Сабина прикрыла рукой микрофон телефона. — Я уже несколько часов разговариваю с адвокатом, криминальной полицией и пациентами Курта, — прошептала она. Затем снова поднесла телефон к уху и продолжила разговор, проходя через прихожую.

Хогарт вошел в квартиру. На кухне играло радио. В воздухе еще витал запах кофе, тостов и омлета. К нему примешивался аромат, который он не мог точно определить — то ли от ароматических свечей, то ли от благовоний.

Хогарт снял обувь, потому что Сабина собственноручно задушила бы его, если бы он оставил хоть пятнышко грязи на светлом персидском ковре. Пока Сабина разговаривала по телефону, сидя на диване в гостиной, он прошел в конец прихожей. Дверь в комнату Татьяны была открыта. На двери висел самодельный плакат ее группы Johnny Depp, подписанный ее сценическим псевдонимом Spider.

Хогарт бродил взглядом по комнате, пока не нашел стационарный телефон на комоде. После того как убийца украл видео Островского из его квартиры, оставался только один способ оправдать Курта в деле об убийстве. Хогарт хотел перемотать пленку автоответчика, но это оказалось цифровое устройство с картой памяти. Еще лучше! Он открыл список вызовов, чтобы прослушать записи за вечер пятницы. Одна из них должна была быть от Островского — тот просил Курта найти спрятанное у него в доме видео. Эта запись, с одной стороны, доказала бы, что видео действительно существовало, а с другой — объяснила бы, почему следы обуви и отпечатки пальцев Курта оказались на месте преступления.

Хогарт не нашел на дисплее ни одной записи. В конце концов он нажал кнопку воспроизведения и прислушался, но через несколько секунд устройство снова выключилось. Это сводило с ума! Кроме приветственного сообщения, на карте памяти ничего не было. Наконец он вошел в гостиную, где Сабина сидела на диване, поджав ноги; она как раз отложила телефон и провела рукой по волосам.

— Почему на автоответчике нет ни одного сообщения?

— Я все удалила полчаса назад, — пробормотала она, не поднимая глаз.

Хогарта затошнило.

— Зачем?

— В смысле «зачем»? — удивленно посмотрела она на него. Ее лоб прорезали морщины тревоги, глаза покраснели. — Потому что карта была переполнена. У нее всего пятнадцать минут памяти. Телефон звонит без конца. Мне нужно было перезвонить пациентам Курта, чтобы отменить приемы. А потом я удалила все сообщения.

Как будто в подтверждение в прихожей зазвонил телефон. Включился автоответчик, и послышался голос Татьяны: «Хогартов нет дома…»

— А ты вообще что здесь делаешь? — спросила она.

Хогарт прислонился головой к дверному косяку и на мгновение закрыл глаза. Если бы он только пришел на час раньше.

— Можно как-нибудь восстановить сообщения?

Сабина рассмеялась.

— Удалено — значит удалено. Может, теперь скажешь, зачем ты пришел?

— Криминальная полиция скоро будет здесь. У следователей есть ордер на обыск.

Спина Сабины напряглась. Она неподвижно сидела на диване с застывшим выражением лица.

— Никто не войдет в эту квартиру!

Хогарт вздохнул.

— Ты не сможешь им помешать. Лучше впусти их: они все осмотрят, ничего не найдут и уйдут.

Теперь, когда идея с автоответчиком лопнула как мыльный пузырь, у него оставался только один шанс как можно быстрее вытащить Курта из этой истории: ему придется раскрыть его алиби.

— Мне нужно в практику Курта, — сказал он.

— Что ты там собираешься делать?

— Я…

Телефон снова зазвонил, и Сабина закатила глаза. Пока она разговаривала с одним из пациентов Курта, Хогарт взял ключ от врачебной практики с полки у входной двери и вышел из квартиры.

* * *

Врачебная практика находилась на нижнем этаже пристройки. На матовом стекле двери висел листок с надписью:

«Временно закрыто. Подробная информация по телефону…»

Ниже был указан номер мобильного Сабины.

Хогарт отпер дверь и вошел. Его встретил характерный запах смеси тигрового бальзама и различных массажных масел. В вытянутом помещении за гардеробной и туалетом располагались приемная Курта и офис. Дальше находились две массажные кабины с мягкими кушетками. Сквозь широкую стеклянную витрину с улицы в офис лился резкий свет, но в кабинах жалюзи были опущены. Хогарт сел за письменный стол Курта. Возможно, Островский звонил вовсе не в квартиру, а сюда, в кабинет. Однако к телефону на столе не был подключен автоответчик. Хогарт откинулся на спинку кресла и уставился на плакаты на стене. Вот, значит, как это выглядит: рефлекторные зоны, нервные пути и десятки точек акупунктуры. В углу стоял манекен в человеческий рост, похожий на тот, что он видел в ванной Островского. Ему во что бы то ни стало нужно было выяснить адрес пациентки, с которой Курт провел вечер пятницы, пока Сабина и Татьяна гостили у матери Хогарта.

Хогарт убрал ноги со стола и выдвинул ящики. Он знал, что у его брата нет компьютера, — это было как-то связано с электросмогом и плохими вибрациями. Хогарт принялся рыться в письмах, фотографиях, картах города, канцелярских принадлежностях и дисках с расслабляющей музыкой. После долгих поисков он нашел две продолговатые черные коробки с картотекой пациентов — внутри лежали карточки, заполненные от руки.

Хогарт вспомнил, что говорил его брат. Он не стал бы встречаться с этой женщиной в своей практике. Она жила в Альт-Эрлаа. Рядом с современным жилым комплексом находился мотель. Огромный жилой массив! Хогарт пролистал около пятисот карточек, обращая внимание только на женские имена. В конце концов он отобрал пять карточек женщин, проживавших в жилом комплексе Альт-Эрлаа и на прилегающих улицах. Три из них отпали, так как были старше шестидесяти, как и девочка возраста Татьяны с заболеванием суставов. Осталась некая Виктория Бергер, на год моложе Курта. Номер стационарного телефона на карточке был зачеркнут так, что его невозможно было разобрать. Ниже был указан мобильный номер. Не раздумывая, Хогарт набрал его прямо с аппарата Курта.

В трубке ответил красивый женский голос:

— Алло.

— Доброе утро, — сказал Хогарт.

На заднем плане он услышал радио и шум машин. Вероятно, она была за рулем.

— Алло? Кто говорит? Это что, шутка? — спросила она удивленно.

Наверное, увидела на дисплее номер Курта и теперь недоумевала, услышав другой голос.

— Я брат Курта, — объяснил он. — Не знаю, известно ли вам, но со вчерашнего дня Курт находится под стражей, потому что его подозревают в убийстве.

Виктория Бергер слушала внимательно, не перебивая. Уже одно то, что она поняла, о каком Курте идет речь, подтверждало, что он говорил с нужной женщиной.

— Убийство произошло в пятницу вечером, а я знаю, что тот вечер Курт провел с вами, — продолжал Хогарт. — Я так же, как и вы, уверен, что он невиновен. Проблема в том, что он не раскрывает свое алиби и…

— Послушайте! — перебила она. — Мы с мужем сейчас едем за покупками. Я не понимаю, чего вы от меня хотите, и у меня нет времени с вами разговаривать.

Было чуть больше одиннадцати утра. Какое нахальство с его стороны — вот так вторгаться в спокойную семейную поездку за покупками! Хогарт уставился в окно. В этот момент Татьяна на своем мопеде пронеслась по улице и с визгом шин остановилась у дома.

— Вы единственный шанс Курта на алиби, — сказал Хогарт нарочито мягким голосом. — Я понимаю, ситуация щекотливая, но если вы не поговорите с криминальной полицией, Курт надолго останется под стражей.

Женщина некоторое время молчала. Хогарт почти слышал, как у нее в голове лихорадочно крутятся мысли. Наверняка она пыталась понять, откуда он узнал о ее связи с мануальным терапевтом, не имея возможности его об этом спросить. Наконец на заднем плане послышались ссорящиеся дети, затем мужской голос:

— Кто там, дорогая?

— Понятия не имею, какой-то сумасшедший!

— Не вешайте трубку! — крикнул Хогарт. — Мы найдем способ, как…

— Я не могу вам помочь, — перебила она. В трубке зазвучали короткие гудки.

Виктория Бергер так же отчаянно боролась за свой брак, как и Курт. Хогарт понимал: заставить ее заговорить он не сможет. Он оперся головой на руки и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, когда дверь кабинета распахнулась.

Внутрь влетела взволнованная Татьяна. В руках у нее все еще были связка ключей и мотокроссовый шлем.

— Мама сказала, что ты здесь, и велела посмотреть, что ты делаешь…

Хогарт постучал пальцами по столу.

— Думаю.

— Полиция сейчас обыскивает нашу квартиру. Ты не можешь ничего сделать?

— Не переживай. Что они там найдут? Твой отец не имеет никакого отношения к убийствам. Одна мысль об этом нелепа…

Хогарт осекся. Выражение лица Татьяны опровергало его слова. Он резко вскочил с кожаного кресла.

— Что они нашли?

— Я видела, как они что-то достали из шкафа в гостиной, сложили в пластиковые пакеты и сразу схватились за телефоны. У мамы случился нервный срыв.

— Что они нашли? — повторил Хогарт.

— Я слышала, как они говорили по телефону. Коробку с ботоксом по пятьдесят миллиграммов от фирмы Allergan, несколько наконечников для дротиков и духовую трубку.

— Духовую трубку? Черт! — Хогарт смахнул бумаги со стола.

— Как это попало в нашу квартиру? — Голос Татьяны дрогнул.

Хогарт вспомнил ключ, который всегда лежал под одним из горшков с олеандром. Оказавшись в подъезде, убийце даже не пришлось взламывать дверь, чтобы проникнуть в квартиру и подбросить улики. Тысячи мыслей пронеслись у него в голове. Откуда убийца знал, что криминальная полиция будет обыскивать квартиру Курта?

— Ты меня слушаешь?

— Что? — Хогарт поднял взгляд.

— Я сказала, у мамы нервный срыв, и бабушка уже едет сюда.

— Какая бабушка? Моя мать?

Татьяна кивнула.

Только ее сейчас не хватало.

— Мой отец ведь не убийца, правда? — В глазах Татьяны стояли слезы.

— Нет, он не убийца, но по уши увяз в этом деле, — сказал Хогарт и прикусил губу. Он никак не мог рассказать Татьяне, что у ее отца роман с другой женщиной. Убийца оказался слишком умен. У него был доступ к информации, и он использовал ее против Курта. Очень скоро даже показаний Виктории Бергер окажется недостаточно для алиби.

— Что это вообще за убийства? — спросила Татьяна.

— Слишком сложно все это объяснить, — ответил Хогарт. Мысли путались у него в голове.

— Как я могу тебе помочь?

Он покачал головой.

— Малышка, к сожалению, ты не можешь мне… — замолчал он на полуслове.

Вдруг ему пришла в голову идея. Он сунул руку в карман и достал ключ, найденный в квартире Альфреда Фальтля.

— Мне нужно выяснить, от какого этот ключ шкафчика или ячейки, — сказал он, положив на стол блестящий серебристый ключ с номером 816. — И как можно быстрее.

Татьяна вопросительно посмотрела

— Думаю, в этой ячейке спрятаны важные улики, и убийца охотится за ними. Но невозможно выяснить, что именно он открывает.

— Так спроси у того, кому принадлежит ключ.

— Он, к сожалению, мертв.

— Кем он был по профессии?

Хогарт прошелся по комнате.

— Слишком долго объяснять.

Татьяна демонстративно уселась на край стола и испытующе посмотрела на него.

— Ты уже давно мог начать.

Хогарт вздохнул.

— Доктору Фальтлю было около шестидесяти пяти лет, и уже некоторое время он находился на пенсии. Он был главным врачом в отделении травматологии в Больнице императрицы Елизаветы, имел игорные долги на ипподроме, без машины, ездил в метро без билета и жил в неблагополучном районе. Разведен, но у него были дочь и внук. Вот и все. — Хогарт приподнял брови. — И он знал нечто такое, что могло бы изобличить убийцу.

Татьяна покрутила ключ между пальцев.

— Эта ячейка находится в месте, где есть больше восьмисот возможностей для хранения вещей… Раздевалка открытого бассейна?

Хогарт покачал головой.

— Ключ много лет пролежал спрятанным в пачке сахарной пудры.

— Библиотека университета? — предположила Татьяна.

— В университетах шкафчики на время летних каникул освобождают, а в начале семестра выдают заново.

— Тогда, может, камера хранения на автобусном или железнодорожном вокзале, на центральной станции метро или в другом крупном месте пересадок.

— Вот это уже больше похоже на правду.

— Покажи мне, где жил этот Фальтль и где находится больница, в которой он работал. — Татьяна заговорщически понизила голос. — Если он уже несколько лет на пенсии, но ключ у него был еще раньше, и он всегда ездил на работу на метро, возможно, это станция по пути на работу.

Хогарт быстро выдвинул ящик стола и среди фотографий и канцелярских принадлежностей нашел карту города. Он разложил ее на столе. В этот момент за дверью послышались шаги.

— Быстро покажи, где он жил, — прошипела Татьяна.

— Вот здесь, в Майдлинге, жилой комплекс Ам Шёпфверк… а вот здесь, в пятнадцатом районе, Больница императрицы Елизаветы.

— Их соединяют линии метро U3 и U6.

Хогарт провел пальцем по линиям метро. На станции «Вестбанхоф» он остановился.

— Здесь он должен был делать пересадку.

— «Вестбанхоф»… — прошептала Татьяна.

Дверь в кабинет распахнулась. Вошел Гомес с двумя коллегами из полиции. Невысокий сотрудник с приплюснутым носом и черной эспаньолкой хлопнул в ладоши:

— Всем выйти! У нас ордер на обыск!

Как тактично.

— Мы в курсе, не поднимайте такой шум, — проворчал Хогарт.

Гомес встал перед ними.

— Немедленно покиньте помещение! Карта города останется здесь.

* * *

— Будет лучше, если ты останешься с матерью, — сказал Хогарт, когда они стояли на улице перед угловым домом.

— Бабушка вот-вот придет, она позаботится о маме… — Татьяна опустила взгляд. — К тому же вчера вечером мы с мамой сильно поссорились.

Хогарт открыл машину.

— Из-за чего?

— Мы обе не понимаем, чем папа занимается по вечерам, когда уходит. Я только знаю, что он не работает в своей практике и не встречается с тобой.

«Добро пожаловать в клуб!» Похожие мысли, вероятно, приходили в голову и мужу Виктории Бергер. У Хогарта неприятно сжалось внутри.

— Мама думает, что у папы роман с другой женщиной. В те вечера, когда мы остаемся одни, она становится невыносимой. А когда папа дома, они почти всегда ссорятся. Сейчас вся наша жизнь катится под откос.

Хогарт посмотрел вверх по улице, в сторону ближайшего перекрестка. Вдали он увидел свою мать, идущую по пешеходному переходу — как всегда, в длинной юбке до щиколоток, с черной накидкой и в широкополой шляпе, из-за которой она выглядела как скорбящая вдова. Какая жалкая лицемерка.

— Мать на подходе, — сухо заметил он.

Пора было убираться отсюда. Ему совсем не хотелось выслушивать очередные тирады о том, что даже история с духовой трубкой — его вина.

— Садись, — сказал он. — Едем на «Вестбанхоф».

Глава 20

Один из эскалаторов уходил в чрево «Вестбанхофа» глубже, чем все остальные. Он вел в отдаленное крыло, где изредка мерцали потолочные лампы и располагалось бюро по розыску утерянного багажа. Там же находились и камеры длительного хранения. Они пришли по адресу. Ключ из квартиры Фальтля был точно таким же, как те, что торчали в открытых дверцах.

Ячейка с номером 816 располагалась в самом конце коридора. Она оставалась бы запертой еще двадцать восемь дней, после чего временной замок автоматически открылся бы, и металлическая дверца распахнулась.

Хогарт отпер ее. Внутри оказался лишь картонный скоросшиватель, набитый документами и стянутый резинкой. Хогарт зажал папку под мышкой и снова закрыл дверцу, но ключ оставил в замке. Не говоря ни слова, они с Татьяной покинули вокзал, пересекли Мариахильфер-Гюртель и направились на противоположную сторону улицы, где находилось старое, почти нарочито традиционное кафе Zum Basilisken[10]. Еще во времена, когда мечтал учиться в киношколе, Хогарт проводил там много времени. В последние годы он заходил сюда лишь при необходимости поработать над делом в тишине и одиночестве. Щелканье бильярдных шаров, шаркающие шаги официанта по скрипучим деревянным половицам, аромат кофе и звон ложечек в чашках пробуждали его мысли.

Еще в детстве отец рассказывал ему, что на месте этого кафе когда-то стояла пекарня с глубоким колодцем, в котором, по слухам, обитало уродливое существо с неуклюжими, бородавчатыми лапами. Почерневшие от времени резные деревянные панели на стенах кафе отсылали к легенде о василиске, давшей заведению название. Хогарт и Татьяна устроились в одной из ниш, а мимо них за окном тянулись нескончаемые ряды машин по Мариахильферштрассе. Хогарт разложил на столе документы из ячейки: протоколы, фотографии, записки, медицинские заключения и свернутую пленку из старого фотоаппарата. Ему потребуется какое-то время, чтобы разобрать все эти бумаги, многим из которых уже больше двадцати лет.

После бананового сплита для Татьяны и нескольких больших черных мокко для него постепенно вырисовалась следующая картина: рентгеновские снимки от мая 1988 года показывали сложный перелом поясничного позвонка. Хогарт не был специалистом в этой области, но, судя по медицинскому заключению, речь шла о позвоночнике двадцатитрехлетней Линды Боман. Упав с лестницы в доме родителей, она сломала первый поясничный позвонок. При этом нервные пути оказались полностью перерезаны. К тому же многочисленные осколки костей повредили спинной мозг. Врачи говорили о совершенно необратимых повреждениях. Тем не менее тогдашний глава нейрохирургии, примар Абель Островский, во время операции попытался стабилизировать позвоночник Линды, зафиксировав спинной мозг и укрепив позвоночный столб выше и ниже места перелома пластинами и винтами. Полгода Линда носила гипсовый корсет. После этого несчастного случая, по рекомендации доктора Фальтля, она была вынуждена

Хогарт и раньше мог более или менее восстановить ход событий, но затем они с Татьяной наткнулись на документы, от которых у него по спине пробежал холодок. Судя по всему, это были копии тех самых материалов, которые убийца похитил из архива Больницы императрицы Елизаветы. Согласно медицинскому отчету и памятной записке врача, Линда не просто по неосторожности упала с лестницы в родительском доме, а стала жертвой ссоры со своей сестрой. Мадлен напала на нее и нанесла несколько ударов колющим предметом в область бедра. Лишь потеряв сознание, Линда пошатнулась назад и скатилась вниз по ступеням.

То, что прежде выглядело как обычный бытовой несчастный случай, теперь оказалось попыткой убийства. Пока в 1988 году Островский оперировал позвоночник, Фальтль занимался ножевыми ранениями. Была повреждена артерия, однако Фальтлю удалось остановить кровотечение и спасти ногу Линды. Две фотографии показывали, как выглядело ее бедро после операции: кожа и мышцы были сшиты после множества глубоких проколов, оставивших уродливые перекрестные шрамы — следствие почти дюжины сильных ударов.

Хогарта замутило. Он отвел взгляд от снимков. Значит, Линда знала и доктора Фальтля. Из документов следовало, что главный врач Островский был близким другом семьи Боман. Вероятно, именно поэтому дело так и не дошло до заявления в полицию — ссору удалось выдать за несчастный случай. Но зачем Фальтль тогда сделал копии всех записей, фотографий и документов?

Хогарт развернул пленку с негативами и поднес ее к свету. Снимки были почти полностью недоэкспонированы — за исключением светлых пятен, ничего не было видно.

— Посмотри на это, — сказала Татьяна, показывая фотографию окровавленных ножниц.

Орудие преступления! Они по самую рукоять торчали в бедре Линды — Фальтль извлек их во время операции. Невольно Хогарт вспомнил Островского и Дорнауэра, тела которых тоже были изуродованы ножницами.

Он свернул пленку.

— Эта женщина сумасшедшая.

Словно в подтверждение его слов, Татьяна достала из бумаг психиатрическое заключение. После нападения на сестру Мадлен несколько месяцев проходила лечение в венской психиатрической клинике на Баумгартнер-Хёэ. Многочисленные отчеты описывали ее состояние как патологическое: болезненная ревность, но интеллект выше среднего. Она страдала поведенческими нарушениями, маниакально-депрессивным расстройством и проявляла суицидальные наклонности. Ее бабушка, также страдавшая маниакально-депрессивным расстройством, покончила с собой в психиатрическом центре Штайнхоф, предшественнике Баумгартнер-Хёэ. По сути, одного такого заключения уже было бы достаточно, чтобы признать Мадлен недееспособной.

Хогарт отложил отчет в сторону. Его передернуло от мысли, что он едва не оказался в постели с этой женщиной, которую еще недавно так страстно желал. До сих пор он считал себя человеком со здравым смыслом и хорошим знанием людей. Но эти документы открывали иную, пугающую сторону Мадлен, которую он не разглядел в такой степени.

— Зачем врачу понадобилось хранить все эти бумаги?

Вопрос Татьяны вернул Хогарта к реальности. Разумеется, должна была существовать причина, по которой Фальтль годами держал эти документы в камере длительного хранения, а ключ почти невозможно было найти в его квартире. Речь могла идти только о деньгах. Единственное в папке, что они еще не изучили внимательно, был пожелтевший конверт.

Хогарт разорвал его и достал сберегательную книжку.

— Вот тебе и ответ.

Татьяна тихо присвистнула.

— Пятнадцать тысяч евро, — прошептала она и тут же огляделась по сторонам, но в кофейне на них никто не обращал внимания. — Оформлено на некоего Кевина Баллока.

Имя Кевин было модным много лет назад. Хогарт вспомнил фотографию, стоявшую в прихожей Фальтля на комоде… младенец на руках у красивой молодой женщины. Возможно, Кевин был внуком пожилого врача.

— Мы можем оставить сберкнижку себе? — прошептала Татьяна.

— Ты с ума сошла? — Хогарт выхватил у нее книжку и запихнул все бумаги обратно в папку. Пришла пора звонить Гареку. Хотя он еще не до конца понимал, как все связано, было очевидно: речь идет о шантаже, а деньги, мошенничество и угрозы вполне себе обычные мотивы для убийства.

Хогарт набрал номер Гарека и попросил криминалиста прийти в кафе Zum Basilisken.

— Черт! — выругался он, повесив трубку.

Татьяна вопросительно посмотрела на него:

— Проблемы?

Хогарт постукивал ложечкой по пустой чашке.

— Прекрати, ты меня нервируешь. — Татьяна положила руку ему на плечо. — Лучше расскажи, что случилось.

— Айхингер допрашивает Линду Боман в академии, Гомес обыскивает кабинет твоего отца, а Гарек не может приехать — он с криминалистами в лаборатории исследует остатки ботокса в духовой трубке. Кто-то из них троих подъедет, как только сможет. А если появится Айхингер, мне придется придумать объяснение, откуда у меня эти документы.

— Айхингер — это тот красавчик, да?

