Луна, сирень и револьвер

Глава 1. Выстрел в лунном саду

Луна шалила. Она то выглядывала из-за слоя пышных, серо-ватных туч, создавая на садовой тропинке кружевную вязь из теней — то пряталась в тучи, как в перину, и тогда сад погружался в темноту. Воздух был напоен тысячами ароматов раннего лета, в котором нежный, едва слышный запах нарциссов смешивался с дыханием сирени…

Все это не могло не трогать чувств молодого человека, пробиравшегося по узкой тропинке к садовой беседке. На губах его играла умиротворенная улыбка, полной грудью он вдыхал благоуханный воздух летней ночи…

Но вот и беседка; юноша замер, прислушиваясь. Было тихо; только щелканье соловья прерывало тишину.

— Элен, вы здесь? — шепнул юноша, оглядываясь. — Элен?

На какое-то мгновение луна высунулась из-за туч, словно желая помочь влюбленному найти-таки свою прелестную Элен. Она осветила и беседку, и силуэт молодого человека…

И в ту же минуту раздался выстрел — сухой и резкий щелчок… за ним последовал крик боли и наступила тишина, в которой слышен был лишь шелест быстрых шагов, спешащих прочь от беседки.

Ранним утром следующего дня надворный советник Штольман, сидя в просторной зале старинного особняка, беседовал с молодой девушкой — бледной, без кровинки в лице.

— Так вы говорите, Елена Станиславовна, вы нашли его примерно два часа спустя после выстрела? А как вы могли, простите, знать, когда был выстрел?

Девушка комкала в руке носовой платок, который, впрочем, был ей не нужен — на лице ее не было ни слезинки; однако темные тени под глазами и взгляд, устремленный словно внутрь себя — были много выразительнее рыданий.

— Меня запер кто-то в моей комнате, — выговорила она с трудом.

— Запер? Зачем?

— Не знаю. Чья-то глупая шалость. Я… мы с Сергеем уговорились встретиться в беседке. Мы там встречались каждый вечер, всегда в десять часов…

— Дальше, прошу вас.

— Доктор говорит, что есть надежда… что он выживет. Как вы думаете, это правда, или меня просто утешают так?

Штольман повернул голову в угол залы, где на креслах расположился доктор — полный, румяный мужчина в золотом пенсне. Тот кивнул, играя ложечкой в чашке чая.

— Рана не очень серьезная, — сказал он спокойно. — Не потеряй он много крови…, но даже и так — опасений за жизнь нет, хотя он, конечно, очень ослаб.

Штольман перевел глаза на девушку. Она глубоко, с облегчением, вздохнула.

— Продолжайте, — попросил он. Она продолжила:

— Так как мы помолвлены и день свадьбы уже был назначен, мой папенька не возражал против наших встреч по вечерам… Я одевалась в своей комнате, и уже взялась за шаль, как вдруг — щелчок — кто-то повернул ключ с той стороны… Моя комната в дальнем конце дома, я звала, кричала — никто не слышал. Только спустя два часа горничная, проходя мимо, услышала меня и открыла дверь. Я понимала, конечно, что Сергей не будет ждать меня два часа…, но все же побежала в беседку — сама не знаю, зачем. Глупо, но я надеялась его там увидеть, несмотря ни на что… И, — она сделала паузу, — увидела… На полу беседки, в луже крови… Поэтому я и думаю, что стреляли именно тогда, когда он туда пришел, то есть — около десяти вечера…

Она утомленно прикрыла глаза.

— Давайте по порядку, — вздохнул Штольман. — Давно вы помолвлены?

— Недавно. Понимаете, наш дом — и этот особняк, дом родителей моего жениха — рядом стоят, их разделяет только сад, да еще ограда, конечно…, но там даже калитки нет в ограде, только арка. Мы поселились здесь чуть менее года назад. И сразу же, — она засмущалась.

— Понравились друг другу, — чуть улыбнувшись, продолжил фразу Штольман.

