Маленькая тихая страна

Глава 1 Погасшая звезда

Очередной спокойный рабочий день приблизился к концу.

Я встал из кресла, подошел к шкафу, достал плащ.

В этот момент дверь, отделявшая мой кабинет от комнаты инспекторов, приоткрылась, в проеме показалась голова Германа:

- Шеф, поступил сигнал о стрельбе в районе вилл у реки.

- И?

- Мы поехали.

- А почему не наряд?

- Ну, есть же распоряжение, - Герман закатил глаза к потолку, - в тот район обычные наряды стараться не отправлять.

Я просунул руку в правый рукав плаща:

- Хорошо. Поезжайте, осмотритесь там. Завтра доложишь. А точный адрес есть, где стреляли?

- Да. Вилла «Дом над водопадом», - сверился Герман с бумажкой, которую держал в руках.

Я так и замер с надетым на одно плечо плащом.

- Шеф, хорошего вечера. До завтра.

Дверь уже начала закрываться, но я схватился за нее левой рукой, втягивая Германа назад в кабинет:

- Я с вами. Я на своей машине, встречаемся у виллы.

- Да ладно, шеф, там, может, и нет ничего. Звонил какой-то мужик, не представился. Вполне может быть пьяной шуткой. Не портите себе вечер, мы с Артуром управимся. Если хотите, позвоню вам сегодня, оттуда.

- Нет, я еду.

На улицах города уже было плотное вечернее движение. Когда я добрался до района, который в народе назывался «виллы над рекой», начало смеркаться.

Я остановился напротив давно знакомых ворот, вышел.

Герман с Артуром уже поджидали меня.

-Вроде все тихо, шеф, - пожал плечами Герман, осматривая пустынную улицу.

Я заглянул сквозь прутья решетки на дом.

Ничего необычного. В гостиной горит свет, во дворе ни души, тишина, еле слышен звук водопада.

Этот район не любил шума. Здесь даже казалось, что колеса машин шуршали по асфальту тише, чем в других частях города. Здешняя респектабельная публика не терпела нарушения собственного покоя. Звуки выстрелов никак не вязались с окружающей обстановкой. Конечно, тут жили не ангелы, но они решали свои вопросы не путем стрельбы или шума. Все всегда тихо, пристойно, с соблюдением всех приличий, но если копнуть глубже, то, может, захочется и стрелять.

Пока мы осматривались, за нашими спинами послышались неспешные шаги:

- Господа, я надеялся, вы поспеете поскорее.

Я оглянулся.

К нам направлялся Эрик Лурье собственной персоной – знаменитый не только в пределах нашего города, но и во всей Маленькой стране адвокат. Когда-то мы с ним учились на одном курсе, но дружны не были. Мы даже чаще стали встречаться не во время учебы, а когда я пришел в полицию.

Он плыл, с гордостью неся в нашу сторону свое объемное тело, помахал рукой:

- О! Комиссар, вы соблаговолили сами явиться на такой сомнительный вызов, - язвительно ухмыльнулся он.

- Эрик, можешь не так официально.

- Как скажешь, как скажешь, Вадим. Я уже минут двадцать вас тут поджидаю.

- Ты нас ждешь?

- Да, я получил звонок от неизвестного. Он сказал, что на вилле были выстрелы. А, кроме того, сказал, что звонил в полицию, и эта самая полиция уже мчится сюда. Я неспешно приехал и ждал мчавшуюся полицию.

- Мне все это начинает напоминать «мыльную оперу»! Тебе-то что здесь надо? – спросил я.

- Видишь ли, уважаемый Вадим, собственница этого прекрасного дома – моя клиентка. И не просто клиентка. Я и ее, как это называется, душеприказчик. Если что-то все же случилось, и это не просто глупый розыгрыш, то у меня есть четкие указания клиентки, как я должен поступать в таком случае.

- В каком случае?

- В трагическом, Вадим, в трагическом. Ничего личного, только исполнение воли клиентки.

- Посвятишь в детали этой воли?

- Нет, - он состроил презрительную гримасу. - Только если для этого откроются подобающие обстоятельства. Вы так и будете стоять? Может, все же проверите поступивший сигнал?

- Тебя не удивляет, что сигнал поступил и тебе?

- Нет. Меня уже давно в этом мире ничто не удивляет. А ты удивлен?

- По-моему, все это попахивает бредом.

Я двинулся к воротам.

Нажал кнопку звонка, одновременно толкнув калитку, которая послушно распахнулась.

- Эрик, - повернулся я к адвокату, - мы вступаем в пределы частной собственности, потому что получили сигнал о возможно совершенном здесь преступлении.

- Валяйте, валяйте, - ответил он, - я не планирую подавать на вас иск за эту вольность.

Мы прошли через двор и поднялись на крыльцо, которое больше напоминало террасу – стол, несколько кресел, горшки с цветами, вьющийся плющ.

Я нажал кнопку звонка, в доме пропела веселая трель и больше ничего. Я нажал еще раз, внутри никакой реакции.

- Будем взламывать? – спросил Герман.

- Придется, - вздохнул я.

- Нет причин, - вмешался Эрик, - у меня есть ключ и у меня есть генеральная доверенность на распоряжение всем имуществом мадам Лингерн. Так что, господа, позвольте, - он протиснулся между нами, попытался вставить ключ в замочную скважину, но под его давлением дверь с тихим скрипом начала открываться.

Я по привычке просунул руку подмышку, расстегнул кобуру, снял пистолет с предохранителя, но доставать не стал, Герман же с Артуром вынули оружие и тихо просочились сквозь приоткрытую дверь внутрь дома. Я шагнул за ними, предупредив Эрика:

- Не торопись.

В доме было тихо, ни звука, ни шороха.

Артур свернул налево – на кухню, Герман – направо, к дверям в гараж, а я прошел в гостиную.

Марта лежала на диване, откинувшись на подушки.

Она выглядела, будто только что вернулась с официального прима – безупречная прическа, обтягивающее вечернее платье, изящные шелковые перчатки почти до локтя, туфли на шпильке, все портило кровавое пятно под отверстием от пули на платье в области сердца.

Я подошел ближе.

Совершил простую арифметическую операцию, вспомнив дату ее рождения – ей скоро должно было бы исполниться семьдесят восемь.

Сквозь толстый слой грима и пудры на носу и щеках проступали какие-то язвы, их похоже было ничем не замазать, не скрыть. Удивительно, всего две недели назад я смотрел по телевизору ее ежемесячную программу «Суть искусства», на лице ничего не было заметно.

Не спросившись в памяти всплыло давнее воспоминание. Мне было лет пятнадцать-шестнадцать, мы с приятелями после школы отправились в кинотеатр на фильм, про который все тогда говорили. В главной роли была Марта Лингерн, я ее тогда увидел впервые, увидел, и на этом кончилась моя спокойная жизнь. Я не спал всю ночь, на следующий день опять пошел в тот же кинотеатр на два сеанса подряд, я начал скупать журналы с ее фотографиями, прорывался на спектакли в театре нашего города, если играла она, смотрел все картины, в которых она снималась, хотя бы в эпизоде. Но таковых было мало, она тогда уже была звездой, режиссеры дрались лишь бы заполучить ее в свой фильм.

С тех пор прошло сорок лет, а так никто и не смог ее затмить на актерском небосклоне нашей страны, она всю жизнь сумела остаться звездой номер один.

В комнату вошли мои инспекторы, за ними появился и Эрик:

- Ну что ж, господа, в этих обстоятельствах вступает в силу последняя воля моей клиентки.

- Эрик, ты бы вышел. Это помещение с большой долей вероятности является местом преступления, - тяжело вздохнув, повернулся я к адвокату. – Что там за воля?

- Вадим, прошу отнестись с полной серьезностью. Я никак не хочу мешать вашему расследованию. Но, хочу предупредить, что я имею все основания требовать от вас соблюдения следующих условий: никакой прессы, тело после ваших исследований будет забрано фирмой «Митбрерг и Ко». Моя клиентка заранее заключила с ними договор, все оговорила и оплатила. Похороны будут готовить они. Вадим, никаких журналистов. У вас же есть тайна следствия, вот и соблюдайте ее. Если вам нужны понятые, то у меня в машине, совершенно случайно, сидят два моих помощника. Они готовы стать понятыми. Никаких посторонних глаз. Я прошу. Это просит Марта Лингерн. Вадим, ты должен выполнить ее последнюю волю, именно, ты. Это очень хорошо, что ты приехал.

- Эрик, успокойся, я не собираюсь созывать тут пресс-конференцию. Герман, вызывай экспертов, а пока осматривайте все внимательно. Гильзы, следы. Эрик выйди из дома, ты мешаешь. Давайте, ребята, не теряйте времени.

Я опять посмотрел на труп, наклонился, что-то привлекло внимание, удивительно, на правой руке ее перчатка была не до конца натянута на мизинец, безымянный и средний палец. Очень непохоже на Марту.

- Шеф, тут след от пули, - отвлек меня Артур, - смотрите.

Красного дерева спинка дивана была расщеплена, если предположить, что и этот выстрел был сделан с той же стороны, что и смертельный, то пуля должна быть в стене возле рояля. Я прошел туда, да, вот пулевое отверстие в обоях:

- Герман, извлекай пулю. Я осмотрю дом.

Пошел к лестнице.

За последние двадцать пять лет здесь все сильно изменилось – обои, обстановка, даже некоторые картины на стенах, но планировка была та же.

Я привычно шел по знакомым коридорам второго этажа, свернул в спальню, пересек ее и, включив свет, вошел в каморку без окон, сел в кресло, включил монитор, пощелкал кнопками и начал в ускоренном режиме просматривать видеозаписи за сегодняшний день.

Экран монитора был поделен на четыре сектора для четырех камер. Одна на фасаде, две на боковых стенах, четвертая показывала задний двор. Там располагалась на обрыве над рекой летняя гостиная. Именно под ней в русле были созданы искусственные пороги, так, чтобы гости могли наслаждаться во время ужина или обеда звуком водопада.

Но события за сегодня происходили только перед фасадом.

Утро. Приехал посыльный, привез продукты, поставил пакеты на стол на террасе, взял оставленные там деньги, уехал. К полудню пришла какая-то женщина, проверила продукты в пакетах, скрылась в доме. Опять появилась через пару часов, ушла. Около четырех на террасу вышла Марта, в обычной домашней одежде – джинсы, блузка, босоножки, села в кресло. На лице зияли ничем не прикрытые жуткие язвы. Сидела около получаса, встала, ушла в дом.

А через час пришел он.

Я его сразу узнал, хотя он шел сгорбившись, надвинув на глаза шляпу, лицо было скрыто, но мне даже не пришлось замедлять темп записи, чтобы узнать его.

Он вышел из дома через полтора часа и направился к воротам. Я посмотрел на время записи – звонок в полицию поступил через пятнадцать минут после его ухода.

Отмотал запись назад минут на двадцать, включил нормальный темп, чтобы можно было прослушивать звуковую дорожку.

Первый выстрел прозвучал почти сразу, а второй за семь минут до того, как он вышел из дома.

Я встал, вынул флэшку с записью, выключил все оборудование, пусть думают, что пожилая женщина не пользовалась видеозаписью, спустился в гостиную.

Там уже орудовал наш эксперт.

- Привет, Жюль, - приветствовал я его. – Что скажешь?

- Комиссар, все очень предварительно, очень. Смерть от пулевого ранения, примерно, пару часов назад. Стреляли в упор, все платье в порохе.

-Убийство, самоубийство?

- Скорее всего, убийство. Во-первых, оружия нет, во-вторых, на ее перчатках нет следов пороха. Все чисто.

- Удивляюсь, - вмешался Герман, - стреляет в упор и сначала мажет? Что за бред? Может он ее пугал сначала, а потом пристрелил? Следов обыска нет, все вроде на местах. Хотя, по моему опыту, в таких домах можно взять какую-то мелочь и обеспечить себя на всю жизнь.

- Продолжайте, я домой. Завтра все обсудим, - я направился к двери.

- Вадим, Вадим, - окликнул меня Эрик, сидевший в кресле возле рояля, - Предупреди своих о том, что я просил.

- Не волнуйся. Все будет как надо, - и я вышел.

Ехать было недалеко.

Серж жил в том же конце города.

Ехал я медленно, хотелось подумать, сосредоточиться перед разговором, но мысли убегали в сторону.

Вот и еще одна могила добавится, на которую я, скорее всего, буду порой приходить.

Много их уже, но не на все легко прийти. Разбросаны они по Европе.

Когда-то в начале двадцатого века, в восемнадцатом году, эмигрировали из России две семьи. Одна – профессора-физика из Петрограда, вторая – священника из Томска. Они так бы там в России никогда и не пересеклись, а попав на землю французскую, встретились. Нет не сами профессор и священник, а их дети. Встретились и уже не расставались, явив на свет моего отца. Отец переехал из Франции в Маленькую страну, потому что получил предложение от одного из здешних Университетов. На одной из международных конференций познакомился он с веселой девушкой из Голландии, которая прекрасно знала русский и работала переводчицей для собравшихся многонациональных ученых. После чего уже появился я – наполовину русский, наполовину голландец.

Где-то там, в России, в разных городах есть могилы моих более давних предков, туда я вряд ли доберусь, во Франции прадеды по линии отца, это недалеко – несколько часов на машине, в Голландии по линии мамы, в Лондоне, куда под конец жизни перебрался дед – его могила.

Здесь в Маленькой стране могила моих родителей, на кладбище на скалистом берегу огромного озера, которым так гордится наш город и страна.

И вот очередная могила.

А теперь еще и встреча с Сержем, которого я знал с детства, потому что он был старым другом моего отца. Серж учил меня игре в шахматы, но самое главное – он, будучи всемирно известным скульптором, учил меня лепить из пластилина. Вряд ли кто-то может похвастаться в этом занятии таким учителем.

Я и сейчас порой возвращаюсь в свободное время к тому детскому увлечению. У меня в кабинете на застекленных полках расставлено много пластилиновых фигурок.

Моя судьба потом еще не раз сталкивала с Сержем.

Однажды, после смерти в автокатастрофе моих родителей, столкнула так, что и представить было бы невозможно.

Его родители тоже эмигрировали в Маленькую страну после русской революции.

Я остановился у его дома – небольшого коттеджа на самой окраине города.

Пройдя в полной темноте через заброшенный сад по неубранной дорожке, хрустя сухими ветками, постучал в дверь.

Дверь распахнулась, в проеме подсвеченная сзади светом из гостиной появилась сгорбленная фигура Сержа:

- Ты? – буднично прозвучал его голос. Он говорил по-русски. – Не ожидал так быстро.

- А что ты ожидал?

- Ничего, - он отвернулся и, шаркая подошвами, удалился вглубь дома.

Я последовал за ним.

Гостиная была захламлена. На креслах набросаны газеты, на столе бутылки, стаканы, на тумбочке под торшером куски глины, грязный гончарный круг, ковер истерт и заляпан какими-то жирными пятнами, на подоконнике горшки с завядшими, засохшими цветами, окурки везде - в пепельнице, в стакане, в тарелке с недоеденной пиццей.

- Пить будешь? – спросил хозяин.

- Да.

- Что?

- Скотч. Извини я не настолько русский, чтобы пить водку. Так и не привык к ней.

- Как хочешь. Ты так и не стал мужиком.

Он вышел, вскоре вернулся с бутылкой виски, протянул мне:

- Сам наливай.

- Окей. Давай перейдем на французский. После смерти родителей я не имел русскоязычной практики. Могу тебя не точно понять. Разговор-то будет серьезный.

- Как скажешь, - он не сел, а почти упал в кресло около торшера, отхлебнул из стакана прозрачную жидкость, закурил.

Я сел напротив, внимательно разглядывая его морщинистое лицо, грязные, редкие седые длинные волосы, как обычно, стянутые на затылке в хвостик, выцветшие глаза, подрагивающие руки.

- Знаешь, что это? - я вытащил из кармана флэшку.

Он взял со столика торшера очки, вытянул из брюк подол рубашки, протер им стекла, водрузил очки на нос:

- Что-то от компьютера.

- Да. Это память, тут запись с видеокамер, которые стоят на доме Марты. Ты знал о них?

- Нет. Когда я там жил таких штук еще не было. По-моему, этого не было и при тебе.

- Появились еще при мне. Ты знаешь, что тут записано?

- Если это запись сегодняшняя, то знаю.

Он не продолжал, он выжидал.

Глядя на этого старика восьмидесяти пяти лет, мне было трудно представить, что именно с этим человеком мы на пикниках, которые устраивали мои родители, соревновались в прыжках в воду, гонялись по лесу, играя в погоню, спорили, кто точнее бросит дротик. Он тогда, будучи старше на несколько лет моего отца, производил впечатление абсолютного подростка, особенно рядом с всегда серьезным и рассудительным моим родителем.

- Ты расскажешь мне? – нарушил я молчание.

- А ты поймешь?

- Постараюсь.

- Тут старание не поможет. Тут надо что-то большее.

- Ты о чем?

- Знаешь, мальчик, есть такое состояние души у человека, которое принято называть любовью.

- Серж, ты хочешь пофилософствовать? Давай поговорим о фактах и событиях.

- Знаешь ли, в каждом факте и событии есть много смыслов и значений, которые могут быть совсем разные. Они могут противоречить друг другу в понимании разных людей. Они могут просто быть несовместимы. Я всю жизнь ждал, что она меня позовет. Я знал, что это произойдет. Иначе не было бы смысла дальше существовать. И вот сегодня она позвала меня. Она позвала меня, а не тебя. Ты чувствуешь разницу? В этот момент она позвала меня.

- Расскажи, что произошло?

- Ты думаешь, можно так просто сказать, что произошло? Это произошло не сегодня, сегодня завершилось то, что происходило всю нашу жизнь. Сегодня эта жизнь погасла.

Я вспомнил, как мама нашла в моем столе стопки фотографий Марты. На маму было страшно смотреть, она кричала, она убеждала меня, что надо идти к психологу, что это проблемы переходного возраста. Я тогда ничего не хотел слушать, я с замиранием сердца смотрел, как мама рвала фотографии.

Серж всегда появлялся в нашем доме один.

Потом, много позже, я спросил его, почему он не приводил к нам жену. Серж объяснил. Рассказал, что однажды они были в одной компании, еще до моего рождения, – он с Мартой и мои родители – тогда мой отец буквально потерял дар речи, не мог оторвать взгляда от жены друга. После этого мама поставила условие, которое исполнялось.

А потом эти фотографии в моем столе.

Мои родители погибли, когда мне было двадцать пять, я только начинал после Университета карьеру адвоката, мечтая стать в этой области великим и знаменитым.

На похоронах Серж не отходил от меня, он был, как ангел-хранитель, он отвлекал, он оберегал, он просто окутал меня. Всю жизнь буду благодарен ему за ту заботу. А потом…

А потом он пригласил меня к себе домой. И там я впервые узнал, что любовь всей моей жизни – его жена. Я не мог скрыть своих чувств, вел себя как паралитик, как только она появлялась в комнате.

А дальше…

Серж, когда лет двадцать назад он опять появился в моей жизни – спивающийся оформитель витрин магазинов, вместо недавнего кумира художественных выставок Европы, допивая вторую бутылку, втолковывал мне:

- Вадим, все же просто. Возраст, ей тогда был уже полтинник, звездность закатывается, надо встряхнуть публику, возобновить интерес, выйти на первые полосы газет. А тут ты, слюни до пола. Просто подарок! Вот он повод для всех папарацци – молодой муж звезды. Про вас же тогда только ленивый не писал, не обсуждал.

Наш брак с Мартой длился пять лет.

Это было трудное время. Мне не хватало сил – бесконечные приемы, тусовки богемы, и везде надо быть на высоте.

Марта поражала меня – бесконечные косметологи, пластические хирурги, съемки, спектакли, интервью, спорт, процедуры, приемы, ежедневны секс, по ее мнению, лучшее средство для омоложения организма, косметологи, пластические хирурги, съемки…

Постепенно пришло понимание - я некая деталь антуража.

А потом я познакомился с Марией, все встало на места в моем сознании, и я ушел. Ушел от Марты, ушел из адвокатуры, перешел в уголовную полицию. Я полностью сменил свою жизнь.

