Мамагани

Холод, что забирается в тело

Всё, что оставалось делать, это бежать, рвать когти, смываться. Ночь в трущобах Небесного города ютится уплотнёнными сгустками смолянистой черноты; здесь неизбывен запах топлива и гари, а из труб на каждом углу то и дело белёсыми кляксами выпрыгивают клубы пара.

Рой бежал переулками и дворами, он очень хорошо знал эти места, и где-то в сознании слабо звучала мысль, что убийца, возможно, попросту потеряет его из виду. Говорили, что наёмник – приезжий, он едва ли не впервые оказался в Небесном городе. Однако, страх подстёгивал Роя сильнее, чем надежда на благополучное стечение обстоятельств.

Трущобы Небесного города – это и есть сама ночь, только без звёзд и туманностей. Высящееся над хилыми домишками небо горело искусственными огнями высоких небоскрёбов. Там нет ночи, там вечный свет; прошло то время, когда ночь опускалась на землю, отныне она постоянно клокочет где-то внизу, под ногами, ждёт, когда же зайдёт солнце, чтобы выбраться наружу, дряблой плотью облепить пожухшие стены старого города.

Убийца в белом, предупреждали его, он почему-то носит белый костюм, видно, не боится запачкаться. В самом деле, предположил Рой, не слышал, чтобы киллеры так отменно одевались. Сейчас беглецу было не до этого. Он пересёк дворик, где горело два или три окна, а по углам шарахались тени, ещё более чёрные, чем темнота вокруг, оставалось только догадываться, являлись ли эти тени человеческими. Проскочив в арку, Рой оказался на Уайт-стрит. Вроде в конце улицы дорога поворачивает прямиком к станции полуночного экспресса. Пешком минут десять. А бегом можно добраться минуты за три.

Вдалеке тяжёлыми колёсами очередного грузовика прогрохотала мостовая; звук встревожил Роя, он резко обернулся, однако, не увидел ничего, кроме устланной рваным и грязным туманом Уайт-стрит. Металлический лязг эхом проскочил по мощёным тротуарам и рассеялся, уступив место давно царившей здесь холодной тишине. Уличные фонари горели так тускло, что не освещали, а скорее наблюдали за спящей улицей. Рой замер. Сердце сжалось, превратилось в комок, столь маленький, что ему хватило места забиться где-то между рёбрами и продолжать там шустро отстукивать известный ритм.

Над трущобами пёстрый небосвод играл и пел; это пространство невообразимого избытка бороздили небольшие стайки дирижаблей.

Рой медленно двинулся вниз по Уайт-стрит, в сторону станции экспресса. Наверное, киллер вправду сбился со следа.

Пахло бензином, дешёвым табаком и мочой.

Что-то вспыхнуло. Где-то сбоку. Нечто мелкое и юркое. Оно явилось на секунду и тут же исчезло, будто опасаясь этой почти одушевлённой влажной темноты. Боль наступила не сразу: мысль сработала раньше чувства; беглец упал – пуля раздробила колено. Брусчатка оказалась ледяной и неимоверно твёрдой, напоминая кожный покров морского чудовища. Холод, собачий холод, отвратительный холод – не мороз, а проклятая тварь, что сквозь поры и жилы забирается в тело. Боль пришла, и назвать её адской было бы большим приуменьшением. Тело разинуло рот – тело лезло наружу криком. Подбитое животное, оно собирает в себе силы, дабы встретить смерть шквалом невообразимого отчаяния.

Внутри стало жарко. Рой держал руки на бедре, намертво вжавшись пальцами в ткань и кожу. Боль накатывала волнами, одна за одной, не прекращаясь.

Послышались шаги. Размеренные и спокойные, кажется, убийца даже не гнался за Роем, а просто заставил его попасть в заранее подготовленный капкан.

Завыл паровозный гудок.

Из глубины переулка появилась длинная, тощая фигура в белом костюме. Походка у фигуры была лёгкая, танцующая. В правой руке фигура держала револьвер.

- Нет, - выплюнул Рой. Он собрал все силы, чтобы вымолвить эту просьбу.

Киллер остановился в нескольких метрах от Роя, оставшись в переулке. Прицелившись, убийца сделал выстрел, и пуля, врезавшись точно в сердце, одним движением вышибла душу из тела. Рой ничего не успел понять: толчок, затем тьма. Фигура спрятала револьвер где-то внутри пиджака и ушла обратно в темноту.

Тень портсигара

Мартин зажёг сигарету. Выпустив дым изо рта, сказал:

- Проблем не возникло?

- Он дал дёру. – Людвиг залпом опустошил стакан виски. – Но я поймал его.

- Хорошо. Рой доставил нам кучу неприятностей. Вот оставшаяся сумма.

Мартин подвинул в сторону Людвига конверт. Зашуршала бумага. Взяв конверт, Людвиг немного пощупал его и помял пальцами.

- Хочешь, пересчитай. – Мартин стряхнул пепел в пепельницу.

- Я верю.

Людвиг убрал конверт во внутренний карман пиджака.

В баре было душновато, кондиционеры были не в силах достаточно провентилировать помещение. Шум и полумрак сплелись в одно цепкое ощущение: страх тут соседствовал с радостью, похоть с любовью, а жизнь с убийством. Людвиг посмотрел на зал: люди были похожи на фигуры, которые некогда покоились на какой-нибудь живописной картине, но теперь их перенесли прямо сюда, на дно Небесного города. Ещё немного вниз, и начнутся трущобы. Кто-то напивался до пьяна, кто-то глупо шутил, а кто-то сидел с серьёзной миной на лице, словно вся эта бесполезная трескотня не его ума дело. Пол под ногами мелко задрожал – под самым баром пролегал тоннель подземки.

- Надолго ты в Городе? – спросил Мартин. Он был приземистым лысым мужичком, который постоянно носил тёмно-синий костюм в полоску, и сигарам предпочитал сигареты «Лаки». Людвиг не мог понять вкуса этого странного человека: курит самые лёгкие сигареты и в барах заказывает себе только воду. И сейчас на столе стояло два стакана: один на четверть был наполнен минералкой без газа, а во втором несколько секунд назад было виски. Глаза у Мартина были глубоко посажены, череп массивен; когда Мартин смотрел на человека, у последнего подчас создавалось впечатление, что на него выглядывают из какой-то тёмной пещеры. Людвиг откинулся на стуле.

- Пока не знаю. Смотря, как дела пойдут.

- Ты любишь не договаривать. - Мартин вдавил окурок в пепельницу.

- Просто не хочу загадывать наперёд. И в следующий раз назначай встречу в месте поделикатнее. Это притон какой-то, а не бар.

Мартин сделал маленький глоток минералки, так аккуратно, будто всю жизнь оттачивал этот навык.

- Притон притоном, но здесь нас не хватятся. Ты посмотри, тут одна пьянчуга, если что, копы ни до чего не докопаются. Свидетелей, считай, нет. Ну и тут хорошая минералка. Попробуешь.

- Повторю, - резко ответил Людвиг и подозвал официанта. Официант, кажется, тоже успел накидаться, однако, заказ он вскорости выполнил, и стакан снова был полон виски.

- Курить не хочешь? – Мартин протянул Людвигу пачку «Лаки».

- Свои есть.

Людвиг отдавал предпочтение сигариллам, которые хранил в бронзовом портсигаре. Этот портсигар достался Людвигу на войне, от вражеского солдата. Шёл уличный бой, ожесточённый и рваный; и то назвать происходившее боем было трудно, скорее нечто похожее на ураган, чья сила отменяет формальные различия – не было противника, не было своих – только какие-то вспышки. Во время очередной атаки Людвига завалило в подвале местной мануфактуры. Ни света, ни воздуха. С потолка сыпется цементная крошка вперемежку с пылью, звучат взрывы, слышен стрекот автоматических винтовок. Людвиг вовсю орал, звал на помощь, понимая при этом бесполезность затеи. В течение недели бои продолжались, на восьмой день всё стихло, следующие два дня не было слышно ни звука; утром одиннадцатого дня снаружи начали разбирать завал. Направленным взрывом был прорублен выход. От тусклого света, ворвавшегося в пространство сырой, непроглядной мглы, сердце Людвига подскочило, а глаза отозвались чудовищной болью. Но думать ни о чём, кроме того, чтобы вновь сделать глоток свежего воздуха, Людвиг не мог и рванул к проходу. Его встретил резкий, лающий голос: «Стоять!» Людвиг остолбенел. По лицу проскочил сквозящий ветер. «Я… хочу…» - говорить дальше не было сил. «Сюда!» - рявкнул голос, и Людвиг подчинился. Солдат схватил его за шиворот и выволок наружу. Людвиг зажмурил глаза. Вскоре выяснилось, что город был сдан противнику. Людвига взяли в плен вместе с немногими бойцам из его армии, кто остался в городе. А солдат, вызволивший его из подвала мануфактуры, вручил Людвигу свой портсигар. Пустой.