— Да. Познакомились, подружились… обе наши семьи подружились, даже входить друг к другу в дом стали как к себе домой… потом Сергей объяснился. Мы уже готовились к свадьбе… Г-н Штольман, — внезапно попросила девушка — можно, я пойду к нему? Может, я ему нужна…

Штольман повернулся к врачу.

— Что скажете, доктор? Можно ли нам — мне и Елене Станиславовне — навестить раненого? В каком он состоянии?

— Для допроса непригоден, — покачал головой врач, — и я категорически против того, чтобы его мучили всякими разговорами.

— Но хоть пару вопросов?

Доктор вздохнул.

— Ладно, под моим присмотром, — проворчал он неохотно.

Глава 2. У постели раненого

Тяжелые жаккардовые шторы на окнах в комнате раненого были задернуты; в комнате царил полумрак. У кровати его тихо, с взволнованным видом сидели двое… точнее, трое.

Первый был высокий, статный молодой офицер в звании капитана. Это был как раз тот тип военного человека, про каких обыкновенно говорят — «блестящий». Яркий красавец-брюнет с точеным профилем, мундир с иголочки, осанка, выправка — короче, все в нем говорило о принадлежности к военной элите Петербурга. (Этот далеко пойдет, — отметил Штольман). Девушка, сидевшая рядом с ним, могла показаться серенькой мышкой на его фоне — и платье серого сукна с незамысловатым фасоном, и такая же серенькая шаль, и волосы, закрученные на затылке простым узлом — но Штольман, привыкший с первого взгляда оценивать возможности женщины, тотчас решил, что «все не так, как кажется». Высокий чистый лоб девушки, правильные черты лица, но главное — выражение глаз, умных и спокойных. Эге, немного усилий хорошей петербургской модистки да толкового куафера — и мышку можно будет преобразить так, что она станет украшением любого петербургского салона.

Третьей же в этой комнате была пушистая трехцветная кошка, приютившаяся в ногах кровати.

Штольман представился, стараясь говорить вполголоса:

— Следователь Штольман, Яков Платонович. Могу я узнать, с кем имею честь?

— Рощин, Георгий Валентинович, — встав, представился военный.

— Вы — родственник потерпевшего?

— Старший брат. Приехал из полка две недели назад — по поводу намечавшейся свадьбы брата. Подал прошение об отпуске. Больше года дома не был, — он вздохнул, — думал отдохнуть… А тут такое несчастье…

— А вы, мадемуазель? — повернулся Штольман к барышне.

— Это Софи, наша кузина, — ответил за девушку Рощин-старший.

— Тоже приехали по поводу свадьбы?

— Да нет-с, я всегда тут живу, — спокойно ответила та.

— Софи сирота, дочь покойной папенькиной троюродной сестры, — пояснил Георгий. — Мы с детства вместе росли.

И, оглянувшись на кузину, он как-то особенно тепло улыбнулся.

— Господа, мы нарушаем покой раненого, — вмешался громким шепотом доктор. — Не лучше ли нам поговорить в другом месте?

В это время Штольман, пристально наблюдавший за лицом раненого, отметил, что веки его слегка шевельнулись.

— Г-н Рощин, вы слышите меня? — спросил он, склонившись к постели и сделав в сторону остальных жест рукою, призывая их замолчать.

— Да, — шевельнулись губы молодого человека.

— Вы видели того, кто стрелял в вас?

— Нет.

— У вас есть враги? Вы подозреваете кого-нибудь?

— Нет, — он закрыл глаза.

Итак, с досадой подвел итог Штольман, информации от этого раненого — не больше, чем от покойника. Хотя, впрочем, от покойника толку больше — если привлечь к делу Анну…

— Давайте и в самом деле выйдем, — прошептал он, обращаясь к Рощину-старшему и Софи.

В зале, куда они прошли вместе, Штольмана поджидал Коробейников.