Но и в дальнейшем я никогда не пропускал премьеры нового фильма с Мартой, или нового спектакля с ней.

Это было поразительно. Еще лет пятнадцать-восемнадцать назад, она позволяла себе играть в театре юных девиц, кинематограф с его крупными планами, конечно, такого не допускал, но, тем не менее, молодых, тридцати пяти-сорока лет, женщин она легко играла и в кино.

Потому, когда ей исполнилось шестьдесят пять, она снова всколыхнула прессу, выйдя замуж за двадцатилетнего парня. Брак продержался два года. Злые языки утверждают, что это стоило ей солидной части сбережений.

В последние лет пять она начала вести на телевидении программу «Суть искусства», которая привлекала к экрану очень многих. Уж не знаю, сама ли она писала сценарии программ, или кто-то другой, но вела она их потрясающе, было не оторваться от экрана. Она играла эти программы просто прекрасно, а то, что она знала лично почти всех героев программ, добавляло некую ауру доверительности, оттенок мемуаров, воспоминаний.

Программы выходили вечером последней субботы каждого месяца, судя по набору рекламы в ее рамках, можно судить, что рейтинг зашкаливал.

Последняя из этих программ вышла две недели назад.

- Погасла или погасили? – прервал я затянувшееся молчание. – Серж, расскажи, что сегодня произошло в доме Марты.

- Сегодня? – он посмотрел на меня пустым взглядом, казалось, он мыслями был где-то далекою

- Да, сегодня. Очнись. Алле, Серж, мы здесь, сегодня две тысячи семнадцатый.

- Не ерничай. Я еще в своем уме.

- Тогда рассказывай. На этой флэшке записано, как ты приходишь к Марте, а перед твоим уходом звучат два выстрела. Почему два? Она же покончила с собой. Зачем второй выстрел.

- Нет! Она не совершала самоубийство! Нет! Это я убил ее!

- Не бредь. Неужели ты меня хочешь убедить, что это не ты снял с ее правой руки перчатку со следами пороха, а потом натянул другую. Ты натянул ее неаккуратно, Марта себе такого бы не позволила. Это, во-первых…. Вернее, во-вторых. Во-первых, ты бы никогда не смог ее убить. Серж, мне-то не ври. Рассказывай.

Он закрыл лицо ладонями и сидел так довольно долго, потом опустил руки, беспомощно огляделся, поднял пустой стакан, поставил на место, потянулся к пачке, потряс ее, удостоверился, что и она пуста, бросил на пол, поднял взгляд на меня:

- Я тебя презираю и люблю одновременно. Пойми, у нас… у меня никогда не было детей. Я надеялся, что… Я хотел верить, что ты сможешь стать… Я не знаю, что было больнее – ее предательство или твоя глупость. Это всего лишь глупость, это…

Он опять замолчал, я не нарушал молчание.

Серж с трудом выбрался из кресла, растерянно огляделся, вышел на кухню, вернулся с бутылкой и пачкой сигарет. Налил, выпил, закурил и заговорил:

- Ей два года назад поставили диагноз – рак кожи. И это на лице. Было все уже поздно. Ей сказали, что проявится это через год или около того. Это был крах. Ты же знаешь, что для нее внешность и вся эта требуха. Она работала, как вол, она за несколько месяцев отсняла свои телевизионные программы на два года вперед. Это был адский труд! Тебе не представить. Мне не представить. Она хотела продлить свое присутствие на экране, как можно дольше. Ее жизнь – это экран, сцена, зрители, поклонники, восхищение, зависть, молодость, вечность… На эту карту была поставлена вся жизнь. И вот… Ее никто не должен был видеть в таком виде. Она заранее, постепенно перестроила жизнь. Только телефон. Заказ продуктов. Привозят, забирают деньги, ее не видят. Повариха приходит, готовит и уходит. Уборщица приходит и убирает комнаты в определенном порядке, чтобы Марта могла все время находиться в следующей комнате. Это жуть! В какой-то момент она поняла, что это все бессмысленно. Она все равно не сможет появиться на… Для нее забвение оказалось страшнее смерти…

Он опять выпил.

- Тогда она решилась. Она все подготовила. Договорилась с фирмой. Не сомневайся, в гробу она будет выглядеть прекрасной и юной. Эта последняя роль ей, несомненно, удастся.

Пауза.

- Она решилась, но звезда не может проявить слабость, она не может сдаться, она не может сломаться. Она вызывала меня. Я должен был забрать оружие, чтобы все выглядело, как убийство. Она специально сначала выстрелила в диван, будто за ней охотились и попали не сразу. Потом я должен был забрать перчатку. Чтобы никаких сомнений в ее силе, в ее упорстве. Никакой слабости. Потом я должен был вызвать полицию, чтобы труп быстро нашли, ты же понимаешь – теплый климат. Потом еще позвонить надо было ее адвокату, чтобы он вам не дал все выболтать прессе. Нельзя было допустить фотографий с этими язвами. Ты же понимаешь?

Он помолчал и спросил:

- Ты это хотел слышать?

- Да. Вы, как малые дети! Этот выстрел в диван, а потом в упор. Бред. А записи с видеокамер? А звонки в полицию и адвокату. Это какая-то оперетта. Это не убийство, а какой-то балаган.

- Ну, об этом мы как-то не подумали, - он растерянно смотрел на меня.

- Где пистолет?

- У меня.

- Перчатка?

Он кивнул на камин:

- Сжег.

- Неси пистолет.

Он, опираясь обеими руками о подлокотники, встал со второй попытки, прошаркал в соседнюю комнату, вернулся, держа в руках короткоствольный револьвер. Я вынул из внутреннего кармана пиджака пластиковый пакет, открыл, Серж опустил в него пистолет, я бросил туда же флэшку.

- Что же теперь? - спросил хозяин дома.

- Не знаю. Вы перемудрили.

- Но это нельзя признать самоубийством. Ты ж понимаешь, я не могу так обмануть ее доверие.

- Не знаю, - я поднялся и двинулся к двери.

- Слышишь ты, - крикнул он мне в спину, - если что, то я признаюсь, что это я ее убил! Там мои отпечатки, я на записи, и у меня был мотив!

- Какой? – обернулся я.

- Ревность! – громко крикнул Серж, но голос неожиданно сорвался.

Я ничего не сказал и вышел.

Утром я заехал на кладбище, на могилу родителей, давно уже здесь не был.

Положил цветы, постоял, вспоминая, как обычно, что-то приятное из нашей совместной жизни.

Потом спустился к парапету над обрывистым берегом изумрудного озера – гордости Маленькой страны, огляделся, вокруг никого, вынул из кармана пакет с пистолетом и флэшкой, размахнулся и забросил его, как можно дальше, в спокойную утреннюю гладь.

Вышел за ворота кладбища, сел в автомобиль, поехал в Управление.

В коридоре у комнаты инспекторов сидел Серж.

- Что ты тут делаешь? - изумился я.

- Я пришел дать признательные показания об убийстве, но не знаю к кому надо обращаться, - растерянно ответил он.

- Зайди ко мне.

В кабинете я усадил его на стул перед своим столом, сам сел напротив:

- Месье Протасов, я уполномочен вам официально заявить, что следствие по делу об убийстве вашей прежней жены будет проведено самым тщательным образом. Сейчас все силы направлены на поиск убийцы. Обо всех успехах расследования я буду вас лично извещать. Мы понимаем всю ответственность данного дела в силу значимости личности мадам Лингерн и ее вклада в развитие культуры нашей страны.

07 мая 2017 года

Глава 2 Никогда бы не поверил или полтергейст

Марио позвонил в пятницу около полудня:

- Привет, Вадим. Как поживаешь?

- Привет. Спасибо, все нормально. А ты как?

Он, не отвечая, будто не заметив мой вопрос, продолжал, как артист, который заучил роль и боится забыть свои слова:

- Ты бы не мог ко мне приехать? У меня тут что-то странное, то есть возникают проблемы. Я надеюсь, что ты сможешь помочь мне с ними справиться. То есть, я надеюсь, ты поможешь разобраться, - он явно сильно волновался, говорил не так, как обычно, торопился, повторялся.

- Хорошо, не волнуйся, я могу приехать завтра.

- Спасибо. Я буду ждать. Пока.

- Пока.

Он меня, с одной стороны, немного напугал своим волнением, а с другой, порадовал.

Возраст не способствует излишнему энтузиазму и легкости на подъем. С каждым годом все проще удается найти повод что-то не сделать вместо того, чтобы исполнить свое желание.

Я бы согласился поехать к Марио и без его путанной речи, просто чтобы еще раз побывать в этом чудесном городе, вдохнуть его свежий воздух, насладиться его волшебной атмосферой, погрузиться в прекрасные воспоминания.

Познакомился я с Бергамо, когда ушел от Марты, а Мария уехала на полтора года в Италию заканчивать свою диссертацию в архиве Верхнего Города.

Я тогда каждую пятницу после работы садился за руль и ехал в Бергамо, чтобы уже рано утром обнять Марию, провести с ней два незабываемых дня, а в воскресенье вечером отправиться назад и успеть к началу первого рабочего дня очередной недели.

В те годы я был молод и безумно влюблен, что по сравнению с этим пара бессонных ночей – просто мелочь, о которой даже не стоило задумываться.

Позже, уже после того, что случилось с Марией, я был три раза в Бергамо на полицейских конференциях-семинарах, которые задумывались для обмена опытом между правоохранительными органами европейских стран, а на деле превращались в некую профессиональную тусовку, которая позволяла обзавестись связями и знакомствами в соседних странах.

Не так велика Европа, частенько при расследовании очередного дела приходится обращаться за помощью к коллегам в соседней стране. А это гораздо приятнее и легче делать, если за голосом, звучащим из телефонной трубки, ты видишь хорошо знакомый образ собеседника, с которым на конференциях выпит не один бокал, личная жизнь которого хорошо знакома, по его же рассказам, гримасу которого по поводу твоей просьбы затратить дополнительные усилия, ты прекрасно представляешь.

В этот раз я не стал срываться в ночь, выспался и в субботу не очень рано стартовал.

Дорога, как обычно, заняла около шести часов.

Уже к четырем я въехал на вокзальную площадь Бергамо, повернул налево на улицу Папы Джованни, проехав перекресток с Палеокапа, припарковался, вышел из машины, пересек улицу и зашел в ту самую кофейню, куда являлся каждое утро, когда приезжал к Марии.

Удивительно, ничто не изменилось, только постарел хозяин, а тот его малолетний сын, который когда-то суетился рядом с отцом, превратился в очень солидного молодого мужчину, но не узнать его было не возможно – те же веселые, искрящиеся карие глаза.

Я заказал эспрессо.

Нельзя приехать в Италию и не пить при каждой возможности кофе.

Наверное, я так и не разрешу, мучающую меня загадку, почему кофе только в этой стране настолько прекрасен? Ни здесь, ни в одной иной европейской стране кофе не растет, кофе-машины везде стоят одинаковые, но нигде больше этот напиток не обретает такой ни с чем несравнимый аромат и очарование. Может просто итальянский воздух примешивается к заварке и создает что-то неповторимое, неподражаемое, а может этому способствует всеобщее поклонение местных жителей чашечке черного напитка.

Не посмев лишить себя удовольствия проехать под стенами Верхнего Города, я сделал петлю, но уже через минут двадцать остановился у домика Марио на окраине города.

Он встретил меня в дверях, пожал руку и гостеприимно отступил вглубь помещения.

- Спасибо, что приехал. Хотя чувствую себя виноватым, может и не стоило разводить панику. Что-то нервы сдали.

- Марио, расскажи, что случилось?

- Вадим, проходи. Потом. Все потом. Ты извини, даже теперь стыдно признаваться в своих страхах и волнениях. Выпьешь?

- Да.

Прошел в гостиную, сел в кресло.

Я уже бывал в доме у Марио, как и он в моей квартире в Маленькой стране с видом на наше знаменитое озеро.

Познакомились мы несколько лет назад на побережье, в Тиррениа, под Пизой, где проводили свои отпуска.

Я не очень часто выезжаю в отпуск на курорты, но, если позволяю себе это, то предпочитаю курорты рядом с Пизой, это мои любимые места для безделья – красиво и комфортно.

Там мы столкнулись с Марио, познакомились, очень хорошо проводили время. Он был лет на пятнадцать младше меня, но, несмотря на это, мы на удивление легко находили темы для бесед, очень хорошо понимали друг друга, я бы даже сказал - подружились. В то лето он имел роман с некой Джиной, но днем с радостью сбегал от нее, отправляясь со мной на прогулку в Пизу или в поездку в мой любимый городок Лукка. Пару раз съездили даже во Флоренцию.

Марио объяснял:

- Вадим, она тупа, как пробка, но в постели богиня. Ни одной ночи с ней не пропущу, но днем – это выше моих сил. Я люблю общение, а с ней… Даже не знаю, что сказать. Обожаю курортные романы. Никаких обязательств, никаких последствий. Порой везет, и попадаются дамы, с которыми интересно и днем. Но в этот раз какой-то просто ужас!

После того лета мы с Марио созванивались, переписывались, несколько раз он приезжал ко мне в гости, я знакомил его с достопримечательностями Маленькой страны, пару раз я бывал у него, воспринимая эти поездки, как подарок – встреча с Бергамо.

Мы никогда не обсуждали наши жизни, не делились воспоминаниями или чем-то личным, всегда находились и без этого интересные темы для бесед и споров.

В этот раз, как я понял, что-то изменилось, и наша встреча определилась просьбой Марио, так или иначе, вмешаться в его жизнь.

- Марио, что случилось? – я поставил стакан на подлокотник кресла.

- Вадим, я весь в сомнениях.

- Не томи.

- Мне кажется, за мной следят. У меня ощущение, что кто-то в мое отсутствие бывает в моем доме.

- Откуда такие выводы?

- Я стал замечать в последние дни, что некоторые вещи меняют свое место во время моего отсутствия, - он явно чувствовал себя не в своей тарелке. – Ты пойми правильно, я не паникую, но иногда не могу найти записную книжку, которая всегда лежит на письменном столе. Не смотри с удивлением, в этом плане я старомоден, люблю все записывать на бумагу, как-то с недоверием отношусь ко всяким программам-планировщикам в компьютере. Все веду в своем еженедельнике. И вот три дня назад не мог его найти. Решил, что оставил на работе, а потом обнаружил его на кухне в шкафу с бокалами. Вчера, перед тем как тебе звонить, обнаружил, что с рояля, - он кивнул на инструмент, стоявший у окна, - пропали фотографии родителей. Эти снимки я так и не нашел.

Я встал и подошел к роялю.

На его крышке были расставлены фотографии в деревянных рамках. Вот Марио – маленький ребенок, вот какие-то черно-белые снимки пожилых людей, вот фото красивых морских побережий, а между ними оставленные на давно не протираемой пыли отпечатки еще двух рамок.

- Видишь? – голос Марио дрогнул.

- Да. А что ты говорил про слежку?

- Даже не знаю, прав ли я. Но, когда начались эти странности дома, я начал, как бы это сказать, оборачиваться на улице и везде, где был. Мне кажется, я несколько раз видел одну и ту же машину за своей. Мне кажется, она несколько дней ездила за мной.

- У тебя пропало что-нибудь ценное из дома?

- Нет. Ничего не пропало, кроме фото родителей. Но некоторые вещи несколько раз поменяли свое место.

- У тебя есть дома ценности?

- Нет. Самое ценное – это коллекция вина в подвале. Чтобы ее похитить, надо нанять грузовик.

- А ты часто пользуешься этой коллекцией?

- Вадим! – от возмущения он даже замер. – Ты же знаешь, я очень воздержен в этом плане!

- Извини, Марио, это профессиональная привычка задавать глупые вопросы, чтобы скрыть отсутствие нужных. Следователь не должен делать пауз, это вызывает недоверие к его способностям.

Я вернулся в кресло:

- Что ты хочешь от меня?

- Если честно, то хочу, чтобы ты нашел правдоподобное объяснение всему этому и убедил меня в нем.

- Что ж, вполне такое логичное и понятное желание. Я его разделяю. Но… Но, Марио, я не Шерлок Холмс и даже не комиссар Мегре. Их времена прошли. Сейчас все решает наука. Сняли отпечатки, провели спектральный анализ, обработали кадры с видеокамер, запихали все это в компьютер, и он вам распечатал имя преступника, список мотивов и доказательств.

- Смеешься?

- Отнюдь. Я говорю печальную правду. Дедукция ушла в литературу, если она когда-нибудь и существовала в следственном деле. Ты хочешь, чтобы я объяснил тебе, почему ты не можешь вспомнить, куда переставил или переложил свои вещи?

- Ты мне не веришь.

- Абсолютно верю. Я сам вижу, что на рояле отсутствуют снимки, которые там недавно стояли. Сразу предупреждаю, я не верю в призраков и в полтергейст. Прими это, как аксиому. Глядя на тебя, у меня возникает мысль, что ты готов во все это поверить. Это так?

- Я не знаю, что думать.

- Ты сильно устаешь в последнее время? Как у тебя дела на работе? Ты влюбился?

- Я не влюбился и не собираюсь этим грехом страдать…

- Я бы не назвал это грехом.

- На работе все хорошо, даже очень. Я сейчас планирую выиграть очень важный тендер.

- Какой?

- Реставрация Санта-Мария-Маджоре.

- Что это?

- Храм двенадцатого века в Верхнем Городе.

- Удивительно, мы столько лет знакомы, а я не знал, что ты связан со строительством.

- Не со строительством. У меня реставрационная компания, я ее создал уже больше десяти лет назад. Я выигрывал тендеры даже в Милане. Я очень известен в этом бизнесе.

- А с этим храмом в Верхнем Городе, это очень выгодно?

- Да.

- Конкуренты?

- Конечно.

- Много?

- Несколько. Но основной – один.

- А что будет с твоей компанией, если с тобой что-то случиться?

- Что? Что ты имеешь в виду?

- Не бери в голову, я просто строю предположения. Так что?

- Не знаю. Я единственный владелец. Я холост, как и ты, ты же знаешь, детей у меня нет, то есть наследников.

- Понятно.

- И что из этого следует?

- Ничего, кроме того, что я ничего не ел с утра.

- Ох, Вадим, извини. Я даже не подумал, что ты с дороги. Пойдем, поужинаем.

- С удовольствием.

- Я предлагаю…

- Нет, не предлагай. В этом городе для меня существует только Ла Брускетта.

- Не могу не разделить твой вкус.

Этот подвальный ресторанчик на углу Папы Джованни и Альдзано я знал много лет и ничего лучше не мог найти – простецкий антураж и великолепная кухня. Порой, чтобы попасть в него, даже выстаивал длинные очереди на улице, рассматривая витрины находившегося рядом магазина муранского стекла.

В этот раз мы подъехали к ресторану, когда еще не настало время основного наплыва субботних посетителей, спустились в подвал и прошли в зал через кухню. Такова уж «фишка» этого заведения – каждый клиент может при желании посмотреть, как и из чего готовится его блюдо.

Я даже не стал смотреть меню, заказал Casoncelli Bergamaschi и мясо под перцем. Вино мы взяли красное домашнее.

- Ты счастливый человек, Марио, - я пока решил не возвращаться к теме своего приезда, - живешь в древнем городе. Наверное, в детстве бегал в Верхний Город и играл в рыцарей?

- Нет. Я в детстве жил в другом городе.

- Ты не здесь родился?

- Нет. Я родом из Прато. Это под Флоренцией.

- Я знаю, где Прато. А когда сюда перебрался?

- Родителям пришлось… Родители переехали сюда, когда мне было лет двенадцать. Давно уже.

- Почему переехали? – мое внимание по привычке привлекла пауза в его ответе, вопрос задал, даже не задумываясь.

- Так получилось. Там что-то случилось, я не знаю, маленький еще был. Как тебе еда?

Я не стал настаивать на ответе на свой вопрос, почувствовав нежелание собеседника продолжения темы. Поймал себя на том, что, как хорошая собака, которой только намекнули, что надо брать след, уже перестал относиться ко всему, что говорит Марио, как к беседе со старым знакомым. Все же неизгладимый отпечаток имеет в нас наша профессия. А так хочется быть нормальным человеком, слышать в словах то, что они значат, а не то, что они могут скрывать.