- А сколько тебе лет, Людвиг?

Воспоминание оборвалось. Будто наотмашь резанули по тонкому полотну.

Людвиг никогда не понимал смысла совершённого жеста, догадки были, но самым главным являлся образ, наиболее часто возникающий в сознании: ни спасение, ни смерть не могут быть собраны в пределах одной человеческой фигуры. Всё это очень далеко от морали и эйдоса. От всего, что связано с человеком. Враг понимал это больше, чем Людвиг. Враг мог подарить лишь намётки на будущую мысль – хватит и одного портсигара. Вернее, эта мысль не могла родиться раньше или позже, она пребывала всегда, окружала Людвига, касалась его, играла отдельными своими гранями, однако, никогда не воплощалась в едином своём облике.

Людвиг поднёс пламя зажигалки к кончику сигариллы. Потом, отложив зажигалку, ответил:

- Вроде бы сорок четыре. Я уже сбился со счёту. Но кости, бывает, уже поламывает, как погода портится.

Мартин поджал губы в знак удивления.

- Я бы дал тебе тридцать. Седины почти нет. А ты ведь воевал, да?

- Да, воевал. Это было лет двадцать назад.

- Ты попал на фронт?

- Да.

Дальше о войне Людвигу говорить не хотелось, и он попросил опустить эту тему.

- Ладно-ладно. – Мартин цыкнул. – Интересная у тебя биография.

- Не очень. - Людвиг отпил виски, затем затянулся и выпустил густой клуб дыма. Облако зависло над столом, затем слегка поднялось к низкому полотку и начало рассеиваться. Людвиг следил за изгибами исчезающего дыма; он будто танцевал – вихрился и множился витиеватыми узорами.

- Близость смерти многим открывает глаза. – Голос у Мартина стал задумчивым, создавалось ощущение, что этот человек на мгновение замечтался.

- Нет, не близость. Открытость смерти.

- В смысле?

- Не важно.

Повисло молчание. Спустя несколько минут Мартин сказал, поддавшись вперёд:

- Есть для тебя одно дело.

Людвиг прислушался, но в этот момент кто-то положил ему руку на плечо. Раздался громкий голос, судя по нему, не стоило труда догадаться, что человек прилично напился:

- Так, я не понял!? А это кто?! Я тебя тут раньше не видел старик! А ну проваливай к чёртовой матери отсюда! Тут свои парни сидят. Проваливай, а иначе получишь взашей!

Людвиг обернулся. В полутьме лицо стоящего над ним человека казалось большой неуклюжей кляксой. От лица разило перегаром и непробиваемым чувством собственной правоты. Людвиг сжал кулаки.

- Джеки, иди отсюда, - протянул Мартин. – Людвиг, не беспокойся, это местный. Задира, не более.

- Я этому задире сломаю нос, - холодно произнёс Людвиг.

- Так, давай без потасовки обойдёмся, - сказал Мартин.

- Ну, чего!? – Джеки наклонился к Людвигу и проорал в самое ухо. – Катись, твою мать, отсюда!

Людвиг вскочил со стула. Джеки немного отпрянул. Сзади послышался голос Мартина, вроде «стоп» или «не надо». Людвигу было плевать. У бывшего солдата был хорошо поставлен апперкот. Достаточно, чтобы вырубить зарвавшегося пьяницу. Джеки свалился на пол.

- Твою мать, Людвиг! – Мартин подошёл к Людвигу, посмотрел на лежащее у их ног бездыханное тело. – Ты убил его, что ли?

- Он без сознания, Мартин. Всё в порядке.

Никто из зала не обратил на случившееся внимания. Бесперебойно звучала музыка – какой-то захудалый джаз-бэнд, - пьяные мужчины продолжали ухлёстывать за не менее пьяными дамочками, бармен продолжал мешать коктейли.

- Ладно, пойдём отсюда. – Мартин надел шляпу и, переступив через Джеки, направился к выходу.

Людвиг, запрокинув голову, залпом выпил виски.

Выйдя из бара и миновав несколько улочек, Людвиг с Мартином вышли на Алмазный мост. Внизу пролегало шоссе с несколькими линиями магнитных магистралей – длинными тонкими струйками экспрессы везли пассажиров от центра города к его окраинам и обратно. С моста открывался широкий вид на восточный край Небесного города. Небоскрёбы столбами впирались в ночное небо, наводнённое тяжёлыми слоистыми тучами, и тучи матово светились, перенимая электрическое сияние высоких окон и гигантских вывесок.

- Красиво, - резюмировал Мартин, облокотившись на ограждение.

Людвиг ничего не ответил.

- В общем, есть дело. – Мартин положил сигарету в рот. – Одна дама ищет профессионала, которому под силу решить пару проблем. Таинственная личность. Известно только, что коммерсантка. Чёрт меня дери, женщины скоро будут рулить политикой, а не деньги воротить! Помяни моё слово…

- Что за дама? – спросил Людвиг, не открывая взгляда от городского пейзажа.

Мартин понизил тон.

- Все её зовут Мамагани. Не знаю почему. Просто повелось так. Я могу вывести её на тебя. Только дай свои координаты.

- Это невозможно.

- Ладно. Тогда позвони мне завтра, Людвиг, в час дня.

- Позвоню.

Небесный город пел и сверкал.

«Нет, здесь я надолго не останусь», - подумал Людвиг.

В это время над головами людей в сотне метров проплыл дирижабль. Гигантское овальное тело издавало мерный механический гул; лопасти, жужжа, рассекали воздух. Поднялся небольшой ветер.

Динамический код

Решив прогуляться, Людвиг вышел на Гарден-авеню: здесь брала начало усаженная высокими тополями аллея, ведущая к площади Святого Марка. Стволы деревьев походили на стражников, стерегущих покой самого тихого района Небесного города, а широкие ветвистые кроны укрывали аллею от неистощимого и вездесущего блеска поднебесных башен – пробивались сквозь листву маленькие лучики золотого света и каплями падали на усыпанную гравием дорожку. С левой стороны, за стеной из тополей, тёк ручей; вода мерно шуршала и шептала одни ей ведомые мотивы и заговоры.

Высоко над аллеей были перекинуты трассы электромобилей, поэтому небо у самой земли часто давало о себе знать гулким посвистывающим жужжанием нескольких тысяч электромоторов и сверхгладких шин. Подняв голову, Людвиг увидел распространившуюся едва ли не на весь небосвод сеть паутин, где каждая нить была увенчана плеядой огней.

«Этот город, скорее всего, строили для богов», - размышлял Людвиг, шагая по гравию. Он шёл мимо пустых скамеек, закрытых лавок с мороженным и сдобными булочками, мимо круглосуточных кафе, где подают заваренный в кофе-машине кофе с кислым привкусом, который в силах перебить сам вкус кофейного напитка, – стояла глубокая ночь, но городу это было неважно. Ночь осталась внизу, её сверг безжалостный день. Лишь тополя, издающие таинственный молчаливый ропот, который можно услышать, только если позволить замолчать своим собственным мыслям, ещё чтут ту самую ночь, что некогда приходила на землю, нисходя с безмолвных небес.

Каждый день, ровно в одно и то же время, Кант прогуливался по Кёнигсбергу; философ был так точен в собственном досуге, что жители города сверяли часы согласно его променаду. Исключения составила лишь пара случаев. Людвиг вспомнил о томике Канта, который лежал сейчас на столе в гостиничном номере. Кант был постоянным спутником Людвига, «Критика чистого разума» была единственной книгой, которая заставляла Людвига штудировать её раз за разом, и каждый раз готовый явить себя смысл снова уплывал; сгущался, становясь отдалённо узнаваемой фигурой, но в следующее же мгновение он рассеивался, превращался в туман. И в этом тумане плыли предложения, слова, некогда чёткая структура текста разрывалась неоткуда взявшейся силой, всё становилось фрагментарным, неуловимым. Структуры исчезали, на их место приходили метущиеся элементы. Но Кант ведь приложил титаническое усилие, дабы заставить структуру отвоевать у элемента его постоянство, тем самым сообщая структуре элементарность; в итоге оказывалось, что элементарность, в отличие от структурности, всегда хранит невидимый козырь – бегство. Элемент может только сделать вид, что поддался тотальности нарратива, но стоит проявить слабость, как фрагмент снова выскальзывает из-под пласта системности. Фрагмент жаждет свободы, он сам есть свобода.