— Пулю нашли, а пистолета нигде нет, — доложил он. Штольман коротко кивнул, и, обращаясь к Георгию, спросил:

— Простите, это всего лишь полицейская формальность, но могу я узнать, где вы находились вчера в 10 часов вечера?

— У себя в комнате.

— Кто это может подтвердить?

— Мой денщик, никто более.

— А вы, мадемуазель?

— Я… тоже у себя в комнате, — произнесла она как-то неуверенно и бросила взгляд на кузена.

— Вероятно, ваша служанка также может это подтвердить?

— Но… у меня нет служанки. Хотя вспомнила. Как раз в это время… или около того… я спускалась на кухню взять себе чашку чаю. Вероятно, кухарка подтвердит, да, конечно…

Штольман даже не повернул головы в сторону Коробейникова, даже не бросил взгляда в его сторону — Коробейников все понял сам и неслышно выскользнул из залы.

— Г-н полицейский, тут вас г-жа Рощина изволили хотеть видеть, — прошептала, сунув нос в комнату, горничная.

— Кто, простите? — переспросил Штольман.

— Она имела в виду нашу маменьку, — объяснил Георгий.

Уже через минуту Штольман входил в личный кабинет пожилой дамы.

Хозяйка дома, сидя у стола на кресле, смотрела в одну точку, и на лице ее отражалось только одно чувство — сильнейший гнев. Судя по всему — характер еще тот, решил Штольман. Он знал таких дам — властных, привыкших повелевать не только слугами, но и всю семью держать в ежовых рукавицах — так, чтобы перед ней по струночке ходили…

Руки ее сжимали подлокотники кресла, и Штольман обратил внимание на пальцы, странно и страшно искривленные какой-то болезнью.

Подняв глаза на Штольмана, она не прошептала, а скорее прошипела:

— Найдите того, кто посмел… Найдите!!!

Глава 3. Две сестры

Выходя из дома, Штольман вдохнул полной грудью чистый свежий воздух. Какая дивная свежесть. Не хотелось уходить из этого сада, хотя место происшествия он уже осмотрел. Пулю нашли, она застряла в балке беседки. Поиски револьвера ничего не дали. И что дальше?

Внезапно он услышал два женских голоса.

— Так ты его видела? В каком он состоянии? — спросил первый голос очень взволнованно.

— В тяжелом, — сухо отвечал второй. Этот второй голос явно принадлежал уже знакомой Штольману даме — Елене Станиславовне.

— Но врач говорит, что есть надежда? — трепетно прощебетал первый голосок.

— Врачи всегда что-то говорят, — отрезала Елена.

Оставаясь незамеченным, Штольман подошел поближе. От девушек его скрывал ствол старого дуба. Возможность для наблюдения у него была идеальная.

Да, верно, одна из девушек — Елена, она же Элен. Другая… другой юной девой Штольман невольно залюбовался.

Белокурые локоны, нежные, как золотистый пух, обрамляли юное личико. Солнце просвечивало через эти локоны, и казалось, что они сейчас растают в воздухе, как тают облака на небе. Таким же нежным было бело-розовое личико девушки — оно казалось одним яблоневым лепестком. И сама ее красота, казалось, светилась и таяла — смотрите на нее скорее, о люди, пока вам еще доступно любоваться на эту нежную прелесть…

Наряд у девицы был под стать ее воздушной внешности — сплошная кисея и оборки. Ее сестра была одета проще — льняное платье строгого силуэта в полоску.

Разговор у девушек, однако же, явно не задался, чувство неловкости висело в воздухе. Они замолчали, и, похоже, собрались разойтись в разные стороны. Теперь уже Штольман вышел из своего укрытия и подошел поближе…

— Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор, — заговорил он, — позвольте представиться, мадемуазель — следователь Штольман, Яков Платонович. Могу ли я узнать ваше имя?

— Венцеслава Станиславовна Ладейкина, — выговорила воздушная фея с удовольствием. И уставилась на Штольмана с каким-то странным выражением. Улыбка блуждала на ее прелестных губках.