Перед выходом из ресторана Марио вызвал такси.

- Тебя куда? – спросил он, прекрасно зная, что я никогда не останавливаюсь у знакомых, предпочитая гостиницу и независимость от режима жизни принимающей стороны.

- Марио, в любом случае, сначала к тебе. Там моя машина и чемодан, - улыбнулся я.

- Ах, да.

Его дом встретил нас незапертой дверью.

- Я же запирал, - голос Марио начал дрожать. -То есть я точно помню. Ты помнишь?

- Я не обратил внимания. Я же раньше вышел, проверял, запер ли машину.

- У тебя есть оружие?

- Марио, моя лицензия не действует в твоей стране, -с этими словами я прошел к своей машине, открыл ее и достал из перчаточного ящика пистолет – хорошо, что теперь в Европе не существует границ даже с теми ее странами, которые не признают евро в качестве местной валюты.

- Заходим? – Марио стоял в нерешительности, я заметил, что его рука, в которой он все еще сжимал ключ, сильно дрожит.

- Пробуем, - отодвинув хозяина, я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Мы прошли все комнаты, последовательно включая в них свет.

Никого.

А вот портрет Марио в кабинете имел печальный вид – он был забрызган красной краской.

На хозяина было больно смотреть, поэтому на его произнесенный шёпотом вопрос, я, не задумываясь, ответил:

- Конечно, я переночую у тебя.

Ночь прошла спокойно, но почти без сна – неудобство дивана в гостиной не давало мне забыться и отдохнуть после дороги и переживаний знакомого. Я ворочался и думал, или думал и потому ворочался, хотя причинно-следственные связи не имели значения, в любом случае, я утро встретил в совершенно разбитом состоянии.

А уж состояние Марио меня окончательно расстроило.

Он был напуган, не мог сосредоточиться ни на чем, бродил по дому, как лунатик, но больше всего меня поразило то, как он открывал дверцы шкафов на кухне – было полное ощущение, что он перебарывает очень сильный страх, прежде чем потянуть за ручку.

Он был бледен, почти не говорил, руки дрожали, глаза бегали – картина была ужасна.

И тогда я сделал, по-моему, единственно правильное предложение:

- Марио, мы переезжаем в отель. Я забронировал себе номер в Excelsior San Marco, - а что еще я мог выбрать, кроме этой гостиницы, где завтраки подают на крыше, с которой открывается чудесный вид на Верхний Город. – Собери, что тебе может понадобиться, мы, видимо, проживем там несколько дней. Мне надо разобраться.

Он, как послушный ребенок, не задавая никаких вопросов, собрал сумку, оделся и встал молча у дверей, ожидая меня.

Воскресный день мы провели в холле отеля, в его баре, в прогулке по Верхнему Городу, в обеде на фуникулерной площади, в разговорах обо всем, что угодно, кроме того, что нас обоих волновало в это время больше всего.

В какой-то момент, когда Марио отлучился в туалет, я позвонил во Флоренцию Франко Джованни, предупредив, что завтра навещу его, и что мне будет нужна помощь.

Вечером, перед тем как мы должны были разойтись по своим номерам я, сжав плечо Марио, внушал ему:

- Завтра мне надо будет уехать, но к вечеру я вернусь. Я же работаю. Ты никуда из отеля не уходи. Позвони на работу, скажи, что заболел. Никуда, жди меня.

Встал я рано.

Позвонил к себе в Управление Герману, предупредил, что буду несколько дней отсутствовать.

Дорога заняла больше трех часов, но к началу рабочего дня я уже был у дверей Управления Полиции Флоренции.

Франко провел меня к себе в кабинет:

- Вадим, какие проблемы привели тебя в нашу страну?

- Мне нужна информация. Более четверти века назад что-нибудь необычное, что связано с семьей…, - я назвал фамилию Марио.

- Ты сменил специальность и стал историком? -усмехнулся Франко, стуча пальцами по клавиатуре своего компьютера.

Я молча ждал. Было не до шуток.

- Ну вот, есть. Прато. Одна тысяча девятьсот восемьдесят шестой. Ограбление. Что тебя интересует?

- Подробности. Там же был ребенок.

- Ну да, Марио – одиннадцати лет. Он был один дома, когда забрались грабители. Родители содержали магазин одежды на улице Антонио Мартини, отличное место для магазина, жили в пригороде. Родители были в гостях, ребенок дома один, - Франко быстро бегал глазами по экрану. - Ребенок спрятался под кроватью. В доме была собака. Фокстерьер. Ее убили грабители, тут написано, как раз перед кроватью, где прятался ребенок. Так вот еще, ребенок… Так психическое расстройство. Мания преследования. Его поместили в клинику. Он там год провел. Потом выписали. Потом опять попал в клинику. Потом выписали. Семья переехала отсюда. Грабители не найдены. Дело закрыто по истечению срока давности. Что тебя интересует?

А что меня интересует? Я сам не знал, зачем ехал на родину Марио. Это какое-то десятое чувство, воспитанное годами службы в полиции. Что меня может интересовать? Конечно, клиника и история болезни.

- Клиника. Болезнь. История болезни.

- Вадим, почти тридцать лет прошло. Это не убийство премьера, даже не депутата. Ты думаешь, кто-то что-то помнит?

- Архивы.

- Кто тебя в них пустит? Врачебная тайна.

- Поможешь?

Франко тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал, что до пенсии еще несколько лет, за это время может многое случиться. Когда-нибудь он может оказаться в Маленькой стране на пороге моего кабинета с неразрешимой в пределах его юрисдикции проблемой.

- Поехали.

В клинике – печальном, отгороженном от мира оградой, пространстве нам удалось, благодаря должности Франко, выяснить, что врач, который наблюдал Марио уже давно на пенсии и живет рядом с Прато.

Звали его Джузеппе – маленький, сухонький старичок с очень ясными и колкими глазами.

Мы сидели на террасе его дома, потягивая легкое красное вино.

- В моем возрасте ваши вопросы можно воспринимать только, как комплимент. Вы хотите узнать подробности того, что произошло тридцать лет назад, - Джузеппе открыто и широко улыбался, в его тщедушном теле чувствовалась неимоверная энергия и живость. Я смотрел на него с нескрываемой завистью. – Молодые люди, при всем моем уважении, я не могу вам открыть детали болезни своего пациента.

- Доктор, - Франко говорил тихо, смотря на солнце сквозь вино в бокале, - нам не нужны детали болезни конкретного пациента. Мы хотим узнать у вас симптомы некого заболевания, с которым вы сталкивались в своей практике. Так же, Вадим?

- Да, - подтвердил я.

- Удивительно, - Джузеппе сделал глоток из своего стакана, прищурился, облизал губы, - прошло три десятка лет, и вот в течение пары месяцев ко мне приходят дважды с одним вопросом.

Он молчал, еще пару раз прикладываясь к стакану, выжидая, понимая, что своим словами он вынуждает нас задать вопрос. Он наслаждался нашим изумлением, он ждал с чувством победителя, который может среагировать на мольбы просителей, а может просто не обратить на них внимания.

Первым сдался я:

- Кто спрашивал?

Улыбка растянула губы Джузеппе. Он был востребован, этот, судя по всему, одинокий человек почувствовал, что в нем заинтересованы, что он опять нужен, что он еще может играть свою роль. А роль удавалась. Он без суеты встал, взял со стола глиняный кувшин, заглянул в него и молча удалился.

Было слышно, как он спускается в подвал.

Потом он вернулся.

- Молодые люди, одну секунду, - Джузеппе скрылся в доме, появился с чистыми стаканами. – Это вино другого года, я рекомендую попробовать. Мне кажется, оно удалось лучше.

Он налил.

Мы сделал по глотку, я опять не выдержал:

- Кто вас спрашивал про Марио?

- Он про него не спрашивал. Он сказал, что журналист, пишет про манию преследования, хотел бы проконсультироваться.

- И…?

- Он назвал некоторые симптомы, которые были у того мальчишки. Но без имен. Я поделился.

- А у вас были еще подобные случаи?

- Нет.

- То есть вы рассказали про конкретного человека, не называя его имени и понимая, что вас спрашивают именно про него?

Джузеппе выглядел обиженным ребенком, он хотел нас удивить, поразить информацией, а теперь оказался в чем-то виноват.

- Джузеппе, - вмешался Франко, - объясните нам в чем была суть болезни того мальчишки?

Хозяин отвернулся, он уже не выглядел победителем даже, видимо, и в своих глазах, голос был ровный, равнодушный:

- У него проявилась на фоне жуткого шока мания преследования, обусловленная страхом перед определенным местом. Это очень редкое проявление. На моей практике – единственный раз. В течение года нам удалось вытащить его. А потом он попал домой, и все началось снова. Именно дом стал катализатором, это было именно то место, которое пугало и вызывало рецидив. Пришлось убедить родителей сменить место жительства. Надеюсь, это спасло ребенка.

- Это возможно вызвать повторно в другом месте? – я навалился на стол, вглядываясь в ставшее равнодушным и неэмоциональным еще несколько минут назад такое живое лицо.

- Да. Его надо заставить бояться того места, где он находится.

- И вы это сказали тому журналисту.

- Да, это мое открытие. Это я провел исследование…

- Как выглядел журналист? – я в сердцах хлопнул ладонью об стол.

- Мужчина, лет сорока, чернявый, высокий. На лбу небольшой шрам. Обычный.

Я встал и начал спускаться с террасы, за мной последовал Франко, а на столе остались почти нетронутые стаканы с вином другого урожая.

Марио я нашел в его номере.

Он сидел перед телевизором.

Не отрывая взгляда от экрана, он спросил:

- Ты что-то узнал?

- Да, Марио. Я был в Прато. Кто еще знал о твоей… о том, что там случилось?

- Никто.

- Никто? Ты никогда ни с кем не говорил на эту тему?

- Теперь никто. Она умерла три года назад.

- Кто?

- Моника.

- Кто это?

- Это одна из моих любовниц, - он продолжал смотреть на экран, отвечая спокойно, ровно, равнодушно.

- Чем она отличалась от других?

Марио нажал кнопку на пульте, переключил канал:

- Она забеременела.

- От тебя?

- Да.

- И…?

- Она сделал аборт.

- Ты настоял?

- Да. Так сложились обстоятельства.

- Какие?

- Все. Она была замужем.

- И…?

- Муж был… муж бесплоден.

- А ты?

- Я не бесплоден.

- Ты не хотел быть с ней?

- Зачем? Мне хорошо так. Я не хочу связываться ни с кем. Она слишком далеко зашла, я это не подразумевал.

- Почему ты ей рассказал про Прато и все это?

- Она не верила, что все кончено… Что мне не надо… Мне нужен был предлог. Я рассказал, сказал, что моя болезнь может передаться. Мне нужно было объяснение. Я его придумал. Я его рассказал, - голос Марио звучал монотонно, он не отрывал взгляд от телевизора, щелкая кнопкой переключения каналов.

- Что с ней случилось?

- Она умерла.

- А муж?

- Жив.

- Ты с ним знаком?

- Да.

- Кто он?

- Он мой конкурент. Мы познакомились давно на одном из приемов в мэрии. И с ней там.

- Тендер на реставрацию храма, там он тоже?

- Да.

Картина начала складываться:

- Он высокий? У него есть шрам на лбу?

- Он невысокий, у него нет шрама, ему сейчас уже под семьдесят. Ты думаешь, он хочет мне отомстить? Это бред. Мы с ней расстались уже лет восемь назад.

- Она намного моложе мужа?

- Да. Она младше меня.

- Кто про вас знал?

- Никто.

- Ты уверен?

- Абсолютно.

- Ты общался с ее мужем после всего этого?

- Да. Регулярно. И тогда, когда она была жива тоже.

- Ты уверен, что это не он пытается свести тебя с ума?

- Вадим, я абсолютно здоров. Я уже очень давно здоров. У меня были проблемы в детстве, но теперь все нормально. Я такой же, как все, - он поднял на меня взгляд, - я только очень не люблю собак, они такие слабые! Ты, похоже, многое успел узнать, но только не то, о чем просил я.

- Я полагаю, что я все узнал. Включая то, что ты хотел. Несмотря на то, что ты не хочешь в это верить. Я уверен, что сегодня или завтра я добуду очевидные доказательства. Но мне нужна твоя помощь.

- Что от меня требуется?

- Мы сейчас сделаем вид, что ты возвращаешься домой, - Марио напрягся, - потом выйдем из дома, ты вернешься сюда, а я к тебе домой. Я останусь на ночь. Если ничего не произойдет, то завтра повторим тот же ход. И так, пока он не поверит, что ты дома и только вышел на время. Он придет что-нибудь передвинуть или убрать. Я буду там.

Марио смотрел на меня с изумлением и недоверием:

- Ты уверен, что ты сможешь…, что их можно видеть, что они есть?

- Успокойся, Марио, это все совершенно очевидно. На тебя пытаются воздействовать. Я был у твоего врача, он сказал, что это возможно. Надо только заставить тебя бояться того места, где ты живешь.

- Как интересно, - он ухмыльнулся и опять уставился в экран. – Я не боюсь, я поеду с тобой к себе в дом, - пауза, потом недоверчивый взгляд в мою сторону. – Ты же сказал, что ненадолго.

- Да, мы занесем вещи, выпьем и выйдем, будто на ужин.

- В этом нет ничего страшного. У тебя же оружие с собой?

- Да.

- Я готов, - он встал, одернул пиджак, прошел вглубь номера, вытащил из шкафа пустой чемодан, запер его и вернулся к двери. – Пошли?

В доме Марио не прошел дальше холла. Я сказал, чтобы не вызывать подозрений, если за нами следят, то надо пробыть дома хотя бы полчаса. Эти полчаса он простоял около входной двери. Туда я ему принес стакан с виски. Он выпил и аккуратно поставил бокал на подоконник, под который до этого пристроил свой пустой чемодан.

Заранее отперев дверь черного хода на кухне, я вызвал такси, которое высадило меня на первом же перекрестке, а Марио повезло в отель.

В темноте я нащупал стул на кухне сел и приготовился к долгому ожиданию.

Но он появился довольно скоро, отпер входную дверь, что-то с шуршанием протянул за собой по полу холла и вошел в кухню, его высокий стройный силуэт четко, как в театре теней, вырисовывался на фоне подсвеченных уличными фонарями окон.

- Только без глупостей, - я громко щелкнул предохранителем пистолета и включил лампу на столе.

Ему было лет сорок, высокий, черноволосый, с небольшим, видимо, заработанным в детстве шрамом на лбу, ясными глазами, у его ног лежала большая брезентовая сумка.

- Может, представитесь? – спросил я. – Вы же пришли в гости. Меня зовут Вадим. И…?

- Антонио, - голос низкий с легкой хрипотцой.

- Ваши планы?

Он молчал.

- Пододвиньте ко мне сумку.

Он попытался наклониться.

- Ногой, - я, на всякий случай, поднял ствол пистолета.

Он выполнил.

Не опуская оружие, я левой рукой расстегнул молнию. В сумке была дохлая собака с заляпанной кровью головой. Это был фокстерьер.

- Садитесь, - я указал на стул по другую сторону стола.

Он сел. В его глазах не было ни страха, ни напряжения, скорее обреченность.

- Зачем? – спросил я.

- За Монику.

- Кто она вам?

- Сестра.

- За что?

- За ее смерть.

- Вы уверены, что это его вина?

- Да.

- Откуда информация.

- От нее.

- Она вам рассказывала про Марио?

- Да. Рассказывала. Но она не называла имени. У нас с детства нет… не было тайн друг от друга.

- Да ради Бога. Только не надо мне тут разыгрывать сцены из индийского кино. Мне нужна правда. За что? Он не убивал, не насиловал ее, она взрослая женщина, она сама делала свой выбор.

- Она очень любила его. Он предал…

- Секунду. Она изменяла мужу, она завела любовника, с которым потом рассталась. Вы считаете историю вашей сестры в чем-то оригинальной?

- После аборта она уже никогда не могла иметь детей. Она спивалась, сходила с ума. Я хотел, чтобы он также ушел из жизни. Я хотел свети его с ума, чтобы он почувствовал…

- Что? Он это уже чувствовал, еще в детстве. Откуда вы узнали его имя?

- Андриано сказал.

- Кто это?

- Муж Моники.

- Он знал?

- Да. Он говорит, что всегда это знал. Даже когда она была с этим, - Антонио мотнул головой в сторону гостиной.

- И ничего не делал?

- Он любил ее. Для него самое страшное было потерять ее. Он верил, что здесь все ненадолго. Он терпел. Он дождался, а потом она начала сходить с ума, спиваться, были и наркотики. Мы очень с ним ее любили… по-разному, но одинаково сильно… Я уезжал в Австралию, работа там… Она умерла, когда меня здесь не было.

- Откуда вы узнали про болезнь Марио?

- Андриано рассказал.

- А он откуда?

- От Моники. Она, когда уже не в себе была, все ему рассказала, что, если бы не эта болезнь этого, они были бы счастливы, что у них были бы дети, а теперь у нее их никогда не будет…

- Все это очень проникновенно, но вы уверены, что дело не в тендере, на который идут Марио и Андриано?

- Какой тендер? – его изумление было неподдельным, по крайней мере, так мне показалось.

Может действительно все так, как он говорит, и такие страсти могут в наши дни случаться не только в сентиментальном фильме.

Мы молчали.

Я взвешивал. Что мы имеем? Доказать проникновение в жилище – легко. Попытку влиять на психику – легко. Попытаться доказать, что цель этого влияния – попытка доведения до самоубийства – трудно, почти нереально. Что ж можно добиться возбуждения дела, а как это повлияет на психику Марио? Не приведет ли это к тому, чего добивается этот Антонио? Вполне может. Никто не знает этой психики до конца. Начнет Марио бояться всего мира, как места своего жительства и проведет остаток дней в клинике. Поможет ли это Монике? Конечно, нет. Поможет ли это Андриано? Конечно, нет, ему, пусть и не долго, но жить со знанием того, что уже не изменишь. Нельзя прошлое изменить, у каждого оно такое, какое случилось.

Хотя может иногда стоит присматриваться, так ли у тебя дома стоят и лежат вещи, как ты их оставлял. И если заметил, что что-то сдвинуто, то, наверное, стоит оглянуться и задуматься, что же в твоем прошлом поведении привело к этому сдвигу, и, может, еще не поздно что-то сделать, изменить, чтобы вещь эта на место вернулась.

Я не был готов рассуживать людей, с которыми столкнула меня жизнь на этом этапе, пусть сами решают.

Я убрал пистолет в карман:

- Уходите и заберите сумку. Не пытайтесь становиться судьей чужой жизни. А тем более, палачом. Я вас предупреждаю, что я все расскажу Марио, для этого меня и приглашали. На мой взгляд, никаких преследований с его стороны не будет, ему бы со своими скелетами в шкафу справиться. Прощайте.

Антонио еще какое-то время сидел, глядя на меня, потом тяжело поднялся и ушел, таща за собой сумку с еще одной невинно погибшей собакой.

27 мая 2017 года

Глава 3 Питерскаий этюд

Все случилось достаточно неожиданно и непредвиденно.

Мы с Маркусом, одним из моих однокурсников, случайно пересеклись в кафе De Paris недалеко от моста Мон-Блан в тихий обеденный час.

- Вадим, ты же русский?

- Почти. Наполовину.

- Представляешь, летом отправляюсь на твою родину, - он широко улыбался. – Готово отвезти туда твой поклон!

- Что тебя в Россию потянуло?

- Клиент имеет там бизнес. У него проблемы. Мне делают приглашение, визу, и я еду решать эту проблему. Ты был когда-нибудь в России?

- Нет.

- Хочешь?

Я задумался, просто никогда не думал на эту тему достаточно конкретно, хотя порой размышлял, что хорошо бы там побывать. Знаю, настоящие выходцы из России испытывают мучающую ностальгию об исторической родине, много читал об этом в русской литературе, правда, несовременной.

Я такого чувства не испытывал, но порой задумывался, что, наверное, надо посетить эту страну, побывать там, откуда растут мои корни, но никогда никаких усилий для этого не прикладывал.