«Чёрт возьми!» – воскликнул Людвиг про себя, когда миновал большой, широкий фонтан, от которого аллея расходилась перекрёстной тропой; справа находился выход из парка на станцию «Галерея Висконти», слева же располагался музей хрусталя. Людвиг не мог смириться с тем, что проблема философии коренилась именно в этой рассеянности. Вокруг человека плавают образы и единичности, и именно они – в себе целые и несводимые ни к чем внешнему элементы, а сам человек – не центр и не периферия, а постоянный туман или мгла, темнота, порой взрезаемая лучами чистого света, когда сознание достигает небывалой ясности – во всём, будто у мира есть одна-единственная, верная схема, где сходятся все картины мира, сколь бы не было в мире субъектов – момент сознания всегда бессубъективен.

Так продолжалось уже на протяжении двадцати шести лет. Иногда Людвиг открещивался от философии, проклинал её, отрицал её важность и какие-либо претензии на бытие, но философия вновь и вновь раздражала его рецепторы, будила мысли, терзала чувства. Казавшаяся однажды раз и навсегда решённой, загадка возвращалась, будто впервые объявляя о собственной неиссякаемости. В поисках пристанища Людвиг обратился к математике и лингвистике; он уехал из родного города, поступив в Технологический университет, где Людвиг сблизился с профессором Адорно, бывшим в те времена научным ориентиром в проблемах математического анализа, однако, как ни бились ученик и учитель над концепцией того самого языка, чьей системы хватило бы, чтобы до конца окольцевать мир в идеальном описании, они обнаруживали запустевшие руины вместо пышущего небывалой красотой дворца. Никакой из языков не адекватен миру; этот тезис верен и прямо наоборот.

Положение не спасали ни априорность, ни формальная логика. Вопрос оставался без ответа. Простой аргумент, который ставило существование любым философским изысканиям, каждый раз оставался неопровержимым. Новомодные течения психоанализа и экзистенциализма виднелись Людвигу не более чем заискиваниями перед миром; вместо утвердительного ответа от человека можно было услышать разве что перебиваемый красноречивыми эпитетами ропот.

Адорно остановился на логике. Он признал в ней ключ к новому языку; Людвиг же счёл подобный шаг предательским и свидетельствующим лишь о малодушии и трусости. Окончив университет, один из самых его талантливых выпускников, Людвиг прекратил занятия философией; он отправился добровольцем на вспыхнувшую на канадской границе войну, решив бросить действительности тот же вызов, что и она – желание, чьё бытие исчерпывается им самим. «Надо повысить ставки, - думал Людвиг, пока поезд нёс его и ещё несколько сотен новобранцев к фронту. – Не важно, каков твой стартовый капитал. Важно быть безумным. Игра невозможна без риска»

Но даже для одной души войны оказалось мало.

- Не часто встретишь здесь человека в столь поздний час!

Людвиг увидел перед собой массивную статую Илии Нортона. Бронзовый истукан стоял, воздев одну руку к небу, а вторую прижав к сюртуку. Статуя стояла в самом центре площади Святого Марка. Оглядевшись, Людвиг заметил приближающуюся к нему фигуру в длинном расстёгнутом плаще и в широкополой шляпе. Лицо незнакомца скрывала тьма, только глаза блестели – хитро, лукаво. Незнакомец казался героем авантюрного романа.

- Добрый вечер! Меня зовут Шестов, - представился незнакомец, подойдя вплотную к Людвигу.

- Людвиг.

Рукопожатие.

Шестов заулыбался – все как один длинные прямые зубы были плотно приставлены друг к другу. Улыбка больше напоминала оскал.

- Часто здесь прогуливаюсь, чаще всего посреди ночи, и очень редко встречаю здесь других гуляк.

У незнакомца была странная интонация, он будто что-то утаивал – протянутая «с» напоминала шипение змеи.

- Ясно.

Людвиг потянул руку к спрятанному в кобуре под мышкой револьверу. Вполне может быть, что незнакомца подослала не растерявшая гонор шайка Роя.

Шестов пригляделся к Людвигу.

- Вы что, о чём-то беспокоитесь? Зачем вы убрали руку в пиджак?

Людвиг вынул из кармана портсигар.

- Курите?

- Охотно. У вас сигариллы? Курю я сигареты обычно, но от предложения выкурить сигариллу я не откажусь.

Шестов сухо и коротко закашлялся.

- Простите, горло застудил.

Достав две сигариллы, Людвиг спрятал портсигар обратно.

- Давно гуляете? – Шестов закурил. Людвиг неотрывно следил за каждым движением незнакомца.

- Да, давно. Я вышел на Гарден-авеню.

- А, вы прошли всю аллею? Ничего себе. Я редко позволяю себе такие долгие прогулки. Разве что до музея хрусталя. Там сажусь на «Галерею» и еду обратно домой. Сегодня холодновато, не замечаете?

Шестов окинул взглядом окружающие площадь дома.

Людвиг выпустил из лёгких дым.

- Погода хорошая, во всяком случае.

- Здесь так тихо. Этот растреклятый Небесный город разбудит любого усопшего. Лишь в этом месте ещё сохранилась тишина. Можно спокойно подумать о своём.

- Вы полностью правы, мистер Шестов.

- Ох, ладно вам, какой я мистер? – Незнакомец снова оскалился. – Просто Шестов. Единственное, о чём я прошу, это обращение на «вы». Всё-таки законы приличия соблюдать надо.

- Согласен.

- Может всё-таки скажете, что с вами, Людвиг? Вас определённо что-то волнует. Если вы против моей компании, так и скажите!

- Я не могу от вас просто так отделаться, Шестов, когда поделился с вами своей сигариллой.

- Вот оно что! Вы – человек чести. Ну что ж, предлагаю вам совершить путь до «Галереи». Там и разойдёмся. Согласны?

- Согласен.

- В путь!

Медленным шагом они направились к «Галерее Висконти». Шестов оказался падким на ночные речи человеком. Видимо, он специально наведывался в аллею именно в это время суток, чтобы выловить случайного прохожего и затянуть с ним походящую больше на монолог, чем на обыкновенный разговор, беседу. Людвиг иногда произносил фразы вроде «да», «конечно», «непременно» и так далее в том же духе, а Шестов продолжал без умолку болтать. В какой-то момент Людвиг начал воспринимать Шестова в качестве неважно работающего радиоприёмника.

- Всё идёт своим чередом, Людвиг. Знаете ли, жизнь отличается завидным постоянством, но загвоздка заключается в том, что человек никак не может опереться о данное постоянство. Человек смертен, не только в биологическом смысле. Он просто брошен. Брошен посреди постоянства. Весь этот чёртов город – скопище моделей, благодаря которым человек может не волноваться о раскинутой у самых его ног пустыни. Так и есть, точно! Человек – это пустыня среди земли. Думаете, пустыня – это какое-то место на карте, географическая координата, определённая местность? Как бы не так! Кто-то согласен на модель. Согласен быть моделью, жить согласно модели. Не нужно задумываться о пустоте. А кто-то только о подобной пустоте и думает. Как паразит, вопрос о собственном бытии крепко сидит в мозгах, это головная боль, ноющая, непрестанно ноющая. Наваждение, не иначе. Таких людей можно назвать танцорами. Они всю жизнь танцуют, не доверяя ни одной опоре, ни одной модели. Всегда смеются, всегда танцуют. Вот вы, Людвиг, вы танцор.

- С чего вам взбрело это в голову, Шестов?

- Ваши движения, ваши жесты. Ваша фигура. Высокий, долговязый танцор. У вас глаза неспокойного человека. Вы питаетесь собственным беспокойством. Равновесие для вас… ну, это такая вещь… недосягаемая… нет, не недосягаемая, а просто невообразимая… Но равновесие вы пытаетесь отыскать именно в этих вальсирующих телодвижениях, которые то и дело теряют равновесие. Равновесие – собственный антипод, собственное отсутствие.

Людвиг выбросил докуренную сигариллу в близстоящую урну. Шестов продолжал курить.

- Неужели вы можете так говорить обо мне спустя лишь несколько минут после нашего знакомства?

- А разве время задаёт некий регламент? Вы и так живём мало. Лучше рисовать образы, чем без устали копаться в закономерностях.

Они зашли на станцию.

- Мне в центр. А вам?

Людвиг убрал руки в карманы брюк.

- В обратную сторону.

Издалека, со стороны центра, раздался протяжный гудок. Из темноты блеснул свет прожекторов. Свет приближался.

- А вот и ваш поезд! – воскликнул Шестов, когда экспресс воем огласил своё прибытие на платформу. – Всего хорошего, Людвиг!

- Вам тоже.

Они пожали руки и разошлись. Из окна вагона Людвиг проследил за Шестовым – тот поднялся на мост, перекинутый над путями, и перешёл на противоположную платформу. Ночной ветер подхватил полы плаща – ткань затрепыхалась. Шестов пригнул голову, подняв правую руку к шляпе. Экспресс набирал ход. Людвиг приник к окну. Ветер не ослабевал, и ткани плаща продолжали судорожно дёргаться под его резкими порывами – худощавая фигура Шестова то исчезала, то появлялась вновь, с каждой секундой казалось, что этот человек исчезнет по-настоящему, стоит лишь плащу ещё раз встрепенуться.