— Собираешься его очаровать?

Татьяна усмехнулась:

— Думаешь, у меня есть шанс?

— Ну, если ему нравятся маленькие панк-рокерши.

Она выпрямилась.

— Я не такая уж маленькая. На следующей неделе мне будет семнадцать, и вообще, я играю на басу лучше, чем Сид Вишес.

— Ну да, это, конечно, все меняет, Спайдер.

Татьяна надула губы.

— Почему ты не скажешь ему правду, Хог?

— Плохая идея.

— Ага! — Татьяна приподняла бровь. — Отец упоминал, что между тобой и этим Айхингером что-то произошло. Давай рассказывай!

Хогарт пристально посмотрел на нее. Он слишком хорошо знал свою племянницу. Эта девчонка не отстанет, пока не выведает все до мельчайших подробностей. Возможно, эта история вообще навсегда отобьет у нее желание стать детективом. Поэтому он заказал себе еще один кофе и пепси лайт для Татьяны, затем откинулся в кресле.

— Пять лет назад так называемый «майдлингский бордельный скандал» наделал немало шума в прессе, — начал он.

Татьяна подперла подбородок руками и внимательно слушала. Хогарт объяснил ей, что основа любой детективной работы — будь то журналист, эксперт, частный или страховой следователь — заключается в добывании информации. А поскольку большая часть информации так или иначе находится у полиции, возникает вопрос: как получить доступ к данным полицейского компьютера.

Обычно процедура выглядела так: коллегу по телефону вызывали на совещание, а в это время сотрудники, используя чужой пароль, чужой служебный номер и соответствующий ведомственный код, входили в систему с его компьютера и копировали данные на флешку. Иногда дело доходило до того, что они делали запросы через налоговую службу, уголовный реестр или иммиграционную информационную систему. Это могли быть самые разные данные: от простых личных сведений — есть ли у человека долги, обязанность платить алименты или скрытые телефонные номера — до информации о транспортных средствах, месте жительства, судимостях, хранении оружия, либо о том, разыскивается ли человек как свидетель.

Поскольку по всей Австрии ежедневно выполнялись

Татьяна широко раскрыла глаза.

— Значит, ты так работаешь?

— А как ты думала, детектив добывает информацию?

Она невольно понизила голос:

— Я думала, ты расследуешь как Филип Марлоу или Ниро Вульф, а ты просто платишь продажному копу за информацию.

— Продажный — немного преувеличено. У моего контактного лица каждый месяц примерно на пятьсот евро больше постоянных расходов, чем он зарабатывает, — ему просто нужны эти деньги. — Хогарт снова постучал ложечкой по чашке.

— Какие именно сведения ты покупал в этом бордельном скандале?

— Когда и в каком борделе планируется рейд.

Татьяна широко раскрыла глаза.

— Ты это серьезно?

Хогарт промолчал.

— И ты продавал эти данные владельцам борделей?

— Ты с ума сошла? — Хогарт понизил голос. — Все функционирует иначе: в большинстве венских борделей в качестве барменш работают украинки. Почти ни у кого из девушек нет ни медицинской справки, ни разрешения на работу, ни вида на жительство. Если нагрянет рейд, вся эта лавочка накроется. — Хогарт наклонился ближе. — Независимо от этого, в сфере страхования постоянно встречаются продажные эксперты-оценщики, достаточно изощренные, чтобы уничтожать доказательства, подтасовывать факты и выдавать фальшивые заключения, с помощью которых они обводят страховые компании вокруг пальца. Речь идет не о мелких квартирных кражах, а о миллионах — например, когда сгорает небоскреб, самолет врезается в башню или нефтяной танкер садится на риф. Специалисты этих частных оценочных фирм работают десятилетиями и настолько умны, что я не могу вывести их на чистую воду, хотя знаю, что у них рыльце в пушку.

— При чем здесь рейды в борделях?

— Когда я встречаюсь с одним из этих скользких экспертов-оценщиков, чтобы обсудить дело, я выбираю заведение, где в тот вечер запланирован рейд. Я передаю хозяйке информацию о предстоящей облаве, она прячет своих девушек и, в свою очередь, заботится о том, чтобы мой эксперт оказался в лучшей компании, когда нагрянет полиция.

— В лучшей компании?

— Если он женат, к нему прилипают две барменши, если холост — хватает и одного молодого парня. Я делаю так, чтобы пресса вовремя узнала о рейде, но сам исчезаю, как только получаю звонок от своего информатора, что следователи уже на пороге.

— А дальше полиция и пресса делают свое дело — репутация эксперта разрушена, и семья обо всем узнает, — заключила Татьяна.

— Или я все улаживаю за него, и он отзывает свое липовое заключение.

— Ты вовсю мухлюешь, а потом еще и загребаешь жирную комиссию! — Татьяна нахмурилась. — Ты такой же мерзавец, как и эти коррумпированные эксперты.

— Знаю.

Татьяна ткнула Хогарта кулаком в плечо.

— Ты просто отвратителен!

— Ну и что? В этой сфере иначе нельзя: с волками жить — по-волчьи выть.

— А если кто-то из экспертов дал настоящее заключение?

— Это я выясняю при разговоре с ним — поверь, у меня на это чутье.

Татьяна скрестила руки на груди.

— Все равно ты мерзавец.

— Так устроен этот бизнес. Но лет пять назад пошли разговоры, что некоторые рейды заканчивались ничем. Кто-то докопался до правды, настучал на нас, все вскрылось, и газеты пестрели заголовками. Я едва не лишился лицензии частного детектива. Доктор Флизеншух — адвокат, который ведет дело твоего отца, — тогда вытащил меня из этой истории. С тех пор добывать информацию стало куда сложнее.

— Отец мне об этом ничего не рассказывал.

— Потому что он ничего не знает, и ты держи язык за зубами!

Татьяна символически провела указательным пальцем по губам, а затем подняла руку в клятвенном жесте.

— Кто был твоим информатором?

Хогарт на мгновение подумал о Рольфе Гареке, который после развода с отчаянием перечитывал «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Тогда Гарек познакомился с Долорес. Полячка подрабатывала в одном из баров — разумеется, без десятка необходимых разрешений и лицензий. Она просто не могла бы их себе позволить. Советы Хогарта хозяйке борделя не раз спасали Долорес от серьезных неприятностей.

— Кто был твоим информатором? — повторила Татьяна.

Он знал, что может ей доверять.

— Гарек.

Девушка на мгновение задумалась, затем посмотрела на него. Боже, какое же у нее могло быть разочарованное лицо!

— Я тебе всегда говорил: работа детектива не такая захватывающая и благородная, как ты себе представляешь.

— Почему ты тогда стал страховым детективом? — спросила она.

На секунду он подумал о киношколе, через порог которой так и не переступил.

— Потому, что нужно было зарабатывать деньги, и потому, что мне нравится разгадывать загадки и выводить мошенников на чистую воду.

— Таких людей, которые довели твоего отца до разорения? — Не получив ответа, Татьяна опустила голову в ладони. — И как ты теперь добываешь информацию?

— Всегда найдется тот, кому нужны деньги. Главное — не перегибать палку, как я делал раньше.

— Кто вас тогда сдал?

— Угадай с трех раз.

— Нет! — Она резко выпрямилась. — Айхингер?

— Он тогда вел расследования в сфере проституции.

— И сейчас он работает в одной команде с Гареком?

— С тех пор Гарек находится под постоянным наблюдением. Но и Айхингер многим коллегам поперек горла из-за своего понимания справедливости. Чтобы держать обоих под контролем, их свели в одну группу — фактически нейтрализовав.

Хогарт поднял глаза. Прямо у входа припарковался автомобиль — двумя колесами на тротуаре. Манера вождения Гарека. Тот вышел и с силой захлопнул дверь. Когда их взгляды встретились через стекло кафе, лицо Гарека нисколько не просветлело. Это могло плохо кончиться. Входя в кафе, Гарек взглянул на наручные часы. Несомненно, события сейчас развивались стремительно. При трех нераскрытых убийствах отдел находился под серьезным давлением. Чего удивляться, если они держат под стражей не тех людей?

Гарек отогнал официанта, который как раз подошел, и встал перед их столиком. Его глаза были покрасневшими, а в трехдневной щетине уже проступала седина. На Татьяну он даже не взглянул. Смотрел то на Хогарта, то на папку у него в руках.

— Сначала я хочу знать, откуда у тебя эта информация.

— Это имеет значение? — спросил Хогарт. — Эти материалы могут пролить свет на дело.

— Если они не подделка. — Гарек снова посмотрел на часы. — Я же тебе говорил: не лезь в расследование. Но нет — если уж ты во что-то вцепился, тебя нужно силой отгонять. Так было всегда, Хог. Когда-нибудь это тебя погубит.

— Так ты хочешь знать, что здесь написано?

Гарек кивнул в сторону Татьяны:

— Убери девчонку.

Татьяна резко выпрямилась. От злости у нее напряглась челюсть, она смотрела на Гарека с яростью в глазах. Затем повернулась к Хогарту.

— Тебе кофе принести? — процедила она.

— Черный, без сахара, спасибо.

— Вам тоже?

— Все равно бы не принесла.

Татьяна ушла к стойке, а Гарек сел за стол.

— Это чудовище могло бы быть твоей дочерью, — заметил Гарек.

— У нее в голове больше мозгов, чем у тебя.

— Очаровательно, спасибо.

Пока Хогарт рассказывал, что он выяснил, Гарек просматривал документы.

— …И наконец вот эта сберкнижка, — закончил свой отчет Хогарт. Он взглянул на стойку, где Татьяна разговаривала с молодым официантом.

Когда Гарек открыл сберкнижку и увидел остаток на счете, Хогарт уже понял, что в этот момент происходит в голове у следователя.

— Она защищена паролем и оформлена на некоего Кевина Баллока, — добавил он.

— Я не настолько глуп. — Гарек почесал щетину на подбородке. — Мы уже кое-что знаем о Фальтле. Он был в ссоре с дочерью. Кевин — его внук, ему одиннадцать лет, живет с матерью в Зальцбурге. Сам Фальтль мальчика никогда не видел.

— Неплохой стартовый капитал для такого пацана, — заметил Хогарт. — Фальтль был алкоголиком и имел игорные долги на ипподроме. Откуда у него такие деньги?

Гарек постучал пальцами по папке.

— Разве это не очевидно?

— От семьи Боман?

Гарек понизил голос:

— Из выписок Фальтля следует, что с 1988 года и до смерти Эрнеста Бомана два с половиной года назад он ежемесячно получал от Бомана около трехсот евро. Фальтль шантажировал Боманов семнадцать лет.

Хогарт поморщился.

— И ты думаешь, эта папка… — он прикинул в уме, — стоит шестьдесят тысяч евро?

Гарек пожал плечами:

— Боман был юристом, влиятельным издателем и человеком из газетного бизнеса. Он не мог позволить, чтобы правда о его дочерях всплыла наружу. Тем более Мадлен какое-то время работала в его издательстве. — Гарек откинулся на спинку кресла. — Мне все это видится так: убийца пытал Фальтля, потому что охотился за этой папкой. Старик, видимо, молчал до конца и умер от внутренних повреждений в пятницу около одиннадцати вечера.

— Но это не имеет никакого смысла, — размышлял Хогарт. — Боман умер больше двух лет назад, издательство продано, а сестры Боман не самая удачная партия в финансовом плане. Зачем такие усилия ради того, что, по сути, уже ничего не стоит?

— Зачем иначе были бы совершены эти убийства?

Хогарт уставился в пустую чашку из-под кофе.

— Кто сказал, что дело все еще в шантаже? Альфред Фальтль был единственным, кто, кроме Островского и Дорнауэра, знал о нападении с ножницами и о психическом заболевании Мадлен. К тому же ему была известна связь Линды с обоими убитыми, которую убийца так отчаянно пытается скрыть. Возможно, за этим стоит нечто совершенно иное?

— Очень убедительно. — Гарек надул щеки, словно ожидал более гениальной догадки.

— Кстати, Линда призналась, что знала Островского, Фальтля и Дорнауэра.

— Вы же не подозреваете парализованную женщину?

Гарек взял фотографию ножниц.

— Нет, но, возможно, ее сестру. Бартольди, наш судебный медик, сможет по этому снимку определить, является ли это орудием убийства.

— Курта выпустят?

Гарек покачал головой:

— Ботокс из его квартиры совпадает со следами на трех местах преступлений.

— Ему это подбросили.

— Ну конечно. — Гарек громко рассмеялся. Татьяна на мгновение отвлеклась от стойки и посмотрела в их сторону. — Кстати, у тебя дела тоже не лучше. Линда Боман интересовалась, являешься ли ты сотрудником криминальной полиции. Она хочет подать на тебя жалобу. Айхингер ее не отговаривал. Советую тебе поскорее это с ней уладить.

— Я привык к проблемам, — попытался улыбнуться Хогарт, но Гарек остался серьезен.

— Хог, к сожалению, это еще не все, — наклонился он через стол. — Айхингер подал на тебя заявление прокурору за то, что ты украл видео с места преступления у Островского, выдавал себя за полицейского в больнице и за страхового агента в клинике Дорнауэра перед фрау Шолль.

— Дерьмово.

— Да, дерьмово. А теперь ты еще и стащил улики с места преступления у Фальтля.

Хогарт молчал. Какая разница, если он скажет Гареку, что нашел папку не на месте преступления, а в камере хранения?

— Тебе лучше не лезть в это дело.

— Мне это уже многие говорили.

— Знаю, но на этот раз тебе грозит не только штраф, но и тюремный срок — и ты окончательно лишишься лицензии детектива и разрешения на оружие. — Гарек сунул папку под куртку, поднялся и, не сказав больше ни слова, покинул заведение.

Хогарт смотрел ему вслед. Не включив поворотник и подпрыгнув на бордюре, Гарек съехал с тротуара, и, вклинившись между сигналящими машинами, влился в поток.

В следующий момент Татьяна уже стояла у его столика с чашкой кофе.

— Выглядишь ты неважно.

— Они злятся, потому что я оказался прав насчет сестер, и теперь им приходится вести расследование, несмотря на рекомендацию прокурора.

Хогарт сделал глоток, но тут же поморщился.

— Он ледяной.

Татьяна развела руками.

— Не моя вина. К тому же, как известно, холодный кофе полезен для красоты. А с твоим фингалом и губой тебе это очень даже нужно.

Он нахмурился. Что она сказала? Внезапно его осенила спасительная мысль. Все до единого спрашивали его, откуда у него синяк под глазом и разбитая губа: Гомес, Татьяна, мать, Айхингер, Гарек и даже ректор Приола — все, кого он встречал в последние дни… кроме одного человека. Теперь он понял, что именно показалось ему странным в разговоре с Линдой Боман. Она единственная не обратила внимания на его синяки — более того, даже не взглянула на него с удивлением. Возможно, он просто накручивает себя. А возможно, в этом деле что-то нечисто. Тем более стоит ее навестить. Ему все равно необходимо уладить жалобу.

Хогарт поднялся.

— Мне пора.

— А кофе?

— Он уже остыл.

Татьяна растерянно посмотрела на него.

— Скажешь, куда собираешься?

— Лучше я отвезу тебя домой, чтобы ты успокоила свою мать и бабушку. В моем следующем хождении в Каноссу ты уже не сможешь мне помочь.

Глава 21

После того как отвез Татьяну домой, Хогарт позвонил Линде. Однако она от него отмахнулась, так как ее все еще допрашивала криминальная полиция. Но он проявил настойчивость: ему во что бы то ни стало нужно было с ней поговорить. В конце концов она пообещала перенести разговор на вечер и предложила ему заехать около восьми в ее бунгало. Хоть какое-то начало. К тому же у него оставалось время уладить другие дела.

Сначала он попытался связаться с Элизабет Доменик из «Медеен энд Ллойд», но она не ответила на звонок. Без результатов химической экспертизы он все равно не продвинулся бы в деле о пожаре в региональной кассе медицинского страхования, поэтому решил пока разузнать побольше о Мадлен Боман. Эта безумная

Пока Хогарт перебирал в памяти все, что ему удалось узнать о Мадлен, он ехал на машине к западной окраине Вены, через район вилл, где находился дом Островского. В кассетной деке играла запись Джона Ли Хукера, помогая ему упорядочить мысли. Вскоре он вырулил на горную дорогу, ведущую вверх, к вершине Каленберга. Он собирался наведаться на Мельницу ангелов. Правда, он и сам не знал, чего хочет больше — застать Мадлен дома или найти мельницу пустой. Учитывая все преступления, которые ему вменяли, обвинение во взломе сейчас было бы ему столь же кстати, как защемленный нерв в спине.

Добравшись до плато, которое водители автобусов использовали как разворотную площадку, он сбавил скорость. Это было то место, где он ночью ждал Мадлен, чтобы последовать за ней до мельницы. Хорошо был виден замененный трехметровый участок ограждения, с обеих сторон примыкавший к ржавому помятому металлу. Должно быть, именно здесь два с половиной года назад Эрнест и Агата Боман сорвались на машине в ущелье. В ту ночь Хогарт заметил между деревьями отражение лунного света. Возможно, автомобиль до сих пор лежал там внизу. Во всяком случае, ректор Приола говорил, что его так и не подняли.

Хогарт остановил машину на повороте и вышел. Днем отсюда открывался ошеломляющий вид. Дунай, словно сверкающая лента, огибал скалы у подножия горы. Солнечный свет отражался в воде. Хогарт поставил ногу на ограждение и уставился в ущелье. При мысли о том, что машина может сорваться со скалы, у него закружилась голова. После гибели издателя многое изменилось — сестры поссорились, выплаты Фальтлю прекратились, а Линда разорвала отношения с Приолой. Возможно, смерть родителей вовсе не была несчастным случаем, как и якобы случайное падение Линды с лестницы. Черт побери, он хотя бы попытается взглянуть на машину после аварии.

Хогарт бросил пиджак на заднее сиденье. Пока не передумал, достал из багажника фонарик и вместе с телефоном сунул его в карман. Затем перелез через ограждение. Нога сразу же заскользила по щебню. Он вцепился в острый край металла и рассек ладонь до крови. На лбу выступил пот. Какая безумная затея. Один лишь взгляд в пропасть заставлял сердце бешено колотиться. То, что он испортит обувь и, возможно, брюки, волновало его меньше всего. Если он поскользнется на осыпи или споткнется о корень и не успеет ухватиться за дерево, можно было не сомневаться — он полетит в пропасть. Пусть туда лезут Айхингер или Гарек и рискуют шеей. Потом он снова подумал о брате и о ботоксе, который ему подкинули. Он должен вывести настоящего убийцу на чистую воду — и разбитая машина, возможно, была первым звеном в цепи длинной серии убийств.

Спускаясь по склону, перебираясь от дерева к дереву и углубляясь все дальше в лес, он чувствовал лишь запах грибов и опавших сосновых игл на влажной земле. Этот запах напомнил ему школьные походы. Как же настойчивы бывают ассоциации. В кронах деревьев щебетали птицы. Ниже солнечный свет пробивался сквозь стволы вертикальными столбами. Вдруг он подумал, что спуск, пожалуй, куда легче, чем обратный подъем к машине. Но возвращаться уже не хотел — зашел слишком далеко. Он карабкался от одной сосны к другой, обдирая руки, вытирая пот со лба, и вскоре смола уже липла к его лицу. Комья земли на подошвах становились все тяжелее, рубашка выбилась из брюк, а пот ручьями стекал по спине. Этот спуск не имел уже ничего общего со школьными походами.

Только Хогарт подумал, что чертовски упрям и мог бы сейчас спокойно сидеть дома, как вдруг ноги у него поехали. Он рухнул навзничь, ударился лопаткой о камень, сумел ухватиться лишь за какую-то ближайшую колючую ветку и стал скользить вниз. С криком он пытался вцепиться в корни, но скорость падения только росла. Увлекая за собой лавину щебня и комьев земли, он мог лишь прикрывать голову руками. Когда уже думал, что летит по высокой дуге в ущелье к берегу Дуная, он с силой врезался в дерево. Удар выбил воздух из легких. Сначала он безуспешно пытался вдохнуть. Затем постепенно овладел собой. Попробовал пошевелить руками и ногами.

К счастью, ничего не было сломано. Не считая пары синяков и ушибов, он отделался сравнительно легко. По обе стороны от него вниз сыпались мелкие камешки. Где-то совсем рядом раздался глухой металлический лязг. С трудом переводя дыхание, он попытался подняться, но, оглядевшись, тут же снова опустился на землю на предательски подогнувшихся ногах.

Сосна, за которую он цеплялся, висела над обрывом, держась за скалу одними корнями. Если бы дерево не затормозило его падение, он бы сорвался вниз. И лишь сокол, с криком круживший над ущельем, стал бы свидетелем его полета. На мгновение птица застыла в воздухе, а затем стремительно ринулась в бездну.

Руки Хогарта дрожали. Таких безрассудных поступков он не совершал с детства, когда вместе с братом лазал по каменоломням и исследовал пещеры. Когда они возвращались домой, обычно именно у Курта были разбиты колени и разорваны штаны, но выговор неизменно доставался Петеру, старшему. Тогда ему было двенадцать, а теперь уже за сорок, и, если не считать регулярных пробежек, он был совершенно не готов к подобным вылазкам.

Когда он снова, на дрожащих ногах, заглянул в ущелье, то увидел примерно в двух метрах ниже разбитый черный «мерседес», застрявший в расщелине. Капот был смят гармошкой, и его намертво заклинило в скале. Несколько камней, сорвавшихся из-под ног Хогарта, лежало на багажнике. Неудивительно, что машину до сих пор никто не достал. Вытащить ее можно было только с помощью вертолета. Даже задача извлечь из искореженного корпуса два тела представляла собой смертельно опасное дело.

Хогарт задумался, как спасателям удалось вытащить тела Эрнеста Бомана и его жены из груды обломков. И тут он заметил веревки, обвитые вокруг деревьев и закрепленные карабинами, концы которых свисали в расщелину. Видимо, по ним спасатели и спускались вниз. Он наклонился вперед, всматриваясь в глубину, и различил узкий выступ скалы, уходивший под обломки машины. По одной из веревок можно было спуститься на этот выступ, а оттуда — осмотреть автомобиль поближе.

Карабин держался надежно, веревка не была ни пересохшей, ни потрескавшейся. Обмотав ее вокруг тела, Хогарт осторожно спустился на пару метров вдоль скалы, пока не коснулся ногами выступа. Рядом с ним висел перевернутый «мерседес», зажатый

Несмотря на то что машина превратилась в хлам, на ней все еще держалась эмблема «мерседеса». До падения этот автомобиль восьмидесятых годов был настоящим образцом элегантности. Судя по наклейке на разбитом лобовом стекле, техосмотр был просрочен на два с половиной года.

Хогарт отцепил веревку от пояса, присел и заглянул под машину. Поскольку обломки висели под углом, он смог пробраться под днище. Ось хоть и не сломалась, но была полностью деформирована. Под машиной стоял ужасный запах мочи и помета. Похоже, он только что заполз прямо в жилище куницы. Впрочем, одежда у него и без того была безнадежно испорчена, хуже уже не будет.