- Скорее всего, мне бы было интересно съездить. Ты в какой город едешь? В Москву?

- Нет, мой клиент имеет бизнес в Санкт-Петербурге. Это тоже очень известный русский город.

- Маркус, мои предки из этого города.

- Да ты что!? Поехали, я впишу тебя в приглашение. Выезд в июне. Побываешь на родине предков. Ну, как?

Я молчал, перебирая свои планы на лето. Ничего важного в голову не приходило, а идея поехать в Россию все больше захватывала меня, поэтому решил, провести два-три дня отпуска в городе прадедов:

- Если тебя это не очень затруднит. Я постараюсь тебя не стеснять. Я сам закажу себе отель, не буду обременением.

- Отлично. Терпеть не могу лететь в самолете без хорошего собеседника.

Во второй половине июня, после долгой задержки нашего вылета, мы все же приземлились в аэропорту Санкт-Петербурга, но не утром, как планировалось, а вечером.

Маркуса встречал автомобиль, отель у нас был один, но мой попутчик туда не поехал, его завезли по пути на какую-то встречу, а меня доставили в Radisson Royal на центральной улице города, Маркус убедил, что это самое лучшее место. Он же озаботился тем, что какое-то местное туристическое агентство организует мой отдых в России. Они должны меня встретить, разместить и составить план моих экскурсий, хотя я приятеля настойчиво разубеждал в этой затее – не любил я экскурсии, чьего-либо назойливого присутствия при моих путешествиях и знакомстве с новыми местами.

Когда я подошел к стойке регистрации, назвал свое имя и протянул паспорт, за моим плечом прозвучал приятный, немного усталый голос:

- Господин Созонов?

Я обернулся.

Передо мной стояла очень приятная женщина лет под пятьдесят, максимум на десятилетие младше меня. Из того разряда, которые всегда покоряли своим видом – ничего искусственного, никакой (по крайней мере, на мой мужской недостаточно просвещенный взгляд) операционной попытки скрыть свой возраст, но тем не менее очаровывающие возрастным расцветом женственности и чувственности.

- Да, - ответил я, вопросительно приподняв брови.

- Меня зовут Надежда. Вам удобно говорить по-русски?

- Вполне, но в разумных пределах, - улыбнулся я, было трудно не улыбнуться, когда после долгих нудных бесед с Маркусом передо мной оказалась такая приятная собеседница. – Я говорю по-русски, но давно не имел практики.

- Я представитель «Холидэй Тур». Я ожидала вас гораздо раньше.

- Самолет был задержан. Сказали, у вас здесь была гроза и сильный ветер.

- Да. Погода днем была не очень. Рада приветствовать вас в нашем городе. Сейчас я помогу вам оформиться.

- Простите?

- Зарегистрировать вас в отеле. Потом предложу вам программу вашего пребывания. То есть список того, что наша фирма предлагает вам на дни вашего визита.

- Спасибо, - мне было немного смешно слушать ее, неужели здесь считается, что приезжий из Европы не может сам оформиться в гостинице? Конечно, Россия не совсем Европа, как у нас считается, но не до такой же степени. Или это всего лишь проявление легендарного русского гостеприимства?

Она перегнулась через стойку регистрации, что-то быстро сказала, потом оглянулась и подозвала боя в униформе отеля, который с удивлением осматривался, видимо, ища мой багаж.

Я улыбнулся ему, кивнув головой не небольшую спортивную сумку, висевшую на моем плече и составлявшую всю поклажу.

Бой хмыкнул и удалился.

- Я не богатый турист, - объяснил я Надежде.

- Вы, пожалуйста, осмотрите ваш номер и приходите в холл, я покажу вам программу и буклеты. Или вы устали? Я могу дать вам все материалы, встретимся завтра утром, я помогу вам определиться с программой.

- Спасибо. Я думаю, уже достаточно позднее время. Я не хочу быть причиной задержки. Я соглашусь, встретимся утром.

- Хорошо, - сказала она с явным облегчением. – Вот в этой папке все, что мы предлагаем. Спокойной ночи. До встречи завтра.

- Покойной ночи. Спасибо, - я взял папку, ключи со стойки и направился к лифту.

Номер оказался просторен. Окна выходили на высокий старинный серый дом напротив и улицу с достаточно плотным трафиком для такого времени.

Изучив содержимое мини-бара, понял, что по его содержимому никогда бы не отличил Россию от любой другой страны, где я бывал.

Вылил в стакан содержимое маленького сосуда с виски, сделал глоток, вернулся к окну, с недоверием посмотрев на часы. По моим понятиям, давно должно было стемнеть, но за окном было светло, почти, как днем.

О сне, почему-то, думать не хотелось, я допил и вышел из номера, зашагал по мягкому ковру к лифту.

С Надеждой столкнулся в дверях отеля, выходя на улицу.

- Вы так и не успели уйти? – удивился я. – У вас еще работа в такое ночное время?

- Да. Еще один клиент приезжал позже вас. Еще не ночь, только вечер.

- Он не опоздал? - я улыбнулся, мне просто стало приятно ее опять увидеть.

- Нет, не опоздал.

Я был в очень сложно понятном для себя состоянии – я впервые в России, про которую много читал, слышал от прадеда. Я здесь ночью, пусть они считают это только вечером, а вокруг светло, как днем в пасмурную погоду. Я устал и выпил, что способствовало некоторому расслабленному состоянию, когда все вокруг изумляет и радует, А, главное, я отчетливо понимал, что не хочу, чтобы эта женщина, вдруг развернулась и, сославшись на позднее время, просто ушла.

Она не уходила, видимо, было неудобно развернуться и пойти прочь, когда перед ней клиент ее компании, а я же не торопился проститься:

- Мне удивительно, так светло, мне думается, уснуть нереально. Принял решение прогуляться, чтобы осмотреться вокруг. Какое направление посоветуете?

- Я бы посоветовала в сторону Дворцовой и на Неву, - она указала налево от отеля, спиной к которому мы стояли. – Невский это главный проспект нашего города. Очень красиво в белые ночи.

- О! Да! Вспомнил, как это называется. Белые ночи. Почему-то в памяти вертелось – светлые. Точно белые, как у Достоевского. А вам куда?

- На метро, - она кивнула направо.

- Вы не позволите вас проводить?

Она все же улыбнулась, хотя до этого сохраняла серьезность. Несмотря на то, что у меня уже устали мышцы лица растягивать губы, задирая их уголки вверх:

- Тогда давайте пойдем туда, куда вам лучше, мне все равно, на какой станции садиться. Гостинка не на много дальше.

- Вы живете в той стороне?

- В принципе – да. Я живу на Ваське… на Васильевском острове.

- Это остров, который назвали по имени Василия, я читал.

- Да, есть такая легенда.

Дождавшись зеленого сигнала светофора, мы пересекли какую-то улицу и неспешно пошли по тротуару Невского в ту сторону, где, по словам Надежды, была Нева.

- Вы прекрасно говорите по-русски, - я воспринял это, как комплимент.

- Я почти полжизни постоянно на нем говорил в доме.

- Да, я обратила внимание, у вас русская фамилия и имя. Вы давно уехали?

- Куда?

- Откуда. Из России.

Я рассмеялся:

- Я первый раз в этой стране.

- Но…?

- Все совершенно просто. Я из семьи эмигрантов. Мой отец – русский, мама в совершенстве знала русский. Дома всегда говорили по-русски. Отцу это нравилось, а мама считала это великолепной практикой для своей… своих навыков. Я родился и всю жизнь прожил в Маленькой стране. Вы бывали там?

- Нет. Я только была во Франции, Италии и два раза в Испании.

Перейдя через проезжую часть набережной, мы поднялись на мост, на углах которого непокорно вздыбились кони, укрощаемые сильными мужчинами.

- Великолепно, - я остановился.

- Эти кони произведения скульптора Клода, а мост называется Аничков.

- В честь Анны?

- Нет, - Надежда рассмеялась, - в честь полковника Аничкова, его часть тут недалеко дислоцировалась.

- Что?

- Располагалась. Часть – это военное подразделение, у нас называется – часть.

- Удивительно, такое нежное, я хотел сказать, такое нежное на слух название, а оказывается это в честь военного.

- Что ж поделать, не всегда имя и фамилия соответствуют профессии.

- Получается, что я на экскурсии. Это входит в программу, которую вы мне передали.

- Нет. Я не экскурсовод.

- Но ваша должность?

- Я обычно продаю туры в Европу, я не занимаюсь приемом туристов. Просто товарищ, который этим занимается, заболел, вот меня и попросили встретить вас и второго туриста.

- Вы давно служите в вашей компании?

- Работаю в «Холидей» уже больше пяти лет.

- Вы не экскурсовод, но прекрасно знаете свой город.

- Как и любой его житель. У Питера… Санкт-Петербурга есть особенная аура, которая не позволяет никому, кто здесь живет, а тем более родился, быть равнодушным к нему. Мне кажется – это немного больше, чем город, это что-то почти одушевленное.

- У каждого города есть душа. Просто она, я полагаю, открывается не каждому.

- Наверное. Мне нравились города, в которых я бывала. Париж, Милан, Флоренция… Мне нравились, но я не могла их так чувствовать, как Питер.

- Питер – это сокращение от Санкт-Петербурга?

- Да. Это такой сленг, если вам так понятнее.

- Понятно.

- Хотели экскурсию? Посмотрите налево – это Катькин садик. Мы частенько позволяем себе некоторую фамильярность с нашим городом, он прощает, что с нас взять – дети. Правильное название – Екатерининский сад, за ним площадь Островского, которая, кстати, когда-то называлась Аничковой площадью. А только что мы прошли Аничков дворец. Видите, как тут у нас все нежно. А вот мы подходим и к Гостиному двору. Там мое метро.

- Это что-то связанное с гостиницами?

- Нет. Это большой торговый центр. Кстати, одно из первых каменных зданий на Невском. Раньше все было деревянным. При выборе проекта этого здания рассматривалось несколько проектов, среди которых были проекты Ринальди и Растрелли, но выбрали проект одного молодого архитектора. К своему стыду, не помню его имени. Гостинка имеет форму четырехугольника. Каждая сторона называется линией и имеет свое имя. Когда-то вот эта, вдоль Невского, называлась, например, Суконная, теперь Невская. Эта, налево, была Зеркальная, теперь – Садовая. Остальные назывались – Суровскими – там имели торговые места купцы из города Сурож, из Крыма. Вот, оказывается, сколько я всего знаю! – рассмеялась Надежда, повернувшись ко мне. – А это вход в метро, - она махнула рукой за спину.

- Но вы обещали, что еще будет Нева, - я растерялся от неожиданного осознания, что она сейчас уйдет.

- Простите, но это вы вызвались меня проводить, а не я вас, - она улыбалась.

- Извините, пожалуйста, я и не подумал, что уже поздно, вас ждут. Я за длинные годы, привык согласовывать свое поведение только с собой.

- За долгие годы.

- Что?

- Не говорят «я за длинные годы», говорят «я за долгие годы».

- Понял, спасибо.

- Что ж, пойдемте, не буду разрушать в ваших глазах образ питерского гостеприимства. Но, имейте в виду, если я буду вам рассказывать что-нибудь о каждом здании на Невском, то мы и за сутки не дойдем до Невы.

Мы шли вдоль великолепных зданий, храмов, обрамленных сверху ясным синеватым оттенком теплого неба с еле проступавшими на его распахнутом экране далекими звездами. Рядом шуршали машины, двигались люди, жизнь не замирала, несмотря на позднее время.

Я был очарован, казалось, нахожусь где-то за пределами реальности, я выпал из существования и окунулся в кем-то очень талантливо нарисованную сказку.

А вот за шелестящей зеленью деревьев пронзающий высь шпиль Адмиралтейства, а справа размах и монументальность Дворцовой площади, так хорошо знакомой по многим фотографиям в книгах. Перехватывало дыхание при виде, казалось, готового шагнуть в небеса и воспарить с вершины Александровской колонны ангела.

Еще несколько минут и, как на ладони, Петропавловская крепость, Дворцовый мост…

- А на том берегу мой Васильевский, - говорила Надежда, когда мы ступили на мост. – Сейчас я вам покажу самый знаменитый вид Питера. Это со Стрелки Васильевского.

- Стойте, - я взял ее за руку, - вот удивительно, я вспомнил. Я так отчетливо вспомнил, так, так, так… и «Прозрачный сумрак, блеск безлунный, когда я в комнате моей пишу, читаю без лампады, и ясны спящие громады пустынных улиц, и светла Адмиралтейская игла, и, не пуская тьму ночную на золотые небеса, одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса.» Фух! Так неожиданно это в память пришло. Никогда раньше не вспоминал, не думал, что наизусть могу знать. Это, наверное, потому что попал в это место.

- Вы знаете Пушкина? – она посмотрела на меня с каким-то явным уважением.

- Да. Мне его еще в детские годы читал отец, потом сам много читал. Я много читаю по-русски. Особенно когда не смог больше много говорить. Это после смерти родителей. Уже очень давно. Я много читаю Достоевского, Толстого, Чехова, много, даже современные романы. А вот поэзию не очень люблю, Пушкин - исключение.

- Молодец. А мне вот времени не хватает. Жаль, что вы приехали не через четыре дня. Здесь, - она сделал широкий жест в сторону Невы, - будет самый наш питерский праздник. Алые Паруса. Знаете что это?

- Это рассказ Грина.

- Вы и его читали?

- Я очень люблю перечитывать этого писателя.

- Вы романтик?

- Я? Вы первый раз это сказали.

- Я – первая.

- Что?

- Не в первый раз, а я первая это сказала.

- Понятно. Спасибо. Да, вы – первая. Никогда так не думал, у меня профессия совсем не романтическая.

- Какая?

- Я полицейский. Я должен разбираться в поступках людей, которые они совершают совсем не для романтики.

- Серьезная работа.

- Это работа. Мы не есть то, что есть наша работа. Мы работаем, чтобы жить, а живем, чтобы нам было интересно. Это не связанные вещи. Вы поняли?

- Скорее всего, да. Так вот, Алые Паруса – это праздник тех, кто окончил школу. Всю ночь по центру будут гулять вчерашние школьники, будут всякие выступления, а на Неве будет стоять шхуна с алыми парусами – это символ будущей счастливой жизни. Вот и Стрелка, пойдемте вниз, к воде.

Я стоял, прислонившись к постаменту с большим гранитным шаром, и смотрел, будучи не в состоянии оторвать взгляда от открывшейся красы. Я – городской человек, редко получаю удовольствие от созерцания природы, но города меня заколдовывают. Многие я повидал, но то ощущение, которое испытал в белую ночь на Стрелке Васильевского острова, я, пожалуй, ни с чем не сравню. Крепостные форты, золотой шпиль, колонны на фасаде дворца, перешептывание нескольких обнимающихся парочек неподалеку, арки моста передо мной и слева, шелест листьев за спиной, ярко освещенные кораблики, струившиеся по реке, тихий плеск воды, почти касающейся моих ботинок…

Мы шли по набережной, мимо Университета, сфинксов, потом свернули мимо смотрящего на Неву огромного, мрачноватого желтого кирпича храма на улицу укрытую раскидистыми кронами деревьев.

У одной из темных подворотен Надежда остановилась:

- Надо вам такси вызвать.

- Вызвать? Всегда считал, что такси заказывают, а вызывают духов. Это ваш дом?

- Да, - она достала из сумочки телефон, начала набирать номер, - действительно надо, а то скоро мосты разведут.

- Что?

- Секунду, - ей видимо ответили. – Да, сейчас, адрес… Скоро подъедет. Разведут мосты – это значит, поднимут их пролеты, - она вертикально подняла свои ладони друг против друга, - и вам до утра будет никуда не выбраться с Васьки. Кстати, советую, когда вас перевезут на тот берег, выйти и остаться на набережной. Посмотрите разводку мостов, это одна из наших достопримечательностей. Как вам Питер?

- Я покорен, я, как это правильно, потерял рассудок от всего этого вида.

- Вот и ваша машина.

- Вы завтра утром появитесь, чтобы продолжить программу?

- Нет. Пока вы были в номере, мне сообщили, что мой товарищ выздоровел. Завтра придет он, а я займусь своей работой.

Я растерялся, я не был к этому готов, я замер, не зная, что делать? Она уже казалась мне неотделимой частью этой немного нереальной ночи, города.

- Поезжайте, опоздаете.

- Я… Это не будет с моей стороны наглостью, просить номер вашего телефона и возможности встретиться еще раз завтра?

- Я работаю.

- Вечер?

Была краткая пауза.

- Хорошо, - она достала из сумочки записную книжку, написала номер, вырвал листок, протянула мне. – Давайте, торопитесь.

Забирая листок, я взял ее за руку, наклонился и поцеловал.

- Спасибо. Завтра я позвоню.

- Спокойной ночи, - она развернулась и скрылась в подворотне, а я, еще секунду помедлив, наконец, сел в машину:

- Невский.

- Дом какой?

- Никакой, Невский, где набережная.

Утром я проснулся, на удивление, легко.

За завтраком встретился с Маркусом, который выглядел озабоченным, хмурым.

- Как дела?

- С трудом, - ответил он. – Все оказалось сложнее, чем я предполагал. Вадим, мне придется еще задержаться. Так что завтра полетишь без меня. А у тебя как? Нравится здесь?

- Очень. Вчера получил массу удовольствия от прогулки по городу.

- Ты еще и гулял?

- Конечно. Мы же потеряли вчера почти целый день из трех неполных, которые планировались. Пришлось наверстывать.

- Куда сегодня?

- Первым делом в Эрмитаж, потом…, еще не знаю.

После завтрака я дозвонился до «Холлидей Тур», объяснил, что не нуждаюсь в какой-либо программе, предпочитаю провести время без их сопровождения, выслушал множество сожалений, извинений и вопросов, что меня не устроило?

Улица встретила яркой, солнечной погодой, медленно ползущим по Невскому потоком машин, торопливым плотным потоком людей на тротуаре, к плотности и темпу которого пришлось долго приноравливаться.

Дневной город потерял вчерашний налет нереальности, фантазийности, лиричной мелодичности, обретя четкий, размеренный деловой ритм.

Свет дня позволял замечать некоторые недочеты и шероховатости облика зданий, оград, тротуаров, набережных.

Теперь я уж хорошо знал, куда мне двигаться.

Отстояв длинную очередь, попал в Эрмитаж, покоривший меня и содержанием, и размерами, размахом.

Гулял по набережной Невы, дошел до Исаакиевского собора, оттуда, поплутав по улицам и улочкам, вышел на Фонтанку, двинулся в сторону Невского. По дороге пообедал в каком-то ресторанчике, где был неприятно удивлен неоправданно высокими ценами и практически полным отсутствием вкуса у домашнего вина, которое подавали в графине.

Опять вышел на набережную, не спеша побрел, с любопытством осматривая дома.

Было ощущение, которое никак не мог для себя сформулировать. Город, несомненно, был красив, необычен, индивидуален, но сегодня днем он потерял вчерашний flor. По всей видимости, накануне сыграли свою роль – неожиданность, расслабляющая усталость после томительного ожидания и перелета, непривычность светлой ночи, никогда ранее не виданной, что-то еще неуловимое, невыразимое словами, существующее только на уровне подсознания или чувств.

Сегодня я отчетливо видел, что город основательно стоит на земле, хотя вчера был уверен, что он парит над ней.

Сегодня, глядя на дом на другом берегу, не сомневался, что он опирается на надежный фундамент, а вчера бы поверил, что его поддерживает чуть колеблющееся на глади реки его же отражение.

Близился вечер.

Я вынул из бумажника листок с неровно написанными цифрами, набрал номер, услышал голос Надежды:

- Алло?

- Здравствуйте, Надежда. Это Вадим. Мы договаривались накануне по поводу моего звонка и встречи.

- Здравствуйте, сейчас секунду, - из трубки доносились еще чьи-то голоса, потом шаги, наступила тишина, и Надежда опять заговорила. – Давайте встретимся на канале Грибоедова, напротив Дома Книги. Помните большой дом со стеклянным земным шаром на крыше? Я вам еще рассказывала историю дома Зингер. Помните?

- Да.