Русская рулетка с самим собой

Людвиг тихо открыл дверь, будто в комнате находился кто-то, чей покой нельзя было нарушать, и вошёл. Щёлкнул замок. Тишина. Пройдя к столу, Людвиг выложил на него конверт с деньгами, затем снял пиджак и повесил на стул.

С окон тусклыми разводами лез в комнату свет неоновых вывесок и фонарей.

Сев за стол, Людвиг отстегнул кобуру и, вынув револьвер, положил её рядом с конвертом. Короткоствольный «кольт» мягко блестел в рассеянной тьме. Людвиг откинул барабан и по одному начал доставать патроны, аккуратно складывая их перед собой на столе. Один, два, три, четыре… Когда остался последний патрон, Людвиг замер. Кожей он чувствовал, как обступает его фигуру темнота, боязливо и одновременно нагло, будто давно томится ожиданием наконец присвоить себе его тело. Тело танцора, как сказал Шестов. А кто этот человек? Появился из ниоткуда, слово призрак. Чёрт возьми, может, я свихнулся, подумал Людвиг, захлопывая барабан с одной пулей. Взведя курок, Людвиг сунул дуло револьвера в рот, направив его вверх, чтобы выстрел был точнее.

Свести с собой счёты – это как поставить подпись. Всю жизнь ты писал роман, осколками и неподходящими друг к другу кусками; текст нашпигован дырами, в которых кишит рутина, беспутство и беспамятство, какая-то беготня, скорее похожая на сутолоку; время то тянется, то концентрируется в одной точке, становится осязаемым, наиболее осязаемым из всех вещей, что претендуют на действительность; у этого романа нет концовки – всё обрывается в один момент, дальше ничего нет. Где-то Людвиг вычитал фразу, что смертью человек присваивает время.

«Нет, не сейчас»

Людвиг вытащил из револьвера патрон.

Закурив, Людвиг встал и подошёл к окну: несколько попрошаек ошивались на улице; люди в лохмотьях, в блеске огней похожие на потерявших покой призраков, шатались по тротуарам, горланили какие-то одни им ведомые песенки, слова мешались и попеременно сливались в одну непереводимую сумятицу из густых, утробных звуков, выныривающих откуда-то из нутра. Призракам что день, что ночь – всё одно. По улице, следуя друг за другом, проехало две машины, «форд» и «ровер»; у «форда» была разбита одна фара, а лобовое стекло венчала сеть трещин, подобная невнятному чернильному рисунку. Мигала вывеска круглосуточного магазина напротив. Вдалеке едва ли не на всю длину горизонта растянулось узорчатое, инкрустированное ярко-золотыми и исступлённо-белыми огнями полотно Небесного города.

Револьвер лежал на столе рядом с запечатанными в конверте несколькими тысячами долларов и «Критикой чистого разума».

В прошлом, после войны, Людвигу ещё несколько раз приходилось встречаться со смертью, иногда лицом к лицу – все стиралось, падало в пропасть, не было ничего и никого, кто мог бы внести за Людвига залог или защитить его фигуру перед встрявшей прямо напротив чертой. Эти моменты не принадлежали никаким пространствам, никаким временам, они произрастали с неизвестной стороны, таящейся вплоть до той секунды, пока в лоб не упиралось дуло пистолета или винтовки, или не задерживалось у горла лезвие бандитского ножа. Людвиг не боялся смерти; отскоблённое войной существо более не дрожит над собственной сущностью, и страх гибели перестаёт быть страхом потери. Жизнь мешает философии; смерть учит лаконичности.

Дым от сигариллы слоями растекался по комнате, касался стекла, аккуратно разглаживая его туманную поверхность; в дыме воскресал древний портрет мудреца – неповоротливая, громоздкая мысль в один момент приобретала завидную прыть, когда казавшаяся бесконечной линия завязывалась невообразимым узлом, и так неисчислимое количество раз, пока от изначального образа не оставалось практически ничего. Нельзя обернуться и увидеть исхоженную даль, одно лишь похожее на калейдоскопические изыски нечто усеивает пространство, и любые возникающие пустоты тут же заполняются лихорадочными завихрениями.

Должны быть, Шестов прав, и Людвиг действительно является танцором. Сколько осталось за спиной гостиничных номеров, ночлегов в доках или под открытым небом, сколько было исхожено или изъезженно трасс… Бывало, Людвиг задерживался в воровских притонах или борделях. Беседы со шлюхами и наёмными убийцами, местными юродивыми, предателями, беглыми преступниками… Незавидная биография, стиль которой каждый раз рождается неизвестным безумием, чей источник лежит где-то глубоко внутри; источник-беглец, ведь сколько бы Людвиг не прикладывал усилий найти его, вывернув, наверное, всю свою душу, безумие так и оставалось фантомом; безумными оказывались попытки выявить безумие. Людвиг потерял счёт своей жизни.

Начался дождь. Капли мелкой, стремительной канонадой забарабанили по стеклу; город расплывался и растекался, превращаясь в разбитое многоточие бликов.

Шестов говорил об опоре – Людвиг искал именно её. Чтобы не было недоговорок, чтобы выкорчевать из речи косноязычие; сознание воссияет своей новой и последней ипостасью – языком, а бытие примет на себя архитектурность математической формулы, когда внутреннее есть внешнее, а внешнее – внутреннее. Но подобно злому духу, появляется Шестов, держится рядом, кружится порывами ветра, смеётся и говорит о танцах. Если Адорно смирялся с тем, что язык может быть «не до конца совершенным», то Людвиг видел в этом главный промах грамматики. В попытках сделать мир завершённым Людвиг не заметил, как подпадает господству повторения, нежели господству целого и тождественного. И снова – танец, снова – немыслимые телодвижения, из себя исторгающие такт и ритм, высвобождающее, в конце концов, само время. Люцифер свёл бы бога с ума, дав тому лишь идею о повторении, потому нерадивый ангел был сослан с небес, ведь небеса не могут жить в безумии.

Людвиг затушил сигариллу и лёг в постель. Кровать была мягкой, свежее бельё пахло сиренью и немного поскрипывало от оставшихся в ткани крупиц стирального порошка. Людвиг закрыл глаза; в темноте он слушал, как дождь стучит в окно, как он глушит своим массивом песню Небесного города. Звенел карниз, стекло отдавало гулкими стуками. А дальше – сон.

Завязка

Днём, пройдя к таксофону в нескольких кварталах от гостиницы, Людвиг позвонил Мартину.

- Алло, слушаю, - раздался усталый голос.

- Мартин, это Людвиг.

- Слушаю.

- Что насчёт Мамагани?

- Я сказал о тебе. Она назначила встречу у себя в офисе. Вечером. Ты должен быть в Райз-билдинг к семи часам. Близ ресторана «Севен».

- Понял. Буду.

- Удачи!

Людвиг повесил трубку и закурил.

Пароль: «Ромен»

- Прошу прощения, у вас не найдётся огонька?

Этот человек хромал на левую ногу, у него были серые глаза и густые чёрные волосы. Во рту – сигарета.

Людвиг поначалу не расслышал просьбы – рядом с рестораном «Севен» царил многоголосый шум, пахло множеством парфюмов, слившихся в одну невообразимую мелодию. Сверкали женские глаза, влажные, они переливались сотней оттенков, так как внутри Райз-Билдинг представлял ту же самую симфонию света, что и снаружи. Однако свет не был великодушным – он выбирал и отсеивал, отрицал и утверждал, и от всякого посетителя он требовал отказа от плоти, ведь именно плоть мешает его вечному движению.

- Огонёк…

- Ах да!

Людвиг поднёс к сигарете незнакомца пламя зажигалки.

- За вами хвоста нет, - говорил незнакомец, пока подкуривал сигарету. – Спустя десять минут после нашего разговора следуйте в Уотерплейс, на предпоследний этаж. Пароль: Ромен. – Незнакомец отстранился и, выдохнув, заулыбался: - Благодарю! Всего доброго!

- Всего доброго, - ответил Людвиг, пряча зажигалку в карман.

Как было сказано, Людвиг прождал положенные десять минут и направился к платформам монорельсовой дороги, сетью опутывающей светозарные башни Небесного города. Уотерплейс стоял поблизости от Райз-Билдинг. Внешне он напоминал гору, чьё подножие теряется в пропасти глухой темноты. Сквозь прозрачный пол кабины Людвиг увидел бездну, откуда стреляли в небо ослепительные лучи прожекторов; лучи ласкали и гладили хрустальные грани небоскрёбов; подобно воде, стекали вниз, но временами пламенем извечного огня они взмывали ввысь.