Он осветил фонариком днище автомобиля. Между колес заглянул в моторный блок. Хотя он не был механиком, за время своей работы страховым следователем уже проверил несколько аварийных машин на предмет манипуляций. У двадцатипятилетнего «мерседеса» проще всего было бы вывести из строя тормозные шланги. Хогарт провел пальцами вдоль шланга от тормозного диска, как вдруг в кармане брюк завибрировал телефон.

— Черт, — выругался он.

Он даже не попытался выбраться из-под машины, отложил фонарик в сторону и с трудом вытащил телефон. Возможно, это перезванивала Элизабет Доменик из офиса страховой компании.

— Алло? — прохрипел он.

— Хогарт? — Это был голос Кольшмида, как всегда донельзя раздраженный. — Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, какой завтра день.

Если бы Хогарт не знал его лучше, он мог бы подумать, что руководитель выездной службы «Медеен энд Ллойд» обладает сверхъестественной способностью звонить своим фрилансерам именно тогда, когда он больше всего их раздражает.

— Кольшмид, я перезвоню вам через час…

— Нет, не перезвоните, вы вообще никогда не перезваниваете! — закричал маленький человек с напомаженными волосами. — Как продвигается ваше расследование? Могу ли я уже сообщить коммерциалрату Расту какую-то хорошую новость?

«Да, передайте Расту, что я лежу посреди огромной кучи куничьего дерьма», — мысленно ответил Хогарт. На заднем фоне слышалось, как страховой менеджер нервно щелкает стержнем шариковой ручки.

— Я… — Хогарт вздрогнул, когда что-то прыгнуло на крышу машины. Он напрягся и затаил дыхание.

— Что?! — рявкнул Кольшмид.

Животное пробежало по крыше, а затем — по крышке багажника. Должно быть, это была та проклятая куница, которая загадила все пространство под машиной.

— Я работаю вместе с Элизабет Доменик, — выдавил Хогарт. Он нервно смотрел между своих ног на выступ скалы, но ничего не мог там разглядеть. — Пока еще слишком рано для конкретных выводов. Мы ждем результатов химической лаборатории, куда…

— У фрау Доменик произошла авария! — перебил его Кольшмид.

— Что?! — Хогарт невольно дернулся и ударился головой о днище машины.

— В ее машину врезался грузовик. С сегодняшнего утра она в больнице Вильгельминенспиталь. Боюсь, на ее помощь мы больше не можем рассчитывать.

Хогарт стиснул зубы, чтобы не выругаться.

— Как она?

— Как ей может быть с переломом ребер, сломанными ногами и сотрясением мозга?

Во рту у Хогарта пересохло.

— Когда она сможет покинуть больницу?

— Откуда мне знать? Это сейчас имеет значение?

Кольшмид был душкой — как всегда, крайне чуткий. Хогарт не знал, о чем еще можно было говорить с этим человеком.

— По крайней мере, она успела доставить образцы в лабораторию на Розенштайнгассе еще до аварии, — добавил Кольшмид, когда Хогарт промолчал. — Однако результат будет не раньше завтрашнего полудня.

— Мне нужен еще один день.

— У вас его нет! — рявкнул Кольшмид.

Куница все еще топталась по машине. Хогарт пнул кузов ногой, пытаясь согнать животное. В ответ раздался пронзительный визг зверя, пробравший его до костей. Это звучало так, будто кошке наступили на хвост.

— Расследование идет в настоящий момент довольно тяжело. Я подозреваю, что за пожаром стоит не просто вандализм…

— Послушайте, меня интересует только пожар в кассе медицинского страхования — был ли это поджог или нет. Все остальное нас не касается. О боже, боюсь, этот разговор я веду с вами не в первый раз, — вздохнул Кольшмид. — К счастью, сейчас вы подписали пункт о неконкуренции.

Сердце Хогарта замерло.

— Что я подписал?

Кольшмид на мгновение замолчал.

— Вы что, не читали договор? — На секунду в голосе Кольшмида даже послышалась едва заметная насмешка.

— Конечно, читал, прежде чем отправить его по факсу. — «Хогарт, ты полный идиот!» В тот же момент он понял, что его карьере пришел конец. Кольшмид вставил в текст договора пункт о неконкуренции, который он не заметил, потому что в спешке проверил только финансовые условия.

— А я еще удивлялся, почему вы без возражений приняли договор — это на вас не похоже. — Кольшмид глубоко вздохнул. — Если к завтрашнему вечеру вы не разберетесь со страховым случаем по региональной кассе медицинского страхования к нашему полному удовлетворению и нам придется выплатить страховую сумму, пункт о неконкуренции обязывает вас в течение следующих шести месяцев работать только на нашу страховую компанию и только на наших условиях. Кроме того, мы не обязаны возмещать вам ни расходы, ни какие-либо издержки. О надбавках и суточных вы тоже можете забыть, и, кроме того, мы потребуем обратно авансовый платеж.

Эта паршивая крыса его подставила! Больше он никогда и пальцем не пошевелит ради этого скользкого типа, даже если тот приползет на четвереньках, потому что все его сотрудники лежат в больнице с переломами и сотрясениями мозга. Не говоря ни слова, Хогарт разорвал связь. Ему хотелось швырнуть телефон в ущелье. Вместо этого он яростно бил ботинком по кузову машины и орал во всю глотку, пока снова не смог нормально дышать. Обессиленный, он лежал на спине и смотрел на днище автомобиля. Издали он услышал, как куница торопливо карабкается по скале и убегает прочь.

Внезапно Хогарт рассмеялся. Не только из-за этого мерзкого зверя, но и из-за своей руки, которая все еще находилась между колесами внутри машины. На протяжении всего разговора он держал пальцами тормозной шланг. И только теперь увидел, что шланг аккуратно перерезан. Он представил, как в ту морозную снежную новогоднюю ночь Эрнест

Кто-то явно «помог» отправить издателя на тот свет — и Хогарт готов был поклясться, что это тот же самый человек, который устроил пожар в кассе медицинского страхования и убил врачей… а именно женщина, которая обычно работала кистью.

Глава 22

Подъем Хогарта к своей машине на горной дороге занял полчаса. Он подтягивался от ветки к ветке и по минуте стоял у каждого дерева, пыхтя и тяжело дыша. Но самое главное — он снова начал курить. Незадолго до того, как добраться до ограждения, он поклялся себе больше никогда не прикасаться к сигаретам, даже если ему вновь вскружит голову женщина уровня Мадлен Боман.

С грязной обувью, в разорванных брюках, пропотевшей рубашке и с исцарапанными липкими от смолы руками он плюхнулся за руль. Хогарт достал телефон: после потасовки в его квартире экран треснул, падение с обрыва тоже не пошло устройству на пользу. В таком виде за него на барахолке не дадут ни цента.

Сначала он позвонил Гареку. Разговор был коротким. Хогарт посоветовал направить криминалистов к разбитой машине Боманов, потому что серия убийств, вероятно, началась гораздо раньше, чем они предполагали. От Гарека он узнал, что криминальная полиция уже разыскивает Мадлен, но она не отвечает на звонки дома и не появляется ни в галерее Гримбальди, ни в выставочном зале крипты Михаэльскирхе. Пусть сейчас она и играла в невидимку, следователи наконец поняли, что художница причастна к этому делу.

Затем Хогарт позвонил в цветочный магазин в нескольких кварталах от своей квартиры и заказал букет роз. К нему он продиктовал текст для открытки: «Желаю вам скорейшего выздоровления, чтобы вы были в форме к нашему совместному ужину в стейк-хаусе», и попросил доставить букет в Вильгельминенспиталь для Элизабет Доменик.

Он поехал домой, где принял горячую ванну. Пока в гостиной звучала долгоиграющая пластинка Мадди Уотерса, он лежал в воде с закрытыми глазами. Пенная ванна с большим количеством травяных экстрактов была сейчас как раз тем, что нужно. Обработав ссадины, он принялся наводить порядок в квартире. Заодно выбросил в мусор все пачки сигарет. Удивительно, в каких местах у него были спрятаны «запасные» пачки. Около восьми вечера он сел в машину и направился в сторону Дунайской башни. Пора было кое-что выяснить с Линдой Боман.

Поселок, где находилось бунгало Линды, располагался между Старым Дунаем и так называемым отводным каналом, боковым рукавом реки. На этом клочке земли, окруженном водой с двух сторон, находился парк с Дунайской башней и высотными зданиями ООН-Сити. Сам поселок состоял из одноэтажных домов, между которыми было достаточно деревьев и лужаек, так что создавалось ощущение садового комплекса. Старый Боман знал толк в жизни.

Дом Линды стоял в боковом переулке улицы Штрандбадштрассе. Ее синий фургон был припаркован прямо перед зданием. На инвалидной коляске она могла без труда добраться от машины до входной двери.

Пока Хогарт звонил и ждал, он посмотрел вниз по улице. Синяя «тойота» стояла в просвете между деревьями. Двое мужчин неподвижно сидели в машине и наблюдали за улицей. Наконец он услышал, как колеса инвалидной коляски заскрипели по полу коридора. Линда открыла дверь. На ней была голубая водолазка и крупное ожерелье из камней и деревянных бусин. Как всегда, ее волосы были собраны в узел.

Никаких оскорблений. Женщина сняла узкие очки для чтения, обернула кожаный шнурок вокруг дужек и улыбнулась ему:

— Я не думала, что вы действительно придете.

Хогарт откашлялся.

— Я, конечно, не всегда говорю правду, но если даю обещание, то держу его. — Он достал из-за спины бутылку Château la Montagne. — Выпьете со мной коньяка?

Она посмотрела на него с сочувствием.

— Я уже приняла свои таблетки, но вы ведь не могли этого знать. — Она отъехала в сторону. — Входите.

В доме пахло мятой. Все комнаты были в светлых тонах: белые ковры, множество растений и акварели на стенах. В углу тихо побулькивал аквариум с переливающимися радужными рыбками. Потолочные светильники и многочисленные ароматические свечи создавали в комнатах уютную атмосферу — совсем не такую, как в помещениях Мельницы ангелов. Но стоило Хогарту услышать мягкие звуки радио, как у него невольно встали дыбом волосы на затылке. Love Deluxe в исполнении Шаде. Этот голос он узнал бы из тысячи. С тех пор как он побывал на Мельнице ангелов, с этим альбомом у него были связаны дурные воспоминания. Очевидно, сестры были куда больше похожи друг на друга, чем хотели признать, по крайней мере, в том, что касалось музыкального вкуса.

Хогарт огляделся. Большинство следов от инвалидного кресла тянулись по деревянному паркету между кухней и гостиной. В этом месте пол был затерт до зеркального блеска.

Немного поболтав ни о чем, они сели за кухонный стол. Бутылка коньяка осталась закрытой. Вместо этого Линда поставила на стол графин яблочного сока и спросила:

— Почему вы хотели со мной поговорить?

Хогарт откинулся на спинку стула. Наконец-то светская болтовня закончилась.

— Я хотел бы извиниться за свое поведение в академии.

— Во время вашего первого или второго визита? — перебила Линда.

— За оба. Сейчас вы уже знаете от инспектора Айхингера, что я, как следователь, занимаюсь разоблачением страхового мошенничества.

— Инспектор Айхингер не слишком вас жалует, — заметила она. Коротко улыбнувшись, снова стала серьезной. — Меня интересуют только два вопроса: над чем вы сейчас работаете и какое отношение эти расследования имеют ко мне?

— Я расследую пожар в Венской региональной кассе медицинского страхования, который, предположительно, был поджогом. Кроме того, я думаю, что этот материальный ущерб связан с убийствами Островского, Дорнауэра и Фальтля — с людьми, которых вы знали.

Линда осталась невозмутимой.

— Этих трех врачей наверняка знало много людей. Почему вы решили выйти именно на меня?

Вот в чем был ключевой момент. Видео. С этого все началось. Стоит ли ему вообще рассказывать Линде об этом?

— Некоторые улики привели меня к вам, но их украли из моей квартиры, — наконец сказал он.

— Кто их украл?

— Вероятно, ваша сестра.

Линда на мгновение замолчала.

— Вы знакомы с Мадлен?

— Вы сами предложили мне посетить ее выставку в крипте Михаэльскирхе.

— Ах да. Ужасные картины, не правда ли?

— Честно говоря… да! Кстати, этот синяк — тоже ее работа.

— Вы слишком близко к ней подошли?

— Похоже на то.

Линда не смогла сдержать улыбки.

— Мадлен всегда была более сильной из нас двоих. Мне жаль, что я вас в это

— Вероятно, я все равно рано или поздно вышел бы на Мадлен.

— Будьте осторожны. Она ловушка для мужчин. — Линда взглянула на его правую руку. — Вы не женаты, верно? А та молодая девушка, которая сопровождала вас в академию, не ваша дочь.

— Моя племянница.

Вдруг Линда рассмеялась, и напряжение мгновенно спало с нее. Ее плечи опустились, и впервые она улыбнулась по-настоящему свободно.

— О боже, страховой следователь и его племянница, — покачала она головой. — Мне с самого начала ваша история про автомеханика казалась странной.

Хогарт вопросительно посмотрел на нее.

— Посещая меня в моем кабинете, вы упомянули, что знакомы с Анной Хаузер, женой прокурора, поскольку она якобы оставляла свой автомобиль в вашей мастерской для ремонта. — Линда сделала паузу. — У Анны Хаузер вообще нет водительских прав — ее всегда привозит в академию муж.

Хогарт пожал плечами:

— Серьезная ошибка.

— Возможно, вы допустили и другие ошибки, — предположила она.

Возможно. Но чутье редко его подводило. При мысли о женщине-амазонке с тяжелыми серебряными кольцами и глубоким вырезом, облаченной в длинную черную тунику, у него пробежал холодок по спине. Теперь, когда он был почти уверен, что за взломом стоит Мадлен, до него начало доходить, почему она флиртовала с ним на выставке, а затем пригласила к себе на Мельницу ангелов. Вероятно, она тоже заметила, что он лгал, что он никакой не автомеханик, а его предполагаемая дочь вовсе не хотела изучать искусство. А когда он еще и стал расспрашивать ее о сестре, она увидела только один выход: ей нужно было выяснить, что он знает, кто он на самом деле и зачем шпионит за ней и Линдой. В конце концов она проникла в его квартиру, где и нашла видео. Хогарт удивился самому себе. Он ведь на мгновение подумал, что она флиртует с ним потому, что он такой обаятельный и привлекательный мужчина. На самом деле он был просто идиотом, который позволил хладнокровной женщине обвести себя вокруг пальца. В отличие от Мадлен Линда была совершенно другой.

Она с любопытством изучала его.

— Почему вы так на меня смотрите?

— Вы гораздо мягче, открытее и чувствительнее вашей сестры.

— Я не думаю, что вы имеете право утверждать такое. — Она смущенно отвела взгляд в сторону.

— Конечно нет, извините. Мне также жаль, что вас часами допрашивала криминальная полиция.

— Пустяки, их интересовала только Мадлен.

— Вы знаете, где она сейчас находится?

— Вероятно, на своей выставке… — Линда насторожилась. — Полиция ведь не думает, что Мадлен имеет отношение к убийствам?

Хогарт не ответил.

— Я вас умоляю, это же смешно. По какой причине?

— Мадлен хотела уничтожить все документы, подтверждающие, что она психически больна и что именно она виновата в вашем несчастном случае, — предположил Хогарт.

Линда покраснела.

— Вы это знаете? Даже историю с…

— Ножницами?

Она тяжело вздохнула.

— Я надеялась, что это никогда не всплывет.

— Поэтому вы скрыли, что знали жертв, чтобы никто не нашел совпадения с прошлым вашей сестры?

— Вы не понимаете. Если кто-то снова поднимет эту старую историю, репутация семьи будет запятнана, и, хуже того, если выяснится, что Мадлен психически больна, ее могут поместить в лечебницу…

Это было невероятно. Неужели эта женщина не понимала, о чем шла речь?

— Но это уже не просто нанесение телесных повреждений ножницами. Теперь это убийство!

— Это просто смешно! — воскликнула Линда. — Зачем Мадлен кого-то убивать?

— Она убила тех трех врачей, которые знали о нападении с ножницами, чтобы скрыть свое психическое заболевание. Затем она замела все следы и уничтожила документы, которые связывали вас с жертвами убийств.

Линда рассмеялась.

— Я не криминальный психолог, но это довольно слабые предположения. И почему это произошло именно сейчас?

— Возможно, Фальтль снова попытался шантажировать ее после двух с половиной лет перерыва.

Линда выпрямилась в инвалидном кресле.

— Что?

Хогарт на мгновение замолчал. На заднем плане слышался лишь мягкий голос Шаде. Ему хотелось прикусить себе язык.

— Альфред Фальтль шантажировал вашего отца, — тихо сказал он.

Лицо Линды побледнело. Она подняла руки ко рту, словно сдерживая крик.

— Фальтль, тот хирург? Эта сволочь… — выдавила она сквозь пальцы и машинально разгладила рукой шерстяной плед на коленях, будто пытаясь согреть бедро.

Она посмотрела на Хогарта.

— Мадлен знала об этом? — И, не дожидаясь ответа, продолжала: — Как единственной наследнице после смерти наших родителей, ей наверняка попали в руки выписки с банковского счета отца. Но она ни слова об этом не сказала.

Хогарт сглотнул, заметив, как в глазах Линды собираются слезы. Очевидно, прямо сейчас рушился весь ее мир. Ему вообще не стоило ввязываться в это расследование и навещать Линду в академии. И зачем он всегда вмешивается в чужие дела.

— Как долго длился этот шантаж? — спросила она холодным, отстраненным голосом.

— Семнадцать лет.

— Семнадцать лет… — повторила Линда. Она провела тыльной стороной руки по щекам. — Я прошу вас оставить меня одну… и, пожалуйста, заберите коньяк с собой.

Хогарт, с бутылкой в руке, стоял перед домом и некоторое время смотрел на луну, которая как раз показалась из-за Дунайской башни и залила улицу молочным светом. Фонари уже не горели. Тем не менее он различал двух парней, которые все еще сидели в синей «тойоте». Почему ребята из группы наблюдения всегда ездят на таких броских машинах?

Он рассеянно сунул руку в карман пиджака. Пусто. Конечно. Чего бы он только не отдал, чтобы сейчас выкурить сигарету.

Глава 23

На следующее утро ровно в восемь часов в дверь Хогарта позвонил почтальон, чтобы вручить экспресс-письмо. Увидев эмблему земельного суда рядом с австрийским орлом, Хогарт почувствовал, как его желудок сжался до размеров грецкого ореха. Бледно-зеленые конверты с окошком, отпечатанные на переработанной бумаге, никогда не предвещали ничего хорошего. Венская прокуратура передала заявление Айхингера в суд, и это письмо содержало повестку для Хогарта — его вызывали на слушание для установления состава преступления, как было указано. Заседание назначили в тот же день, на 13:15. Судью звали Маргарет Браунсторфер — и это тоже не сулило ничего хорошего. Недаром ее прозвали «железной леди» — по сравнению с ней Маргарет Тэтчер показалась бы мягкой и уступчивой дамой.

Хогарт смял повестку. Обычно подобные разбирательства затягивались на недели, но, если речь шла о чьих-то личных интересах, бюрократические механизмы начинали работать значительно быстрее. И Айхингер, и прокурор Хаузер, похоже, хотели как можно скорее избавиться от него. Но он не доставит им такого удовольствия. Хотя ему явно стоило подготовиться к крепкому выговору от судьи. Лучше всего было бы явиться в зал суда вместе с доктором Флизеншухом.

Однако сейчас не стоило действовать сгоряча. Хогарт попытался дозвониться до Гарека, но его телефон был выключен. В участке тоже никто не отвечал. После третьего гудка звонок переадресовали на мобильный Гомеса, который ответил торопливо, будто стоял уже на пороге, засунув одну руку в рукав пиджака. После короткого «Привет, Хог, на этот раз тебе придется выложить больше ста евро» он узнал, что Гомес направляется к Линде Боман, чтобы сопроводить ее на Центральное кладбище, где она должна была встретиться с Гареком и Айхингером.

Хогарт невольно уставился в окно.

— Какого черта вам делать на кладбище?! — Над городом висел тяжелый туман. Идеальная погода для утренней прогулки среди могил.

— Эта Боман хуже моей матери, командует нами как пожелает, — проворчал Гомес. — Она непременно хочет присутствовать при эксгумации… Ладно, мне пора, потом созвонимся.

Эксгумация? Хогарт отказался от завтрака и вылил остатки черного кофе в раковину. Надев новые лакированные туфли, темный костюм и пальто, он тоже отправился на кладбище.

Венское Центральное кладбище уже давно насчитывало вдвое больше мертвых, чем в городе было живых. На этом огромном участке находились не только католическая, но и протестантская, иудейская, мусульманская и русская православная части — и, если не знать точно, куда идти, здесь можно было бродить целыми днями.

Хогарт припарковался у восточных ворот. Какой-то шутник прикрепил к решетке рукописную записку «Сегодня выходной», которая развевалась на ветру. Однако в это утро будка охранника действительно была заперта, так что он мог беспрепятственно осмотреть весь кладбищенский комплекс в поисках вскрытой могилы. Пока Хогарт проходил мимо мавзолеев и мраморных постаментов и утренний холод пробирался под пальто и костюм, в нем начали всплывать давно забытые воспоминания.

В детстве он и его брат, едва достигнув возраста пяти и восьми лет, часто сопровождали отца на это кладбище в туманные осенние дни. Когда отец отворачивался, они носками ботинок выводили фигуры на гравийных дорожках или запускали каштаны по мраморным плитам. Рекорд Курта — три могилы подряд и статуя ангела. Иногда они гонялись за воронами или толкали друг друга в кучи листвы, которые садовники сгребали у дорожек. Во время долгих прогулок по бесконечным аллеям, ведущим от одного лесного участка к другому, они проходили мимо могил Брамса, Нестроя, Шуберта, Бетховена и композиторов из семейства Штраусов — что интересовало восьмилетнего ребенка примерно так же, как результаты последних парламентских выборов. Зато их отец был ходячей энциклопедией культуры и мог рассказать историю почти о каждой почетной могиле. Со временем получить место на Центральном кладбище стало непросто, и захоронение в одной из многочисленных семейных гробниц превратилось в вопрос престижа.

После примерно сорока пяти минут блужданий по кладбищенским участкам, с образом отца перед глазами, Хогарт наконец заметил вдалеке желтые полицейские ленты. Два могильщика копали могилу. Рядом с каменной плитой уже возвышалось почти два кубометра земли — судя по цвету, это была глина. Хорошо для патологоанатома: если на теле имелись какие-то предательские следы, они должны были отлично сохраниться в прохладной и влажной среде глинистой почвы — даже в гробу, если он вообще еще там был.

Гарек и Айхингер повернулись к Хогарту спиной. Они стояли рядом с раскладными носилками и грудой брезента. По другую сторону переминался с ноги на ногу седовласый мужчина в темном костюме. Он едва доходил Хогарту до плеча. Вероятно, Бартольди — судебный медик, отвечающий за эксгумации, который впоследствии проведет вскрытие. Все трое смотрели в яму, словно не могли дождаться того самого звука, с которым лопата наконец ударит по крышке гроба. Пальцы Бартольди нервно подергивались. Можно было подумать, что он сам с радостью прыгнул бы в яму и вырвал лопату из рук этих двух дилетантов.