— Ага…, а вы — Штольман повернулся к другой даме, — Елена Станиславовна Ладейкина… так вы — сестры?

— Да, — просто сказала Елена.

Штольман переводил взгляд с одной девы на другую. Да, внешнее сходство очевидно. Однако…

Младшая, Венцеслава, пожалуй, красивее старшей. Но старшая, Элен, смотрит прямым открытым взглядом. От взгляда же Венцеславы Штольману стало даже неуютно. Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать, от силы? А уже смотрит с прищурчиком, выпятила нижнюю губку, и весь ее вид — этакая неотразимая самка, приманивающая самца, и ведь уверена в своей неотразимости, уверена на все сто… И откуда это? С рождения, что ли?

Этот взгляд был ему просто неприятен. «А я все о тебе знаю, — как бы говорил этот взгляд, — я знаю, что ты слаб, что будешь, как воск в моих руках, что ты пойдешь за мной, стОит поманить тебя пальчиком…».

Это его даже слегка разозлило. Что ты можешь знать о Штольмане, глупое маленькое созданье? Юная гимназисточка, вообразившая себя Клеопатрой…

Впрочем, на лице Штольмана не отразилось ровным счетом ничего. Он спросил:

— А что вы думаете об этом прискорбном происшествии?

— А я вообще ничего об этом не думаю, — молвила она нараспев, продолжая обволакивать Штольмана маняще-насмешливым взглядом.

— А вы, простите, в каком классе гимназии учиться изволите? — поинтересовался Штольман.

— А я уже окончила гимназию, — хихикнула она.

Затем она приложила пальчик к губкам таким жестом, что было ясно — она хочет показать и красивое запястье, украшенное нежным браслетиком-цепочкой с жемчужинками — ну и на губки, само собой, обратить внимание.

— Но если вы ничего об этом не думаете… то зачем же вы только что проявили интерес, спросив о самочувствии раненого у своей сестры?

— А подслушивать нехорошо, — лукаво пропела юная дева.

— Профессия такая, — улыбнулся Штольман. — Так зачем?

— Из вежливости, сударь, — пролепетала девица, томно полуприкрыв глазки, — исключительно из вежливости!

И, надменно поклонившись, удалилась прочь. Штольман проводил ее взглядом. Затем, повернувшись к Элен, поинтересовался:

— Скажите…, а почему при русской фамилии у вашей сестры польское имя?

Элен усмехнулась.

— Да никакая она не Венцеслава, она Варвара на самом деле, Варенька — выговорила она, махнув рукой, — просто она ребенок еще. Считает себя такой неотразимой для мужчин дамой…

— Да, это я заметил, — кивнул Штольман. — А что, действительно у нее такие успехи в этом вопросе?

— Я бы не сказала. — Элен пожала плечами. — Хотя несколько гимназистов из младших классов ею точно увлеклись. Это ей вскружило голову, но вот насколько она способна произвести впечатление на мужчину более серьезного…

Штольман понимающе кивнул.

— Не судите ее сурово, — проговорила Элен извиняющимся тоном, — она все же еще совсем малышка. Меня она вот тоже считает неудачницей — все потому, что Сергей — штатский, и, к тому же, не обладает шикарной внешностью, хотя добрее и приятнее чем он, человека не найти, но что ей в этом? Ведь она считает, если замуж — только за душку военного, и непременно красавца, чтобы все от зависти лопнули!

— Понимаю, — согласился Штольман.

Глава 4. Чашка кофе и призрак из прошлого

Сидя в кофейне за чашкой крепкого кофе, Штольман размышлял.

Итак, что имеется в распоряжении следствия.

Стрелял, безусловно, кто-то бестолковый, причем, впридачу — трусливый. Умному убийце хватило бы ума подойти поближе и выстрелить еще раз, чтобы уж уничтожить свою жертву наверняка. Этот же пальнул и бросился наутек. Это первое.