Оказавшись на предпоследнем этаже Уолтерплейс, Людвиг пересёк широкий холл с высоким арочным сводом и подошёл к стойке персонала.

- Здравствуйте, сэр! Чем могу помочь?

Девушка-секретарь за стойкой слегка улыбнулась.

Людвиг поддался вперёд и чётко произнёс:

- Ромен.

Улыбка тут же исчезла с лица девушки. Сказав «секундочку», она нагнулась к интеркому и что-то прошептала в микрофон. Спустя пару минут дверь с надписью «Staff only» поодаль от стойки открылась, и к Людвигу вышел высокого роста мужчина, сбитый и крепко сложенный. На нём был твидовый пиджак; из-под полей шляпы выглядывала пара больших карих глаз.

- Пройдёмте за мной, - сухо произнёс мужчина. На лице у него, под правым глазом, был короткий шрам.

Кэролин

Они прошли в небольшой зал. Голые стены и лампочка над головой. Она казалось здесь домашним животным, вроде попугая или мыши. Мужчина в твидовом пиджаке слегка похлопал Людвига по торсу. Рука, наткнувшись на кобуру под мышкой, отодвинула край пиджака. Мужчина заворчал:

- С оружием нельзя.

- Это не обсуждается. Револьвер я не отдам.

- Я сказал, с оружием нельзя!

Людвиг заметил в углу под потолком маленькую коробку. С одной из граней коробки выдавалась трубка с объективом на конце. Маленький чёрный глаз внимательно наблюдал за пространством зала.

- Ещё раз говорю: я не буду сдавать оружие.

- Будешь дальше упрямиться – пожалеешь. – Мужчина двинулся вперёд: его тело нависло над Людвигом, лицо покрылось багровой краской, крылья носа вздувались от напряжённого дыхания. На шее вспухли вены.

- Давай договоримся… - начал Людвиг, но мужчина его осёк:

- Ты договоришься сейчас до хорошей жизни, мать твою!

Сзади скрипнула дверь, раздался голос:

- Маршалл, она сказала, чтобы ты пропустил его.

Людвиг обернулся. В дверях стоял молодой человек в белой рубашке.

- Что значит «пропустил»? – запротестовал Маршалл. – Он не хочет сдавать оружие!

- Пропусти, тебе говорят. Это приказ госпожи.

Маршалл засопел и отошёл от Людвига.

- Прошу вас, - сказал Гассенди, указывая рукой в дверной проём.

- Благодарю.

Вместе с Гассенди они поднялись по узкой лестнице и через служебный выход выбрались в просторный, светлый коридор, пол которого был уложен каменной плиткой, а стены увешаны картинами и гравюрами. Коридор оканчивался широкой двустворчатой дверью из красного дерева, с массивными золотыми ручками.

Шаги звонко звучали в притаившейся тишине.

Одна из створок дверей приоткрылась, и в коридор вышла тонкая женская фигура в деловом костюме. Людвиг хотел разглядеть лицо незнакомки, но рассеянный свет электрических ламп затушёвывал любые очертания, будто навевая туманную пелену. Фигура замерла, потом начала идти навстречу. Напитанное безмолвием пространство коридора казалось полотном, на котором любые звуки становились штрихами к таинственной картине; безмолвие стало самим временем. Фигура ускорила шаг.

Гассенди посмотрел на Людвига и остановился. По его мнению, скорее всего, что-то шло не так. Коротко взглянув на Гассенди, Людвиг также встал на месте и ещё раз присмотрелся к фигуре, и его глаза узнали это лицо.

- Людвиг!

Она крепко обняла его; всё вокруг наполнилось терпким ароматом дорогих духов. Его руки сами легли на талию, ощутили это худое тело, его ни с чем несравнимое тепло. Она ещё раз прошептала его имя, у самого уха, так, что кожей он ощутил сорвавшееся с тонких губ горячее дыхание, робкое и невесомое, как напев далёкой и очень старой песни, и отстранилась, положив руки ему на плечи.

- Кэролин, - сказал Людвиг, глядя ей в глаза – яркие, искрящиеся. У неё всегда были именно такие глаза. Раз увидев их, в голову не могло прийти мысли, что этому человеку знакома грусть.

- У меня слов нет, - говорила она, хватая воздух мелкими и резкими глотками. – Как ты здесь оказался? Стоп, ты и есть… Чёрт, в голове не укладывается…

Левая рука сползла ему на грудь, пальцы слабо ухватились за ворот пиджака.

- Простите… - Гассенди стоял позади, не решаясь приблизиться.

- Извини, Гассенди. Ты можешь идти.

- Как скажете.

Гассенди покинул их, уйдя по тому же пути, по которому привёл сюда Людвига.

- Боже мой, Людвиг! – Кэролин поцеловала его в щёку. – Эта встреча… что-то невообразимое. Сколько мы не виделись?

- Долго, Кэролин.

- В самом деле, очень долго. Пойдём!

Она провела его в кабинет.

По углам свет был притушен; в потёмках терялись изгибы кресел и диванов. Пол будто устлан карамельной пеленой, из-за чего возникало ощущение, что шагаешь не по паркету, а по поверхности вечернего облака. Кэролин вела Людвига за собой, как приведение ведёт новоиспечённую душу в потусторонний мир.

Людвиг не отрывал от неё взгляда. Он не мог поверить, что видит именно её, что двадцать четыре года в одно мгновение иссякли, испарились, исчезли. Как тот самый человек, что ждал своего поезда на платформе – ветер играется с полами плаща, и вот под очередным порывом ткань закрывает таинственную фигуру…

Они дошли до широкого письменного стола, над которым горел торшер – из него лился тёплый, кремовый свет, он лился и окутывал собой вещи и силуэты, и те не могли не поддаться его обаянию – они готовы были развеяться, рассыпаться, потерять всякую форму, лишь бы стать частью этого света.

В нескольких шагах от стола – витринное окно, занимающее едва ли не всю стену. Сейчас окно было зашторено.

Кэролин обернулась к Людвигу и присела на край стола.

- Присаживайся! – Она указала на стоявшее позади Людвига кресло.

Когда он сел, Кэролин закрыла глаза и подняла голову, сделав глубокий вдох. Людвиг наблюдал, как тень приоткрывает белую, гладкую кожу на худой шее. Первая мысль, что посетила его, впервые в жизни увидев Кэролин, была мыслью о том, что столь тонкое существо, подобное ей, необходимо постоянно защищать. Она была похожа на стебель камыша, и этот стебель должно заключить в свои объятия, дабы его не терзал буйный ветер, какой очень часто свирепствует в степях.

Их родной город находился далеко в степях. Среди низеньких домов трудно было угадать будущее торжество камня и стекла, каким был Небесный город.

- Так ты и есть тот самый безжалостный наёмник?

В её голосе была усмешка.

- Да, Кэролин, именно я. А ты и есть Мамагани?

- Совершенно верно.

Она улыбнулась. У Кэролин всегда была своеобразная улыбка, она словно старалась не исказить чётко выверенные неизвестным зодчим черты лица: немного выдающиеся скулы, худые щёки, маленькие, тонкие губы, почти бесцветные, и нос, который украшала аккуратная горбинка. Людвиг влюбился в Кэролин сразу, без памяти, однако, эта любовь бушевала где-то глубоко внутри – Людвиг не в силах был признаться даже самому себе, что с этим человеком его что-то связывает, нечто сотрясающее, громогласное и в то же время – тихое, тёмное, овевающее и манящее, как тёплые воды Чёрного моря. Пучина уже ничем не привлекает, кроме своей черноты, однако, ты продолжаешь погружение, молотя руками водные массы – образ теряется, возникает снова, вновь теряется… Любые теории о любви обречены на провал.

Но сейчас, когда Кэролин стояла напротив него, совсем рядом, Людвиг начал чувствовать страх. Мир разрушился, он понял это, потому что каким бы не было существо, которое он любил, произошло что-то, что пресекло схождение линий. Он мог только вспоминать о своей влюблённости, но сам факт уже растерял все свои права на существование. Эта катастрофа произошла когда-то давно, когда – не вспомнить, - но есть ли сейчас смысл вдаваться в подробности.

- Приступим? – спросила Кэролин.

- Да, пожалуй. У тебя можно курить?

- О, а ты куришь?

- За то время, что мы виделись, я круто изменился.

- Я тоже изменилась, Людвиг, - сказала Кэролин, но Людвиг понимал, что она врёт. Двадцать лет её нисколько не изменили, ни внешне, ни внутренне.

Ччирк! – пламя обхватило кончик сигариллы. Дым смешался со светом.

- В общем, Людвиг… Чёрт возьми, я не могу нормально говорить, ведь…

- А ты не обращай внимания.