Под старой ивой, в нескольких метрах от ограждения, в инвалидном кресле сидела Линда Боман. Черная накидка на плечах, широкополая дамская шляпа и шерстяной плед на ногах делали ее похожей на скорбящую вдову придворного советника рядом со своим дворецким. Она спокойно крутила ручку зонта. Накрапывал моросящий дождь, а на горизонте уже сгущался грозовой фронт. Время от времени Линда склоняла голову, разговаривая с Гомесом, который стоял рядом, скрестив руки за спиной. Эта сцена выглядела более гнетущей, чем любые похороны.

Когда ботинки Хогарта заскрипели по гравийной дорожке, Линда Боман бросила короткий взгляд через плечо. Она узнала его и сразу же улыбнулась. Но улыбка была натянутой. В следующее мгновение ее лицо обмякло. Она выглядела изможденной, словно не сомкнула глаз всю ночь. Очевидно, ей не давали покоя мысли о многолетнем шантаже Фальтля.

— Вот мы снова и встретились, — сказала она. — Выспались?

Хогарт коротко кивнул Гомесу и подошел к Линде.

— Я не пил коньяк в одиночку вчера вечером, если вы об этом. Бутылка все еще ждет нас — когда наступят времена получше.

Она протянула Гомесу маленький дамский зонтик, с которым тот выглядел довольно нелепо.

— Мой новый спутник, — объяснила она и снова попыталась улыбнуться.

Выпуклость под мышкой у следователя была хорошо заметна. В нескольких метрах еще один полицейский прятался за ивой.

— Вы под охраной?

— Да. Разве это не смешно?

Хогарт не ответил. На самом деле это была лучшая идея, которая пришла в голову Гареку и Айхингеру.

Он кивнул в сторону двух следователей, стоявших у раскопа и не обращавших внимания на их разговор.

— Могила ваших родителей?

Линда разгладила плед на коленях.

— Якобы есть некоторые нестыковки вокруг автомобильной аварии. Это же полная… — Она осеклась и посмотрела на Хогарта. — Вы ведь не имеете к этому отношения, правда?

Очевидно, Хогарт слишком долго колебался с ответом, потому что выражение лица Линды изменилось.

— Я должна была догадаться. — Она покачала головой. — Что все это значит?

— Можете ли вы с полной уверенностью утверждать, что это был всего лишь несчастный случай?

— Конечно. На Новый год мои родители… — она понизила голос, — были в стельку пьяны. Достаточно унизительно.

Гомес встал за спиной Линды, приложил руку ко рту и закатил глаза.

Линда, ничего этого не заметив, продолжила:

— Среди ночи — как обычно, когда у отца случались приступы сентиментальности — он поссорился с Мадлен. После этого родители в спешке покинули дом. Мадлен должна была их остановить, но она снова зациклилась на своей оскорбленной гордости. Потом это случилось. Машину занесло, и она сорвалась в скалистое ущелье. — Линда уставилась в пустоту.

Ей не нужно было ему ничего объяснять. О заносе не могло быть и речи. Он сам видел «мерседес» с перерезанными тормозными

— Между прочим, на этой неделе были убиты три человека. Криминальная полиция просто делает свою работу, — попытался он защитить следователей.

— И что они надеются найти, вскрывая могилу?

В этот момент до них донесся хруст, словно лопата разламывала прогнившие деревянные доски. От этого звука пепельное лицо Линды побледнело еще сильнее. Доктор Бартольди спустился в яму.

Линда на мгновение закрыла глаза. Она вцепилась в спинку инвалидного кресла так, что побелели суставы пальцев.

— Мне становится плохо, когда я думаю о том, что будет дальше, — сказала она, тяжело дыша. — Говорят, что волосы и ногти человека продолжают расти после смерти. Я не хочу даже представлять, как сейчас выглядит содержимое гроба.

Гомес все еще держал зонтик в руке. Стоя за инвалидным креслом Линды, он высунул язык и закатил глаза. Этот идиот просто не знал, когда остановиться.

— Это всего лишь упорный слух, — заметил Хогарт. — После смерти кожа человека сжимается. Уменьшается в размерах. Из-за этого ногти и волосы как будто выступают сильнее. На самом деле это всего лишь оптическая иллюзия.

— Вы бы слышали себя! Вы звучите так же мрачно, как моя сестра. Оптическая иллюзия или нет — выглядит все равно отвратительно.

Снова раздался треск и скрежет. Мужчины втроем поднимали из ямы прогнившие части крышки гроба, в то время как Гарек и Айхингер накрывали носилки брезентом.

— Я не думала, что они действительно зайдут так далеко. — Линда отвела взгляд. — Проводите меня к машине? Одной мне тяжело — колеса застревают в гравии.

— С удовольствием.

Она показала ему дорогу. Хогарт взялся за ручки инвалидного кресла и повез ее к выходу. Гомес и второй полицейский, который до этого стоял за ивой, последовали за ними. Линда оглянулась через плечо.

— Все это ради моей же безопасности, — раздраженно сказала она. — Но что мне вообще может угрожать?

— Возможно, Мадлен имеет отношение к автомобильной аварии ваших родителей, — осторожно сформулировал он свою мысль. — Сейчас умирает довольно много людей, которых вы знали. Может быть, Мадлен хочет разрушить и вашу жизнь?

— Мадлен сумасшедшая, вы это уже поняли, но она не стала бы никого убивать.

— Мадлен вас ненавидит! Вы уверены, что она не способна причинить вам вред?

— До сих пор я вполне неплохо справлялась и без полицейских рядом.

Как верно! Гомес шел в нескольких шагах позади них, перекидывая зонт через плечо. Такой телохранитель Линде действительно был не нужен. Если бы Мадлен внезапно выскочила из-за дерева, чтобы вонзить Гомесу ножницы в горло, он бы уже не успел дотянуться до своего оружия.

Они подошли к фургону Линды, который стоял перед западными воротами; под лобовым стеклом было приклеено разрешение на парковку для инвалидов. В нескольких метрах позади Хогарт заметил транспортное средство патологоанатомической лаборатории. Рядом, во втором ряду, стоял «ауди» Айхингера цвета черный металлик, только что из автомойки. Панорамный люк был открыт — как всегда, с показной небрежностью. Хогарт посмотрел на надвигающиеся тучи. Быть крутым означало, очевидно, мириться с тем, что дождь зальет твою машину и запасной галстук в боковом отделении промокнет.

Линда протянула Хогарту руку.

— Спасибо большое, дальше я справлюсь сама.

Она откинула подлокотники и педали и, подтянувшись за руль автомобиля, перебралась на водительское кресло.

Хогарт уже однажды наблюдал эту процедуру в кабинете Приолы. Эта женщина была удивительно сильной. В конце концов, она проделывала это упражнение несколько раз в день.

— Вы едете в академию? — спросил он.

Линда сняла колеса с инвалидного кресла и положила их на пассажирское сиденье.

— Утром, когда узнала об эксгумации, я взяла отгул. Поеду домой, приму таблетку от головной боли и отдохну. Не хотите зайти сегодня на кофе?

Он правильно расслышал? Еще вчера она собиралась подать на него жалобу в прокуратуру за ложь… Но, к его несчастью, это уже сделал кто-то другой.

— В знак примирения, — добавила она.

— Спасибо, но…

— С вами ничего не случится, обещаю. Мой дом под усиленной охраной. Вон там стоит Кевин Костнер, совершенно незаметно, с моим зонтом в руке. — Она кивнула в сторону полицейских, которые как раз садились в машину на противоположной стороне улицы.

— Спасибо, но у меня судебное заседание и еще несколько дел.

— Тогда удачи. Прощайте. — Линда закрыла дверь и завела двигатель.

Он смотрел ей вслед, пока автомобиль не растворился в потоке машин. Затем уставился на «ауди» Айхингера. Дело еще не было закончено. Он пошел обратно к могиле Боманов.

Глава 24

Хогарт перешагнул через желтую ленту ограждения. Какой в ней вообще был смысл, если ее никто не охранял и любой мог просто перелезть через нее? Впрочем, в это утро из-за надвигавшейся грозы на кладбище почти не было людей — некому было задаваться вопросом, почему между ивами разрыта могила.

Айхингер даже не обернулся, услышав шаги Хогарта.

— Привет, Хог. Как всегда, в нужное время в нужном месте. — С каменным лицом он наблюдал, как двое могильщиков вместе с Бартольди вытаскивали из ямы открытый гроб. Дерево прогнило и вот-вот могло развалиться. Очевидно, для похорон выбрали один из самых дешевых гробов.

— Осторожно! — крикнул Бартольди, когда гроб накренился набок.

Айхингер обернулся:

— Что тебе здесь надо?

— Я просто составил компанию Линде Боман.

— Похоже, вы отлично ладите, несмотря на то, что еще вчера она собиралась подать на тебя жалобу.

— Мы помирились, — заверил Хогарт. — Зато кто-то другой, пожелавший остаться неизвестным, настучал на меня.

Айхингер посмотрел на него так, словно хотел врезать ему по челюсти и столкнуть в открытую могилу. Конечно, он злился на Хогарта, потому что тот с самого начала оказался прав в деле двух сестер и выставил криминальную полицию в глупом свете. Расследования в еврейском и политическом окружении оказались пустой тратой времени — так же, как и все прочие версии, связанные с врачами и физиотерапевтами. Даже до Айхингера уже постепенно дошло, что они напрасно держали Курта под стражей. Но, похоже, все это превратилось в личную вендетту между Айхингером и Хогартом.

Следователь глубоко вдохнул, стараясь вновь взять себя в руки. Пусть себе злится! Хогарт тем временем разглядывал надгробие. Дата смерти казалась странной: редко бывает, чтобы супруги умирали в один день — да еще и в новогоднюю ночь.

— Как вам удалось уговорить Хаузера согласиться на эксгумацию Боманов?

— Он больше этим не занимается. — Гарек сплюнул на землю. — У него забрали дело.

— Не из-за того ли, что он знаком с сестрами?

— Хог, какое тебе до этого

Гарек проигнорировал коллегу.

— Документы по той автомобильной аварии проходили через него. Он пресек дальнейшее расследование и перекрыл доступ прессе. Якобы ради защиты дочерей. А теперь выяснилось, что…

— Рольф! — Айхингер бросил на него мрачный взгляд.

— Что? — проворчал Гарек. — Все равно скоро об этом напишут в газетах.

— Да, потому что он им это и сольет! — Айхингер коротко взглянул на Хогарта. — Неужели мы не можем провести расследование без того, чтобы подобная дрянь не разлетелась по всему городу?

Вот уж кто умеет злопамятствовать. Айхингер, похоже, никогда не простит ему того, что тогда он сорвал несколько облав.

Хогарт снова обратился к Гареку:

— Скажи еще, что у Хаузера роман с Мадлен Боман?

Айхингер умолк. Стиснув зубы, он уставился на останки тел, которые Бартольди как раз очищал от глины.

Гарек полез во внутренний карман куртки и достал стопку фотографий, которые протянул Хогарту. Снимки были четкими, но недоэкспонированными. Тем не менее на них ясно были видны Хаузер и Мадлен — в сумерках, в машине. Его угловатое лицо, короткую стрижку ежиком и очки в металлической оправе невозможно было не узнать. Однако здесь мужчина лет пятидесяти с небольшим не улыбался так непринужденно, как на пресс-фотографиях, когда выступал перед СМИ с результатами громких расследований. На одних кадрах казалось, что они с Мадлен ссорятся, на других — целуются. На заднем плане угадывались стены Мельницы ангелов, но лишь для того, кто знал, как выглядит мельница.

Хогарт вернул фотографии Гареку.

— Это те самые снимки с негативов из папки Фальтля?

— Мы проявили их вчера вечером. Им около пяти лет.

Пять лет! Еще из тех времен, когда родители Линды и Мадлен были живы. Государственный прокурор Фридхельм Хаузер, близкий друг издателя Бомана, похоже, был связан с семьей куда теснее, чем это представлялось его жене. Пока Анна Хаузер посещала курсы Линды в академии, сам прокурор развлекался с другой сестрой Боман на Мельнице ангелов. Чудесно.

Гарек убрал фотографии в карман.

— Этого хватило, чтобы отстранить Хаузера от дела.

По мнению Хогарта, вполне достаточно, чтобы повесить на Хаузера еще больше обвинений. Если бы он только не сглупил и не дал себя сфотографировать. Хогарт недооценил старого пьяницу Фальтля. Без водительских прав ему наверняка было непросто пробраться ночью через лес на Каленберг и подкараулить влюбленных в нужный момент. Сколько попыток ему понадобилось? Возможно, он потратил на это целое лето. Но ради чего? Чтобы подстраховаться на случай обвинений в вымогательстве у Боманов?

Как бы осторожен ни был человек, рано или поздно его настигнет расплата — будь то Курт, который крутил роман со своей пациенткой, его мать и бывший деловой партнер отца, доктор Дорнауэр и его секретарша Кармен Шолль или же прокурор Хаузер, развлекавшийся с Мадлен Боман на Мельнице ангелов. Хогарта окружали далеко не нормальные пары — казалось, любые отношения были искалечены и приносили лишь проблемы. Но, может быть, это и была норма?

— О чем ты думаешь? — спросил Гарек.

— О своей матери.

— Мне бы твою невозмутимость. — Гарек вдруг ухмыльнулся. — Кстати, она все еще встречается с тем мошенником, который тогда подставил твоего отца. Он умен — нам нечего ему предъявить.

— Я знаю, — вздохнул Хогарт. — Раз в месяц, в отеле «Карузо». — Его мысли снова вернулись к делу. — Значит, Хаузера отстранили?

— Еще нет… а, изжога! — Гарек снова сплюнул на землю. — Плассоник временно взял дело под контроль и дал нам зеленый свет по всем вопросам: мы подняли машину Боманов из ущелья с помощью крана и отбуксировали ее в криминалистическую лабораторию.

Плассоник? Лауренц Плассоник! Хогарт знал это имя. Старый волк, уже лет двадцать как прокурор, который и бровью не поведет, если придется разоблачить попытку замять дело. Сейчас для Курта все складывалось неплохо, но над Хогартом все еще висела угроза судебного заседания «железной леди». Маргарет Браунсторфер вела процесс, когда прокурор обвинил его в воспрепятствовании законным действиям полиции в майдлингском бордельном скандале. Старая леди наверняка его помнила, а если нет — достаточно было заглянуть в его досье. Не каждый день кто-то срывает несколько облав, чтобы разоблачить схему с поддельными страховыми экспертизами на миллионы. Даже спустя столько лет прошлое снова настигало его.

— Эй, ты вообще меня слушаешь? — спросил Гарек, и Хогарт вздрогнул. — Ребята из экспертно-криминалистической службы сейчас как раз разбирают тачку!

— И везде твои отпечатки пальцев! — добавил Айхингер.

Еще бы. Он ведь довольно долго лежал под машиной и делал ту работу, которую криминалисты должны были выполнить еще два с половиной года назад.

Вдруг Хогарт насторожился.

— Откуда у вас мои отпечатки пальцев?

— С фотографий из материалов Фальтля, идиот! — прошипел Айхингер. — Ты и твоя племянница там все перетрогали, что очень нам помогло.

— Но на пыльном колесном диске были и отпечатки Мадлен Боман, — добавил Гарек. — Она держалась за него, когда подлезала под машину, где — возможно — перерезала тормозной шланг. В модели «мерседеса» восьмидесятых годов тормозную жидкость еще легко можно слить. Криминалисты считают, что отпечатку около двух с половиной лет.

— Что еще вам нужно?

— Не спеши, ковбой. — Гарек кивнул на два тела, которые Бартольди только что накрыл брезентом. — Подробности узнаем после вскрытия, которое, кстати, тоже запросил Плассоник. Хаузер на такое бы никогда не согласился.

Могильщики разложили носилки. Бартольди повернулся к ним.

— Готово, господа. — Он окинул Хогарта взглядом. — А вы кто?

— Никто! — вмешался Айхингер. — Мы можем идти?

Бартольди недоуменно переводил взгляд с Хогарта на Айхингера и обратно. Хогарт промолчал.

В этот момент у Айхингера зазвонил мобильный. Он вытащил из кармана пальто новенькую «Нокию», подходящую к его стильному образу. Следователь коротко кивнул, ничего не сказал и убрал телефон обратно в карман.

— Плассоник обратился к судье за ордером на обыск. Займешься этим?

Гарек кивнул.

— Ладно, идем. — Айхингер зашагал первым, за ним Бартольди и санитары, несущие носилки.

Хогарт проводил их взглядом.

— Бартольди хороший специалист?

— Лучший судебный медик, который у нас есть, — ответил Гарек. — Он не делает вскрытие, если сам не участвовал в эксгумации. А на этот раз нам нужен результат как можно быстрее.

— Бартольди выглядит так, будто не способен сосчитать до трех.

Гарек усмехнулся:

— Ошибаешься, Хог. Между прочим, по хирургическим записям Фальтля он установил, что ножницами, которыми Линду ранили в бедро, пытали Островского и Дорнауэра.

Хогарта пробрал холодный озноб. Насколько же больной должна быть эта женщина, чтобы хранить эти ножницы почти двадцать лет?

— Значит, разгадка дела уже очевидна.

— Похоже, что у нас есть убийца. Вчера вечером Плассоник запросил ордер на арест Мадлен Боман. Судья все уже одобрил.

— Я не удивлен. Поэтому вы и поставили группу наблюдения за Линдой?

— Возможно, Мадлен появится у нее.

— Вряд ли, они ненавидят друг друга.

Гарек прищурился.

— А тебе не приходило в голову, что их ненависть — это просто притворство?

Хогарт ахнул:

— Ты с ума сошел.

— Я просто делаю свою работу. — Гарек посмотрел на часы. — Мне пора.

— Я провожу тебя до машины. — Хогарт пошел за ним к западным воротам.

— Чего ты от меня хочешь? — Гарек раздраженно потянул за галстук, который он наверняка надел только из-за эксгумации. — Я все время думаю, почему ты ошиваешься здесь, как побитый пес.

Хогарт рассказал о повестке в суд за сообщение ложных сведений о себе, за воспрепятствование текущему расследованию и за присвоение улик с места преступления — что могло даже привести к обвинению в соучастии, в зависимости от того, как это оценит судья.

— С этим ничего не поделаешь. Я тебя предупреждал. — Гарек убрал галстук во внутренний карман пиджака. — Хог, как только ты появишься в суде, старая Браунсторфер тебя прижмет так, что мало не покажется. И тогда тебе понадобится адвокат получше, чем этот Флизеншух.

— Если только Айхингер не снимет обвинение.

Гарек рассмеялся.

— Забудь. Скорее ад замерзнет. Он только и ждет, чтобы наконец тебе насолить.

Некоторое время они шли молча рядом.

— Зачем Плассоник запрашивал ордер на обыск?

Гарек вытащил из кармана брюк смятый листок. На нем была от руки набросана схема проезда и адрес: Энгельсмюле, 1, Каленберг, Вена-Дёблинг.

— Копецкий и ребята из «Кобры», которые вчера ночью пытались арестовать Мадлен, больше часа блуждали по лесу, прежде чем нашли мельницу. Эта паршивая бумажка сегодня утром лежала у меня на столе. — Гарек перевернул лист.

«Удачи, надевай походные ботинки, дружище», — было написано с обратной стороны. У коллег из «Кобры» всегда было отличное чувство юмора.

— И это все?

— В настоящий момент я ни с кем не могу связаться. Отряд «Кобра» вывозит одного чеченца из страны рейсом австрийских авиалиний, а согласно графику дежурств, у Копецкого по четвергам выходной. Он даже не берет трубку, если горит соседский дом. Я рад, что он вообще нарисовал мне этот план. — Гарек сложил бумагу.

Они подошли к винно-красному «опелю» Гарека, который с каждым днем все больше напоминал груду металлолома.

— Я знаю, где живет Мадлен, — сказал Хогарт.

— Догадываюсь, старик.

— Дорога туда такая запутанная, что ты ее ни за что не найдешь. Кроме того, я знаю, где спрятан ключ от дома.

Гарек прищурился.

— А старая Браунсторфер?

— Если криминальной полиции понадобится моя помощь во время операции, судебное заседание перенесут.

Гарек прикусил губу.

— Это не сработает.

— С Хаузером бы не вышло, но Плассоник ничего не знает о повестке. — Хогарт бросил взгляд на смятую схему в руке Гарека. — Ты потратишь минимум час-два, прежде чем вообще найдешь эту мельницу.

— А ты рискуешь головой и шеей, если не явишься в суд. — Гарек снова посмотрел на часы. — Когда у тебя заседание?

— В 13:15.

— Слушай, давай так: ты покажешь мне дорогу, а я объясню дамам в канцелярии Мэгги Браунсторфер, что твое присутствие по делу Мадлен Боман крайне необходимо. Судью и прокурора это, конечно, не впечатлит, но, возможно, мы хоть немного продвинемся в деле — и ты выиграешь время.

— Звучит неплохо.

— Звучит паршиво, но это наш единственный вариант. — Гарек открыл машину. — Мне нужно заехать в суд за ордером на обыск и подобрать Крайника из криминалистической службы. Скорее всего, он еще дома в постели. Где встречаемся?

— У виллы Островского.

— Ладно, через час. Но ты только показываешь дорогу и отдаешь нам ключ. В дом ты не заходишь.

— Мне этого достаточно, — ответил Хогарт. «Для начала».

Глава 25

Хогарт свернул на своей машине на горную дорогу в сторону Каленберга. Гарек и криминалист следовали за ним на винно-красном «опеле». Пока играла кассета Мадди Уотерса, Хогарт разговаривал по телефону с больницей, где находилась Элизабет Доменик. Ее состояние со вчерашнего дня не улучшилось. Она все еще страдала от последствий сотрясения мозга и только что, в гипсе, была отправлена из отделения травматологии на рентген. Дежурный врач не позволил Хогарту поговорить с ней. После этого Хогарт заказал в своей цветочной лавке еще один букет, который вместе с запиской снова отправили в клинику, в палату Доменик. «Доверьтесь мне, я доведу это дело до конца». Его совесть, конечно, не успокоилась от дюжины роз, но сейчас у него не было времени навестить ее.

Затем он позвонил в химическую лабораторию на Розенштайнгассе, куда Доменик привезла пробы с места пожара в архиве кассы медицинского страхования. Его соединили с Альбертом, который, как утверждала Доменик, считался лучшим в своем выпуске. Как всегда, сначала возникли трудности. Лишь когда Хогарт объяснил, что он знакомый Доменик и работает на Кольшмида из «Медеен энд Ллойд», химик согласился рассказать по телефону о своих результатах. Сначала Хогарт не понимал ни слова из профессионального жаргона про октановые числа и процентное содержание по объему.

Интересным для него это стало только тогда, когда парень сообщил, что нагретый пластик не просто покрыл стекло, а смешался с ним еще до застывания. И в пластике, и в осколках оконного стекла были обнаружены следы бензина. «Супер-плюс», неэтилированный, двадцать один процент алкенов — остальное Хогарта не интересовало. Кроме того, химик утром сам побывал в архиве, чтобы осмотреть место, описанное Доменик. Он предположил, что из-за огромного количества пластика речь, вероятно, шла о двух двадцатилитровых бензиновых канистрах — черных емкостях с зеленой завинчивающейся крышкой и зеленым съемным сливным носиком. Судя по высокому содержанию золы, на каждой канистре, вероятно, была большая бумажная этикетка. Альберт не мог назвать марку, потому что были десятки возможных вариантов, и попросил Хогарта больше не действовать ему на нервы. На данный момент Хогарту этого ответа было достаточно. Он убрал телефон во внутренний карман пиджака.