- Но напротив не через Невский, а через канал. Вам понятно? Там на набережной рядом с мостом, у перил.

- Я найду.

- Тогда, через час.

- Хорошо. До свидания.

Я пришел к месту встречи раньше назначенного времени и без сомнения зашел в торговые залы Дома Книги. Это был действительно дом, причем – огромный, дом книг. Я бродил между стеллажей на всех этажах, беря в руки и листая знакомые произведения или читая анонсы незнакомых. Как же хотелось все это купить и прочитать. Это желание всегда возникало и не отпускало, когда я попадал в книжные магазины. Как я понимаю женщин, попадающих в модный бутик!

Я чуть не пропустил время свидания.

Почти бегом бросился к выходу на набережную. Меня тешила смутная надежда, что сейчас мы встретимся, и вернется вчерашнее состояние, я и город воспарим, оторвемся от реальности.

Надежда стояла, прислонившись к ограде набережной. Когда я возник перед ней, она подняла голову и улыбнулась, ее глаза встретились с моими, я заглянул в их глубину и потупил взгляд. Не надо было этого делать – не надо так глубоко заглядывать в глаза женщины.

- Здравствуйте. Как вы провели день? Что увидели?

- Здравствуйте. Был в Эрмитаже, гулял по Санкт-П…, по Питеру. Надежда, у меня возникла одна просьба или предложение.

- Да?

- В дневниках прадеда прочел, что они жили на Петроградской стороне. Улица называлась Малая Посадская. Мы можем туда пройти? Я смотрел в Гугл – это недалеко.

- Конечно, пойдемте. Нам ближе всего сюда, по набережной.

И мы пошли рядом, как вчера, когда я не видел ее глаз, и вернулось очень трогательное и приятное ощущения, что она рядом, все, как вчера. Но легкость так и не возвращалась.

Вскоре я узнал историю Спаса на Крови, который рождался почти в течение четверти века, потом мы шли по Марсовому полю, пересекая его по диагонали, тогда я узнал, что такое Инженерный замок, а что, вон там за дорогой, Летний Сад.

Миновав памятник великому русскому полководцу Суворову, мы начали взбираться на Троицкий мост, с каждым шагом приближаясь к Петропавловской крепости, но перейдя через Неву, свернули от сверкающего в лучах вечернего, но еще высокого солнца шпиля направо, войдя в небольшой сквер.

- Это Дом политкаторжан, - указала моя экскурсовод на высокое длинное здание, смотрящее окнами на Петрпавловку.

- Там живут жертвы коммунистического режима?

- Нет, - рассмеялась она. – Совсем наоборот. Это как раз строилось для коммунистов, которые пострадали еще при царской власти.

- Да, со способностью России так часто менять свой облик и пристрастия можно легко запутаться.

- Тут все переплетается. Там, - она указала рукой налево, - видите красивое здание?

- Да.

- Это особняк Кшесинской. Ее звали Матильдой, она была любовницей нашего последнего императора. Она была балериной, танцевала в Мариинке. В Мариинском театре. Нам направо, по этой улице.

Еще несколько поворотов и мы вышли на Малую Посадскую, нашли дом, номер которого я узнал из дневников предка. Обычный для Питера жилой дом, напротив какое-то учреждение, отгороженной высокой оградой.

Я стоял и смотрел на окна дома. Прислушивался к себе. Ничего. Никаких ощущений и трепетаний. Дом, как дом, хотя, я думаю, стоило около него постоять, в этих стенах кем-то неведомым очень давно была запланирована и моя жизнь.

- Надежда, вы не устали?

- Нет.

- Я бы хотел зайти в Петропавловскую крепость. Это есть символ Питера? – как мне неожиданно понравилось произносить это слово, какое-то домашнее, совсем не официальное, дружеское.

- Да, символ. Конечно, пойдемте. Чуть другим путем, тогда пройдем мимо Мечети, ее построили перед самой революцией.

- Хочется, как можно больше, увидеть.

- Для этого и месяца не хватит. Вы посмотрели только малую толику. Есть еще Петродворец, Пушкин, Павловск, Гатчина, много-много чего. Да и в городе. Я уж не говорю о театрах и музеях.

Мечеть вызывала уважение своим внешним убранством.

Дворы Петропавловки очень понравились.

Порадовала возможность выбраться на крепостные стены, смотреть сверху на Неву, на дома, на дворец, на Адмиралтейство, на Стрелку Васильевского острова (при взгляде на которую у меня замирало сердце от воспоминания о тех неимоверных ощущениях, что я вчера испытал, стоя на ней ночью).

Оказалось, что в пределах крепости можно посетить совсем разные музеи, начиная от музея средневековых пыток и заканчивая музеем космонавтики.

Прогулка оказалась намного длиннее вчерашней.

- Вы, наверное, проголодались? – поинтересовался я. – Позвольте, пригласить вас на ужин.

- Не откажусь, - улыбнулась Надежда. – Вам, скорее всего, следует попробовать русскую кухню.

- Надежда, мои прародители. Отец и мама моего отца…

- Бабушка и дедушка.

- Ах, да, спасибо. Мои бабушка и дедушка жили во Франции. Это было недалеко, четыре часа на машине. Мы очень регулярно…

- Часто.

- Да, спасибо. Мы часто ездили к ним. Бабушка специально приготавливала к нашему приезду борщ или щи, блины, пироги…

- Борщ и щи – варят, а пироги и блины – пекут.

- Да, да, она пекла очень вкусные пироги. Мой любимый был с капустой. Я это говорю, чтобы вы понимали, что я знаю русскую кухню с детства. Пока мы лазали по стенам, я увидел внизу ресторан со странным названием – Корюшка. Что это?

- Это тоже наша достопримечательность. Я не про ресторан, я про корюшку. Эта такая небольшая рыбка, которую ловят только весной, и она пахнет свежим огурцом. Существует множество блюд из нее. В последние годы в Питере даже проводят Фестиваль корюшки.

- Мы можем ее попробовать?

- Сейчас уже вряд ли.

- Но там, наверное, подают и другую еду?

- Конечно.

- Пойдемте.

- Да.

- Но у меня есть одна просьба. Можно вас просить, выбрать вино. Я тут не понимаю. Обычно в ресторане то вино, которое называется домашним очень хорошее. Домашним у нас называют то, которое ресторан считает своим индивидуальным. Обычно у них есть исключительный договор с поставщиком. Но сегодня я за обедом заказал, мне не понравилось. Наверное, я что-то не так сказал.

- Вадим! – Надежда рассмеялась. – Вы не поверите, я последний раз была в ресторане - уже даже не помню когда. Тем более я в винах ничего не понимаю. Вернее, некоторые мне нравятся, но я не знаю, как выбрать. Знаете, все очень просто. У вас какой родной, я имею в виду дома, язык.

- Французкий. Но у нас в стране еще есть итальянский, немецкий и… Хочу вас проверить. Вы занимаетесь туризмом. Какой еще в Маленькой стране официальный язык?

- Не знаю. Честно, я совершенно без понятия! – смеялась Надежда. – Вы меня хотите запутать.

- Нет. У нас еще есть ladino dolomitico.

- Обалдеть! Но название красивое.

- На нем говорят всего несколько тысяч человек.

- Развеселили. Но вернемся к вину. Вы в ресторане говорите не по-русски, говорите на своем, хотя бы, французком. Вам принесут лучшее вино.

- Хорошо. Я вас понял. Они решат, что я француз, а значит, разбираюсь в винах.

- Примерно так. Это трудно объяснить.

- А вы меня поймете?

- Нет. Я совсем немного умею говорить по-английски.

- Хорошо. Я буду говорить по-английски. Или тогда нам принесут пиво и виски?

Она смеялась и, как-то естественно, взяла меня под руку – ощущение тепла ее руки на своем теле было приятно.

В ресторане было пустынно, но вино подали хорошее, еда тоже не разочаровала.

- А почему вы предпочли изучать английский? – спросил я.

- Такой в школе достался. Я специально никогда не учила.

Мы опять оказались лицом к лицу, и мне приходилось заглядывать в ее глаза, хотя и старался этого избегать.

- Как же вы выбрали для себя туристический бизнес, а языки не выучили?

- Я его не выбирала. Я вообще по образованию – математик.

- Как же так?

- Если честно, то я много работ сменила. Так жизнь повернулась. Когда-то училась на математическом факультете. Пришло время окончания и распределения…

- Что?

- Так назывался выбор места работы. Это было в советские времена. Тогда каждый студент, в зависимости от своих успехов, мог выбрать себе место работы из тех, которые предлагались. Лучшие имели больший выбор, а слабых уже не спрашивали. Каждый должен был работать. Так вот, перед распределением к нам на курс приехал молоденький офицер. Он агитировал… предлагал пойти в научный отдел одного военного училища в Ленинграде… Питере. Он был такой стройный, подтянутый, в форме, молоденький, еще и с усами, почти, как у вас. Вот мы с подружкой и дрогнули. Пошли работать в военное училище.

- Вы вышли замуж за того офицера?

- Нет, - рассмеялась Надежда, - за другого. Тоже очень симпатичного.

- Вы делали в этом научном отделе научную карьеру в математике?

- Нет, Вадим, я была обычной советской теткой…

- Чьей?

- Я хотела сказать, обычной советской женщиной. Какая там карьера? Основные вопросы: где достать и чем накормить семью, где урвать хотя бы что-то, в чем ты будешь выглядеть женщиной и так далее. Вам этого не понять. Родилась дочь. Потом развод. Потом развал, я про страну. И началась нищета. Пришлось бросать всякие науки, идти продавщицей, потом бухгалтером, а теперь и в туризм. Вот так я пришла туда, где надо знать языки.

Я слушал, понимал слова, но, как я думаю, не мог понять, о чем она говорит, хотя еще там на набережной заглянув в глаза увидел там долгий человеческий путь со всеми его трагедиями, печалями, радостями, разочарованиями, ожиданиями… Нельзя глубоко заглядывать человеку в глаза, иначе рушится легкость.

Из ресторана на Васильевский мы шли пешком, опять наступала ночь, как продолжение дня, но что-то мешало испытать вчерашнюю эйфорию. Я сомневался, а это первый признак того, что не надо совершать то, что хочется, в этом не должно быть ни капли сомнения, иначе...

У ее подворотни возникла пауза, и отчетливо понял, что она сейчас заговорит и знал, что она скажет, я не мог позволить этому случиться.

- Может…, - начала она.

Но в тот же момент заговорил и я:

- Спасибо вам огромное. Вы сделали мой приезд таким интересным и познавательным. Очень вам благодарен. Было прекрасно, - я суетливо вытащил бумажник, где рядом с вырванным из записной книжки листком лежали мои визитки. – Вот, это мои телефоны. Если вы когда-то приедете в Маленькую страну, то позвоните. Я вам покажу свою страну. Там тоже есть много, что посмотреть.

Она протянула руку, взяла визитку, я старался, чтобы наши пальцы не соприкоснулись.

Ее щека еле заметно дрогнула, она с трудом улыбнулась:

- Спасибо. Удачной дороги, - развернулась и скрылась в темном проходе.

Я стоял еще какое-то время с протянутой рукой, потом развернулся и пошел к набережной. Никогда не получится «курортный роман» на одну ночь, если ты глубоко заглянул в глаза женщины, и эти глаза тебя тронули и многое сказали.

Следующий день был пасмурным.

Я через портье заказал себе такси в аэропорт на час дня и вышел на Невский.

Я еще успел посетить Инженерный замок, погулять по музею под открытым небом – Летнему Саду.

Когда в аэропорту шел на посадку увидел в огромные окна сгущающиеся тучи и мелькающие молнии. Гроза меня не хотела сюда пускать, а теперь пришла проводить, как будто утверждая: «Я же тебе говорила…».

Я подумал, что мне повезло, что Маркус остался в Питере, общаться ни с кем не хотелось.

Выехав со стоянки аэропорта в своем Городе, углубившись в его знакомые с детства улицы, с удивлением испытал чувство, что будто не был здесь долгие (или длинные) годы, все вокруг казалось не таким знакомым, как три дня назад, все виделось в каком-то ином свете. Переезжая мост Бютэн, даже зажмурился, так отчетливо за ним в вечерних сумерках сверкнула золотым шпилем Петропавловка.

Квартира встретила тишиной.

Распаковал сумку, включил Шопена, прошел на кухню, все время осматриваясь, что-то мешало, что-то беспокоило, и только, сделав первый глоток виски, отчетливо осознал, что в моей квартире и моей… Нет, нет, просто в моей квартире стало пусто.

30 мая – 1 июня 2017 года.

Глава 4 Мать Мария

1.

Через несколько дней после окончания отпуска, последние дни которого я провел в Санкт-Петербурге, судьба снова столкнула меня с выходцами из России. Видимо, контакты с земляками моих предков начали превращаться в традицию.

В среду утром, когда я сидел в своем кабинете и читал отчеты инспекторов, позвонил Генрих Бенар из кантонского управления:

- Привет, Вадим.

- Привет.

- Как отдохнул?

- Спасибо, хорошо.

- Где ты обедаешь?

- Еще не решил.

- Подъезжай в ресторан des Antiquaires, хочу с тобой переговорить. Есть одна просьба.

- Это недалеко от Университета?

- Да, на улице Гран-Рю. Давай, в два.

- До встречи, - ехать было не близко, но с начальством, даже если с ним находишься в давних и дружеских отношениях, спорить не хотелось.

В зале было малолюдно.

За едой говорили о том, о сем и только, когда подали кофе, Генрих перешел к основной теме:

- Ты же говоришь по-русски?

- Да.

- Дело в том, что у меня есть в Москве друг – генерал полиции Александр Смирнов, познакомились давно. Так вот, во время войны погибли почти все члены его семьи, все кроме отца генерала. Насколько я понял, погиб его дед, брат и сестра отца, жена деда. Получается, что из предков генерала, война помиловала только отца, его тоже звали Александр. Так вот, последние годы сестра генерала – Светлана – занимается поисками мест захоронения их предков. Точные координаты, насколько я знаю, не все известны. Они погибли в разных странах Европы.

- Война-то уж когда закончилась… уже больше семидесяти лет назад. Поздно они спохватились.

- Ты же понимаешь, сначала у них был «железный занавес». Кроме того, это дело не дешевое, поиски обходятся в круглую сумму. Я так понял, генерала, что сестра его или разбогатела, или вышла замуж за богатого лет двадцать назад. Вот тогда и начала свои поиски. А может это желание просто с возрастом приходит. Короче говоря, она нашла почти всех, а вот следы сестры их отца – Марии – привели ее на север нашей страны. Насколько понял, там нашлись потомки семьи, в которой она жила. Во время войны немцы перевозили в Германию молодежь из оккупированных стран, использовали в качестве бесплатной рабочей силы. Так и Мария попала в Германию. Потом как-то к нам перебралась. Вот тебе координаты, - Генрих вынул из внутреннего кармана пиджака вдвое сложенный стандартный лист, - это адрес, имя и телефон человека, который знал Марию. Это на севере, на самой границе с Германией.

- Да, вижу, - я уже прочел напечатанный на листе текст.

- К нему послезавтра приедет Светлана из Москвы, чтобы все узнать о судьбе Марии. У меня к тебе большая просьба, не мог бы ты туда завтра поехать, познакомиться с этим, - Генрих кивнул на лист бумаги в моих руках, - Ханком и поприсутствовать при его встрече с русскими. Генерал Смирнов просил меня не оставлять его сестру здесь одну, поддержать, помочь, если что потребуется. Сможешь? Это абсолютно личная просьба.

- Хорошо, Генрих, я завтра утром выеду. Ты мне сообщи еще, в какой аэропорт и когда прилетает эта дама из России, ее же надо встретить.

- Обязательно. Я пришлю смс.

2.

Утром все же заехал на работу, необходимо было оставить инструкции Герману, как это обычно бывает, задержался, выехал только после обеда и добрался до указанного Генрихом адреса уже в сумерках.

Небольшой аккуратный домик с покатой черепичной крышей стоял на краю небольшого парка, среди листвы которого была видна лютеранская кирха.

Припарковавшись на стоянке около церкви, я подошел к дому, нажал кнопку звонка.

Открыл мне невысокий сухощавый мужчина лет под восемьдесят. Седой пушок на голове, неглубокие, но частые морщины, внимательные глаза, за толстыми стеклами очков в роговой оправе, поверх белой рубашки с расстегнутым воротом накинута вельветовая куртка:

- Да? – он вопросительно смотрел на меня.

- Месье Шефер? – спросил я.

- Да. А вы, видимо, Герр Созонов? Мне звонили, что вы должны сегодня приехать. Проходите. Кофе? Воды?

- Лучше кофе.

- Проходите в гостиную, сейчас приготовлю.

Через несколько минут он появился в комнате, неся подносом с чашками и кофейником.

- Месье Шефер…

- Давайте оставим этот официальный тон. Меня зовут Ханк.

- Очень приятно. Я – Вадим. Если быть честным, мне не очень понятна моя миссия. Я бы ее определил, как представитель страны, сопровождающий гостью из России, - улыбнулся я.

- Да, мне звонил, извините, забыл фамилию, некий чин из вашего кантона. Он знаком с родственницей Марии, которая должны завтра прилететь. Он так и сказал, что ваша задача сопровождать эту родственницу.

- А вы уверены, что эта женщина является родственницей именно той Марии, судьба которой известна вам?

- Да. Мы говорили по телефону. Все совпадает: фамилия, родной город Марии – Смоленск, возраст, имя отца Марии. Я думаю, что тут никакой ошибки не будет.

- Мне сказали, что Мария во время войны была интернирована в Германию. Как же она сюда попала?

Ханк тяжело вздохнул:

- Это длинная история. Вы что-то знаете о Марии?

- Нет.

- Вы торопитесь?

- Нет.

- Тогда попробую рассказать вам эту историю. Это будет и для меня некоторым развлечением. Дети и внуки живут отдельно, стараюсь их лишний раз не беспокоить, поэтому вы, как собеседник, в некотором роде, подарок для меня, - он улыбнулся, поставил чашку на столик, сел поглубже в кресло, - Хотя я и не обделен общением. Я пастор в нашей кирхе. Но это совсем другое. У меня есть и еще одна цель, чтобы рассказать вам эту историю. Мне надо будет, чтобы вы мне дали совет, рассеяли мои сомнения по поводу завтрашней встречи. Но это все потом. Пока об истории. Мой отец тоже был пастором, еще там в Германии.

- Вы из Германии?

- Родился там, но сюда попал, когда мне еще и двух не исполнилось. Поэтому своей родиной все же считаю Маленькую страну. Моя семья из небольшой деревеньки под городом Зенден. Знаете такой?

- Нет, к сожалению.

- Не странно, он совсем небольшой.

- Вы хотели рассказать про Марию, - напомнил я, опасаясь, что пожилой человек может увлечься, и тогда его рассказ имеет все шансы стать бесконечным.

- Я именно этим и занимаюсь, - рассмеялся он. – Не пугайтесь, я пока еще склерозом не страдаю. Так вот, эта наша деревенька была при огромном поместье семьи Краузе. В то время, которое вас интересует, то есть во время войны, главой семьи был Уолтер. Он был офицером, как и многие его предки. Его отец был герой первой войны, очень известный человек. Ранения и переживания из-за позорного мира сломили его здоровье. Умер он в середине тридцатых, но сына успел воспитать в своем духе. Уолтер был ярый сторонник германского реванша. Никакой иной, кроме как военной, он свою карьеру не видел. А женат Уолтер был на моей сестре. Вадим, не смотрите с таким удивлением. Моя сестра – Ангелика - была старше меня ровно на двадцать лет. Меня Бог послал родителям в очень солидном возрасте, отец говорил, что очень боялся за маму. Как выяснилось не зря. Она умерла, когда мне исполнился годик, подорвал я ее здоровье. У Уолтера и Ангелики в сороковом году родился сын Вилли, а я – его дядя – появился на свет через год. Так вот жизнь нас расставила. И вот мы подходим к появлению Марии. Ее привезли в поместье Краузе в самом конце сорок второго вместе с еще несколькими женщинами из оккупированных стран. Они достались Уолтеру по какой-то разнарядке. В их обязанности входил уход за садом и домом. Мария была самой молодой, ей тогда было лет пятнадцать. Она единственная знала немецкий язык, в школе учила. Позднее она много раз рассказывала потомкам, вразумляя их на ученические подвиги, что училась очень хорошо по всем предметам, включая и немецкий язык. Ангелика почти сразу выделила Марию из остальных и начала понемногу привлекать для присмотра за Вилли. Уже к концу сорок третьего это стало единственной обязанностью Марии. Может еще кофе?