- Думаешь, это легко?

Она скрестила руки на груди.

- Мне тоже нелегко, Кэролин. Если хочешь, можешь рассказать о себе.

- Ну, много чего произошло с момента нашей последней встречи. Ты сбежал. Тебя и след простыл. Прислал весточку, что, мол, поступил в университет. За тридевять земель.

- Причём здесь я, Кэролин? – Людвиг засмеялся. – Я же сказал: расскажи о себе.

- Я окончила университет в нашем городе, после вышла замуж, нашла работу. И стала Мамагани.

- За двадцать лет, думаю, произошло и ещё что-то. Довольно скудная история получается.

- Да, ты прав.

Воспоминания поблекли, истощились, но нечто поддерживало в них жизнь, и Людвиг по сей день чувствовал, что влюблён в Кэролин. Порой он думал, что достаточно увидеть её вновь, и угасшее чувство возгорится – сильнее, чем прежде.

Кэролин продолжила:

- У меня появились дети. Муж умер, лет пять назад. – Кэролин замолчала. – Было трудно. Я продолжала работать.

- Ты молодец, Кэролин. Я всегда знал, что у тебя… всё будет хорошо. А кем был твой муж?

- Биржевой маклер. Биржа его сгубила. Ладно, Людвиг! – Она махнула рукой. – Пора поговорить о деле. Я ведь твой клиент.

- Слушаю.

- У меня есть проблемы. В городе появились ребята, они… по большому счёту, это мафия. Она копит силы. И сейчас они стали вести себя достаточно нагло. Они хотят сместить меня.

Кэролин говорила быстро – как обычно, даже манера речи не изменилась за это время, - голос будто вскачь проносился по словам. Казалось, Кэролин боится что-то упустить и одновременно с этим желает поскорее отделаться от собственной реплики.

- Хотят обложить тебя данью?

- Если бы. Намерения у них серьёзные. Договориться с ними невозможно.

- Кэролин, я не парламентёр.

- Я знаю, Людвиг. Потому я хочу, чтобы ты убрал их главаря.

- Главу мафии? Будет сложно, но я согласен.

- Насчёт цены, Людвиг…

- Можешь считать, что у тебя клиентский бонус, Кэролин.

- То есть?

Людвиг улыбнулся.

- Стопроцентная скидка, Кэролин. Извини, а где у тебя тут пепельница?

- Там, в шкафу, у стены. Сейчас, погоди.

Кэролин щёлкнула пальцами, и по всему кабинету зажёгся свет. Это было похоже на то, как человек снимает с себя маску: одетое полутьмой пространство показало своё настоящее лицо. Людвиг подошёл к шкафу и открыл первую попавшуюся дверцу. Среди прочей утвари там лежало несколько стеклянных пепельниц.

- Как твои занятия философией, Людвиг? – спросила она, пока его рука тянулась за пепельницей в глубине ящика.

- Философией? Не могу сказать точно. Чувство, будто я никогда ей и не занимался. Иначе, как объяснить, что ты оказалась Мамагани, а я оказался киллером?

- Совпадение?

Людвиг вытащил пепельницу и затушил сигариллу.

- В мире так много совпадений, Кэролин, что впору было бы их систематизировать.

Поставив пепельницу на ближайший журнальный столик, Людвиг подошёл к Кэролин. Она снова щёлкнула пальцами – кабинет погрузился в полумрак. Шторы разъехались в стороны, и город, с его огнями-глазами, чьё количество было несметно, уставился на них. А они из самой темноты смотрели на него.

- Помню, - тихо заговорила Кэролин, - как ты постоянно говорил с нами про символы, числа. Голова шла кругом. Из нашей группы тебя понимал только Георг.

- Да, было такое. Слушать меня тебе было совсем не интересно.

- Честно – да. Совсем не интересно. Но ты был таким маленьким. Ну, казался маленьким. И смешным. Ты был очень смешным.

Она подошла к витражу. Людвиг остался на месте и смотрел, как к невообразимому пейзажу из миллиона сверкающих точек, из силуэтов дирижаблей, зависших где-то далеко в небе, из скачущих наподобие падающих звёзд электромобилей прибавляется вполне осязаемая человеческая тень. Происходящее напоминало предание: прошлое без времени и определённых координат в пространстве приблизилось к Людвигу вплотную, грянуло из неведомой области, где человек оставляет все свои неисхоженные дороги и не пережитые чувства, и требовало к себе пристального внимания. Это прошлое было самодовольным, эгоистичным, оно очаровывало сиянием прежних образов и довольствовалось бесполезными попытками воскресить его в том же виде, в каком оно некогда было настоящим. И философия, подумал Людвиг в этот момент, она делает то же самое. Она открывает в человеке бессильное величие отчаяния.

Зазвонил интерком.

Кэролин быстро подошла к нему, нажала кнопку вызова.

Из динамика донеслось:

- Миссис Рорти, когда подавать машину?

- Через полчаса, - ответила Кэролин, потом посмотрела на Людвига. – По поводу сопровождения отвечу позже.

Интерком пискнул и замолчал.

- Послушай, Людвиг. Я поеду домой. Ты не мог бы поехать со мной?

- Конечно, Кэролин. Как скажешь.

Кэролин нажала кнопку на интеркоме и сказала:

- Скажите Маршаллу, сегодня он не нужен. Со мной поедет другой человек.

- Ясно, - ответил интерком.

Наступила тишина.

Кэролин была прекрасна, она всегда была прекрасна, Людвиг не мог вспомнить ни единого момента, когда личность Кэролин вызывала в нём чувство неприязни или отчуждения; любовь в этом образе циркулировала постоянно. Любовь только и делает, что обращает действительность средством собственного выражения. Встретив Кэролин, Людвиг вспомнил улицы, по которым они гуляли, вспомнил колледж, где они учились в одном потоке, вспомнил свой город.

- Слышала, ты выпустил книжку. Правда, это было чёрти знает когда.

- Да, - сказал Людвиг. – Очень давно. Это была единственная книжка, которую я написал. После войны.

- О боже! Я забыла. Ты пошёл на войну. Написал родителям, что отправляешься на фронт. Добровольцем! Ужас!

- Как видишь, я остался жив.

- Ты поступил бесчеловечно, Людвиг. Уехал, никому ничего не сказав.

- Разве я должен был что-то говорить? Тем более тебе.

Кэролин замешкалась.

- Да, должен. Хотя, уже не важно. Не могу только понять, как из такого тихого парня получился убийца.

- Сам не понимаю, Кэролин. – Людвиг понял, что слова с трудом приходят на ум; говорить становится сложнее. – Я… После войны жил где попало. Как-то перебивался. Ходил по университетам. Меня с радостью принимали, как только слышали имя Адорно. Но отовсюду я бежал. Не мог терпеть обман.

- Какой обман?

- Меня обманывал покой.

В кабинет постучались.

- Войдите, - громко сказала Кэролин, пройдя мимо Людвига к дверям.

На пороге стоял Гассенди.

- Госпожа, машина готова.

- Хорошо, Гассенди. Спасибо. Людвиг?

Он словно и не слышал её голоса.

- Людвиг? – повторила Кэролин.

- Да, я готов.

- Хорошо. Поехали.

Гассенди подал Кэролин пальто и шляпу.

Дорога в никуда

Выйдя на третью полосу, машина прибавила газу и выскочила из Северо-Восточного тоннеля. Центр Небесного города остался позади; ряды небоскрёбов, чей свет, видимо, вовсе не угасаем, служили веским доказательством, что этому городу не страшны ни катаклизмы, ни катастрофы – никакие из бедствий, ведь человек благодаря своему гению покорил и время, и историю, и кроме них уже нет никаких пространств, где возможна гибель. Так чернила отрываются от бумаги, вплетаясь непосредственно в воздух, но даже воздух не достаточное пристанище для бессмертия – свет рассеивает любые сгустки материи, лишь бы добраться до вакуума, объявить торжество абстрактного.

Они ехали по Двадцатой трассе, ведущей через старые районы города. В отличие от трущоб, старость была здесь стилем, а не действительностью. Этот маленький кусочек можно было бы обнести непроницаемым куполом и назвать музейным экспонатом. Во всяком случае, так оно и казалось, пока Людвиг наблюдал за низенькими, высотой в два или три этажа, фасадами, выполненными в барачном стиле, в стиле модерна или классическом стиле. С прошлого была сметена последняя пыль, все формы были очищены от грязи, и совершенно обеззараженные улицы стали служить хранителями некогда умершей эпохи.

- Чем же ты ещё занимался? – спросила Кэролин. – Мне-то рассказывать нечего. По сравнению с твоей, моя жизнь до неприличия скучна.

- А моя, Кэролин, до неприличия незаконна.