Проезжая разворотную площадку автобусов, Хогарт заметил, как сильно потемнел горизонт. Облака уже полностью закрыли западную часть неба. Сегодня вечером над городом разразится еще одна ужасная гроза — как тогда, когда он был с Мадлен на Мельнице ангелов.

В неприметном месте между соснами они свернули на лесную дорогу. Кованые железные ворота стояли открытыми. Парни из «Кобры» наверняка вскрыли их автогеном. Гарек следовал за машиной Хогарта, пока они не достигли вершины холма. Автомобили они оставили у колодца. Перед тем как выйти, Хогарт надел наплечную кобуру и засунул «глок» в кожаный чехол. Осторожность не помешает.

Крайник из криминалистической службы оказался тем

— Я позвонил в канцелярию Маргарет Браунсторфер в окружном суде и перенес твое заседание из-за срочного расследования. — Гарек убрал ключи в карман брюк. — Все, мы сами найдем дорогу обратно.

— Я подожду здесь.

— Зачем? Это может занять несколько часов.

Хогарт кивнул в сторону мельницы.

— Если внутри вы найдете что-то, связанное с пожаром в кассе медицинского страхования, я хочу об этом знать.

— Старик, ты вообще когда-нибудь сдаешься? Это был не поджог, — проворчал Гарек.

— Ладно-ладно, просто дайте знать, если наткнетесь на что-нибудь странное.

Гарек и Крайник направились ко входу в мельницу, а Хогарт огляделся на вершине холма. При дневном свете окрестности уже не казались такими зловещими, как ночью. Только теперь он заметил, что Мадлен расставила не одну, а несколько ловушек для куниц. Он тут же насчитал семь деревянных клеток. У каждой дверца была открыта, пружины натянуты, а на приманках лежали измазанные пометом куриные яйца — вероятно, Мадлен взяла их на каком-то фермерском дворе. Если здесь стояло столько ловушек, значит, лес кишел куницами. Он терпеть не мог этих тварей и с удовольствием поймал бы ту самую, что прыгала по крыше «мерседеса» в ущелье, пока он сам лежал под машиной.

Спустя несколько минут после того, как оба следователя исчезли в мельнице, на втором этаже загорелся свет — похоже, в комнатах они будут заняты довольно долго.

Хогарт направился к мельнице и вошел в мастерскую. Толстые каменные стены сохраняли холод, и он поежился. В воздухе стоял запах масляных красок и керосиновых ламп, висевших под потолочными балками. Почти машинально он направился к столу, где лежала папка с перепиской Тода Браунинга и Альберта Гогена. Письма Гогена, врача и ученого из венской «Башни дураков», его не интересовали… но письма Браунинга! Хогарт до сих пор не мог поверить, что здесь хранятся документы с мыслями, идеями и набросками к фильму «Уродцы», которым почти восемьдесят лет. Его руки дрожали, когда он коснулся пергаментной бумаги и провел пальцами по чернилам. Подпись Браунинга была сильной, размашистой. Чего бы он только не отдал, чтобы обладать этим документом — повесить его в рамке на стену, рядом с письмом Густава Майринка, которое он привез из Праги в прошлом году.

Услышав голос Гарека на верхнем этаже, он быстро захлопнул папку и положил ее в жестяную шкатулку, которую нашел под стопкой журналов. Его сердце забилось быстрее. Он замер и прислушался. На лестнице было тихо.

Ничего больше не трогая, Хогарт прошел через заставленную мольбертами комнату и стал рассматривать картины Мадлен. Цикл «Башня дураков»! Скрюченные эмбрионы, уродливые тела младенцев, изуродованные лица, ампутированные конечности, швы и открытые раны — рожденные в воображении безумного врача и запечатленные еще более безумной художницей на холсте в отвратительных красных и оранжевых тонах.

Невольно Хогарт вспомнил фотографии тел Островского и Дорнауэра, которые Гомес приносил ему в квартиру. Замученного до смерти Фальтля он видел собственными глазами — в его ванной. В свете безумия Мадлен убийства приобретали новый смысл. Три странных цикла картин — и три странных убийства.

Изуродованное, изрезанное тело Островского, привязанное к стулу в позе эмбриона, напоминало мотивы из цикла «Башня дураков». Можно было поднести фотографии криминальной полиции и судмедэксперта прямо к картинам — тело Островского словно послужило для них моделью.

Обнаженное тело Дорнауэра, раздутое серной водой и плававшее вверх ногами в цинковой ванне его реабилитационной клиники, напоминало «Чумные ямы» — ту самую работу, которую Хогарт видел на выставке в Михаэльскирхе. Наконец, Фальтль, подвешенный за руки в собственной ванной и утыканный десятками гвоздей, напоминал воплощенный в плоть «Шток-им-Айзен» — картину, висевшую в кабинете Линды в академии. Она сама объяснила ему, что это произведение относится к тому времени, когда Мадлен писала цикл картин о венских легендах. Островский, Дорнауэр, Фальтль… согласно времени смерти, установленному Бартольди, именно в таком порядке были совершены убийства в ту ночь с пятницы на субботу. И с каждым последующим преступлением Мадлен все сильнее вдохновлялась своими более ранними циклами — словно мысленно возвращалась в прошлое. К своим корням. Если бы произошло четвертое убийство, она, возможно, обратилась бы к мотиву одного из своих ранних произведений.

Разумеется, ни один судья не стал бы тратить ни секунды на размышления Хогарта, но связь была слишком очевидной, чтобы считать ее простым совпадением. Почти наверняка в этих убийствах была своя система, потому что Мадлен обладала определенным чувством символики… иначе она вряд ли сохранила бы ножницы, которыми почти двадцать лет назад изуродовала свою сестру, чтобы теперь мучить ими новых жертв. На этот раз людей, близких ее сестре. Хогарт снова вспомнил слова Гарека о том, что обе женщины могли действовать заодно. Но Гарек ошибался: они жили в двух совершенно разных мирах.

Хогарту внезапно понадобился свежий воздух. Эта мрачная атмосфера сводила его с ума. Он выскочил наружу и жадно вдохнул прохладный лесной воздух. Почувствовав запах земли и сосновых иголок, он снова расслабился. Вдали послышался глухой раскат грома. Гроза приближалась.

Направляясь к задней стороне мельницы, он обдумывал все случившееся. Машинально обшарил карманы пальто — и тут же вспомнил, что выбросил все сигареты. За каменной стеной и правда оказалось пересохшее русло ручья, о котором говорила Мадлен. Под ногами хрустели ветки и хвоя. Из леса донесся крик совы. Ему вспомнилась легенда о мельнике, который якобы столкнул свою жену в колодец, после чего источник иссяк. Всего лишь старая байка. И все же Мадлен была ею одержима — как и историей об «ангелотворке», жившей на мельнице и избавившейся от тысяч младенцев. Вдохновляющее местечко для чокнутой художницы.

Хогарт пошел вдоль высохшего русла, обогнул мельницу и вскоре действительно вышел к колодцу. Камни выступали из земли примерно по пояс. По обеим сторонам виднелись углубления, где когда-то крепилась деревянная конструкция с воротом и лебедкой, чтобы опускать в колодец ведро. Оценить глубину было невозможно. Снизу тянуло затхлой гнилью. По внутренней стене торчали вмурованные железные скобы. Четвертая едва угадывалась, дальше шахта уходила в непроглядную тьму. Идеальное место, чтобы спрятать улики — и ни Гарек, ни Крайник уж точно не полезли бы в такой колодец. Хогарт положил пальто и пиджак на

Вместо первой скобы из стены торчали лишь два тупых железных штыря. «Только бы не напороться!» Когда он перенес вес на вторую скобу, та с хрустом вырвалась из камня. И Хогарт поскользнулся. Он успел ухватиться за край, ободрал ладони и порвал рубашку на локте. Задыхаясь, он подтянулся и перевалился обратно через край. Что за идиотская идея — лезть в этот древний колодец.

С другой стороны, мысль исследовать дно шахты не давала ему покоя. Пусть Гарек и эксперт-криминалист перевернут дом вверх дном — Мадлен вряд ли была настолько беспечной, чтобы оставлять улики на прикроватной тумбочке. Если уж она что-то и прятала, то, скорее всего, именно здесь, в этой шахте.

Хогарт направился к деревянному сараю. Внутри были только старые, затянутые паутиной велосипеды, еще несколько ловушек для куниц, масляные бочки и ржавые ящики с инструментами. На стене висела трехсекционная деревянная лестница, которую можно было удлинить, соединив части между собой. Хогарт вытащил лестницу из сарая и защелкнул крюки на верхних перекладинах. Теперь она была почти трехметровой. Деревянные перекладины, конечно, не внушали особого доверия, но все же выглядели надежнее, чем те крошащиеся металлические скобы, о которые он чуть не порезался.

Хогарт подтащил лестницу к колодцу, перекинул ее через край и отпустил. Она стремительно ушла вниз и в следующий миг исчезла в темноте, глухо ударившись о дно.

— Черт… — вырвалось у него.

По крайней мере, на дне колодца не было воды — там был твердый грунт. Перегнувшись через край и вглядываясь в темноту, он едва различал верхнюю деревянную перекладину.

Не раздумывая, Хогарт вернулся в мастерскую за керосиновой лампой. В резервуаре было достаточно топлива — лампа могла гореть около часа. На обратном пути он задержался у сарая и еще раз обшарил его в поисках подходящего инструмента. Но там не оказалось даже совка, которым можно было бы разгрести дно шахты. На всякий случай он заглянул в погреб рядом с сараем, уходивший в склон холма. Из погреба тянуло отвратительным запахом сырости и заплесневелых овощей. В деревянных ящиках гнили картофель, лук, редис и головки чеснока. Местами овощи были покрыты зеленой плесенью толщиной в несколько сантиметров. Похоже, еще сам Эрнест Боман когда-то сложил сюда эти запасы. Хогарта передернуло. Когда он заметил жирных пауков, ползавших по потолку и прятавшихся в тени за ящиками, по рукам и затылку у него побежали мурашки. Он уже собирался закрыть кладовую, как случайно задел ногой дверной косяк — и ему в руки упал черенок лопаты.

С инструментом он направился к колодцу, зажег керосиновую лампу и повесил ее на торчащий железный штырь верхней ступени. Света хватало, чтобы различить первые пару метров лестницы. Когда глаза привыкнут к темноте, он сможет разглядеть больше. Лишь бы на дне колодца не оказалось пауков.

Сжимая лопату, он перелез через край, на ощупь нашел начало лестницы и стал спускаться вниз — перекладина за перекладиной.

Глава 26

Спустившись на дно, он едва не задохнулся от сильного запаха гнилой жижи. Впрочем, через несколько минут привык к этой вони.

Хогарт оперся на черенок лопаты и попытался дышать через нос, но не смог. Его тяжелое дыхание звучало здесь странно: будто это не он дышал, а сам колодец втягивал в себя воздух — так сильно эхо отдавалось от каменных стен. Один только взгляд вверх мог вызвать клаустрофобию и паническую атаку. Отсюда отверстие колодца казалось чуть больше автомобильного колпака. Над ним стелилось пасмурное небо. После недавнего дождя земля все еще была размокшей. Колючие корни покрывали дно и карабкались вверх по каменной кладке. Братья Гримм пришли бы в восторг от такого зрелища.

Внизу диаметр колодца составлял около двух метров — достаточно места, чтобы немного покопаться в земле и поработать лопатой. Хогарт закатал рукава рубашки и вогнал штык лопаты в грунт. Уже через несколько минут пот струился по его спине, а рубашка прилипла к телу. В какой-то момент он вытер пот с бровей, и теперь грязь размазалась еще и по лицу. Примерно через четверть часа он сдался, ничего не найдя. Единственный результат: он выглядел грязнее, чем после спуска в ущелье к машине Боманов, а лакированные туфли все глубже вязли в грязи. Мадлен ничего здесь не прятала. В сущности, он мог бы сразу это понять, ведь он не обнаружил вокруг колодца никаких посторонних следов.

Едва он поставил ногу на лестницу, собираясь выбраться наверх, как в нагрудном кармане зазвонил телефон. Звонок жутко отдавался от стен колодца. Какой гнетущий звук. Наверняка это Гарек — удивляется, куда он запропастился.

Хогарт ответил, даже не взглянув на экран.

— Здравствуйте, господин Хогарт. Мы так и не получили от вас никаких известий. — Отвратительный голос с самодовольной насмешкой. Кольшмид! Этот маленький скользкий начальник выездного отдела из «Медеен энд Ллойд» снова вовремя — точнее, максимально невовремя — протянул свои щупальца и позвонил. Впрочем, за последние дни любой его звонок был бы не к месту.

— Уже два часа дня. Когда вы собирались нам позвонить?

Уже два? Хогарт провел рукавом по лбу, стирая пот.

— Я совсем недавно связывался с лабораторией.

— Я знаю, — перебил его Кольшмид. — Отчет химика уже у нас. И, знаете, мне кажется весьма любопытным, что вы не утруждаете себя звонком, чтобы держать нас в курсе расследования. Или вы заняты чем-то другим? Насколько мне известно, ваш брат сейчас под стражей, а против вас самого прокуратура выдвинула обвинение. Вы постоянно вляпываетесь в какие-то неприятности и теряете из виду первоначальную цель. Чем бы вы сейчас ни занимались, я уверен: это не имеет ровным счетом никакого отношения к нашему делу!

— Я провожу расследование! — вырвалось у Хогарта. Будь у него возможность, он бы в ту же секунду вцепился Кольшмиду в горло. — Я пробираюсь сквозь настоящую трясину и поднимаю сейчас немало грязи. — «В самом буквальном смысле». — Дайте мне еще несколько часов — и я буду знать больше.

— Хогарт… — Кольшмид раздраженно вздохнул, словно в любой момент был готов выйти из себя. — Вы помните, что подписали?

Как он мог забыть? Этот подлый пункт о неконкуренции, который мерзавец подсунул ему, свяжет его со страховой компанией на полгода, если он не сумеет доказать поджог. Тогда

— Если мы не закроем это дело до сегодняшнего вечера, нам грозит выплата в семь миллионов евро. Вы хоть представляете, сколько времени нашим сотрудникам придется работать, чтобы возместить такую сумму?

Да, он вполне мог подсчитать. Но так уж устроен страховой бизнес.

— Я уже почти готов представить вам доказательства поджога — мне нужно лишь еще немного…

— Каким образом? Пара осколков стекла, расплавленная канистра и несколько процентов какой-то неэтилированной микроэлементной ерунды? Это еще не доказывает поджога! — Кольшмид все больше выходил из себя. — Вы думаете, юристы региональной кассы медицинского страхования освободят нас от обязательств по страховому договору только потому, что сторож хранил в подвале канистру с бензином? Газовая труба дала утечку — и бах! Весь нижний этаж выгорел, все серверы и компьютеры превратились в пепел, все резервные копии уничтожены… а вы мне тут про какую-то расплавленную канистру! — Он с грохотом швырнул на стол папку или что там у него было.

Пока Кольшмид продолжал кричать, Хогарт поднялся по лестнице наверх. Он погасил керосиновую лампу, перебросил лопату через край колодца и выбрался наружу.

— Вы меня вообще слушаете?

— Что? Да, конечно, — запыхавшись, ответил Хогарт, снова поднеся телефон к уху.

— Где вы находитесь? Связь ужасная.

— Я иду по следу за городом.

Тем временем темные тучи затянули все небо. Казалось, сумерки наступили раньше времени. Вдали прогремел гром. Поднявшийся ветер зашумел в сосновом лесу. Промокшая от пота рубашка липла к телу. Хогарта пробирала дрожь. Слушая Кольшмида, он неловко надел пиджак и, опустив взгляд, посмотрел на себя. Он выглядел так, будто участвовал в грязевых боях, ботинки и брюки были полностью испорчены. Лучше об этом не думать — эта дурацкая затея совершенно себя не оправдала.

— Чем бы вы сейчас ни занимались, мне в ближайшие часы нужны неопровержимые доказательства поджога, виновный, ход событий или мотив!

— Я работаю над этим.

Хогарт понес лопату в погреб. Распахнув дверь, он первым делом взглянул на потолок. Пауки снова бросились в самые дальние углы — туда, где царили тьма и сырость, а в деревянных ящиках тихо прели картофелины. Хогарт прислонил лопату к косяку и прищурился. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он различил, что в глубине хранились не только ящики с овощами. Он сделал шаг вперед, в густую полутьму. У задней стены погреба, где рядом с поддонами громоздились сотни брикетов, деревянный потолок переходил прямо в земляной свод. Погреб уходил в сам холм. Неудивительно, что здесь водилось столько живности. Но отвращение к паукам мгновенно исчезло, когда он заметил в самом углу, рядом с брикетами, несколько канистр с бензином.

— Хогарт? — донесся голос Кольшмида.

— Вы отнимаете у меня время. Я перезвоню!

Он отключил телефон, пригнулся и пробрался вглубь. С усилием вытащил наружу один из контейнеров — тяжелую черную двадцатилитровую канистру с зеленой крышкой, съемным носиком и крупной предупреждающей наклейкой сбоку. «Боже мой, это оно!» Если повезет, в канистрах — бензин марки «Супер-плюс», неэтилированный, с высоким содержанием алкенов. Теперь не хватало только мотива.

Хогарт широко распахнул дверь, чтобы в погреб проникло как можно больше света. Затем снова прошел вглубь, надеясь найти новые улики, которые могли бы изобличить Мадлен. Но там лежали лишь засохшие экскременты. Из угла тянуло резким запахом мочи — наверняка здесь тоже хозяйничала куница. Зверь не только пометил канистры, но и погрыз крышки, сорвал этикетки и повредил пластиковые емкости. Кроме того, он разрыл землю. На полу отчетливо виднелись следы когтей куницы. Похоже, хищник пролез через щель под деревянной дверью, привлеченный запахом бензина. В разрыхленной почве лежал грязный лоскут ткани. Хогарт хотел поднять его, чтобы вытереть руки, но ткань оказалась наполовину зарыта в землю. Он потянул — и земляная корка треснула. Кто-то закопал здесь обрывки ткани, возможно даже одежды. Может быть, это была окровавленная одежда Мадлен с ночи убийства.

Хогарт схватился за лопату и вонзил ее в землю. Если на этой ткани найдется хоть капля крови с ДНК Островского, Дорнауэра или Фальтля, Мадлен предъявят обвинение не только за убийство своих родителей, но еще за три убийства. Немного покопав, он понял, что это. Клетчатая хлопковая рубашка. Пуговицы все еще были на месте. Насколько позволял низкий погреб, он с силой вогнал лопату в землю. Услышав треск, он застыл в движении. Перехватив лопату, Хогарт повернул полотно и навалился всем весом на черенок. Инструмент с хрустом вошел глубже в землю. Он тут же выдернул лопату, отбросил ее, рухнул на колени и принялся рыть руками. В нос ударил отвратительный смрад. Его затошнило. Пальцы погрузились во что-то мягкое. Это точно были не корни. Хогарт лихорадочно разгребал землю в стороны. Вскоре перед ним показалась человеческая рука, откопанная до самого запястья. Плоть высохла, подушечки пальцев отсутствовали. Судя по всему, рука лежала на животе — именно туда Хогарт и вонзил лопату. От увиденного его вывернуло кофе, выпитым утром. Желудочная кислота подступила к горлу и хлынула через нос. Хрипя, он на четвереньках выполз наружу, рухнул на спину и жадно вдохнул свежий воздух.

— Вон там, сзади. — Хогарт отступил в сторону.

Гарек и Крайник на несколько минут скрылись в погребе, освещая путь фонариками.

Хогарт наклонил голову набок. Если бы он мог разобрать хоть слово из того, что они шептали.

— Верхняя часть тела совсем недавно была изуродована тупым предметом! — внезапно крикнул наружу Крайник.

Хогарт заглянул в погреб.

— Это был я!

— Отлично, Хог, — отозвался Гарек.

Они снова присели рядом, перешептываясь, и принялись маленькой кисточкой осторожно очищать труп от комьев земли.

Наконец Гарек выбрался из погреба и распрямил спину так, что позвонки хрустнули. Он был бледен. Крайник тем временем неутомимо продолжал работать — похоже, находка Хогарта пришлась ему по вкусу. Выкапывать труп было для него, без сомнения, куда интереснее, чем рыться в ящиках или припудривать стеклянные поверхности в поисках отпечатков пальцев.

Гарек стянул латексные перчатки.

— Классический труп в подвале. Даже знать не хочу, что ты искал в этой дыре и как тебе вообще пришло в голову копать именно там. — Он коротко взглянул на небо и глубоко втянул воздух. — Тело почти полностью разложилось. Кончики пальцев отсутствуют, а тот, кто делает такое, обычно еще и выбивает мертвецу зубы. — Он скривился и сплюнул на землю. — Опознать труп будет непросто. Похоже, он лежит там уже лет пять или шесть.

Гарек набрал номер на мобильном. Разговор длился несколько минут. Насколько понял Хогарт, сначала он говорил с Айхингером,

— Судмедэксперт отправит сюда группу, — сообщил Гарек. — Ребята в полном восторге от того, что сегодня им предстоит провести уже второе вскрытие. У них никогда еще не было столько тел на столах одновременно, как на этой неделе.

— Бартольди уже что-нибудь выяснил?

Гарек пожал плечами:

— Обычное дело. Через два с половиной года следов крови уже не осталось. Ему придется исследовать фрагменты костей и костный мозг в пробирках. Через неделю будут готовы токсикологические результаты. Тогда узнаем, находились ли Боманы под воздействием яда или снотворного. Хорошая новость: благодаря глинистой почве сохранились части мозга… Э-э-э! — Гарек скривился. — Бартольди обнаружил следы алкоголя. Эти двое были пьяны в стельку. Кроме того, на туловище нет следов сдавливания, а значит, они не были пристегнуты ремнями безопасности.

— Об этом наверняка позаботилась Мадлен.

— Айхингер начал масштабную операцию по ее поиску и уже распорядился установить наблюдение за всеми, кто контактировал с ней в последние годы.

— Отправь кого-нибудь в «Башню дураков».

— В «Башню дураков»? Со всеми этими эмбрионами и органами в спирту?

Хогарт кивнул.

— Мадлен часто бывает на этой выставке, черпает там вдохновение.

Гарек надул щеки.

— Охотно верю, — буркнул он и на мгновение уставился на канистру у дверного косяка. — А это что еще за емкость?

— Моя. Проследи, чтобы остальные бензиновые канистры, вон там, изъяли. До встречи. — Хогарт подхватил канистру и направился к своей машине.

— Ты куда собрался?

— Мне нужно еще кое-что уладить. Потом заеду к Линде, она пригласила меня на кофе.

— Приятного аппетита, — язвительно бросил Гарек.

— Да-да, может, заодно выясню, где прячется Мадлен.

В конце концов, именно она была ключом к страховому случаю, и ему нужно было предоставить Кольшмиду хоть какую-то конкретную зацепку не позднее сегодняшнего вечера, чтобы расторгнуть этот проклятый пункт о неконкуренции в договоре.

— И не забудь о повестке в суд! Отложено — не значит отменено.