- Нет, спасибо. Ханк, извините, но заинтересовало, откуда вы такие подробности знаете о семье Краузе? Это вам отец рассказывал?

- Кое-что, конечно, отец, что-то Мария, но основной источник – это дневники Уолтера и его отца. Я вам чуть позже расскажу, как они ко мне попали. Это потрясающее чтение. Это совсем не то, что мы подразумеваем, произнося слово «дневник». Это не перечисление событий, привязанное к определенным датам. Это очень интересные размышления о жизни вообще, о жизни своей, о том месте, которое ты в этой жизни занимаешь, о том, как ты на нее влияешь, какой след после себя оставишь. Если дневники отца Уолтера более политизированы, во многом посвящены его взглядам на судьбу Германии, на пути, которые перед ней лежат, то у сына все более личное. Меня поражали некоторые страницы. На них Уолтер высказывал две противоположенные точки зрения, а потом последовательно приводил доводы в защиту и опровержение одной и второй. Он спорил с собой. Он формировал свой взгляд и отношение. Мне кажется, что он относился к тому типу людей, которые предпочитают четкие формулировки, четкие понятия, совершенно определенные и однозначные взгляды на любой вопрос. Ему было проще быть полностью откровенным с листом бумаги, высказывая все, как есть, чтобы наконец окончательно понять для себя, а как же оно есть и как он к этому относится.

Меня поразила горячность, с которой вдруг Ханк заговорил, но вот немного успокоился и продолжил свое повествование, прерванное моим не вовремя заданным вопросом. Видимо рассказу о дневниках предназначалось другое место в монологе.

- В конце сорок третьего случилось событие, которое полностью изменило судьбу моей семьи. Тогда уже начинались громкие процессы над антигитлеровским сопротивлением на территории Германии. Война уже стала не такой молниеносной и победной. Жертв стало слишком много, уровень жизни покачнулся. И вот в кирху к отцу постучался сосед, - мне так и казалось, что сейчас последует описание дождливой ветреной темной ночи, но этого не было. – Он просил на сутки спрятать его сына и двух его друзей, которые бежали от преследования из самого Берлина. У отца не было сомнений, он принял их. Но они не ушли ни через сутки, ни через неделю, ни даже через месяц. Они организовали в кирхе свою подпольную точку. К ним кто-то приходил, что-то приносил, были какие-то встречи. По деревне поползли слухи, о которых Ангелика услышала краем уха в кофейне. Она сразу поняла, чем это грозит и бросилась к Уолтеру. Она все честно ему рассказала. В его дневнике этому посвящено несколько страниц. Он рассуждает и выбирает, как ему поступить. Он находит выход. Он оправдывает себя тем, что отец жены с одной стороны не имел отношения, не участвовал в деятельности тех, кого прятал, с другой, прежде всего, он член семьи. Я вас не утомил?

- Нет, нет, что вы! Я давно не слушал такого интересного рассказа.

- Уолтер в то время служил в каком-то отделе, который отвечал за транзит через Маленькую страну. Вы, конечно, помните… знаете, что наша страна официально находилась в состоянии военного нейтралитета. Но этот нейтралитет имел некий уклон, несбалансированность. По договору сорокового года, мы пропускали через свою территорию военные грузы из Германии в Италию и назад. Мы содержали на своей территории лагеря военнопленных, как с Восточного фронта, так и из стран Западной Европы. Наши деньги вкладывались в военную промышленность Германии и приносили неплохие дивиденды. В наших банках хранились и множились нацистские деньги. Наши медицинские миссии работали в немецких госпиталях на Восточном фронте, на территории России. Можно долго этот список продолжать. Не зря так долго в Европе косо смотрели на Маленькую страну. Сколько десятилетий нам потребовалось, чтобы издать «Hinschauen Und Nachfragen» («Оглянуться назад и задать вопросы»).

- Да, переосмысление началось только в самом конце двадцатого столетия.

- Но не об этом. Простите, отвлекся. Так вот Уолтер заведовал транзитом через Маленькую страну. Он тайно и почти насильно посадил в вагон моего отца, со мной на руках. Здесь, при первой же остановке у самой границы, так же тайно высадил. Мы так близко к Германии, что в сорок четвертом наш город бомбили американцы, ссылаясь на то, что это ошибка. Мы предпочитаем в это верить. Увозя меня и моего отца, Уолтер в тот же день доложил о прятавшихся в кирхе членах сопротивления. Они все были арестованы. Он очень сильно рисковал, но он не смог предать ни семью, ни свое государство, которому присягнул. Он нашел свой компромисс. Благодаря чему мой отец и, скорее всего, я остались живы. Мы не попали в лагерь беженцев, отец имел связи в местной церкви. Мы же с вами сейчас на земле, где века назад зародилось и развилось лютеранство. Уже через год отец сменил умершего пастора в кирхе, - Ханк махнул рукой в сторону окна, за которым шелестел листвой парк. – Может, вы голодны?

- Нет, спасибо, я пообедал на въезде в ваш город.

- Тогда кофе, и у меня есть замечательное шоколадное печенье. Минуточку, - он поерзал, пододвинувшись к краю кресла, оперся о подлокотники, встал и засеменил на кухню.

Печенье действительно было потрясающее.

- Так вот, теперь вернемся к Марии. Но я думаю, вы и сами уже догадались?

- Не буду с этим спорить, но с удовольствием послушаю.

- Да, в какой-то момент Уолтер заметил девушку, которая уже постоянно присматривала за его сыном. В дневнике достаточно откровенно написано, что она вызывала в нем острое желание. Она была совершенно не похожа на женщин вокруг. Я думаю, это потому, что она была русская, с другой совсем красотой. Скажу вам, что, когда мне впервые читали сказку про Дюймовочку, я представлял себе Марию. Она была так тонка, миниатюрна… Уолтер, не скрываясь перед бумагой, писал о своих противоборствующих мыслях и чувствах. Он знал, что это рабыня, и он может сделать с ней все, что пожелает. С другой стороны, она вызвала в нем какие-то очень тонкие чувства, что удерживало его. С этих строк тон дневника совершенно изменился, за каждым словом начала сквозить нежность и совершенно не свойственное взрослому мужчине томление. Он совершенно четко отдавал себе отчет, имея уже богатый жизненный опыт, ему тогда было за тридцать, что с ним происходит. Он прямо писал, что влюбился так, как еще ни разу не посчастливилось до этого. Дальше весь дневник, до последних страниц посвящен Марии и его отношениям с ней, хотя она впрямую там не часто упоминается. Он начал лукавить даже перед листом бумаги. Он описывал, как стремился больше времени уделять сыну, как любил рассказывать ему сказки. Но мы же понимаем, что рядом с Вилли всегда была Мария. А посмотрев набор сказок, которые Уолтер рассказывал, можно понять, что они предназначались в большей степени не детским ушам. Он написал, что однажды зашел в детскую в форме и поразился ужасу, который отразился на лице Марии. После этого, по его словам, он дома форму не носил. Судя по записям, хотя там впрямую это не сказано, в конце сорок четвертого он ее все же соблазнил. Потом дневник теряет регулярность, начинаются трудные времена. В январе сорок пятого он отправляется в командировку в Берлин, берет с собой Ангелику и Вилли. Там они попадают под бомбардировку, Ангелина погибает. А уже в апреле он садится в машину и привозит сюда, к моему отцу, своего сына, Марию и свой архив. Архив – это несколько альбомов с фотографиями, дневники отца и его собственные. Он сумел оформить документы на Марию и Вилли. Он привез и спас все, что было ему по-настоящему дорого, все, что он не хотел отдавать победителям. Мой отец, просмотрев записи и поняв, что это такое, спрятал дневники, я их совсем случайно нашел уже в шестидесятые. Через день Уолтер вернулся в Германию. Его больше никто из нас никогда не видел. О его судьбе ничего не известно. Отец рассказывал, что, когда закончилась война, Мария при каждом шорохе и звуке на улице вскакивала и бросалась к окну. Она ждала. Потом немного успокоилась. Все это возобновилось через несколько лет, когда писали, что в Германию начали возвращаться военнопленные. Потом это больше не повторялось. Уолтер был первым и единственным мужчиной в ее жизни.

Ханк замолчал, печально глядя перед собой, потом встрепенулся и продолжил:

- Начиналась мирная жизнь. Мария, как само собой разумевшееся, взвалила на себя заботы обо мне и Вилли, она помогала в кирхе, что позволяло не нанимать, экономить. Она начала шить детскую одежду, пока была карточная система, выменивала ее на продукты, подряжалась что-то шить на заказ, подгонять одежду. В октябре сорок пятого она родила сына. Назвала его Алексеем в честь своего отца. Когда Алекс стал подрастать ни у кого не вызывало сомнений, что это сын Уолтера. Он был, как и Вилли – высок, крепок, красив, чувствовалась порода Краузе. Так на руках у нее остались три ребенка. По нашим нынешним меркам, она сама еще была ребенком. Хотя в суровые времена дети раньше взрослеют, но не до такой же степени. В сорок восьмом отменили карточки, она начала продавать одежду, по ночам шила, убирала в административных зданиях города, днем дом и мы. Между нами она никогда не допускала разницы. Мы все трое были ее детьми с равными правами на ласку и внимание мамы.

- Вы ее называли мамой?

- Нет. Она и Алекса приучила называть себя по имени, чтобы между нами не было никакой разницы. Все же мы с Вилли знали, что она не мама. Так потом эта традиция и утвердилась в семье, наши дети и их дети никогда ее не называли иначе, чем Мария. Мы просто все потомки Марии. Мой отец болел, он был не в силах ей помогать, скорее сам стал еще одним ребенком, за которым она ухаживала. В начале пятидесятых она познакомилась с одной женщиной – хозяйкой ресторана, который существовал еще с довоенных времен, но постепенно начал разоряться. Вокруг начался подъем, развитие, стали расти новые заведения с новыми стандартами и порядками. Тогда Мария предложила этой хозяйке рискнуть и открыть первый русский ресторан. Мария часто рассказывала, что там, на родине, у нее была большая семья, и она была вынуждена с малолетства помогать матери и готовить, и обшивать, и обстирывать братьев. Та хозяйка рискнула, отдав Марии половину доли. Уже через год они имели большой успех. Мария сумела дать нам хорошее образование. Она была очень организована, она все успевала. И работа, и дом, и мы. Она лучше нас помнила, когда у кого какое занятие, экзамен, событие. Она всегда напоминала, проверяла все ли сделано. Это не было строгим надзором, это было неусыпной заботой. В нашей семье никогда не повышался голос, у нас все строилось не на указании или приказе, а на совете и обсуждении. Поэтому, наверное, и в наших семьях потом все строилось на доверии и понимании. Когда мы начали обзаводиться семьями, она нас по очереди передоверяла нашим женам, считая, что ее функция закончена, она теперь не обязана все за нас помнить. Тем не менее, она всегда оставалась в курсе всех наших дел, но уже не позволяла себе даже советовать, хотя всегда готова была выслушать. По ее мнению, семейный человек обязан соизмеряться, прежде всего, со своей женой или мужем. Так потом продолжилось и с нашими детьми – ее внуками. Она каждого окутывала заботой, доводила до свадьбы и отпускала. Как ей только хватало на всех времени.

- Много было внуков?

- Почему было? Они и есть. У меня два сына, у Алекса – две дочери и сын, у Вилли – три сына. Так что Мария в те годы присматривала за восемью. Потом начались правнуки. Правнуков у нее…, - он задумался – Девятнадцать.

- Она дожила до правнуков.

- Так она и сейчас жива. У нее уже четыре праправнучки.

- Как?

- А почему вы сомневаетесь. Кто вам сказал?

- Никто. Я, видимо, не правильно понял своего товарища, который меня сюда направил. Он говорил о захоронениях…

- Она жива, ей в этом году исполнилось девяносто, она же двадцать седьмого года. Хотя она уже не с нами.

- Я вас не понимаю.

- Последние годы ей говорили, что пора отдохнуть, но она не сдавалась. Она твердила, что у нее есть свой предел. А когда женила самого младшего правнука, то заявила нам, мне и Алексу, Вилли умер в две тысячи пятом, что она выполнила, все, что ей было начертано, теперь ей осталась только встреча с Уолтером. Это было больше двух лет назад. После этого она не промолвила ни слова. Она сейчас живет у Алекса.

- И все время молчит?

- Да. Хотя, судя по ее поведению, прекрасно понимает, что ей говорят, что происходит вокруг. Она просто перестала реагировать на жизнь, она ждет… Видимо, ее физических сил оказалось больше, чем душевных, она их не рассчитывала. Так вот, Вадим, теперь время моего вопроса. Завтра приедут ее родные из России. Надо ли им знать историю Марии?

- Ханк, почему у вас сомнения?

- В Маленькой стране было много лагерей для военнопленных, в том числе, и русских. Кое-кто из них сумел остаться. Они рассказывали, что в России им грозила бы долгая тюрьма только за то, что они попали в плен, что там их считают врагами своего народа. Я бы никогда не хотел, чтобы кто-то посмел просто плохо подумать о Марии. Вы же понимаете: Уолтер, Алекс. Вы бывали в России?

- Недавно, всего пару дней. Но у меня не было времени интересоваться их нынешними политическими взглядами или оценками истории. Но я надеюсь, что там произошли изменения, возможно, они смягчились, стали более терпимы.

- Все же я не решусь все это рассказать. Алекс меня поддерживает. Мы не будем рисковать.

3.

После встречи в аэропорту я привез Светлану – очень приятную женщину лет шестидесяти к дому Ханка, он сел к нам в машину и указал путь к дому брата.

Алекс – высокий, статный старик с густой седой шевелюрой, абсолютно прямой спиной и немного надменным взглядом – встретил нас в дверях. Одет он бы, как с иголочки, будто на прием к королеве.

- Здравствуйте, фрау Светлана. Мне очень приятно встретиться с родным для Марии человеком. Проходите.

В гостиной сидела миниатюрная сгорбившаяся старушка в домашней вязанной кофте и темном платке, накинутом на седые волосы. Ее сморщенное, как печеное яблоко лицо ничего не выразило при нашем появлении.

Глаза были почти прикрыты, они не следили за движением вокруг, казалось, они ничего не видят, обращены куда-то внутрь.

Наш визит был напрасен. Светлане не удалось добиться от Марии какой-нибудь реакции на свое присутствие, слова, старые семейные фотографии…

Эпилог

- Не уезжай! – из глаз Марии полились слезы, рот скривился. – Прошу! Не надо!

- Любовь моя, я мужчина. Я не смогу жить, если переступлю свой долг, присягу, честь. Ты первая от меня отвернешься. Разве ты этого не понимаешь?

- Я люблю тебя! Я не хочу жить без тебя!

Она вцепилась в полы пиджака Уолтера и упала перед ним на колени в пыль дороги:

- Не бросай меня! – рыдания сотрясали ее тело.

- Не рви мне душу! – закричал он, вырвался и быстро пошел к стоявшей у обочины машине.

Распахнул дверцу, поставил ногу на подножку, обернулся и крикнул:

- До встречи!

У нее были фотографии Уолтера, но она их никогда не доставала и не смотрела на них. Там он был или в форме, или с Ангеликой.

Мария трепетно хранила в сердце и памяти ту единственную карточку, тот образ, который никто кроме нее не мог видеть, это было только ее - Уолтер в строгом сером костюме, белой рубашке, черном галстуке и шляпе, стоит вполоборота, поставив ногу на подножку и придерживая открытую дверцу, смотрит ей в глаза.

07 июня 2017 года.

Глава 5 Сны и реальность

Я проснулся за сорок минут до того, как должен был прозвенеть поставленный на восемь утра будильник.

Так происходило по несколько раз в месяц последние лет восемнадцать - двадцать. Мне всегда снился этот сон менее чем за час до того, как надо было вставать. Сон на одну тему, но в разных вариациях. Я уже перестал его опасаться, мне кажется, я стал его ждать, скучать без него, пытаться вызвать эти прекрасные сюжеты, хотя в те первые годы, когда он появился, я опасался его повторов.

Полежал еще несколько минут, размышляя, стоит ли засыпать. Нет, не стоит, эти минуты принесут разбитость, а не ощущение бодрости. Вылез из-под одеяла, принял душ, ушел на кухню, где, включив кофеварку, выглянул в окно – уже было светло, но пасмурно, накрапывал дождик – осень, что еще ждать от этого безрадостного времени года.

Странная природа наших привычек, курить бросил уже более десяти лет назад, даже не вспоминаю, только утром, когда делаю первый глоток кофе, рука сама начинает искать пачку. Нет, это не возникающее острое желание вдохнуть дым, как было в течение первых месяцев после бросания, просто рука тянется к полке над кухонным столом, где раньше хранились сигареты, или лезет в карман. Получается, что я отвык от никотина, а рука так и не смогла забыть привычные движения, связанные с тем или иным действием или событием.

А может это потому, что я нервничал, реально нервничал, прислушался к себе – нет, нервы были спокойны.

Я просто ждал.

Я ждал со вчерашнего вечера, вернее ждал я этого уже много лет, но вчера выяснилось, что ожидание может сегодня закончиться. В это утро должен прозвучать звонок, который, надеюсь, поставит точку в истории, начавшейся более двадцати лет назад….

…Тогда нам повезло, у нас совпала одна неделя отпуска. Мы договорились встретиться в маленьком поселке в Доломитах, на границе Италии и Маленькой страны. Мария должна была туда приехать из Бергамо, где уже заканчивала свою диссертацию, а я – молодой, не по возрасту, а по стажу службы, инспектор уголовной полиции - из родного города.

Это было предчувствие чуда – целая неделя, мы одни, не надо никуда торопиться, эта неделя должна была стать нашим достоянием.

Почему Доломиты? Потому что была зима, которая и в Бергамо, и у меня была ни то – ни се, а в горах – яркий снег под зимним солнцем, свежий горный воздух, который так был полезен Марии при ее хронической астме. Да, нам не было суждено наслаждаться спусками на лыжах, врачи не рекомендовали моей любви нагрузок – только неспешные прогулки по склонам.

Поселок или городок – это несколько отелей, ресторанов, жилых домов, магазинов горнолыжного снаряжения, старинный храм чуть на отшибе, подъемники к стартам трасс, и великолепные дорожки для прогулок.

Мы были, как в раю.

Мы специально сняли комнату в самом маленьком отеле, всего на четыре номера, чтобы не очутиться в шумном обществе.

На пятый день в нашем номере под вечер раздался телефонный звонок.

Я снял трубку.

- Месье Созонов?

- Да.

- Вас беспокоят администратор. Вам междугородний звонок, говорят, что по службе. Соединить?

- Да, - вздохнул я.

Что-то несколько раз пикнуло, и раздался голос Бренна – моего шефа:

- Вадим, это ты?

- Да.

- Ты действительно находишься в …? – он озвучил название поселка, где мы с Марией находились.

- Да.

- У тебя оружие с собой?

- Нет. Только две пары наручников.

- Вы что там ролевыми играми развлекаетесь?

- Нет, шеф. Просто после последней командировки забыл выкинуть их из сумки, с которой везде езжу. Что случилось?

- Там, в отеле «Норд», по информации источника, находится Зигфрид. «Норд» в том же городке, где и ты. Мы выезжаем. Группа захвата уже в пути. Прошу тебя, только очень осторожно, проведай, там ли он. Только не высовывайся. Просто присмотрись. Если будет какая-то информация, звони на мой номер, который в машине, я еду на своей, служебной. Ребята тоже выдвигаются. Только без геройства. Понял?

- Да, шеф. Все понял. Вас через сколько ждать?

- Минимум часов через пять-шесть, но группа захвата гораздо раньше. Они из местных. Блокируют выезды из поселка.

- А источник надежный?

- Да, мой личный.