Двадцать четыре года были разом выкошены одним этим вопросом; в тех случаях, когда разговор не ладился, у Кэролин всегда были в запасе вопросы, которые так или иначе могли раскачать собеседника. Она не изменилась. Уже в колледже будущая коммерсантка училась искусству беседы, и манеры, нацеленные на установление оптимальных отношений с будущим партнёром, вымораживали Людвига, но не в этом случае. Любовь ничем не отличалась от того же музейного экспоната – любая деталь избавляется от своего смысла, намерения, функционала и приобретает абсолютную эстетическую ценность; фигура замыкается, оборачиваясь герметичной плёнкой, и подрезает любые возможности соучастия в своём становлении. Глаза обманываются прозрачностью купола, и руки натыкаются на непроницаемую преграду – тело остаётся наедине с грезой.

- А ты был таким тихим… Хотя, самые тихие всегда оказываются маньяками.

- Я и есть маньяк, в каком-то смысле, - констатировал Людвиг. – Всякое увлечение идеями порождает в человеке маниакальность. Дело даже не в воплощении идеи… Воплощениями занимаются авантюристы.

- А ты чем занимался?

Двигатель взревел – машина съехала на пригородную трассу. Людвиг взглянул вниз – далеко под сводами скоростной трассы в темноте, как в заброшенном болотном омуте, сверкали огоньки промышленных кварталов.

По салону прошла мелкая дрожь. Они ехали на «форде» старой модели, ещё не подвергшейся тотальной модернизации, и мотор работал исключительно на дизельном топливе. Когда они садились в машину, Кэролин сказала, что не любит электромобили – в них нет ощущения пути.

- Только в пути можно нормально подумать, - изрекла Кэролин, пока «форд» выезжал со стоянки.

Кэролин не сводила с него глаз, ожидая ответа. Людвиг почувствовал, как слегка покалывает кожа на шее, будто кто-то провёл пальцем от ключицы до подбородка. Опустив глаза, он увидел, как блеклый жёлтый свет фонарей рисует мягкий изгиб худых колен; сшитые из нейлона колготки издавали слабое мерцание, а кожа под слоем ткани словно дрожала манящей темнотой. Свет внутри салона сам перевоплотился в полупрозрачную вуаль – невесомые лоскуты плавали и колыхались под едва ощутимыми движениями воздуха.

- Всё сразу и не расскажешь, Кэролин, - сказал Людвиг.

- А ты не торопись.

- Ну, после плена…

- Погоди, ты ещё был в плену?

- Да, конец войны я провёл в канадском плене.

- Боже! Людвиг, а как ты вообще выжил?

- Плен был не долгим. Я пробыл там месяца два. Воинствующие стороны подписали акт о перемирии, если помнишь, и канадцы отпустили меня.

- Зачем ты вообще отправился на войну, Людвиг?

Потому что, ответил про себя Людвиг, в философии я не нашёл ничего, кроме болтовни. Потому что оказалось, что наука не открывает сокрытое, а упивается собственным самолюбием. Потому что жизнь не исчерпывается никакой из формул. Потому что безумие лежит в основе всего. Потому что ты, Кэролин, оказалась тем же самым духом, чьё существование призрачно, как существование самой идеи. Потому что я был влюблён, и любовь подкрепляла мои искания, ибо в них она маскировала собственную неиссякаемость. Потому что человек, по сути, рождается в страсти, и страсть никогда не позволит себе стать одним из элементов мира, дабы оказаться вписанной в мораль, в историю, в кодекс, в саму жизнь. Потому что…

- Важно то, Кэролин, чем я решил заняться после войны.

Машина повернула в сторону Уанберри.

- Почему ты не вернулся в наш город?

- Для этого нужно было пересечь всю страну. Это было трудно. Я застревал в одном городе за другим, пока не решил, что так и должно быть. Я решил не возвращаться. Мне помогали, как я уже говорил. Пока я был на войне, я писал. У меня было несколько маленьких блокнотов, в них я записывал кое-какие мысли. В Йеллоу-Айленде мне повезло встретиться с профессором Фихте. Он помог мне устроиться в местном университете, издал мою книгу.

Людвиг замолчал. Он не знал, что говорить дальше. Кэролин смотрела на него. Она улыбалась. Людвиг чувствовал, как пространство в салоне уплотняется всё сильнее, как время смыкается всё более острым ароматом духов.

Они не заметили, как въехали в коттеджный комплекс «Эппрой». «Форд» сбавил ход.

- Приехали, - сказала Кэролин.

Машина припарковалась у двухэтажного особняка с полисадником, забор которого сейчас подсвечивал ряд фонарей. Полисадник был окутан матовым сиянием, и вечноцветущие растения казались вырванными из неизвестного сна образами. На первом этаже особняка горел свет.

Они вышли из машины. Кэролин приказала шофёру не заглушать двигатель.

Дом у края бездны

Младший сын лёг спать два часа назад, сообщила служанка, старший занимался уроками.

- Даже не спустился, чтобы мать свою родную встретить, - пошутила Кэролин, снимая пальто. Вручив его служанке, Кэролин подошла к лестнице и крикнула в темную пустоту, скомкавшуюся в лестничном пролёте: - Бернард! Я приехала!

Людвиг стоял у парадной двери.

- Располагайся, Людвиг. – Кэролин сняла с него шляпу и ловким движением повесила на крючок на вешалке слева от двери. – За оказанную тобой помощь я не могу не отблагодарить тебя чашечкой чая. Или кофе?

- Я лучше пойду, Кэролин.

- Людвиг, не всё так просто. – Кэролин отослала служанку сварить пару чашек «американо». – Мы ещё должны обсудить дело.

- Мама, привет, - раздался хриплый, низкий голос за спиной Кэролин. Она обернулась. Напротив них стоял щуплый, высокий юноша с взъерошенными волосами, одетый в серую рубашку и потёртые брюки. Юноша держал руки в карманах и производил впечатление дворового хулигана.

- Привет, Бернард! – Кэролин подошла к сыну и попыталась пригладить его заупрямившиеся локоны. – Познакомься, это мой старинный друг, Людвиг Вайнштейн. Мы учились в одном колледже.

- Добрый вечер, мистер Вайнштейн.

- Добрый вечер.

Они обменялись рукопожатиями.

Бернард смерил Людвига недоверчивым взглядом, тихо цыкнул и развернулся, зашагав обратно в сторону лестницы.

- Бернард, ты как всегда очень гостеприимен, - сказала Кэролин вслед сыну. – Весь в отца. И постой-ка. Стой, кому говорю!

Бернард остановился и обернулся к матери.

- Опять курил?

- Да, курил.

- Бернард, тебе мало было нашего прошлого разговора?

Сын молчал, опустив голову. Кэролин вздохнула и сказала Людвигу подождать её в гостиной. Людвиг в этот момент подумал о водителе, который продолжал ждать его на улице.

Они разошлись – Людвиг направился в гостиную, а Кэролин поднялась вместе с сыном на второй этаж.

В гостиной почему-то не было часов, Людвиг сразу обратил на это внимание, как только вошёл внутрь. Странно для коммерсантки. Тишина была столь плотной и густой, что казалась осязаемой. В отличие от номера в отеле, здесь ничего не напоминало о чужеродности: вещи обступали человека утешительной грядой, вырастали защитной крепостью против царившего по их сторону вихреобразного потока, где расстояния каждую секунду меняют измерения и направления.

Через несколько минут в гостиную вошла служанка, неся на подносе две чашки «американо» и сахарницу.

- Благодарю, - произнёс Людвиг.

Служанка поставила поднос на маленький столик рядом с креслами и покинула гостиную.

Дети ничего не знают о Мамагани, думал Людвиг, они не знают, что в их доме сейчас находится наёмный убийца. Они не знают, что их мать заправляет жизнями нескольких десятков криминальных авторитетов Небесного города. Они ничего не знают о власти, которая безмолвно ветвится в стенах этого дома.

Наконец появилась Кэролин.

- О, Элизабет принесла кофе. Прекрасно! Присаживайся, Людвиг. Я отослала шофёра. Ты заночуешь у нас. И не спорь. Дом у меня и так большой, место тебе найдётся. Элизабет подготовит комнату.

- Спасибо, Кэролин.

Они расположились друг напротив друга. Людвиг взял в руки чашку и сделал маленький глоток.

- Я закурю?

Кэролин помрачнела, её взгляд отяжелел.

- Закури.

Людвиг вынул из портсигара сигариллу и зажёг спичку.

- Эван постоянно курил, - сказала Кэролин. – Бернард подхватил привычку.

- Может, его просто в школе научили?

- Да нет, я вижу…

- А как младшего зовут?

- Марк. Ему сейчас десять лет.

Людвиг положил портсигар на стол рядом с подносом. Кэролин посмотрела на портсигар и спросила:

- Откуда он?