Второе. Кто-то запер дверь в комнате невесты, которая должна была прийти на свидание именно в тот час, когда убийца решил нажать на курок. Правильно, свидетель убийце не нужен… Но откуда убийца мог знать, что Рощин-младший придет в беседку, причем именно в десять вечера? Нет — либо убийца кто-то из «своих», либо… либо в одном из домов завелся шпион, сообщающий убийце нужные сведения… и он же, наверное, повернул ключ в двери Елены.

И третье. Мотивы. Пока ни одного мотива Штольман не видел. Ни у кого… Или, все же, скрытые мотивы-таки есть?

Штольман допил кофе и отодвинул чашку.

Какие вообще бывают мотивы? Деньги? Надо навести справки по поводу денежных дел.

Что еще? Ревность. Но в данном случае, кто к кому ревновал? Помимо Элен, в доме еще две женщины. Может, за спокойным обликом Софи скрывается влюбленная ревнивица, давно положившая глаз на Рощина-младшего? Спокойная-то она спокойная, но в тихом омуте известно кто водится…. Но зачем тогда убивать Рощина — не лучше ль выстрелить в его невесту, а жениха сохранить для себя? Хотя, если Сергей ей что-то наобещал, заманил, влюбил в себя, а потом решил почтить своим вниманием другую… Тогда месть, как мотив, вполне возможна.

А что до Венцеславы… то есть Варвары-Вареньки… эта вообще едва ли кого-то когда-нибудь полюбит. Эта будет влюблять в себя… Так что эту вредную девицу никак к делу не пришьешь. Кстати: она, кажется, была вполне искренней, когда взволнованно спрашивала о самочувствии раненого. Так что, возможно, сочувствие тоже иногда стучится в ее сердце. Может, не так уж она безнадежно испорчена, просто — глупый самодовольный ребенок…

А Георгий? Какие у него могут быть мотивы? Не будет же он убивать родного брата. Абсурд. И из-за чего? Из-за ревности? Из-за денег? Бред… Хотя, впрочем, всякое бывает…

— Якоб… — внезапно услышал он, и поднял голову.

Напротив него за столиком сидела та, кого он не ожидал увидеть — несравненная Нинон. И, похоже, была искренне взволнована.

— Какое счастье, что ты жив, — произнесла она своим вкрадчиво-тихим голосом, с так знакомыми Штольману интимными интонациями.

— Я не находила себе места, с тех пор, как ты исчез, — пролепетала она самым беспомощно-молящим тоном и протянула к нему ручку в дорогой лайковой перчатке. Штольман машинально отметил, как грациозны ее движения, как маняще полуоткрыты красивые губки…

Однако он молчал. Как неуместно ее присутствие в этой кофейне — их с Анной любимой кофейне, как неуместно ее присутствие вообще — в этой его новой, светлой, чистой жизни…

— Якоб, посмотри на меня… Ты что — не хочешь со мной говорить?

Штольману более всего хотелось, чтобы она просто исчезла. Если Анна увидит их вместе… только этого не хватало. Впрочем, чего он не желал еще больше — чтобы Нина увидела его вместе с Анной. Глупо, все равно рано или поздно Нина узнает, что он женат. Но порой нерациональное желание подчиняет себе поведение рационального, казалось бы, человека.… Свою супружескую жизнь он — сейчас Штольман понял это отчетливо — воспринимал, как драгоценный кусок счастья, который ему хотелось бы утащить и спрятать в какую-нибудь нору, как это делает волк — спрятать и не делиться ни с кем.

Люди, всегда эти люди. Могут ли они, увидев, что кто-то счастлив, не вмешаться и не испортить если не все, то хоть чуть-чуть? Могут ли пройти мимо чужой бочки меда, не плеснув туда если не ложку дегтя, то хоть щепотку соли… Воистину правы французы, утверждая, что тот лишь живет счастливо, кто живет скрытно…

— Якоб, у нас в Затонске многое не ладилось, — ворковала меж тем Нинон, — но здесь не Затонск, а Петербург… Там ты был увлечен этой милой девочкой, как бишь ее, Анной…

Нина сделала паузу. Глаза ее следили за выражением лица Штольмана — так глаза хищной кошки смотрят из тьмы, выслеживая жертву…

— Но где она теперь? — Нина мило улыбнулась, чуть пожав плечами. — Как я понимаю, осталась в провинции, так же, как и та часть твоей жизни… У тебя есть от нее какие-то известия?