- Все понял, жду. Если что-то будет меняться, позвоню.

Повесил трубку как раз тогда, когда Мария вышла из душа, который всегда принимала после прогулок хоть и по легкому, но все же морозу.

-Вадим, ты так и не переоделся? Я голодна, мы же собрались на ужин. Я уже даже знаю, что я закажу, - она обвила руками мою шею, склонилась, нет, поцелуй не был дежурным, у нас вообще ни разу еще не было дежурного поцелуя.

- Ты уверена, что твой голод можно удовлетворить едой? – спросил я, переведя дыхание.

- Я не говорила, что только едой, - рассмеялась она, - но и без еды не прожить, как и без того, что ты имел в виду.

- Какое из этих блюд будет первым?

- Конечно то, которое обеспечит силами для следующего, - она опять склонилась, щекоча мое лицо своими локонами, она прекрасно знала, что против такого аргумента я никогда не смогу возразить.

Портя все настроение, всплыл в памяти разговор с шефом.

- Мне звонили с работы.

- Уезжаешь? – голос ее потерял нежное предчувствие, он стал обыденно плоским.

- Нет. Они едут сюда. Мы никуда не уезжаем.

Мария встрепенулась:

- Они хотят провести здесь свой отпуск?

- Нет, не прикидывайся, ты же понимаешь, они по службе.

- Что случилось?

- По их информации в городке находится Зигфрид. За ним идет охота уже несколько лет. Еще до того, как я пришел в полицию. Он грабит банки, разыгрывает из себя американского гангстера. Даже были убийства при ограблениях. Последнее ограбление было уже при мне, казалось, мы его обложили, но он вывернулся. Вот теперь есть информация, что он здесь. Они едут сюда. Просили по возможности за ним понаблюдать.

- Где же он?

- Отель «Норд».

- А, это тот, мимо которого мы сегодня выходили на склон, на самой окраине?

- Да. Мне надо туда. Ты поужинай без меня. Я должен проверить.

- Я с тобой! – Мария захлопала в ладоши. - Я с тобой! Хочу поймать гангстера! Обожаю про них фильмы! Заткну всех теток в Бергамо с их рассказами про мафию. Они только рассказывают, а я сама поймаю настоящего гангстера! – она начала прыгать на кровати, но быстро запыхалась и успокоилась.

- Нет, останься здесь. Сходи в наш ресторанчик. Потом ложись, я думаю, что к полуночи уже вернусь.

- Ты решил меня бросить? - Мария театрально надула губки, сморщила гримасу. – Там в «Норде» полно здоровых и красивых теток. Я тебя одного не пущу.

- Не дури.

- Ты сам не дури. Одинокий молодой парень вызовет подозрение у твоего гангстера, а вместе мы будем, как все. Ну же, согласись! Ну, мне же интересно на него посмотреть.

Мы еще пару минут поспорили, а потом, приодевшись, отправились на ужин в «Норд». Я не стал переубеждать Марию, понимая, что задача только понаблюдать.

Зигфрида я узнал сразу, как только мы с Марией сели на высокие табуреты в лобби баре «Норда», откуда прекрасно просматривался ресторан отеля.

Я много раз видел его фотографии и портреты, составленные по словам свидетелей. Его образ хорошо отпечатался в моей памяти – он был необычен: тонкие усики, прямой четкий пробор, будто по линейке проведенный, прилизанные набриолиненные волосы, как у героев американских боевиков о тридцатых годах, белоснежная рубашка, черный галстук и серый костюм. На вид ему было тогда лет сорок, сорок с небольшим. Он сидел за столом вальяжно, как и следовало человеку, образ которого он играл, похоже, даже перед самим собой.

Мне стало интересно, а как он себя мысленно называет? Капоне? Лански? Сигел? Или еще как-то?

С ним за столом сидели еще двое мужчин. Их внешность мне была неизвестна. Вели себя спокойно, мирно, неспешно беседовали.

Я успокоился – он здесь, ничего не подозревает, скоро все закончится.

Мы с Марией заказали напитки – она минеральную воду, я вино.

Минут через десять Зигфрид аккуратно сложил салфетку, которая до этого была разложена у него на коленях, промокнул уголок губ, что-то сказал своим товарищам, встал, огляделся и направился в дальний угол ресторана, где были кабинки туалета.

Ничто не предвещало каких-то неожиданностей.

Он скрылся в мужском туалете, а минут через пять возник за спиной Марии, весело глядя мне в глаза:

- Легавый, в чем-то проблемы? Ты тут нарисовался еще несколько дней назад. Жил тихо в своем отеле, ел в соседнем ресторане, а сегодня вдруг объявился в «Норде», куда раньше и носа не казал. Что случилось?

- Вы, видимо, путаете…, - начал было я.

- Ну, ну! Я ничего не путаю. Я тебя срисовал еще при последнем моем деле. Ты молодой, хотел покрасоваться. А потом еще телевизионщикам тебя отрядили давать интервью. Хорошая у меня память. Так что случилось? – он чуть-чуть отошел в сторону, чтобы я смог увидеть пистолет, упертый в спину Марии, которая смотрела на меня в полном изумлении. – Будем думать или скажем? Я так понимаю, что твои уже на пути сюда. Меня кто-то сдал? Понимаю, что не ты. Ты явно тут был не по делу, в сегодня тебя напрягли. Я прав?

- Я не понимаю…

- Не разыгрывай идиота. Я достаточно за тобой понаблюдал. Эта птичка не из ваших. Она, похоже, реально твоя зазноба. Хочешь рискнуть?

- Нет.

- Тогда ответь.

- Мы случайно здесь.

- Хорошо. Нет проблем. Если случайно, то все и будет хорошо. А пока мы прогуляемся в твой отель. Он такой уютный, народу мало, так будет приятно составить им компанию. Наверное, заскучали там.

Краем глаза я видел, что два соседа Зигфрида по столу уже рассчитались и двинулись к выходу.

- Вот и компания подоспела, - улыбнулся мне гангстер из-за плеча Марии, в глаза которой я смотрел, пытаясь взглядом успокоить, но в ответ видел жуткую панику. – Вот, не поспешил бы ты, пришел бы через часок, и мы бы уже с тобой и не встретились.

Народу было много, время ужина, на нас никто не обращал внимания, поэтому покинули мы «Норд» без каких-либо недоразумений.

Недоразумений и я бы не позволил. Слава про Зигфрида ходила однозначная – он достает оружие не для того, чтобы напугать, а для того, чтобы стрелять. Я прекрасно знал, поведи кто-нибудь из нас себя не так, как от нас требовалось, и мы бы добились не угроз и призывов, а пули.

Я очень старался внешне сохранять полное спокойствие, чтобы воздействовать этим на Марию, которая была в жутком состоянии - ее трясло, она плохо ориентировалась, одному из компании Зигфрида приходилось держать ее за плечо, чтобы она не сбивалась с пути.

У крыльца нас ждал микроавтобус. Двигатель работал, водитель поджидал нас, куря, прислонившись к капоту.

- Быстрее, - скомандовал Зигфрид, - едем в отель «Гора». Штольц сейчас поднимается сюда. Он проверит, свободна ли дорога, она же одна. Давайте скорее, он будет звонить в «Гору».

Нас запихали на заднее сиденье, по обеим сторонам от нас сели люди Зигфрида.

- Ты как? - шепнул я.

- Плохо. Ингалятор остался в сумочке, там, на стойке.

- Тихо! – услышал я одновременно с ощутимым ударом локтем по ребрам, даже дыхание перехватило.

Я повиновался, понимая, что любые вспышки противостояния пагубно сказываются на Марии. Я хорошо помнил слова ее врача – адреналин в малых дозах при ее заболевании даже может быть полезен, но чуть переборщишь – могут начаться невозвратимые процессы.

Ехали минут десять.

Нас вытащили из автобуса и втолкнули в холл нашей гостиницы.

Изумленному администратору был приставлен ко лбу ствол пистолета, что сразу лишило его желания задавать вопросы, вообще что-либо говорить. Его связали захваченной из машины веревкой, в рот запихали какую-то тряпку, усадили на пол за стойкой так, чтобы было не видно.

Зигфрид быстро листал журнал регистрации:

- Еще заселен номер три. Быстро!

Двое его подручных скрылись в коридоре.

А Зигфрид и водитель автобуса провели нас в наш номер, связали руки, уложили на пол, начали быстрый обыск. Удивились отсутствию оружия. Нашли наручники в моей сумке. Обшарили нас.

В комнату вбежал один из тех, что был в ресторане:

- Все, тех связали, - он кивнул на стену, за которой был соседний номер. - Звонил Штольц. Он нагнал по дороге полицейский автобус, едут сюда. Обогнать не может, там везде запрет, не хочет вызывать подозрений.

- Ясно. – Зигфрид на мгновение задумался. – Есть шанс, что они сразу к «Норду» рванут, а мы сможем съехать с горы у них за спиной. Всех заткнуть. Ты, - он обратился к пришедшему с сообщением – кляпы в соседнем номере, а мы здесь. Надо максимально долго избежать шума. Пусть шерстят «Норд». А если что пойдет не так, то у нас есть заложники, начнем торговлю. Тем более у нас есть их человек.

Говоривший со Штольцем выбежал, а оставшийся напарник Зигфрида сходил в ванную, вернулся со стопкой разнокалиберных полотенец. Выбрал самое маленькое, запихал его в рот Марии, более длинным обвязал ее голову так, чтобы не было возможности выплюнуть кляп.

- Стой! – закричал я. – У нее астма, вы убьете ее!

- Заткни этого, - распорядился Зигфрид.

Та же операция с полотенцами была совершена и со мной. Я крутился, отбивался, пытался вырваться. Наблюдая за этим, Зигфрид отдал команду:

- Этого наручникам к батарее, а девицу прикуй в ванной.

Меня подтащили под подоконник, пытались приковать к трубе отопления, мешало то, что руки связаны, сняли веревки и в ту же секунду защелкнули наручники, объединив меня с трубой в одно целое, оставив одну руку на свободе.

Я рвался, вызывая острую боль в запястье, выворачивался, но все напрасно, я мог только сесть на пол – труба была очень низко, почти над паркетом – и смотреть, как Марию за ноги оттащили в ванную, оттуда раздался щелчок пристегиваемых наручников.

- Все, пошли. Будем наблюдать, что легавые там надумали, - скомандовал Зигфрид, и они с напарником покинули номер.

Начались часы моего ада.

Я не знал, сколько проходит минут, часов, лет, веков, я только рвался, потом замирал и прислушивался к звукам из ванной.

Я был в полном шоке, я не мог контролировать себя, я сам себе не подчинялся, я только мог слушать, я был бессилен что-либо изменить.

Оттуда, из ванной, раздавалось шебаршение, мычание, жуткий кашель, опять шебаршение, опять кашель, опять шебаршение, но очень вялое, затихающее, уже не кашель, а какие-то тихие булькающие звуки, потом последнее мычание и абсолютная тишина.

В этой тишине я находился, мне кажется, вечность, ее нарушил звук распахнувшейся двери, я увидел вбегавшего Бренна и отключился.

Потом были фрагменты.

- Вадим, не ходи туда, - Бренн придерживал меня за локоть, но я и сам бы не пошел, я не хотел заходить в ванную, я хотел выйти на улицу, на мороз, на воздух. Я вырвался и вышел в коридор, холл, в темную ночь с яркими звездами на черном небосводе.

Я обернулся, когда с крыльца к давно стоявшему рядом фургону два человека в синих куртках снесли черный длинный мешок, который раскачивался и провисал в их руках.

Я понял, что можно вернулся в отель.

Я спутал номера, вошел в третий. Там следователь беседовал с двумя нашими соседями, на лице мужчины был синяк.

Вернулся в коридор и, наконец, нашел наш номер, вошел, там работали эксперты. Я, отвернувшись, прошел мимо входа в ванную, зашел в комнату - на трубе отопления рядом со столом все еще были пристегнуты наручники, кто-то посыпал их порошком, чтобы снять отпечатки пальцев. Бренн обнял меня за плечи, и именно в этот момент я увидел на краю стола раскрытый складной нож. Мой нож, Мне его подарили на день рождения, его привез кто-то из коллег из командировки в Америку. Отличный нож, крупный, лезвие закалено, острое как бритва, мощное, я всегда его таскал в поездках с собой, а вчера вечером достал, чтобы нарезать яблоки, так и забыл на краю стола.

Я точно помню, что именно в этот момент пришла в голову мысль, что был шанс. Можно было дотянуться до ножа и отрезать себе кисть, освободиться. Даже, если бы не удалось отрезать кисть, то можно было бы стесать мизинец и большой палец, обрубок выскочил бы из оков, я бы освободился, и успел…

Не могу точно вспомнить, когда, то ли через день, когда шок окончательно закончился, то ли через месяц, то ли через год, очень четко возникло в памяти видение – я сижу пристегнутый к трубе отопления, поднимаю глаза и вижу торчащую над краем стола ручку ножа. Четко понимаю, что до него могу дотянуться, я точно знаю, что должен сделать, но меня парализует мысль – не смогу, потеряю от боли сознание. Я боюсь этого, или я просто боюсь. Продолжаю сидеть, не двигаясь, не протягивая руку вверх к ручке ножа.

Прошло более двадцати лет, а я так и не могу определиться, увидел ли я нож, когда меня за плечи обнимал Бренн, и тогда возникла мысль о потерянном выходе, или все же я увидел нож, сидя на полу, и мысль пришла именно тогда, когда еще не было поздно. Не могу досконально точно вспомнить то, что было со мной, пока в ванной умирала Мария. Все, что связано с этим временем, нельзя сформулировать, осознать, вспомнить.

Я никогда не отвечу, или все же не решусь ответить себе на вопрос, когда же я увидел нож?

Уже в Управлении я узнал, что один из членов банды Зигфрида, выдавая себя за босса, вел долгие телефонные переговоры с полицией, торгуя жизнями заложников, то есть нашими. А в это время Зигфрид с остальными спустился на снегоходах по почти отвесному склону за «Горой», про который никто, как про путь отступления, не мог и подумать. Зигфрид, как стало известно, пересек границу. Единственное, во что все верили, банда не смогла забрать с собой награбленный куш, он остался где-то в стране.

А через три или четыре года пришел сон. Сон про наших с Марией так и не родившихся детей.

Их двое: старший сын – Серж – ему шесть лет, а дочь – Анна – на год его младше. Они сразу же появились во сне в этом возрасте, и вот прошло более двадцати лет, а их возраст не поменялся. Не поменялись их имена и внешность. У Анны, как у Марии, вьющиеся светлые волосы, такими крупными локонами, мы их ей никогда не заплетаем в косы, они всегда спадают на плечи свободно. У Сержа волосы более жесткие и темные, он всегда коротко подстрижен. Себя во снах я не вижу, это естественно, я вижу свои руки, ноги, если наклоняюсь, то и часть тела, но целиком я не присутствую. Мой возраст…. Мне кажется, что в каждом сне я имею тот возраст, в котором мне этот сон снится. Мой образ во снах меняется с годами. А Мария… А Марии во снах никогда нет, есть только ее голос, тот – молодой, который я так хорошо помню. Сама она никогда не появляется во снах. Только голос…

Например: «Эй, компания. Пора обедать, ну-ка все к столу» - звучит из кухни. А мы сидим на ковре в гостиной, строим замок из купленного мной сегодня набора «Лего». Мы с Сержем строим, а Анна лежит рядом на животе, согнув в коленях ноги, качая ступнями в воздухе и давая нам советы. Мы с Сержем подбираем кубики так, чтобы башня была правильной формы, а Анна требует еще и подбора цвета кубиков, чтобы орнамент стены не нарушался. У нее чувство цвета и рисунка очень развито. Мы с Марией считаем, что она станет дизайнером. У Сержа много способностей. Он любит, когда ему читают что-нибудь историческое, но при этом прекрасно играет в шахматы и уже решает некоторые задачи по математике, хотя в школу еще не ходит. С его будущим у нас с Марией разные мнения.

Или другой пример. Я сижу между кроватями детей на низеньком детском стульчике, так, что колени упираются в грудь, и читаю разложенную у ног на полу книгу. Из-за приоткрытой двери детской слышен голос Марии: «Вадим, детям пора спать. Выключай свет. Если тебя так увлекают сказки, можешь взять книгу в гостиную и читать ее там хоть всю ночь».

Сегодня в моем сне мы были на берегу озера, день был жаркий, мы с детьми бесились на мелководье, в Мария звала с берега перекусить.

Вариаций сна было множество, повторы были очень редки. Он всегда снился мне незадолго до того, как прозвенит будильник, раза четыре – пять в месяц.

Природа этих снов мне не понятна. Мы никогда с Марией не обсуждали вопрос детей, вопрос семьи, нам было не до этого, мы находились в самом разгаре периода освоения другу друга. Мы плыли по течению, полностью отдаваясь ему, чувствуя себя в раю.

И вдруг эти сны, Серж, Анна, это что-то не из прошлого, а из нашего нереализованного прошедшего будущего.

После возвращения из альпийского поселка шли годы, я делал карьеру, я рос по служебной лестнице, я обрастал связями, главное, я обрастал своей агентурой, своими информаторами, каждому из которых первой задачей ставилось поиск информации о Зигфриде.

Кое-что удавалось узнавать. Он всплыл во Франции, несколько удачных ограблений, потом след его проявился в Албании, потому пропадал на несколько лет, опять где-нибудь проявлялся.

И вот три дня назад поступил сигнал, что он возвращается в страну, что у него проблемы, что ему надо забрать то, что здесь припрятано более двадцати лет назад. Приезжает один, всего на несколько дней.

Я сразу же, сославшись на недомогание, взял на службе выходные, остался дома, чтобы успеть подготовиться. Решающий звонок….

Я даже вздрогнул, так резко запел мой мобильник, лежавший на столе рядом с чашкой кофе, выдернув меня из воспоминаний.

- Да, - с нетерпением ответил я.

- Все, как и планировалось, адрес подтверждаю, дубликат ключей положил, где договаривались. Он приехал сегодня ночью. Я свои условия выполнил, комиссар.

- Хорошо. Вылетай из страны по паспорту, который тебе сделали в прошлом месяце, он не подан в розыск.

- Окей. Надеюсь, больше не увидимся.

В трубке зазвучали гудки отбоя.

Я оделся, установил на своем телефоне переадресацию вызовов на неучтенный аппарат, купленный пару дней назад в китайском квартале. Не хотелось, чтобы кто-нибудь смог бы потом отследить мои передвижения по городу в этот день.

Спустился на подземный паркинг, сел в машину и задумался. Волнения не было, не было и какого-либо возбуждения, которое порой возникает, когда долго тянувшееся дело вот-вот должно завершиться. Я скорее чувствовал странную апатию.

Первым делом заехал на вокзал, забрал из камеры хранения связку ключей, выпил кофе в привокзальном ресторанчике и поехал на окраину, к финалу этой истории.

Интересующий меня дом находился в середине тупикового переулка на окраине, которая давно готовилась к реконструкции. Большинство зданий пустовали, но часть еще имела некоторое количество заселенных квартир.

Развернувшись в тупике, занял место за облезлым микроавтобусом чуть вдали от цели пути так, чтобы хорошо был виден выход. Немного откинул спинку сидения и приготовился к долгому ожиданию.

В пять позвонил Герман, доложил, что день прошел спокойно, справился о моем здоровье, я покашлял в трубку, сказал, что уже почти здоров.

А через минут сорок из подъезда вышел Зигфрид.

Он сильно изменился – сутулость вместо былой прямой осанки, борода, а щегольские тонкие усики расползлись на всю верхнюю губу. При ходьбе он чуть заметно приволакивал левую ногу.

Я дал ему дойти до угла, вышел из машины и пошел следом.

Через два квартала он зашел в маленький ресторанчик, подойдя к окнам которого, я увидел, что мой объект делает заказ официанту.

Развернулся, вернулся в тупик, переставил машину к самому подъезду, из которого вышел тот, ради кого я сюда приехал, подошел к дверям, осмотрел замочную скважину, выбрал на связке подходящий ключ, открыл дверь, поднялся на второй этаж, отпер квартиру, вошел, не включая свет, присел на пуфик в прихожей, приготовился к ожиданию.