— Да, да, — проворчал Хогарт.

— И ни слова Линде о трупе!

— Ты меня за идиота держишь?

— Именно!

Хогарт ничего не ответил. Он поставил бензиновую канистру в багажник.

— Кстати, тебе это может быть интересно. — Гарек неспешно подошел к машине Хогарта. — В открытом камине мельницы мы нашли обгоревшие остатки ткани и пластика.

— От занавески для душа, которую использовали как подстилку при убийстве Островского? — предположил Хогарт.

— Например… — Гарек кивнул. — Но не только. Помимо всего прочего, среди золы лежала обугленная видеокассета.

Хогарт поднял бровь.

— Восьмимиллиметровая кассета для видеокамеры?

— Похоже на то.

Значит, вот она, та самая кассета «Сони» под номером 348.

— Она предназначалась моему брату, — сказал он. — С нее и началась вся эта чертовщина.

Глава 27

По возвращении Хогарта домой его ботинки, брюки от костюма и разорванная рубашка тут же полетели в мусорное ведро. Приняв горячий душ, Хогарт задумался, стоит ли поесть. Кроме утреннего кофе, который недавно вытек у него носом, во рту у него не было ни крошки, а скоро уже четыре. Время поджимало. Хогарт быстро проглотил сэндвич и вышел из квартиры.

Он поехал на машине в лабораторию на Розенштайнгассе и нашел химика, с которым разговаривал утром. Вот тебе и лучший в своем выпуске! Альберт носил роговые очки и выглядел так, будто недавно бросил университет и теперь подрабатывает на полставке, чтобы иметь хоть какой-то доход. Хогарт протащил канистру с бензином через кабинет Альберта и с глухим стуком поставил ее на стол.

— Эй, что это?..

— Пожалуйста, — перебил его Хогарт. — Сделайте мне одолжение. Исследуйте эту канистру и ее содержимое и выясните, такого ли она типа, как контейнер, остатки которого с места пожара вы изучали до этого.

Альберт натянуто рассмеялся и посмотрел на настенные часы.

— Я уже иду домой.

— Мне нужен результат сегодня вечером, — настаивал Хогарт.

— Вы кто вообще? Мой начальник или моя мама?

Хогарт глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Ладно, время поджимало, и он выбрал неправильный подход.

— Мне нужен результат сегодня вечером, — повторил он тихо. — Если вы вовремя предоставите мне данные, я поделюсь с вами своим гонораром.

— О, ваш гонорар, понятно! — снова фальшиво рассмеялся Альберт. — И сколько это, Рокфеллер?

Хогарт направился к двери.

— Достаточно, чтобы вы закончили учебу.

— Откуда вы знаете, что я бросил университет?! — крикнул ему вслед Альберт.

Хогарт обернулся и заглянул в кабинет.

— На вашей табличке на двери нет титула, а слой пыли на ваших книгах по химии в шкафу толще, чем стекло ваших роговых очков.

У Альберта отвисла челюсть.

— До вечера, — сказал Хогарт и вышел из лаборатории.

Пока Хогарт ехал через весь город, а затем по широкой набережной к Дунайскому парку, разразилась летняя гроза. Небо окутали странные сумерки, окрасившие горизонт в оранжевые и фиолетовые тона. За облаками вспыхивали молнии, заморосил дождь, и над городом раскинулась огромная радуга.

Когда Хогарт добрался до бунгало у Дунайской башни, люди, прикрывая голову журналами, пробегали мимо его машины и поспешно скрывались в своих домах. Синяя «тойота» с двумя мужчинами по-прежнему стояла между деревьями. У двери Линды дежурил еще один полицейский.

— Петер Хогарт, — представился он сотруднику наружного наблюдения и хотел показать удостоверение, но тот отмахнулся:

— Я вас знаю. Проходите. Фрау Боман велела пропустить вас, если вы все-таки появитесь. — Полицейский открыл перед ним дверь.

В доме пахло кофе и свежей выпечкой. Хогарт услышал звон противня.

Он нерешительно вошел в прихожую.

— Здравствуйте?

В гостиной никого не было, на кухне тоже. Кофеварка тихо булькала, духовка гудела, сахар и молоко стояли в синих мисочках в горошек, между ними — банка с сахарной пудрой. Рядом на подносе лежал дымящийся кекс с изюмом. Все это выглядело как на кухне Сабины, когда она готовила перекус для Курта, Татьяны и его самого, что, к сожалению, случалось слишком редко. От этого зрелища у Хогарта заурчало в животе. Когда он вернулся в гостиную, Линда внезапно оказалась у него за спиной. Ее руки лежали на колесах инвалидного кресла.

— А вы все-таки пришли, — улыбнулась она. Очки для чтения висели на шнурке у нее на шее. — Мой телохранитель уже обыскал вас на предмет оружия?

— Вам недостает серьезности.

— Не делайте такое лицо. Как прошло ваше судебное заседание?

— Отложено на неопределенный срок. — Больше он ничего не сказал.

— О, какой скрытный. Сегодня утром на кладбище вы были разговорчивее. — Она указала на диван в гостиной. — Присаживайтесь. Кофе будете?

— Черный, без сахара, спасибо.

— У вас на виске какой-то налет. Это грязь? — Она сморщила нос.

Хогарт

— А ваши ногти? Вы ведь не в земле копались?

Конечно, это она заметила сразу. А вот когда он явился в академию со свежим синяком, ей почему-то ничего не бросилось в глаза.

— У меня машина сломалась, — солгал он. — Пришлось менять колесо. Поэтому я и пропустил судебное заседание.

— Понимаю. Вы ведь не настоящий автомеханик, так что такая поломка наверняка заняла у вас немало времени.

Остроумно.

— Я могу привести себя в порядок в ванной?

Линда на мгновение замялась.

— Разумеется.

Показав ему дорогу в ванную, она исчезла на кухне, где загремела посудой.

Хогарт огляделся. Раковина, биде и унитаз были ниже обычного. По обе стороны ванны находились поручни. Вся ванная комната была приспособлена для человека с инвалидностью.

Хогарт посмотрел на свое отражение в настенном зеркале. Вид у него был совершенно измученный. Слишком много забот, слишком мало сна. По лбу действительно тянулась темная полоса. Видимо, канистра с бензином оставила след, и он размазал грязь по лицу.

Пока из крана текла вода, и он намыливал руки, Линда крикнула из гостиной:

— Есть новости по вскрытию?

— Без понятия.

— Без понятия? Вы же знакомы с людьми из криминальной полиции.

— Да… но не с патологоанатомом, я… — Хогарт осекся, заметив на полке контейнер для контактных линз.

— А что с патологоанатомом? — спросила она через некоторое время.

— Бартольди странный тип. Ему часто требуется неделя-другая, чтобы прийти к заключению, — солгал Хогарт. Продолжая говорить и не выключая воду, он открыл контейнер. Линда всегда носила очки для чтения, но внутри в жидкости плавали две темные линзы. Глаза Мадлен были темно-карими, почти черными. Почему ее контактные линзы лежали в ванной Линды?

Сердце Хогарта бешено заколотилось. Вода все еще шумела, зеркало уже запотело от пара. Он открыл навесной шкафчик рядом с раковиной. Ничего примечательного: кусок мыла, кремы, зубная щетка, паста, ватные палочки, рулоны туалетной бумаги, тампоны и гигиенические прокладки. Среди лекарств лежали слабительное и вскрытая упаковка снотворного. От мысли, что он вторгается в личное пространство Линды, его бросило в жар. Он взглянул на тампоны. Вообще-то следовало бы догадаться: если женщина парализована ниже пояса, это не значит, что у нее нет менструации. Хогарт открыл шкафчик по другую сторону зеркала. И при виде содержимого кровь застыла у него в жилах.

— Вы еще долго?! — крикнула Линда из гостиной.

— Уже иду.

Хогарт уставился на красную упаковку Durex. Десять ультратонких презервативов. Коробка была вскрыта, внутри оставалось только четыре. Срок годности истекал только через год. Два года назад у Линды был роман с ректором Приолой — весьма платонический, если верить его словам. Невольно Хогарт вспомнил слова Мадлен о Линде. Она не способна заниматься сексом, «у нее там все сухое и пустое, как старый пень». Чего уж точно нельзя было сказать о Мадлен. Она, в конце концов, спала с государственным прокурором Хаузером. Следовательно, презервативы вполне могли принадлежать ей.

В ящике ниже лежали красная помада, подводка для глаз, тушь для ресниц и серьги. До сих пор он всегда видел Линду ненакрашенной и без сережек. Кроме того, эти массивные украшения в форме двух переплетенных змей, без сомнения, принадлежали Мадлен. Интересно, как далеко она могла уйти без своих контактных линз? Ему хотелось немедленно позвонить Гареку и сказать ему, что этот старый сукин сын все-таки оказался прав и что Линда действительно приютила свою сестру. Каким же идиотом он был. Обе женщины с самой первой встречи водили его за нос, играли с ним в свои игры и притворялись, что много лет ненавидят друг друга. Теперь ему стало ясно, почему Линда пригласила его на кофе. Она хотела выведать, насколько далеко продвинулись поиски ее сестры. И пока полиция переворачивала все вокруг, обыскивая каждый уголок, Линда прятала сестру прямо у них под носом — в своем доме.

— Что вы так долго делаете в ванной? Кофе остывает.

— Уже иду. — Хогарт закрыл шкафчик и выключил воду.

Прежде чем вернуться в гостиную, он огляделся в коридоре. Одна дверь вела в столовую, другая — в кабинет Линды, за закрытой, вероятно, находилась кладовая. Дверь в спальню была приоткрыта примерно на ширину ладони. Хогарт заглянул в щель. Штора на окне была задернута. По краю одеяла и простыни он различил аккуратно застеленную двуспальную кровать. Насколько он мог разглядеть комнату в отражении зеркала шкафа, внутри никого не было. Однако он не видел, не стоит ли кто-то прямо за дверью.

— Господин Хогарт?

Он резко обернулся. Он даже не слышал скрипа колес. Линда сидела в инвалидном кресле в коридоре.

— Красивая квартира, — сказал он. — Со вкусом обставлена.

— Спасибо. Это бунгало принадлежало моим родителям. Можно сказать, это был их второй дом, помимо Мельницы ангелов.

— Я знаю эту мельницу. Мадлен переоборудовала нижний этаж в мастерскую, — сказал Хогарт.

Линда пожала плечами:

— Может быть. Я давно там не была. После несчастного случая мне довольно тяжело подниматься к мельнице на инвалидной коляске. Тогда мои родители купили этот дом. Прежний владелец тоже был в инвалидной коляске, так что серьезных переделок не потребовалось.

Они прошли в гостиную, где Линда налила ему чашку кофе. Они пили кофе и ели кекс.

— Как выглядели первые картины Мадлен?

Линда вопросительно посмотрела на него.

— Ее ранние работы. О чем они были?

— В первом цикле она писала Мельницу ангелов, ангелотворицу и колодец. Говорят, существует какая-то легенда, которая ее всегда завораживала.

— У вас никогда не возникало желания снова начать рисовать?

— Но ведь мы уже об этом говорили, — ответила Линда с улыбкой. — Я чувствую себя как рыба, выброшенная на берег, и, если… — Она вдруг замолчала, мельком взглянула на Хогарта, затем быстро отвела взгляд.

«Как рыба, выброшенная на берег». Эту фразу Мадлен сказала ему совсем недавно, когда они обсуждали живопись в крипте Михаэльскирхе.

Хогарт отодвинул кофейную чашку. Он сложил руки и стал серьезным.

— Линда, предлагаю прекратить этот спектакль.

Она посмотрела на него с недоумением:

— Какой спектакль?

— Да ладно. Снаружи патрулирует полиция, следит за вами для вашей же безопасности, хотя в этом нет никакой необходимости, не так ли?

— Я же все время говорю: это смешно.

— Вот именно. Потому что Мадлен никогда бы не причинила вам вреда. Я прав?

— Да. Она моя сестра.

— И вы ее укрываете! — Хогарт внимательно наблюдал за реакцией Линды.

У женщины на мгновение перехватило дыхание, затем она рассмеялась.

— Вы с ума сошли!

— Где прячется Мадлен?

— Почему она должна прятаться? — Голос Линды дрогнул.

— Потому что она убийца.

Линда осмыслила сказанное.

— Покиньте, пожалуйста, мой дом!

Хогарт поднялся,

— Неужели вы не понимаете? — произнес он чуть громче. — Вы снова пытаетесь защитить свою сестру от полиции или от психиатрической клиники. Но на этот раз речь идет не просто о нанесении телесных повреждений ножницами. А о тройном убийстве.

— Как вы можете такое утверждать?

Хогарт мерил шагами гостиную, излагая факты, которые собрал за последние дни:

— В пятницу вечером, незадолго до того, как его убили, Островский позвонил Эдди Зайдлю, архивариусу Больницы императрицы Елизаветы, потому что хотел ознакомиться с вашим хирургическим заключением за 1988 год. Внезапно разбивается стекло террасной двери. Мадлен проникает в дом, обезвреживает его и пытает, пока он не выдает, где находятся документы о вашем несчастном случае. Затем она вламывается в архив больницы и похищает бумаги.

Не дожидаясь реакции Линды, Хогарт продолжал:

— В папке она находит протокол о вашем переводе в клинику Дорнауэра. Физиотерапевт Дорнауэр мог раскрыть связь между вами и Островским. Поэтому в ту же ночь она едет в клинику Дорнауэра, где застает врача в его кабинете. Она обезвреживает его, тащит в подвал к старым серным бассейнам и пытает до тех пор, пока он не говорит ей, где хранится архив с вашим делом. Там Мадлен также уничтожает все документы, касающиеся вашего случая.

Хогарт на мгновение задумался, затем заговорил вновь:

— Но еще не все следы заметены. Протокол о переводе подписал третий врач — Фальтль. Он был единственным, кто мог установить связь между вами и остальными врачами. Поэтому в ту же ночь она отправляется и к Фальтлю, продолжая свою кровавую расправу. Мужчина не переживает пыток Мадлен, как и его два предшественника, и умирает от внутренних кровотечений.

Хогарт сделал паузу.

— И наконец, оставалось сделать лишь одно. Мадлен должна была уничтожить и ваши документы в Венской региональной кассе медицинского страхования, где она попросту сожгла весь архив.

Когда он закончил, Линда в ужасе уставилась на него:

— Вы сумасшедший!

— Не я сумасшедший, — возразил он. — Сумасшедшая — ваша сестра! Она пыталась что-то скрыть, но при этом совершила три роковые ошибки: забыла, что Приола знал о вашей связи с тремя врачами, не заметила, что в клинике Дорнауэра хранилась копия вашей медицинской карты на микрофише, и, наконец, Фальтль умер, так и не успев сказать, где находится ключ от его ячейки.

Руки Линды дрожали. Лицо стало багровым.

— Зачем Мадлен было все это делать?

— Не знаю! — заорал Хогарт. — Я не знаю, зачем. Я знаю только одно: это сделала она. И если вы помогаете ей скрываться, то становитесь ее сообщницей. Вы покрываете тройную убийцу! — На его лбу выступил пот. Он не мог поверить, до чего упряма эта женщина.

— Мадлен этого не делала, — настаивала Линда.

Хогарт тяжело опустился на диван. Его руки были ледяными, колени дрожали. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и судорожно попытался вдохнуть.

— Скажите мне, где вы прячете Мадлен? Она в этом доме? Для вас еще не поздно выбраться из этой истории целой и невреди… — Язык Хогарта внезапно стал неповоротливым. — Черт… что…

Линда потянулась к кофейнику, поехала с ним на кухню и вылила остатки содержимого в раковину.

Хогарт попытался подняться, но ноги вдруг налились свинцом.

— Черт… что вы мне…

— Небольшая доза миорелаксанта, смешанного со снотворным, — ответила Линда.

— Но это же… — попытался возразить Хогарт, но язык, губы и нёбо словно парализовало.

— Я растворила их и добавила в кофе.

Хогарт снова попытался встать, но соскользнул с дивана на пол. Комната закружилась перед глазами. Веки тяжело сомкнулись. Судорожно он попытался вытащить телефон из кармана брюк, но уже плохо ориентировался и не чувствовал пальцев.

Линда подъехала ближе в инвалидном кресле.

— Простите, боюсь, доза оказалась слишком большой. Вообще-то вы должны были просто уснуть.

Собрав остатки сил, Хогарт попытался открыть глаза. Засыпать было нельзя. Он пополз по полу на четвереньках, пока не понял, что уже лежит на животе. В отчаянии он попытался подтянуться к двери. Снаружи дежурили сотрудники венской криминальной полиции, а эта проклятая змея его одурманила. Он в панике огляделся, опасаясь, что в любую секунду из спальни может выскочить Мадлен и заколоть его ножницами.

— П… почему?

Глаза больше не открывались. Голова наливалась свинцовой тяжестью.

— Почему я это сделала?

Голос Линды звучал так далеко, словно она говорила по телефону с другого конца света. Через мгновение она наклонилась к нему. Ее лицо оказалось совсем рядом, он почувствовал ее дыхание. Затем она коснулась его века и приподняла его. Хогарта ослепил яркий свет.

— Вы нужны мне здесь…

Остальные слова утонули в ватной тишине.

Глава 28

Хогарт очнулся на паркете в гостиной Линды. Он открыл глаза. Голова раскалывалась от боли. На журнальном столике мерцала свеча-таблетка. Остальная комната была погружена в темноту. За окном стояла кромешная тьма. Во вспышке молнии он увидел, как на ветру гнутся деревья. Дождь барабанил по оконным стеклам. Грохотал гром.

Хогарт попытался подняться, но руки и ноги онемели. Лишь теперь он услышал жужжание. Должно быть, его разбудил звонок мобильного. Неловкими, онемевшими пальцами он вытащил его из кармана. В этот момент телефон замолчал. На дисплее высветилось одиннадцать пропущенных вызовов. Каждый раз один и тот же номер: Кольшмид. Было уже около десяти вечера. Генеральное собрание «Медеен энд Ллойд» наверняка приняло решение о выплате семи миллионов региональной кассе медицинского страхования, и бедняге теперь придется держать удар. Но сейчас Хогарту было не до Кольшмида.

Очередная вспышка молнии осветила пространство. Сразу за ней последовал раскат грома. Снаружи бушевала пугающая гроза. Хогарт инстинктивно потянулся к оружию, но кобуры не было. Он с трудом приподнялся и попытался вспомнить. Должно быть, Линда забрала у него пистолет… нет, неправильно… Чертова головная боль сводила его с ума. Где «глок»? И тут он вспомнил. Днем он оставил его у Мельницы ангелов. Телефонный разговор с Кольшмидом и найденный труп отвлекли его. Там же осталось и его пальто, но сейчас это было не важно. Если кто-то доберется до оружия, ему конец. «Глок» был зарегистрирован на Хогарта, а на магазине, стволе и рукоятке были его отпечатки. Сейчас все и так катилось под откос. Почему ему вообще должно было повезти именно на этот раз?

Он подтянулся за журнальный столик и, пошатываясь, добрался до дверного косяка, где перевел дух. Голова болела так, будто по ней проехал бульдозер, и он умирал от жажды, как крокодил в пустыне. Выпив большой стакан воды на кухне и

Он позвонил Гареку. Тот ответил после третьего гудка.

— Где Линда? — спросил Хогарт.

— И это ты спрашиваешь?

— Что? У меня нет времени на тупые ответы. Где она?

— Слушай внимательно, — прорычал Гарек. — Главный шеф криминальной полиции отменил наблюдение, коллег отозвали.

— Ты издеваешься?

— Если бы. Линда пожаловалась в полицейское управление на ограничение ее личной свободы. Она сказала, что ты все равно у нее и позаботишься о ней. Сотрудники подтвердили, что ты вошел в ее дом. Я сначала был против, но сверху мне дали по шапке — за то, что мы ограничиваем личные права гражданки. — Гарек сделал паузу. — Только не говори мне сейчас, что ты ее упустил.

Упустил — это еще мягко сказано.

— Она меня усыпила сразу после того, как я вошел в ее дом, — сообщил Хогарт, направляясь в ванную. — Понятия не имею, где она. Во всяком случае, не в своем бунгало.

— Отличная работа, Хог.

— И еще кое-что. — Хогарт открыл навесной шкафчик рядом с зеркалом. Полки были пусты. Ни презервативов, ни косметики Мадлен, ни сережек, ни ее контактных линз. — Ты был прав: они действуют сообща. Мадлен определенно собирается сбежать, и Линда ей помогает.

— Куда?

— Не задавай лишних вопросов. Объявляй Линду в розыск.

Гарек застонал.

— Плассоник мне голову оторвет.

— Давай!

— Ладно, ладно. Далеко она все равно не уйдет. А ты что будешь делать?

— Мне нужно кое-что уладить.

Хогарт завершил разговор. Время таяло на глазах. Ему необходимо было немедленно ехать к Мельнице ангелов, чтобы забрать свое оружие.

Фары машины Хогарта вырывали из темноты фрагменты вершины холма. Сосны гнулись на ветру. Колодец и деревянный сарай были едва различимы в буре. За ними, на самой высокой точке склона, возвышалась каменная мельница. Когда молния на мгновение заливала все ослепительным светом, крылья мельницы отбрасывали на склон холма длинные тени, похожие на гигантские паучьи лапы.

Хогарт направил машину через грязь как можно дальше вверх по холму. Заглушив двигатель, он услышал, как хлопает дверь погреба под порывами ветра. Он выскочил из машины и мгновенно промок до нитки. Дождь лил так, словно небеса и ад одновременно распахнули свои врата. Вода с ревом низвергалась с вершины холма, унося с собой в лес землю, ветки и хвою.

«Ауди» Айхингера стоял у колодца. На этот раз панорамный люк был закрыт. Но самого следователя нигде не было видно. Хогарт уже собирался позвать Айхингера, когда во вспышке молнии заметил машину Линды. Фургон стоял рядом с погребом, задняя дверь была открыта. В багажнике лежали кирка, несколько лопат и мешки для мусора. Линда, конечно же, приехала на мельницу не одна. Мадлен наверняка была где-то поблизости. Хогарт огляделся, но никого не увидел.

Несмотря на грозу, облака ненадолго расступились на горизонте. Полная луна осветила деревья на вершине холма, прежде чем снова наползла черная стена туч. Хогарту вспомнилась легенда о колодце, который якобы наполняется водой каждое полнолуние. При таком дожде, как сегодня, это не проблема. Он обошел колодец. Его пальто было по-прежнему перекинуто через край колодца. К счастью, наплечная кобура валялась в грязи, а «глок» все еще был внутри. Хогарт наклонился за оружием и увидел под пальто, в луже, мобильный телефон — «Нокию» Айхингера. Почему здесь? Чтобы телефон не промок и не сломался от дождя, Хогарт сунул его в карман. Пальто он оставил висеть на колодце. Взял только оружие и побежал через площадку к погребу.

Криминалисты полностью опустошили погреб — лишь желтые ленты ограждения трепетали на ветру. Хогарт ненадолго остановился под дверным косяком и взглянул на мельницу. Ветер яростно хлестал по гигантским крыльям, раскачивая их из стороны в сторону. Канаты, скреплявшие деревянную конструкцию, скрипели так громко, что их было слышно даже сквозь барабанящий дождь. И тут на втором этаже вспыхнул свет. За окном мелькнула тень. Мгновение спустя за окном мастерской затрепетал огонек керосиновой лампы.