Известия у Штольмана, разумееется, были. Он мог бы сказать, что не далее, как сегодня утром, он проснулся оттого, что нежный пальчик Анны дотронулся до кончика его носа, а нежные теплые губы щекотно прошептали у самого уха:

— Ко-фе… уже утро… ну утро уже, Яков Платоныч! Ну кофе же остынет…

Конечно, он мог бы тут же встать. Но какое же это удовольствие — лежать, жмурясь; заставить себя поуговаривать; притворяться, что не можешь проснуться… хитро наблюдать сквозь ресницы за всеми движениями этой милой девочки, млеть от ее прикосновений, а потом схватить ее с одним только торжествующим словом:

— Попалась!

И услышать в ответ тихий сладкий смех, который он так любил…

У Нинон тоже, разумеется, были известия об этой девице, которая вторглась в ее жизнь как оскорбительное недоразумение. Провинциальная гимназисточка, посмевшая перебежать дорогу фрейлине ее величества, это само по себе абсурд. Но то, что Штольман, про которого она всегда холодно-расчетливо говорила «мой», посмел отнестись к этой… к этой… (Нинон не могла найти подходящего определения) всерьез — это было уже безумием, переходящим всякие границы. Это было вызовом здравому смыслу и логике вещей. Это было оскорбление порядку во Вселенной (в душе Нинон считала, что Вселенная существует для того, чтобы быть к ее услугам).

Итак, известия у Нинон были — Жан сообщил ей, что успешно выполнил задание…

Меж тем Штольман смотрел не на нее, а на свои черные лайковые перчатки, лежащие перед ним на столе. Руки его лежали на коленях. Затем, протянув левую руку, он взял ею правую перчатку…

И произнес отчетливо:

— Мы не будем встречаться, как я уже и сказал — и прошу понимать это буквально. Мы не будем видеться не только наедине, но и в общественных местах.

По мере того, как он говорил, он натягивал перчатку на руку. Затем, взяв со стола вторую перчатку, встал, и, приготовляясь уходить, добавил ледяным тоном:

— Мне это неприятно.

Нинон тоже привстала, и лицо ее изобразило смятение.

— Якоб, поверь мне, мне очень тяжело говорить тебе это… я знаю, какую я причиняю тебе боль сейчас, но у меня очень печальные известия об этой девочке… ее нашли в овраге, на окраине Затонска, две недели назад, мертвую…

Да — именно так доложил ей Жан. Именно там нашли эту маленькую дрянь…

Она ждала — она жаждала увидеть, как лицо Штольмана станет напряженным и ошеломленным. Как сожмутся губы, как расширятся от страдания зрачки прищурившихся глаз… Как будет он бороться с собой, стараясь скрыть от нее ожог души… поделом, поделом…

А потом можно будет и утешить его. Почему бы и нет. Когда мужчине больно, он ищет любого способа забыться, в том числе — и в объятьях соперницы той, кого оплакивает… Или она, Нина, не знает мужчин? Ха!

— Что вы сказали? — тихо спросил Штольман.

Несколько секунд он смотрел на Нинон, словно пытаясь решить в уме некую математическую задачу.

Затем резко повернулся и направился к выходу.

Великий сыщик, меж тем, не догадывался, что за ним самим следят. А именно — следит дама, лица которой не было видно под густой вуалью шляпки. Самой дамы было не видно, так как стояла она за колонной. Дышать она старалась бесшумно, но удавалось ей это с трудом.

Она была очень взволнована.