Ключ в замке входной двери заскрипел через час.

Я встал так, чтобы оказаться за спиной у входящего, и, когда хозяин переступил порог, прижал к его затылку ствол пистолета, прошептал:

- Тихо. Не дергайся, руки за спину.

Зигфрид молча повиновался, я защелкнул на его запястьях наручники, слегка подтолкнул в глубь квартиры, захлопнул дверь, прошел в гостиную, включил свет и обыскал хозяина. Оружия не было. Осторожный, оружие где-то, скорее всего, припрятано здесь, но оно меня не интересовало.

Зигфрид повернулся ко мне:

- О! Легавый, а ты постарел.

- Ты тоже не стал лучше выглядеть. Помолчи, я не разговоры разговаривать пришел. Стой спокойно.

Достал из кармана БДСМ-ий кляп в виде шарика на мягком ремешке, который купил три дня назад в магазине сексуальных игрушек, вставил шарик в рот пленника, застегнул на его затылке ремешок:

- Так будет лучше, твой голос не вызывает приятных ассоциаций.

Я специально купил этот кляп, потому что понимал, что скотч оставит следы, которые даже начинающий эксперт легко найдет на лице трупа.

Затем я вытащил отрезанные от рукавов старого свитера резинки толстой вязки, натянул их на руки Зигфрида, подтолкнув под наручники. Это обеспечит отсутствие следов, которые обычно остаются на скованных руках.

Краем глаза следя за пленником, прошел к окну, чуть отодвинул штору, выглянул: совсем темно, никакого движения на улице нет, в доме напротив светятся только пара окон.

- Пошли.

Мы спустились и вышли к моей машине. Я открыл багажник:

- Залезай, - помог Зигфриду улечься на дно, покрытое полиэтиленовой пленкой, которая была аккуратно заткнута во все полости.

Пленку я купил в OBI в противоположенном от моего дома конце города. Конечно, такие предосторожности были лишними, что такого, что я купил пленку, но все равно хотелось избежать любой случайности. Можно было, конечно, постелить в багажник старый плед или одеяло, но тогда на одежде Зигфрида остались бы волокна, которые по какой-нибудь дикой случайности могли вывести на меня. Я понимал, что веду себя, как параноик, но ничего поделать с собой не мог. Никто бы не стал обыскивать мой автомобиль, но, тем не менее, я не мог позволить, чтобы хоть какая-нибудь частица, грязь или пыль осыпались с его обуви или одежды на коврик моего багажника. Я перегибал палку, но ставки были высоки, лучше было перестараться, чем что-либо упустить.

Подъехав к своему дому, я, прежде всего, остановился у подъезда. Надел перчатки, вытащил из целлофанового пакета набор отмычек, вышел, открыл дверь подъезда отмычкой, чтобы на замке остались следы. Опять захлопнул дверь, вернулся к машине,

Въехал на подземную парковку, помог Зигфриду выбраться из багажника, следя, чтобы он не ударился, не поцарапался, повел его к лестнице – у лифта была видеокамера.

Квартиру я также открыл отмычкой, провел гостя в гостиную, уложил лицом вниз на диван, вложил в его руку отмычку, сжал на ней его пальцы, убрал инструмент взломщика в карман куртки Зигфрида.

Сходил в спальню, достал из шкафа пистолет, который хранился у меня уже много лет, так, на всякий случай. Он был «чистый», но номера спилены, достался мне при облаве на банду наркоторговцев.

Вернулся в гостиную, вытащил обойму, разрядил ее, каждый патрон, как и отмычку, отметил отпечатками Зигфрида, так же поступил и с обоймой, зарядил оружие. На пистолете наследил пальцами пленника от души.

Все было готово.

Я усадил Зигфрида на пол, прислонив спиной к дивану, рядом положил пистолет, отошел, посмотрел, как это выглядит, немного подвинул пленника к дверям гостиной, так, чтобы он был точно между дверью в спальню и выходом в прихожую.

Теперь все!

Снял перчатки, ушел в спальню, разделся, надел пижаму, накинул халат, достал из кармана пиджака табельное оружие, вернулся в гостиную.

Все это время Зигфрид очень спокойно наблюдал за мной, ни разу не пытался дернуться, в его взгляде не было страха, даже волнения, хотя у меня не было и толики сомнения в том, что он прекрасно понимает, что сейчас произойдет.

Я стоял с опущенным пистолетом, глядя сверху вниз на того, за кем охотился более двадцати лет.

Я весь день вел себя, как заведенный автомат, мне кажется, ни одной мысли не возникло в моем мозгу, действовало только тело, и вот я у цели, остались секунды, и заработал мозг, он начал со мной спорить, а память отражать передо мной четкие картинки из номера гостиницы «Гора».

Я очень отчетливо и навсегда лишился иллюзии, что мысль про нож и возможность вырваться из наручников у меня возникла, когда меня уже обнимал за плечи Бренн. Я осознал, что эта игра в прятки с самим собой не имеет больше смысла, сейчас в комнате были два человека виновные в смерти Марии. Моя память перестала спасать мою психику, предлагая иной вариант событий, защищая меня ссылками на шоковое состояние. Теперь, а может и всегда, не было сомнений, что ручка ножа над краем стола, под которым я сидел, прикованный к трубе – это не сон воспаленного сознания, а единственная действительность, от которой я бежал все эти годы.

Что-то внутри меня прошептало – ты хочешь взять на себя роль судьи и палача, так выполни приговор в отношении всех виновных.

Не знаю, сколько времени я еще стоял над Зигфридом, потом, будто проснувшись, шагнул к нему, вынул кляп, стащил с его запястий вязаные резинки, поднял с пола пистолет, унес все это, спрятал в шкафу в спальне, оделся, сходил на кухню, взял со стола свой телефон, отменил переадресацию, набрал номер Германа:

- Приезжай, я взял Зигфрида. Да, у меня. Зачем? Хотел с ним побеседовать, но он молчит. Нет, все нормально, он в наручниках, проблем не будет. Не надо никакой группы, мы с тобой его до Управления довезем.

Вернулся в гостиную.

- Зря ты это, - сказал Зигфрид, - все равно, если меня сдали, значит, решили не делиться, значит, мне все равно не жить. Так бы ты стал бы героем в своих глазах, - он улыбнулся.

24-26 августа 2017 года.

Глава 6 Иллюзион

1.

В конце девяностых годов двадцатого века совершенно неожиданно одной из строительных компаний было выдано разрешение на строительство трех домов на берегу нашего огромного озера между проезжей частью улицы, которая до этого была застроена только с одной стороны, и нешироким песчаным пляжем.

Я – человек, родившийся в глубине материка, вдали от морей и океанов – всегда испытывал ничем неистребимый душевный трепет при виде бескрайней водной глади, попадая на побережья в отпусках или командировках. Мечта жить на берегу моря, мне кажется, родилась в моем сердце вместе со мной. Поэтому никогда бы не простил себя, упусти я эту возможность - жить в нескольких шагах от кромки воды.

Продал тогда оставшийся от родителей дом, взял ипотечный кредит, обрекая себя на многолетний скудный бюджет, даже машину в то время не мог сменить в течение восьми лет. Но мечта – это то, что не измеряется в деньгах и удобстве.

Прошли уже два десятка лет, и только теперь я оценил в полной мере тот свой порыв. В последние годы превратилось в ежевечернюю привычку выйти перед сном в темноте на берег и посидеть, глядя на покачиваемую мелкой рябью лунную дорожку.

Как я любил эти минуты!

В это время я был здесь один, никто так поздно не выходил на берег, никто мне не мешал, не отвлекал. Только я и гладь воды.

Я сидел, стараясь ни о чем не думать, по крайней мере, не управлять потоком мыслей – это было прекрасное состояние отрешенности от всего, что окружало меня днем, это было состояние нирваны.

После строительства домов берег благоустроили. Возвели несколько красивых подпорных стенок, разделив крутой подъем на несколько ярусов, по которым проложили мощеные пешеходные дорожки, пересекаемые каждые метров пятьдесят лестницами, сбегавшими от домов к пляжу. В аккуратно постриженных кустарниках спрятались невысокие фонари, их теплый желтоватый свет, рассеянный листвой, очень нежно подсвечивал лестничные ступени и расставленные вдоль дорожек скамейки.

Я обычно садился на втором ярусе, чтобы гладь озера была видна, как можно, дальше, но при этом я уже был вне досягаемости света от домов.

Как-то августовским поздним вечером мое уединение нарушил неспешный перестук каблучков за моей спиной. Кто-то спускался по лестнице, расположенной метрах в десяти от моей излюбленной скамейки.

Я не обернулся, только слегка повернул голову в сторону ступеней.

Между кустарников спускалась женщина в пляжном халате, лица не было видно, только нечеткий профиль, при каждом ее шаге скрываемый колыхающимися распущенными светлыми волосами, которым лунный свет придавал даже оттенок седины.

Она прошла вниз, не обратив на меня внимания.

На последней ступеньке остановилась, наклонилась, скрывшись за кустами, распрямилась, став немного ниже, видимо, сняла обувь и вступила на песок.

Прошла к воде, встала, раскинув руки, подняв лицо в сторону луны. Постояла несколько минут, потом опустив руки, сделал неуловимое плавное движение плечами, халат послушно соскользнул к ее ногам.

Женщина была абсолютна нага.

У меня даже дыхание перехватило от этой неожиданной прекрасной картины: освещенное луной прекрасное тело – без каких-либо модных признаков истощения или накачанных мышц, без какой-либо излишней полноты, как следствия распущенности. Нет, это тело было настолько совершенно в своей естественной красоте, что я, не чувствуя никакого стеснения, смотрел и наслаждался, будто находился перед шедевром талантливого художника, которому Бог послал счастье создать такое чудесное полотно.

Женщина подняла руки, выверенным быстрым движением собрала волосы на затылке, чем-то закрепила их и шагнула в воду.

Плавала долго.

Потом вышла на песок, опять обернулась к луне и раскинула руки.

Но все прекрасное заканчивается.

Она накинула халат, подняла руку, что-то вынула из копны волос, позволив им опять ниспадать на плечи, подняла босоножки и пошла к лестнице.

Проходя через второй ярус, она даже не взглянула в мою сторону.

В течение недели я присутствовал при этом спектакле каждый вечер. Все повторялось в одно и тоже время по одному и тому же сценарию.

Но вот во вторник выдался пасмурный ветреный вечер, порой даже начинал накрапывать дождь. Я просидел на скамье до полуночи в полном одиночестве, никто не нарушил мое уединение.

Вернувшись в квартиру я испытал какое-то смутное разочарование, будто меня лишили того, на что я имел право, того, что мне было гарантировано.

Следующий вечер и ночь опять были ненастны и одиноки.

Зато в четверг погода разгулялась, днем на небо вернулось солнце, ночью луна, а вместе с ними вернулось и прекрасное видение.

В этот раз она перед тем, как войти в воду, обернулась и приветливо помахала мне рукой.

Таким же движением она простилась, проходя по второму ярусу берега наверх к домам.

На следующую ночь я решился ответить на ее приветствие, помахав рукой в ответ.

Последний раз я присутствовал при ее купании через месяц - десятого сентября.

Больше она не появилась, видимо, закончился отпуск или она переехала.

Прошел год, а я так и не забыл эти наши дистанционные свидания, ограничившиеся только взмахом руки, нас не объединяло ни единого слова, я даже не мог представить ее лица. Но почему-то год назад присутствовала иллюзия, что это были свидания.

Нет, конечно, я легко расстался с этой иллюзией, потому что она была создана мной самим, и мое сознание прекрасно отдавало себе в этом отчет. С надуманными иллюзиями, к которым мы заранее относимся, как к надуманным, мы расстаемся достаточно легко, без душевных ран, а только с легкой грустинкой и ностальгией, потому что жить с иллюзией всегда приятно.

Моя иллюзия длилась месяц, я успел тогда к ней привыкнуть.

2.

А в этот октябрьский вечер, направляясь на подземную парковку Управления, я столкнулся в лифте с Ирмой:

- Привет.

- Привет, Вадим.

Что-то в ее виде мне показалось непривычным, приглядевшись понял – отсутствие привычного блеска в глазах, затаившаяся в глубине растерянность.

- Как дела? – спросил я.

- Все нормально, - она не смотрела мне в глаза.

- Домой?

- Да.

- А Эрик где? – было привычно, что они с работы всегда выходили вместе.

- Сегодня я одна.

- Подвезти.

- Если тебе удобно. Просто сегодня надо быстро добраться, Бруно девушку свою приведет знакомиться.

- О! Это, так понимаю, значительное событие.

- Да.

Мы подошли к моей машине, Ирма открыла дверь, но не садилась, будто задумалась.

- Вадим, а ты не в курсе? – наконец спросила она.

- В курсе чего?

- Значит – нет, - она, придерживая полы плаща, села в машину.

- Ирма, что стряслось? - я аккуратно выруливал между плотно поставленными машинами.

- Эрик ушел.

- Что?

- Эрик от меня ушел. Совсем ушел.

- Что случилось? – вопрос в такой ситуации звучал глупо, но я не знал, что сказать, понимая, что попадаю в роль подружки брошенной женщины.

Я не был к этому готов.

Ирма появилась в Управлении около двадцати лет назад – после Университета пришла работать в криминалистический департамент. Ее появление у нас было приятным сюрпризом – эффектная молодая женщина, всегда подарок для, практически, мужского коллектива. Она была весела, общительна, тогда многие из наших холостых (и не только) сотрудников встрепенулись, начали носить более модные галстуки. Ее стиль поведения не позволял понять, выделяет ли она кого-то. Помню, даже я тогда воспринял ее внимание к себе, как нечто особенное, что-то подразумевающее, когда выяснилось, что это не так, испытал некоторое разочарование, будто ущемили меня, как мужчину. Хотя, если честно говорить, я не планировал с Ирмой каких-либо отношений, даже флирта, но все равно обидно, если считаешь, что на тебя обратили внимание, а потом выясняется – это иллюзия.

Эрик, с которым мы и тогда были дружны, славился своей ветреностью, обилием знакомств и связей. Появление Ирмы его изменило, он потерял голову, он не отступал от нее ни на шаг, он был настойчив и добился своего, их свадьбу мы отпраздновали через год после появления Ирмы в Управлении.

Теперь Ирма начальник департамента криминалистики.

- Он влюбился и ушел из семьи. Это так неожиданно. Все было так прекрасно. Мы никогда не ссорились, никаких претензий или обид. Он всегда был так внимателен, нежен, он… Просто, как гром средь бела дня!

Конечно, Эрик после знакомства с Ирмой изменился, но эти изменения не продлились долго, уже через год или два после свадьбы его голова вернулась на место, а с ней и старые привычки и пристрастия. Казалось, о его бесчисленных романах знало все Управление, я не сомневался, что и Ирма в какой-то степени отдает себе отчет, за кого вышла замуж. Но ее последние слова заставили меня в этом усомниться, похоже, она жила в какой-то изолированности от действительности.

Ирма начала шмыгать носом, достала платок, высморкалась, протерла уголки глаз:

- Весь мир мой рухнул в одну минуту. Все потеряло смысл. Все как-то рассыпалось. Вадим, мне последние ночи постоянно снится мой детский набор пластиковых кубиков. Мне его папа подарил. Я была еще совсем маленькая. Это было не Лего. Эти кубики не имели этих стыков, этих пазов и штырей. Они не скреплялись. Я несколько дней тратила, чтобы построить из них дом. И вот, он готов, он прекрасен, он просто чудо. И тогда я, думая, что все прочно и надежно, решалась поселить в него свою куклу, я сажала ее на верхний этаж, и все сложная конструкция расползалась, рассыпалась. Весь труд был напрасен. Вот теперь мне это снится каждую ночь.

Она замолчала, отвернувшись от меня, провожая взглядом пролетавшие за окном витрины магазинов.

- Ирма, прости, мне очень жаль, что все так. Но я не знаю, что сказать, чем помочь. Я никогда не был в подобной ситуации. И потом я не женщина, я не могу знать…

- При чем тут женщина или не женщина. Просто тебя берут и в одно мгновение выдирают из твоей сложившейся жизни. Делают это резко, без подготовки, без наркоза…

- Когда это произошло?

- Уже три дня назад.

- Я думаю, пройдет время, все как-то успокоиться, может это просто его блажь.

- Вадим, ты о чем? Я в один момент стала другой, я стала на все смотреть по-другому, уже не склеить, не исправить. Как просыпаешься после сна… Нет, как после фильма, который тебя пробрал до самого нутра. Ты весь сеанс живешь в нем, потом вдруг слово «конец» и в зале зажигают свет. Все, того мира, в котором ты жил во время просмотра уже нет, его в один момент не стало, тебя выдернули из него.

- Ну, все же фильм – это чужая жизнь. Как-то…

- Чужая, не чужая какая разница.

А вдруг действительно, наша жизнь - это набор из последовательно показанных нам фильмов с разными сюжетами, как какие-то этапы. Даже если какой-то из фильмов затягивается в твоей жизни на долгие годы, то, похоже, место его режиссера или сценариста периодически занимает кто-то новый, и фильм меняет оттенки, настроение, начинает вызывать другие чувства и ощущения, хотя сюжет, вроде бы, и остается прежним.

Мне было искренне жаль Ирму, жаль, что очередной сеанс в ее жизни так неожиданно и болезненно закончился, но я не мог ей ничем помочь. Я думаю, этого не мог никто.

3.

Мобильный телефон Эрика в тот вечер не отвечал.

На следующее утро я пошел в департамент следствия, где он работал, и узнал, что мой друг взял отпуск и улетел в Испанию.

Вернулся он через две недели, и вот мы сидели в кафе недалеко от Управления над двумя чашками ристретто.

- Вадим, я знаю, какие слова ты мне будешь говорить. Я все это сам прекрасно знаю, я не ребенок, но это выше меня, это мне не подвластно. Ты не представляешь!

- Кто она?

- Элиза. Она проходила свидетелем по делу об ограблении на улице Мерен. Я ее допрашивал, а потом…, - Эрик расцвел, его глаза затуманились, будто он перестал видеть, что его окружает, нырнув в глубины собственных чувств.

- Сколько ей?

- Какая разница?

- Все же?

- Двадцать два.

- И ты думаешь, она будет терпеть твои похождения?

- Какие похождения, Вадим, какие? Ты не представляешь, на каком я небе с ней, для меня больше никого не существует!

- Сколько вы вместе?

- Уже почти месяц.

- То есть ты бросил Ирму на второй недели своего романа с Элизой?

- Да, я не мог иначе, я не мог скрыть…

- Раньше мог.

- Раньше. Раньше это были так, увлечения, не серьезно.

- Ты уверен, что теперь серьезно?

- Да.

- Ты уверен, что это не увлечение молодостью?

- При чем тут возраст! – возмутился Эрик. – Ты, похоже, в своем монашестве совсем забыл о чувствах. Извини, не хотел сказать обидно, если так прозвучало.

- Ничего страшного. Я, конечно, не монах и, может быть, именно поэтому тебя спрашиваю, ты уверен, что это действительно что-то большее, чем западание на молодое тело? Мы уже в том возрасте, когда фактор возраста может создать иллюзию чего-то большего.

- Слушай, нам не по девяносто лет, ты о чем?

- Я о вполне конкретной проблеме именно нашего возраста, когда сам еще себе не признаешься, что у разных поколений совсем разные взгляды…

- Ты мне начинаешь напоминать какого-то престарелого пастора или семейного психолога. Очнись! Мы еще не уходим со сцены жизни.

Этот фильм в жизни Эрика был ярким, но короткометражным. Уже через год он начал задумываться о возвращении к Ирме.

- Понимаешь, все хорошо, но мы слишком часто молчим вдвоем. Нельзя сказать, чтобы мы часто ссорились или спорили. Даже спор не получается, такое впечатление, что мы о разном говорим, как с разных планет.

Такими словами Эрик подводил итог своей иллюзии.

Еще не появилось на экране слово «конец», еще не зажгли в зале свет, а он уже начал потихоньку в темноте продвигаться к выходу. Эротически-страстная серия заканчивалась, а серьезное кино не получалось, сценарист подвел.

18 ноября 2017 года.