Хогарт бросился к входу в мельницу. В мастерской он смахнул с лица дождевую воду. Молния и гром следовали друг за другом без малейшей паузы. Грохот был таким оглушительным, что Хогарт опасался, не рухнут ли стены.

В мастерской, среди картин Мадлен, в инвалидном кресле сидела Линда. Она как раз ставила керосиновую лампу на пол. К колесам кресла прилипла грязь, волосы Линды были растрепанные и влажные. Значит, она здесь не так давно.

— Долго же вы добирались, — сказала она, сложив руки на шерстяном пледе у себя на коленях.

Хогарт шагнул ближе, следя за лестницей на второй этаж, на случай, если Мадлен вдруг спустится к ним.

— Зачем вы меня усыпили?

Линда улыбнулась.

— Я думала, вы детектив. Неужели и правда не догадываетесь?

Хогарт промок до нитки, не успел вовремя раскрыть страховой случай, а голова раскалывалась так, что казалось, череп вот-вот взорвется. Сейчас ему было не до глупых ответов. К тому же он смертельно устал от того, что из него делают дурака, и едва сдерживался, чтобы не выбить Линду из инвалидного кресла пощечиной.

Он подошел еще ближе.

— Зачем вы меня усыпили?

Линда невозмутимо теребила бахрому пледа.

— Когда сегодня утром эксгумировали моих родителей, стало ясно, что вопрос лишь нескольких часов, прежде чем полиция получит ордер на обыск мельницы. Время работало против меня. Мне нужно было встретиться с Мадлен. Нам предстояло кое-что сделать, но я не могла покинуть дом, потому что находилась под полицейской охраной. К счастью, вы приняли мое приглашение на кофе. Это был мой шанс избавиться от полицейских.

— Похоже, вы опоздали, — сказал Хогарт, вспомнив лопаты в багажнике фургона. — Тело в погребе уже нашли.

— Уже известно, кто это? — спросила она.

— Нет.

Вспышка молнии озарила мастерскую, и почти сразу вслед за ней прогремел гром, глухо отразившись от стен.

— Где Айхингер?

Линда не ответила.

Хогарт следил за лестницей. Насколько он знал, это был единственный путь на верхний этаж.

— Где Мадлен?

— Боюсь, они сейчас заняты друг другом. А пока ответьте мне на один вопрос: как к вам попало видео?

— То самое видео, которое Мадлен сожгла в камине?

— Именно. Откуда оно у вас?

Хогарт лихорадочно соображал. С самого начала все крутилось вокруг этой записи. Он пересматривал ее не раз. Просто скучный документальный фильм. Какая же важная сцена там была?

— Мадлен хотела выяснить, зачем я приходил к вам в академию и расспрашивал об Островском. Она вломилась в мою квартиру и нашла видео. От прокурора Хаузера она

— Блестяще, Ватсон, — перебила его Линда. — Но как к вам попало видео? Кто еще о нем знает?

— Так дело не пойдет. — Хогарт вытащил «глок» из кобуры, но палец на спусковой крючок не положил. — Сначала скажите, почему Островский, Дорнауэр и Фальтль должны были умереть.

— Вы мне угрожаете?

Он направил ствол на Линду.

— А у меня есть другой выбор?

— Если позволите, я дам вам совет: не стреляйте мне в ноги — я там ничего не чувствую.

— Не беспокойтесь, я просто огрею вас рукояткой по виску… После фокуса с усыплением я вам это должен. — Он не шутил и без колебаний был готов выполнить угрозу. Чем дольше Хогарт разговаривал с Линдой, тем яснее понимал, что она безумна не меньше своей сестры. Похоже, в их семье это было наследственным.

— Эти врачи спасли вам жизнь. Почему же они должны были умереть спустя двадцать лет после вашей аварии?

— Потому что они просто не могли оставить меня в покое. — Говоря, она подъехала к Хогарту на инвалидном кресле. — Мой контрольный визит в клинику Дорнауэра был просрочен уже несколько лет. Он писал мне письма, звонил, уговаривал вернуться на лечение. Но я не хотела иметь с ним ничего общего. В конце концов Дорнауэр выяснил, что Островский был не только моим лечащим врачом в то время, но и близким другом семьи. Он позвонил Островскому и попросил его поговорить со мной, образумить меня. Островский навестил меня дома. Я только что приняла ванну, и, когда мой халат слегка распахнулся, он уставился на мои ноги с явным вожделением. Но я ошиблась. Он не был старым извращенцем. В тот момент он понял правду. В тот же вечер Островский помчался домой. Он был в смятении, рылся в своих старых кассетах в поисках одного конкретного видео — и действительно нашел его. Вы ведь его видели, не так ли? Остальное вам известно.

Какое остальное? Хогарт все еще не понимал связи. В чем был мотив? Зачем все эти убийства?

— А теперь скажите мне, как вы получили это видео! — резко потребовала Линда.

В этот момент в кармане зазвонил телефон Айхингера. Спина Линды напряглась. Держа ее на прицеле, Хогарт вытащил телефон и ответил.

— Это ты, Хог? — Голос Гарека звучал растерянно. — Почему ты поднял трубку? Айхингер рядом?

— Мне ему что-нибудь передать? — спросил Хогарт.

Громовой раскат сотряс мастерскую.

— Что… — Связь на мгновение прервалась. — Не слышу тебя… плохой прием! — крикнул Гарек.

Еще одна вспышка молнии осветила комнату, и почти сразу же прогремел гром. Деревянные балки мельницы заскрипели.

— Мне ему что-нибудь передать? — повторил вопрос Хогарт.

Линда спрятала руки под плед и начала что-то там нащупывать. Что бы она ни делала — если достанет оружие, он выстрелит. Он осторожно положил палец на спусковой крючок.

— …Тело пролежало два с половиной года… — донесся голос Гарека сквозь шум. — …Десятки ударов в грудь… ножни… — Долгая пауза. — …Нет зубов, нет кончиков пальцев… все равно опознано…

Руки Линды снова появились. Она вставила сигарету в рот.

— Продолжай! — крикнул Хогарт.

— …Сложный перелом поясничного позвонка, пластины и винты в позвоночнике… идентичны рентгеновским снимкам Фальтля.

— Что?! — воскликнул Хогарт, уставившись на Линду.

Она слегка наклонила голову и прикурила сигарету.

— …Это тело Линды Боман… она мертва уже два с половиной года… — После этого связь оборвалась.

Глава 29

Хогарт опустил телефон. Он уставился на Линду. По ее взгляду он понял, что в этот момент она осознала: он знает правду. А когда заметил, что во рту у нее вовсе не сигарета, она уже сделала вдох.

Дротик из духовой трубки попал ему в левое запястье. Наконечник пробил манжету рубашки и впился в кость, послав по телу электрический разряд, от которого телефон выпал у него из руки. Пока аппарат с треснувшим экраном скользил по полу, он направил оружие на женщину в инвалидном кресле. Но прежде чем успел выстрелить, послышался свист. Следующий дротик попал ему в правое плечо. Его пальцы обмякли. Он еще несколько секунд держал пистолет, не в силах нажать на спусковой крючок, а затем и «глок» выскользнул у него из руки. Он попытался вытащить дротики из плоти, но пальцы становились все слабее и слабее. Яд стремительно распространялся по телу. Его мышцы начали отказывать.

— Айхингер! — крикнул он, но слова утонули в раскате грома.

Когда шум стих, он снова услышал свистящий звук. Дротик вошел ему в левое бедро. Хогарт еще мгновение стоял прямо, затем рухнул на колени. Проклятая женщина! Надо было сразу застрелить ее из пистолета.

Женщина в инвалидном кресле невозмутимо вставила в трубку еще один дротик.

— Нет! Хватит…

На этот раз острие попало Хогарту прямо в грудь. Его колени подогнулись. На лбу выступил пот. Он судорожно ловил ртом воздух. Паралич быстро распространялся, охватывая грудную клетку и живот. Он попытался вытянуть руки, но и телефон, и «глок» лежали вне досягаемости.

У Хогарта пересохло во рту. Он посмотрел в сторону лестницы.

— Айхингер! — прохрипел он.

— Не утруждайся. — Она положила духовую трубку на одеяло. — Твой коллега тебя не слышит.

— Полиция скоро будет здесь, — прохрипел он.

Она рассмеялась с явным удовольствием.

— Данные так быстро не отследят. У нас есть как минимум час. — Она привела инвалидное кресло в движение и проехала по телефону. Экран хрустнул.

Тем временем Хогарт попытался на коленях добраться до оружия, но левая нога полностью онемела и не подчинялась ему.

— Ни с места, иначе следующий дротик попадет тебе в горло, — предупредила она. — Тогда ты медленно задохнешься.

Хогарт еще несколько вдохов удерживался на коленях, затем откинулся назад и тяжело осел на пятки. Его корпус раскачивался вперед-назад.

Мадлен оставалась сидеть в кресле, словно ей нравилось играть роль Линды. Вращая колеса, она стала кружить вокруг Хогарта.

— Почему ты убила свою сестру? — выдохнул он.

Мадлен все плотнее сжимала круги. Хогарт пытался пошевелить пальцами правой руки. Он коснулся пола и постарался дотянуться до оружия.

— Я сказала не двигаться!

— Выстрели мне в горло, тогда ты никогда не узнаешь, как я получил видео, — выдавил Хогарт, завалился на бок, вытянув пальцы к оружию, и почти коснулся рукоятки. Пока у него еще оставались силы дышать, он не собирался сдаваться.

Она резко подкатила на кресле и проехала по его ладони. Затем приподнялась и снова опустилась на сиденье.

Кости среднего пальца Хогарта хрустнули. Боль пронзила его руку до самого

— Что здесь смешного, жалкий детектив? — прошипела она.

— Твои родители всю жизнь заставляли тебя чувствовать вину, потому что Линда оказалась в инвалидном кресле! — бросил он. — Тебя снова и снова в этом упрекали. А когда в новогоднюю ночь у вас вспыхнула очередная ссора, ты задумала их убийство.

— Ты считаешь себя очень умным.

— Но зачем Линде было умирать? Она узнала о твоем плане? Увидела, как ты подлезла под «мерседес» и перерезала тормозной шланг?

— Ты понятия не имеешь, каково это — постоянно быть в тени, постоянно быть второй, — огрызнулась она.

Он на мгновение подумал о Курте и своей матери. «Еще как имею!»

— После того как я закопала труп Линды в погребе, я взяла ее роль… всего на несколько дней, пока наследство родителей не было разделено. Но внезапно со всех сторон я стала получать признание, а вместе с ним жалость и сочувствие. Я вдруг оказалась в центре внимания, словно от Линды и этого проклятого инвалидного кресла исходила какая-то магия. Я смогла раскрыться, делать все, что раньше было мне недоступно, и наконец-то вкусила славу преподавателя искусств. Внезапно люди стали спрашивать моего мнения и… — Конец фразы утонул в раскате грома.

Хогарту все больше казалось, что Мадлен говорит уже не с ним, а с самой собой — будто пытается оправдать то, что совершила, или, что еще хуже, заново пережить эти прекрасные моменты.

Внезапно Хогарт понял связь.

— Когда Островский пришел к тебе той ночью, он увидел твои обнаженные бедра. Они были мускулистые, а не усохшие.

— Правильно говорить «атрофированные», идиот! — Она перегнулась через спинку кресла, схватила пистолет и швырнула его в противоположный угол комнаты. — Островский увидел только одну ногу, и на ней не было шрамов от ножниц. Можешь представить его растерянность? Он, вероятно, уже не помнил, какая нога была изувечена — левая или правая, поэтому дома достал старые видеозаписи.

Мадлен слабо улыбнулась.

— Несмотря на ошибки, о которых ты упомянул, все прошло бы гладко. Мадлен обвинили бы в убийстве — не Линду! Она даже находилась под защитой полиции. Мне оставалось лишь избавиться от тела Линды и навсегда занять ее место. Идеальная возможность исчезнуть. — Она глубоко вздохнула. — После всего, что произошло, я полагаю, это ты нашел тело Линды.

Хогарт молчал.

— Земля под твоими ногтями! Ты раскопал погреб, ты сломал мою жизнь, ты с самого начала перевернул все с ног на голову… хотя тебя это вообще не касалось! — прошипела она, багровея.

Она резко сдернула шерстяной плед с ног. Под ним оказались длинные острые ножницы. Молния озарила мастерскую с такой силой, что Хогарт буквально почувствовал электричество кожей и корнями волос. От последовавшего грома задрожали половицы.

Мадлен сжала ножницы и поднялась из инвалидного кресла.

Глава 30

Добравшись до него, Мадлен замахнулась ножницами.

— Откуда у Островского это видео?

— Я не знаю.

Хогарт попытался заслониться руками от ее удара, но не смог поднять их. Мадлен присела на корточки и всадила острие ножниц ему в бедро. Боль пронзила его до костей. Он стиснул зубы и закричал лишь тогда, когда она выдернула лезвие обратно.

— Как Островский заполучил видео? — прошептала она ему на ухо.

Даже не дожидаясь ответа, она снова ударила его — на этот раз в другое бедро.

— Я не знаю! — взревел Хогарт.

Она выдернула ножницы из его плоти, вновь замахнулась, но вместо удара полоснула его по лицу. Хогарт не успел отвернуть голову. Он почувствовал порез. Кровь стекала по щеке и шее, попадая на ворот рубашки.

— Дорнауэр снял терапию Линды на видео, — выдавил он. — Наверное, он отправил его Островскому.

— Зачем?

— Потому что Островский регулярно интересовался состоянием здоровья Линды, — предположил он.

— Кто ты на самом деле? Как ты раздобыл это видео? — спросила она так тихо и сдержанно, что он едва расслышал ее.

Мадлен не стала дожидаться ответа, а снова вонзила ножницы ему в бедро и провернула лезвие в ране. Он заорал во весь голос. Его брюки уже промокли насквозь, и он сидел в растекающейся луже крови.

— Что, уже не так смешно? — пробормотала она. — Ну же, посмейся надо мной еще. Издевайся, как тогда!

Лезвие замелькало у его груди. Одни удары проходили мимо, другие разрывали его рубашку, третьи рассекали кожу.

Несмотря на боль, он думал о Линде. Значит, именно так она себя чувствовала, когда Мадлен наносила ей удары, прежде чем сорвалась с лестницы и сломала себе позвоночник.

— Я тебя в последний раз спрашиваю. Как ты раздобыл это видео?

У Хогарта потемнело в глазах. Желудок скрутило.

— Незадолго до убийства Островский звонил моему брату! — выкрикнул он, зажмурившись и ожидая нового удара. Но она слушала. — Курт — мануальный терапевт. Он был одним из студентов Островского. Островский ему доверял. Он спрятал видео за съемной плиткой в ванной. Я нашел его там.

— А кто эта маленькая шлюха?

— Дочь Курта!

Мадлен на мгновение задумалась, затем снова замахнулась и вонзила ножницы Хогарту в икру.

— Кто ты на самом деле? Как ты раздобыл это видео?

Веки Хогарта задрожали.

— Как ты раздобыл это видео?

Она провернула лезвие, и он выкрикнул ответ.

Он захлебывался воздухом, сердце бешено колотилось.

— Я нашел его в ванной Островского!

Она выдернула ножницы и вогнала острие сквозь ботинок ему в пятку.

— Как ты раздобыл это видео?

Сил отвечать у него больше не осталось. Странным образом боль притупилась, став приглушенной и нереальной. Может быть, Мадлен уже задела артерию. Тогда через несколько минут он истечет кровью, и все скоро закончится. А если нет? Сможет ли он снова ходить, если вообще переживет эту пытку?

Мадлен ударила его ладонью по лицу. После следующей пощечины он пришел в себя и почувствовал кровь на губе.

— Как ты раздобыл это видео?

— Пошла к черту, — прохрипел он.

Хогарт уже жаждал лишь одного — потерять сознание. Но в этот момент его тело пронзил электрический разряд. Гром грянул так оглушительно, как никогда прежде. Мельница содрогнулась до самого основания. Мадлен вскочила и посмотрела на потолок. Сверху донесся треск, словно купол мельницы вместе с деревянным каркасом и крыльями обрушился вниз. Видимо, молния ударила прямо в здание. Балки заскрипели. Огромное облако пыли хлынуло с верхнего этажа по лестнице в мастерскую. А в следующее мгновение до них донесся треск пламени. Похоже, весь верхний этаж уже полыхал.

Хогарт чувствовал

— Мы закончим это снаружи.

Она схватила его за лодыжку. В приступе безумия в ней проснулась невероятная сила. Не останавливаясь, она потащила его по полу. За ним по деревянным доскам тянулась широкая кровавая полоса. Когда его левая рука ударилась о выступ в полу, кончик дротика с ботоксом резко вырвался из запястья. Его пронзила боль, словно кто-то вкручивал акупунктурную иглу прямо в нерв. На мгновение ему показалось, что он снова чувствует пальцы левой руки. Мадлен выволокла его через порог на улицу. В этот миг ему удалось ухватиться за дверной косяк. Но Мадлен дернула его за ногу, и ногти Хогарта заскребли по дереву.

Ветер хлестал ему в лицо дождем. В ту же секунду сознание окончательно прояснилось. А вместе с ясностью ума вернулась и боль. Его ноги горели огнем. Раны пульсировали, кровь, не переставая, била из них толчками.

К тому времени узел на волосах Мадлен распустился, и ее густые пряди разметались во все стороны. С невероятной яростью и сверхчеловеческой силой она потащила Хогарта по грязи к колодцу.

Искры разлетались в воздухе и с шипением гасли на земле. Купол мельницы полыхал ярким пламенем. Даже дождь не мог укротить этот огонь.

Несмотря на то что Мадлен вязла в грязи по щиколотку, она шла вперед в слепой ярости. Плечи и голова Хогарта бороздили землю, оставляя за собой след. Ему было не за что ухватиться. Молния на мгновение осветила окрестности. Они все ближе подходили к колодцу. Когда они достигли каменной кладки, он понял, что сейчас произойдет. Мадлен обошла Хогарта, схватила его под мышки и подтянула на каменный край. Его мышцы все еще были совершенно вялыми — он мог двигать только левой рукой. Либо Мадлен недостаточно точно попала ему в запястье, либо доза ботокса оказалась слишком слабой. Пока она пыталась столкнуть его в колодец, он успел вцепиться ей в волосы. Завизжав, она резко дернула головой в сторону. В этот момент Хогарт схватил ее за горло. Она захрипела, и он сдавил сильнее. В эту хватку он вложил всю свою ненависть.

Но Мадлен вывернулась из его руки.

— Сдавайся! — закричала она. — Я сброшу тебя в этот колодец. И когда ты окажешься внизу, передай своему коллеге последний привет от меня, потому что вам обоим осталось недолго жить.

— Вольф?! — закричал Хогарт в глубину шахты.

— Хог, это ты? — донесся голос Айхингера из колодца.

— Заткнись!

Мадлен обошла его стороной. Теперь она стала осторожнее. Он больше не сможет схватить ее за горло. Соблюдая дистанцию, она ухватила Хогарта за ноги и стала толкать его через край. Он пытался упереться неповрежденной ногой, но боль от уколов была слишком сильной. Каждое движение вызывало адскую резь.

— Смотри только шею не сломай! — крикнула она. — А то не увидишь, как я оболью вас бензином, подожгу и потом засыплю землей!

Мадлен поднажала, и верхняя часть тела Хогарта перевалилась через край. Он попытался левой рукой ухватиться за внутреннюю стенку колодца. Вдруг он нащупал ручку керосиновой лампы, которую днем повесил на ржавый стальной штырь. Прежде чем Мадлен успела его столкнуть, он выдернул лампу из шахты колодца и швырнул стекло ей в голову. Лампа разбилась, осколки рассекли Мадлен щеку. Она тут же отпрянула. Ноги Хогарта тяжело ударились о землю. Он надеялся, что порезы достаточно глубокие, чтобы причинить ей ощутимую боль.

Мадлен потребовалось некоторое время, чтобы оценить произошедшее. Она просто стояла, пока за ее спиной в небо взметались языки пламени. Тем временем ветер гнал искры и горящие щепки к колодцу. Балки купола трещали. Скоро мельница вместе с ветряными крыльями должна была рухнуть.

Мадлен провела ладонью по кровоточащей щеке. Как только она снова наклонилась, чтобы схватить Хогарта за ноги, он замахнулся керосиновой лампой и хотел ударить Мадлен по лицу, но на этот раз она отступила. В следующий момент она попыталась схватить его сбоку, чтобы столкнуть в колодец, но он ударил ее лампой по руке. Металл даже высек искры, когда лампа задела камень.

— Ублюдок! — закричала она. — Я сейчас вернусь. Не уползай! Я все равно тебя найду.

Она развернулась и тяжело зашагала обратно к мельнице. Хогарт не знал, сколько у него осталось времени. Может быть, всего минута. Если Мадлен вернется — а она вернется, — у нее будет либо его пистолет, либо духовая трубка.

— Вольф! — крикнул он в шахту колодца. — Мне нужна твоя помощь. Там внизу должна быть лестница.

— Я сломал лодыжки при падении. Что там наверху происходит? Брось мне веревку. Я…

— Мне нужно твое оружие! — крикнул Хогарт.

— Она его у меня забрала. Вода уже доходит до…

— Мне нужно оружие! — перебил его Хогарт. Он посмотрел в сторону мельницы. Мадлен как раз исчезла в мастерской.

— В бардачке моей машины есть запасной пистолет. Магазин…

Хогарт больше не слушал. Он оттолкнулся от края колодца и рухнул в грязь. Опираясь на одну руку и одну ногу, пополз по земле к пассажирской двери «ауди» Айхингера. Лишь бы машина не была заперта. Добравшись до нее, он с трудом приподнялся и прислонился спиной к металлу. Мадлен все еще была в мастерской. Хогарт потянул за ручку. Дверь открылась, но ветер снова захлопнул ее. Он снова дернул ручку и протиснулся в щель телом. Левой рукой дотянулся до бардачка, открыл его и стал рыться внутри. На него посыпались документы, CD-диски, ручки, жвачки, галстук и блокноты. Наконец он нащупал ствол пистолета «вальтер».

— Проклятье! — выкрикнул он.

Уже по весу он понял, что в рукоятке нет магазина. Снова принялся торопливо перебирать содержимое бардачка. Еще CD-диски, одеколон, связка ключей с мягкой игрушкой. Вот наконец и запасной магазин. Он схватил пистолет и магазин и уронил их себе на колени.

Мадлен как раз вышла из мастерской. Хогарт увидел ее силуэт на фоне горящей мельницы. Ее волосы развевались на ветру. Ему показалось, что в кулаке она сжимает оружие.

— Хогарт? — Ее голос эхом разнесся сквозь бурю.

Он попытался левой рукой вставить магазин в рукоятку, но пальцы были мокрые и скользкие от грязи. Магазин снова и снова выскальзывал у него из рук.

— Черт, черт, черт! — выругался он.

— Хо-о-огарт?

Он зажал «вальтер» стволом вниз между бедрами и сверху вдавил магазин в рукоятку. Затем схватил пистолет и прижал рукоятку к груди. Магазин встал на место.

— Вот ты где.