- С войны. Этот портсигар мне дал вражеский солдат. Прямо перед тем, как меня отправили в плен.

Кэролин поставила чашку на стол, откинулась на спинку кресла и подняла руку ко лбу. Она закрыла глаза. Людвиг будто видел перед собой картину, которая никогда не существовала, и тем не менее она, зарытая глубоко в памяти, явила себя, представ непререкаемым образом, грандиозной мыслью, под знаком которой вся прошлая жизнь обрела историю, свою сокровенную структуру. Людвиг в своё время задумывался о том, что значит собою судьба, и уверился в том, что как таковой судьбы нет – любой шаг человека исчерпывается настоящим мгновением. Он не стал возвращаться домой, он отовсюду бежал, и новые города, как кадры киноплёнки, проскакивали мимо опьянённого великой идеей взора.

- Я помню, - не меняя позы, говорила Кэролин, - Кейнс рассказывал мне об одном из своих протеже. Говорил, удивительно талантливый молодой человек, только неусидчивый.

- Кейнс? Он помогал мне, когда я оказался в Портленде. Он нашёл мне работу, жильё. Вместе с ним мы занимались исследованиями в университете при Гарленде.

- Скорее всего, он говорил о тебе, Людвиг. – Кэролин устало улыбнулась.

- Вряд ли. А что тебя связывало с Кейнсом?

- Это аналитик, которых стоит поискать. Он очень сильно помогал нам устраивать дела на бирже. С ним можно было обойтись и без инсайдерской информации. Мы с мужем первыми перехватили Кейнса, устроили в нашей конторе.

- Ты ещё не была тогда Мамагани?

- Тогда ещё нет. Но на данный момент я – Мамагани, а ты – киллер. И ты выполнишь мой заказ.

- Непременно, Кэролин.

- Ты должен убрать Лотреамона. Это глава мафии. Он у них безоговорочный лидер, так что сейчас самый момент обезглавить этот синдикат.

- Мне нужна ориентировка.

- Все наводки тебе даст Маршалл. Завтра же, в Райз-Билдинг. С тобой свяжется Мартин. Скажи, Людвиг, ты так постоянно кочуешь? Из города в город. Из страны в страну.

- Да. Я побывал в Европе, на Востоке, в Африке. Попал в кучу переделок. В Польше и в Венгрии я нахожусь в розыске.

- А я так и застряла в Небесном городе.

- Ты не боишься за детей, Кэролин?

- Разумеется, я боюсь за них, Людвиг. Я боюсь каждый раз, отпуская их в школу, отпуская на прогулку. Оставляя одних дома. Но по-другому я не могу поступить. Мамагани – это профессия в каком-то смысле. Это другая власть, более сильная, более страшная.

Когда они выпили кофе, Кэролин вытащила из бара початую бутылку виски. Они разлили напиток по стаканам и продолжили беседу. Из-за отсутствия часов возникало ощущение, что время схватилось крепким клейким составом, потеряв прежнюю пластику и изворотливость – оно утекло в мебель, растворилось в книжных полках, растеклось по полу, впиталось в скатерти и разлилось по стёклам широких окон. Людвиг не сводил с Кэролин взгляда, борясь с желанием обнять её, оградив этот тонкий стебель камыша от ветра, и прикоснуться поцелуем к её губам.

- И как так получилось у нас встретиться? Судьба? Как думаешь, Людвиг?

- Я думаю, в жизни есть такие встречи, которым необходимо случится. Эти встречи протекают в ином пространстве, отлучённом от жизни конкретного человека. Эти встречи вторгаются в повседневную рутину, сотрясают её.

- Вроде божественного вмешательства? – Кэролин усмехнулась. – Ладно тебе, Людвиг, уж от тебя я не ожидала таких слов!

- Судьба изъята из нас, Кэролин. В судьбе мы завершены и упорядочены, мы – как персонажи романа или эпической поэмы. А в жизни мы живём собственной избыточностью. Мы съедаем время, расточаем его. Мы не знаем о себе ничего. Всё потому что судьба – нечто внешнее нам.

- То есть судьба случается?

Кэролин хлопнула Людвига по плечу.

- Это очень смешно! – заключила Кэролин. – Встречи, судьба. Я никогда тебя не понимала Людвиг. Я не понимала твоих мыслей. Не понимала твоих слов. Ты был диковинкой. Среди нас всех я не могла понять именно тебя. Когда человек окружён друзьями, знакомыми, сокурсниками, коллегами, он начинает напоминать плохо закодированный шифр. Каждое новое знакомство расшифровывает человека. А ты – нет, сколько бы тебя людей не окружало, ты оставался загадкой. Динамический код. Или что-то вроде этого. Ты, Людвиг, ты ведь был влюблён в меня? Я права?

- Да, ты права.

- Сегодня я была очень рада, увидев тебя. Я поняла, как сильно могу тебе доверять. Я привезла тебя к себе домой, приютила на ночь. Ты мне очень близок, Людвиг. Были моменты, когда я по тебе скучала.

Вряд ли Кэролин врала, хотя, судя по профессии, враньё должно было войти у неё в привычку. Несмотря на это, Кэролин всегда старалась быть искренней, поэтому иногда она казалась смешной. В колледже Людвиг никак не мог решиться на этот разговор, и спустя двадцать четыре года он состоялся.

- И я по тебе скучал, Кэролин.

- В колледже ты с меня глаз не сводил.

- Я в первый раз по-настоящему влюбился.

Кэролин отставила стакан и провела кончиком указательного пальца по его граням. Людвиг следил за её движениями, сам не решаясь тронуться с места. Это ожидание скапливалось вокруг него всю жизнь. Оно уходило в жилы, травя тело, наполняя каждую его часть параличом.

- Я думаю, пора ложится спать, - произнесла Кэролин. – Завтра рано утром я пришлю машину, и ты отправишься в город.

- Как скажешь.

Кэролин подошла к Людвигу и замерла.

Мир разрушился. Катастрофа произошла когда-то давно, оборвались линии и кардинально сместились траектории, и нет больше никаких пространств, где возможны встречи, где судьба ещё может вторгнуться в жизнь человека и осветить её нерукотворным сиянием законченных форм. И эта встреча на самом деле происходила ни с ним и ни с Кэролин, ведь оба они истратили себя, промотали время, искоренили из себя все возможности вновь пережить встречу. Они стояли здесь, друг напротив друга, в сердце гибели, а жизнь жила далеко отсюда, никак их не касаясь.

Она поцеловала его и тут же отстранилась. Её взгляд был туманен, ярко поблескивали зрачки среди парящей дымки. Казалось, Кэролин была чем-то ошеломлена, но она молчала.

- Пойдём, я проведу тебя к твоей комнате, - вымолвила она.

Они миновали кухню, столовую и вышли в длинный коридор, который кончался дверью, ведущей во внутренний двор. Кэролин открыла вторую дверь, включила свет.

- Спокойной ночи, Людвиг, - сказала она.

- Спокойной ночи.

Кэролин ушла, исчезла в темноте. Ещё немного, и происходящее грозило стать сном или фантомом. Людвиг закрыл дверь, снял пиджак, выключил свет. Он не мог заснуть. Сон одолел его лишь перед самым рассветом.

Новое утро, старые новости

- Эй, Парфитт, новый постоялец! Оформи его!

Низенький мужичок проворно юркнул мимо незнакомца в открытую дверь и побежал по улице в сторону табачного магазинчика. Было утро, городок просыпался. Окна наполняли холл мотеля бледным молочным светом.

У стойки регистрации работало радио. После Джона Колтрейна начался новостной блок.

Незнакомец стоял близ парадного входа. На нём был грязный, мятый костюм, некогда бывший белым. У незнакомца не было ни чемодана, ни сумки; в левой руке он держал книгу в твёрдом переплёте. Мягкой, будто танцующей походкой незнакомец подошёл к стойке и попросил номер.

- Чёрт возьми, - прошипел Парфитт, настраивая радио. – Я хочу послушать новости! Работай, треклятая ты штуковина!

В холле было пусто. Пахло старьём.

Матово-серым полотном небо нависало над городком; солнечные лучи никак не могли пробиться сквозь плотную облачную завесу.

Динамик пшикнул, и радио заговорило: «Полиция Небесного города продолжает расследование по делу об убийстве известного предпринимателя Марселя Нанси. Убийца до сих пор не…»

- Мне нужен номер, - повторил незнакомец, положив книгу рядом с собой на стойку.

- У нас есть свободные номера, - сказал Парфитт. – Вам одиночный?

- Да.

Парфитт вытащил из ящика стола журнал и раскрыл его.

- Впервые в нашем городе? – спросил Парфитт, ища ручку, чтобы вписать нового постояльца.

- Впервые, - ответил незнакомец.