Глава 5. Хитрое завещание

— Я проверил алиби у всех четверых — у девиц и у Георгия, так вот, — возбужденно докладывал шефу Коробейников, — ни у кого из них алиби, по сути, и нет! Кроме Элен, — она и впрямь была заперта в комнате, горничная подтвердила… Хотя, впрочем, ее могли запереть и позже — если они с горничной сговорились…

— Продолжайте.

— Денщик Георгия утверждает, что с 9 до 11 был на кухне — колол дрова, помогал кухарке разжигать самовар… короче, приударил он там за кухаркой. То есть не мог он знать, в комнате барин или нет. Я его спросил: как же барин тебя отпустил, вдруг ты ему нужен? А он — барин, мол, как раз и сказал: поди прочь, не надобен…

— Так, — многозначительно протянул Штольман.

— Теперь барышни. Была или нет Софи в своей комнате — неизвестно. А вот на кухню она заходила не в 10, а в 9, это утверждают все, кто там был на кухне…

— Так.

— И, наконец, Венцеслава… то есть Варвара. Якобы читала книжку в библиотеке своего дома. Никто этого подтвердить не может.

-Мда.

— Но самое главное не это! — взволнованно воскликнул Коробейников. — Знаете, что самое главное?!

— Ну же?

— Завещание! Оказывается, его огласили буквально накануне покушения… накануне, вот что примечательно, то есть в тот же вечер! Адвокат приезжал к половине восьмого, а уехал в девять, за час до выстрела! Бездетная двоюродная тетушка завещала все свое состояние тому из двух братьев Рощиных, который первым женится! Ну как вам? А? А деньги там — немалые…

— Получается, — усмехнулся Штольман, — что после такого завещания оба братца должны бежать к алтарю наперегонки?

— Но тогда выходит, что все подозрения падают на Георгия. Сергей уж был помолвлен и должен был вот-вот идти под венец…

— Да, не хочется верить, что брат способен убить брата, хотя Библия начинается как раз с этого, — вздохнул Штольман.

— Яков Платонович, а я вот думаю… может, он и не хотел его убивать? Он же военный, стреляет прекрасно… достаточно ранить, и свадьба отложена?

— И бросить брата истекать кровью? Даже выстрелив, он мог бы подойти через пару минут, сказать, что слышал выстрел, позвать на помощь…

-Да, — вздохнул Коробейников, — опять не сходится!

Внезапно, озаренный какой-то идеей, Коробейников застыл на месте.

— Что вам пришло в голову? — насторожился Штольман.

— Яков Платоныч, а что если, узнав о завещании, стрелял не Георгий, а, скажем, его невеста?

— А она у него есть?

— А кто его знает!

— Но тогда невеста должна быть где-то очень близко, чтобы за час, который прошел между оглашением завещания и выстрелом, успеть добежать до беседки в саду!

Глава 6. Сказка на сон грядущий

— Как провели сегодня день, Анна Викторовна? — спросил Штольман, отметив про себя, что за ужином Анна выглядела какой-то рассеянной.

Выглядела она, впрочем, прелестно, как всегда — даже прелестнее обычного. Прическа уложена так старательно, что даже непослушные завитки не выбиваются из нее, как это бывает по обыкновению, а платье, кажется, новое… голубой шелк с нежным, в виде листочков, темно-голубым орнаментом… новое, или он его уже видел? Но идет ей очень.

— Да так, ничего особенного, — отвечала она с улыбкой, — днем гуляла немножко, прошлась по модным лавкам… никогда не думала, что буду этим заниматься, но они так тут в Петербурге заманчиво отделаны…

— Купили что-нибудь? — спросил Штольман с улыбкой.

— Да! — новые перчатки. Потом вернулась домой, нашла в вашей библиотеке одну старую книжку, которой зачитывалась в детстве, решила перечитать… да и уснула. И даже сон увидела. Странный какой-то.

— Вещий, конечно? — Штольман продолжал улыбаться.

— Наверное — у меня других не бывает.

— И что за сон?