Мадлен тяжело зашагала

— С такой дозой ботокса в теле ты собирался уехать на машине?

По движению, которым Мадлен передернула затвор, досылая первый патрон в патронник, он понял: она уже стреляла из оружия раньше.

— Пуля в правое плечо, пуля в левое плечо, — пробормотала она, будто напевая детскую песенку. — И мы снова станем послушными и…

Когда Хогарт снял «вальтер» с предохранителя у себя на коленях и оттянул затвор, она застыла. Он вскинул оружие и выстрелил. Левой рукой он ужасно стрелял. Первая пуля попала Мадлен в плечо, ее рука с оружием дернулась назад. Вторая пуля прилетела в живот, третья — в бедро. Она пошатнулась, упала навзничь в грязь, где и осталась неподвижно лежать. Позади нее с оглушительным грохотом обрушились балки мельницы. Жар взметнулся в небо на несколько метров.

— Хог! Хог! — В голосе Айхингера, донесшемся из колодца, звучала паника.

— Со мной все в порядке, держись, — ответил Хогарт.

Гром заглушил его слова. У него потемнело в глазах. Он потерял столько крови, что сам удивлялся, как еще может держать глаза открытыми. Он отложил оружие и расстегнул ремень. С трудом вытащил его из брюк, обвязал им левое бедро и перетянул ногу. Затем на ощупь нашел на коврике в машине Айхингера галстук и использовал его, чтобы перетянуть вторую ногу.

— Хог?

— Еще минуту.

Хогарт перевернулся на земле, последним усилием забросил ноги на пассажирское сиденье, чтобы приподнять их, и снова откинулся в грязь. На мгновение он уставился в ночное небо — дождь капал ему на лицо, — потом его глаза закрылись.

Хогарт не знал, сколько времени пролежал так. Его вернула к действительности полицейская сирена. Когда он открыл глаза, синий свет мигалок ослепил его. По меньшей мере два полицейских автомобиля, бронированная машина и карета скорой помощи проехали мимо него по грязи.

Дождь все еще не прекращался.

— Дайте пройти! — раздался голос Гарека.

В следующий момент он опустился на колени рядом с Хогартом.

— Эй, старик, ты как? Тебя подстрелили? — Гарек ощупывал его.

— Я в порядке.

— Мне нужен парамедик! — заорал Гарек.

Хогарт схватил Гарека за воротник правой рукой — он снова мог ею двигать.

— Позаботьтесь о…

— Ничего не говори, — перебил его Гарек. — Мы отследили служебную машину Айхингера по маячку. Не волнуйся, парни из «Кобры» уже здесь.

— Позаботьтесь об Айхингере. Он со сломанными лодыжками лежит в колодце.

— Лебедку, быстро! — рявкнул Гарек.

Мужчины побежали по склону, перекрикиваясь и отдавая команды.

Потом у Хогарта снова потемнело в глазах.

Эпилог

Желтые и красные воздушные шары висели в дверных проемах, на ковровом покрытии были разбросаны десятки бумажных серпантинов. Похоже, в двухэтажной квартире Хогартов карнавал был в самом разгаре или уже близился к финалу. Не хватало разве что конфетти, сыплющегося вниз по лестнице.

В гостиной хлопнула пробка от шампанского. Хогарт инстинктивно пригнулся. «Снаряд» просвистел мимо и ударился о зеркало в прихожей. Сабина в очередной раз превзошла саму себя с сюрприз-вечеринкой для Татьяны. В столовой пахло кофе и ореховым пирогом, а из гостиной доносился хриплый, плохо сведенный звук панк-группы. Они праздновали семнадцатый день рождения малышки, и квартира была битком набита гостями. Однако по коридору проходила четкая граница: друзья семьи сидели в столовой и пили кофе, тогда как школьные и музыкальные приятели Татьяны открывали бутылки шампанского в гостиной.

Сабина прошла мимо Хогарта с противнем, полным мини-пицц.

— Когда вы наконец убавите этот шум?

— Это не шум! — крикнула из гостиной Татьяна.

— Это новая демозапись Johnny Depp, — пояснил Хогарт своей невестке. — Немного уважения бы не помешало. — Он подмигнул Сабине. — Они ведь две недели репетировали в подвале у Галли.

Сабина обернулась:

— У Галли?

Хогарт кивнул в сторону гостиной:

— У того парня с длинными волосами.

— У какого именно из длинноволосых? — Сабина усмехнулась и ушла с противнем в гостиную. — Еда, дамы и господа!

Все было не так уж плохо. С тех пор как полиция на прошлой неделе выпустила Курта из СИЗО, их семейная жизнь, казалось, наладилась. По крайней мере, Сабина выглядела более расслабленной, чем раньше. Пока она раздавала пиццы, Татьяна выскочила из толпы, чтобы убавить звук стереосистемы. Затем она вышла из гостиной вместе с Галли и встала рядом с Хогартом в коридоре. Парный стиль все еще был в моде. На обоих были черные футболки с надписью: «Мы можем пить и без веселья». Как меняются времена.

— Тебе весело, Хог?

— Неописуемо, Спайдер!

— Это Галли.

— Уже знакомы. Привет. — Хогарт кивнул восемнадцатилетнему парню. — Вы не думаете, что у вас могут быть проблемы с адвокатами Деппа?

— Да брось, он нормальный, к тому же у нас есть доктор Флизеншух, он все разрулит, верно? — Татьяна ткнула Хогарта в бок.

Тот болезненно поморщился.

— Ой, извини. Это, кстати, мой дядя, страховой следователь, я тебе о нем рассказывала. Я сама потом тоже стану детективом — если с группой не сложится.

— Конечно, — кивнул Галли. — Сильная тема, чувак. Я читал в газете.

— Спасибо, чувак, — ответил Хогарт.

— Перестань так говорить! — Татьяна одарила Хогарта строгим взглядом.

— Сорян.

— Ты опять это делаешь! — Татьяна нахмурилась.

— Как дела у твоих родителей? — спросил Хогарт. — Ну, ты знаешь… эта история.

— Кажется, все уладилось.

— Понятно, — кивнул Хогарт.

Они немного постояли молча. Наконец Сабина пронеслась мимо с пустым противнем.

— Татьяна, пиццы остывают!

— Да-а-а, — протянула она, закатив глаза, и взяла Галли под руку.

— Я загляну к твоему отцу, он один на кухне.

Татьяна усмехнулась:

— Нейтральная территория.

— Именно.

Хогарт оперся на костыли и похромал на кухню. За спиной он услышал шепот парня:

— Он что, уже такой старый?

— Ты же читал в газете, — прошипела Татьяна. — Его в больнице буквально по кусочкам собрали, идиот!

Кухня действительно была нейтральной территорией. Курт стоял один, спиной к двери, смотрел в окно и как раз заканчивал телефонный разговор.

— Прощай.

Он опустил телефон и повернулся.

— Привет, здоровяк. Ты совсем не выходишь в люди?

— С такой ногой? Я что, самоубийца? — Хогарт оперся на кухонную столешницу. — Пока швы не сняли, ко мне лучше не приближаться.

— Эта женщина тебя неплохо отделала, да? — Курт скривился. — Эх, жаль, я пропустил финал, это был мой последний вечер в камере.

— Ты бы вышел раньше, если бы раскрыл свое алиби.

— Или если бы у тебя не украли видеозапись.

Хогарт кивнул:

— Туше.

— Кстати, трехдневная щетина тебе идет — немного седая, но ничего.

— Ты когда-нибудь пробовал бриться, когда у тебя лицо в порезах? — Хогарт провел пальцами по щетине. Его правая рука была перебинтована — еще одно напоминание о Мадлен. — Седина,

Хогарт посерьезнел. Он кивнул на телефон в руке Курта.

— Кто это был?

Курт пожал плечами:

— Ты и сам знаешь.

— Виктория Бергер из Альт-Эрлаа?

Курт взглянул на дверь, но поблизости никого не было.

— Я с ней расстался. За те три дня в СИЗО я многое обдумал. Мы с Сабиной пытаемся начать все сначала.

— Она выглядит счастливой.

— Отчасти это только видимость. — Курт посмотрел в окно. — Наверное, она догадывается, что у меня была интрижка с другой, но ничего не говорит. Эта тема под запретом. Но она борется за нашу семью — и я тоже.

— Она и за тебя боролась, пока эта Виктория Бергер ездила с мужем по магазинам, — добавил Хогарт.

— Да, боролась. У меня потрясающая жена и потрясающая дочь.

— Ты был бы сумасшедшим, если бы отказался от всего этого.

Курт кивнул.

— Но больше всего меня задело, когда ты сравнил меня с матерью…

— Отец никогда не заслуживал такого предательства.

Курт посмотрел в окно, его лицо помрачнело.

— А вот и старая дракониха.

— Мать?

— Угадал! — Курт вытянул шею. — Как всегда, во всем великолепии: юбка до щиколоток и шляпа размером с твою машину. На этот раз она привела с собой своего нового спутника жизни.

— Ты шутишь, да?

Хогарт, прихрамывая, подошел к окну. Как два любопытных мальчишки, они отодвинули занавеску и уставились наружу. Их мать как раз шла через внутренний двор к входной двери вместе с седовласым господином в темном костюме.

— А он вроде ничего, — сказал Хогарт.

Курт усмехнулся:

— Бедняга.

В конце концов они так расхохотались, что у них выступили слезы.

— Что это вас так развеселило?

Они обернулись. В дверях стояла Татьяна.

Курт вытер глаза.

— У бабушки новый друг.

— И это вам кажется смешным? — Татьяна покачала головой. — Скорее уж плакать хочется. Где она только находит этих бедолаг?

— Эй, этот вроде ничего, — заступился Хогарт.

— Тем хуже. — Курт снова усмехнулся.

— Сам разберется. — С гримасой боли Хогарт оперся на костыли. — Мне пора.

— Ты уже уходишь?

— Мне еще нужно кое-что сделать. Кроме того, я прекрасно знаю старую материнскую шарманку — могу обойтись и без нее. — Он вышел из кухни.

— Тебе давно пора высказать ей все, что ты думаешь! — крикнул ему вслед Курт.

— Тебе следовало сделать это давным-давно, — поддержала Татьяна.

— И что это даст?

— Запомни мои слова: если не сделаешь это сейчас — не сделаешь никогда! — Татьяна подняла два пальца в жесте победы.

Хогарт заковылял по коридору. Ему навстречу вышла Сабина.

— Ты уже уходишь?

— Нужно еще кое-что уладить.

— Борода тебе идет. — Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. — Спасибо за все, мой серый волк. — Затем она исчезла на кухне.

Хогарт открыл входную дверь. Его мать стояла в подъезде со своим спутником. Она отпустила кнопку звонка только тогда, когда заметила Хогарта.

— А ты что здесь делаешь? — вырвалось у нее.

— Возможно, поздравляю племянницу с днем рождения? — ответил Хогарт.

Опираясь на костыли, он протиснулся мимо матери и кивнул ее спутнику.

Она уперла руки в бока.

— Держись подальше от Татьяны. Все, к чему ты прикасаешься, приносит только неприятности. Мало того что ты втянул Курта в эту историю, так еще и бедную девочку. Представь, если бы с ней что-то случилось. Лучше бы ты остался страховым клерком, детектив из тебя никудышный. Тогда бы ты наконец нашел себе женщину и перестал забивать голову ерундой. А эта борода! Ужас!

Типичная мать — никак не могла оставить его в покое. Ее спутнику явно было неловко. Он протянул Хогарту руку:

— Простите, она не это имела в виду.

— Именно это! — возразила она.

Ну конечно, в этом Хогарт не сомневался. Он уже было развернулся, но потом передумал, обернулся и приблизился к матери вплотную.

— Еще одно слово из твоих уст, — прошептал он ей на ухо, — и я расскажу твоему приятелю, что ты годами изменяла отцу с его деловым партнером — и до сих пор продолжаешь с ним встречаться.

Она побледнела и судорожно втянула воздух.

— Откуда ты это знаешь?

— Даже такой никудышный детектив, как я, имеет свои источники.

— Но это…

— Еще слово! — пригрозил он. — Я просто скажу: «Отель „Карузо“».

Он оставил мать стоять с открытым ртом и, прихрамывая, направился через внутренний двор на улицу, где его уже ждало такси.

Хогарт хромал по коридору отделения травматологии в больнице Вильгельминенспиталь. Костылем он толкнул дверь одной из палат.

Айхингер резко приподнялся в кровати. Одет он был в забавную голубую рубашку, доходившую до бедер. Обе ноги были в гипсе — одна до колена, другая до бедра. Судя по всему, он сломал не только лодыжки. Рядом с кроватью стояло инвалидное кресло.

— Тебя я меньше всего ожидал увидеть, — сказал Айхингер.

К счастью, в палате он был один. Хогарт с трудом добрался до кровати, прислонил костыли к тумбочке и со стоном сел на свободную соседнюю койку.

— Вообще-то я пришел к Элизабет Доменик, моей коллеге из страховой. Она лежит этажом ниже, но ее палата пуста.

— Мог бы догадаться, что ты не будешь проделывать такой путь ради меня, — заметил Айхингер. Он выключил пультом работавший телевизор. — Я встретил ее в кафетерии. Ты ведь не запал на девчонку, а?

— Она моя коллега. В нее врезался грузовик, — ответил Хогарт, рассматривая гипс Айхингера, на котором расписалось не меньше десятка коллег из криминального отдела. — Как ты? — Насколько Хогарт знал, следователь был доставлен в больницу той грозовой ночью с переохлаждением и сотрясением мозга.

— У меня в костях больше болтов и шурупов, чем в магазине скобяных товаров, — попытался усмехнуться Айхингер. — Но ты тоже выглядишь не лучше.

— Трудно ходить из-за пятки.

— Я имел в виду твое лицо, коллега.

Хогарт невольно провел рукой по бороде. Айхингер еще никогда не называл его коллегой.

Следователь приподнялся на локте.

— Ты изрядно отделал эту Мадлен Боман. В газетах писали, что ты выпустил в нее целый магазин патронов.

— Газеты, — презрительно повторил Хогарт. — Было всего три выстрела. Мадлен прожила еще час и умерла уже по дороге в больницу.

— Знаю, Гарек мне рассказал. Как бы то ни было, для прессы ты герой.

— Про тебя написали больше. Ты, негодяй, еще и с первой полосы меня вытеснил.

— Что ж, честь по заслугам.

Хогарт знал, что сразу после событий той ночи начальник полиции лично навестил Айхингера в больнице. Разумеется, не обошлось без медийного шума. Ведь приближались выборы в земельный парламент Вены, и в такое время человек вроде Айхингера был особенно полезен. Сейчас он прочно удерживал свое положение. Его репутация

— Кстати, против Хаузера все еще ведется расследование по делу о воспрепятствовании следствию, — заметил Хогарт.

— Эта сволочь другого и не заслуживает. Но при нашей бюрократии он наверняка отделается легким испугом.

— Возможно. — Хогарт усмехнулся. — Флизеншух рассказал мне, что его жена не собирается дожидаться конца расследования. Она уже подала на развод.

— Да ну? Серьезно? — Айхингер расхохотался. — Злорадство все-таки прекрасная вещь!

— Безусловно. — Хогарт вдруг посерьезнел. — Спасибо, что ты отозвал заявление.

Айхингер кивнул.

— И судья Мэгги Браунсторфер внезапно осталась без дела против Хогарта. Она была в ярости, но я не могу заниматься всем. — Он вдруг нахмурился. — Сегодня воскресенье. Разве ты не должен быть на блошином рынке?

— Гарек сегодня подменяет меня за прилавком. Если повезет, он сбудет коллекцию фильмов Эдгара Уоллеса, оставшуюся от моего брата.

— Или свои украденные с мест преступлений открытки. — Айхингер покачал головой. — Надеюсь, там ему не всучат какого-нибудь русского классика.

— Немного образования ему не повредит. С Александром Солженицыным он уже пытался.

— Ой, прекрати! — проворчал Айхингер. — Его жена уже дочитала польский перевод «Архипелага ГУЛАГ» и теперь каждый вечер объясняет ему новую главу. А он потом пересказывает все мне — я уже слышать это не могу.

— Радуйся, что он не взялся за «Войну и мир».

Айхингер усмехнулся.

Полчаса спустя Хогарт вышел из палаты. Они все-таки шутили — а это уже было началом того, чтобы наконец оставить в прошлом ту старую историю.

Таксист обернулся к Хогарту:

— Вы уверены, что хотите подняться туда?

Хогарт отстегнул ремень безопасности.

— Остановите у фонтана наверху. Я ненадолго.

Такси остановилось, и Хогарт вышел. Пряный лесной воздух скользнул по его волосам. За мягкие весенние дни на прошлой неделе земля снова затвердела. Рядом с сараем и погребом все еще лежали кое-какие инструменты криминалистов, а через край колодца по-прежнему свисала веревка, на которой сотрудник «Кобры» спускался в шахту, чтобы вытащить Айхингера.

Хогарт поднял взгляд на мельницу. К этому времени последние ангелы уже покинули ее. Все, что происходило в этом месте на протяжении истории, никогда не было отмечено счастьем. Лишь горе и страдания — с тех пор как эти стены возвышались над Каленбергом. Теперь мельница превратилась в черные руины, выгоревшие и обрушенные. Ее крылья свисали из туловища здания, словно обугленные конечности богомола.

Хогарт ухватился за дверной косяк. На мгновение ему потребовалось собрать всю волю, чтобы войти в мастерскую. Именно в этой комнате Мадлен снова и снова наносила ему удары ножницами. По этому полу она тащила его наружу. Где-то на досках наверняка еще осталась его кровь. Тогда он и представить не мог, что когда-нибудь снова войдет в это здание живым.

Хогарт посмотрел на лестницу, с которой когда-то сорвалась Линда Боман. Верхний этаж выгорел дотла. Где-то под обломками лежал диск Шаде, расплавившийся в бесформенный кусок пластмассы. Как он мог так жестоко ошибиться в этой женщине? Он до сих пор не знал, в кого был влюблен — в Мадлен или в Линду. В любом случае с настоящей Линдой он так никогда и не познакомился.

Обгоревшие остатки ткани, которые Крайник обнаружил в камине Мадлен во время обыска, в лаборатории растворили в физиологическом растворе. В них действительно нашли следы чужой крови. Как показала генетическая экспертиза, они принадлежали Фальтлю, Дорнауэру и Островскому. Вчера Бартольди закончил и вскрытие Боманов. Оба они были в состоянии алкогольного опьянения и усыплены той же смесью лекарств, что и Хогарт. Таким образом, вина Мадлен в убийстве своих родителей, сестры и трех врачей была окончательно доказана. После того как Альберт в химической лаборатории подтвердил совпадение бензина из канистры, найденной в погребе Мадлен, со следами, обнаруженными в архиве региональной кассы медицинского страхования, у «Медеен энд Ллойд» появились неопровержимые доказательства поджога. Пусть и с опозданием на несколько дней — это еще можно было уладить. Теперь адвокатам всех сторон предстояло решить, кто и какую сумму должен выплатить. Во всяком случае, Альберт заслужил часть премии Хогарта, а сам Хогарт избавился от кабального контракта Кольшмида. Он больше никогда не станет работать на «Медеен энд Ллойд» — по крайней мере, пока Кольшмид остается начальником выездного отдела. Эта глава для Хогарта была окончательно закрыта. Но оставалось завершить еще одно дело.

Пожар уничтожил большую часть мебели и картин. Однако внутри каменных стен огонь бушевал не так яростно, как на верхнем этаже. Хогарт, прихрамывая, прошел через мастерскую, пока не добрался до обугленных остатков стола. Он раздвинул завалы костылем. Под ними показалась металлическая шкатулка. Наклонившись, он открыл ее.

Письма Тода Браунинга лежали внутри — целые и невредимые. Хогарт сложил их и сунул в прозрачный пластиковый пакет, который предусмотрительно захватил с собой. Через несколько дней здесь появится экскаватор и сгрузит весь мусор в контейнер. Будет ли Мельница ангелов восстановлена или стерта с лица земли, зависело от того, найдется ли покупатель на участок. А этого покупателя вряд ли заинтересует восьмидесятилетнее письмо о каком-то черно-белом фильме.

Стоя снаружи и глядя на сосновый лес, Хогарт спрятал письма Браунинга в карман пальто. Где-то в лесу стучал дятел. Он уже собирался направиться к такси, когда зазвонил мобильный.

— Хогарт.

— Наконец-то я до вас дозвонилась, — раздался голос Элизабет Доменик. — Огромное спасибо за цветы. Это просто невероятно — каждый день мне приносили новые. Теперь уже все полки заставлены. У медсестер даже ваз больше не осталось. Все мне завидуют.

— Из-за цветов?

— Да ну, — рассмеялась она. — Из-за моего поклонника.

Хогарт усмехнулся.

— Вы еще в больнице?

— Да, как раз подписываю бумаги на выписку.

— Я был в больнице час назад, но в вашей палате…

— Знаю, меня не было — я спустилась в кафетерий. Ваш коллега, этот Айхингер, специально прикатил туда на инвалидном кресле. Искал меня, чтобы передать, что вы приходили.

Айхингер, этот Амур на двух ногах в гипсе! Надо будет как-нибудь угостить его пивом.

— Значит, мы просто немного разминулись, — посетовал Хогарт.

— Знаю, досадно. — Она зашуршала газетой. — Я слышала, вы раскрыли дело в одиночку. Поздравляю. В газете пишут, что вы герой, но я и раньше это знала. Правда, фотография у вас там ужасная — в жизни вы выглядите лучше.

— Спасибо, но как вы можете судить? — спросил Хогарт. — Когда мы встретились в подвале кассы медстрахования, было темно.

— Вы имеете в виду, когда вы меня чуть не застрелили?

Ну и женщина! Хогарт усмехнулся.

— Вы, однако, злопамятны.

— Я ничего не забываю. К тому

— Как насчет сегодня вечером? — тут же спросил он.

— Меня скоро выпишут, но мне еще нужно…

— Я заеду за вами.

— У меня гипс, я не могу ходить.

— У меня тоже. Я передвигаюсь на костылях.

Доменик рассмеялась:

— А как это случилось?

— Долгая история. — Хогарт посмотрел вниз по склону. — Кстати, я как раз возле такси. Что скажете, если я заеду за вами и отвезу домой? Собирайтесь столько, сколько понадобится, а вечером мы куда-нибудь выберемся.

— Звучит отлично, — без колебаний ответила Доменик. — Я буду готова через полчаса.

Спасибо за чтение!

Другие книги доступны в библиотекеmoreknig.org.

Примечания

1

Коммерциалрат — почетный титул в Австрии, присуждаемый выдающимся предпринимателям.

2

Примар — заведующий отделением; врачебный титул в австрийской системе медицины.

3

Ствол в железе (нем.).

4

Церковь Святого Михаила (нем.).

5

Один из крупнейших рок- и метал-фестивалей в Европе, проходит в Германии.

6

Собор Святого Стефана (нем.).

7

Мельница ангелов.

8

Хойригер — австрийское молодое вино, а также традиционные винные погребки в Австрии.

9

Ам Шёпфверк — Am Schöpfwerk (нем.) — крупный жилой комплекс (социальное жилье), построенный в 1970—1980-х гг. В переводе означает «насосная станция/водозабор». Исторически в этом месте были сооружения, связанные с водой.

10

К Василиску (нем.).