— Начался он так даже приятно: сад, ночь, луна в облаках, море цветущей сирени, беседка…

Штольман насторожился.

— А дальше?

— А дальше — юноша в беседке, и рука с револьвером, в него целится…

— Рука? Интересно…, а как она выглядела?

— Не знаю. Рука была как в тумане, да я и увидела ее на долю секунды.

— А дальше?

— А дальше — все. Книжка на пол соскользнула, хлоп — я и проснулась.

Штольман улыбнулся.

— А что за книжку вы читали, интересно?

— А вот, — она взяла с дивана и протянула ему слегка потертый томик Гоголя.

— «Вечера на хуторе близ Диканьки», — прочел Штольман и усмехнулся.

— И что вы так улыбнулись?

— Да так — чудесная книжка, сплошные кошмары, покойники, страшная месть и прочая мистика.

— Хотите сказать, это книжка меня так впечатлила, что я этот сон увидела?

— Да нет — ничего такого я не хотел сказать.

— А я выбрала из всех сказок — «Ночь перед рождеством». Никаких покойников и страшного колдовства. А, наоборот — большая любовь, полет в Петербург, роскошный царский дворец… и даже чертик смешной такой, домашний.

Штольман задумчиво смотрел на огонь. И неожиданно для самого себя попросил:

— А почитайте мне вслух.

— Что?!

— Ну, если вам не трудно… Мне просто нравится слушать ваш голос.

Анна издала тихий смешок, который он так любил. Потом пристроилась поближе к лампе с зеленым абажуром, и начала:

— «Последний день перед Рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру…»

Голос Анны убаюкивал. Хотелось просто расслабиться и задремать. Сознание то уплывало куда-то, то в него врывались отдельные фразы, произносимые родным голосом…

— «В сундуках у Чуба водилось много полотна, жупанов… Все это Солоха находила не лишним присоединить к своему хозяйству… А чтобы каким-нибудь образом сын ее Вакула не подъехал к его дочери… она прибегнула к обыкновенному средству всех сорокалетних кумушек: ссорить как можно чаще Чуба с кузнецом» — слышал Штольман сквозь дремоту.

Внезапно Анна прервала чтение и со смехом воскликнула:

— Яков Платоныч, да вы же уже спите!

— А? Нет, что вы…

— Да конечно же! Спите! Ну вот — что я читала сейчас?

— Да нет же, — Штольман потер лицо рукой, — вы как раз читали, что эта кумушка все время старалась ссорить Чуба с кузнецом, кстати, я не понял — зачем?

— Ну как же вы не поняли! Она сама за Чуба замуж хотела!

— И что?

— Ну вот и доказательство того, что вы спите, а то бы таких вещей не спрашивали, — Анна, улыбаясь, оставила стол с лампой и присела к нему на диван, склонилась к нему. — Вы что, забыли, что по православному обычаю…

Губки Анны были так близко, так соблазнительно близко…

— Давайте поговорим потом о всяких обычаях, — пробормотал Штольман…

Глава 7. Очень мудрая кошка

Утро, как известно, вечера мудренее.

Еще в полусне Штольман вспомнил весь вчерашний разговор с Анной. Что-то в этом разговоре осталось недосказанным, а сегодня он с утра пытался это вспомнить и не мог.

Да… сон. Рука с револьвером. Туман. Что еще?

Еще новое платье Анны. Почему-то ему казалось, что он его не видел. Но — какая разница? Надела женщина новое платье, и надела, почему это не дает ему покоя?

Это смутное ощущение — что он что-то не может вспомнить — беспокоило его и утром на службе, когда ему принесли записку, подписанную «Сергей Рощин». Прочитав ее, он схватил на бегу пальто.

— Гони, — крикнул он, вскочив в пролетку.

Торопливо проходя через сад по центральной аллее, он, тем не менее, не мог не замедлить шаг, когда услышал голоса за кустами сирени.

Любопытство, как он говаривал не раз — добродетель сыщиков, а разговор за кустами сирени показался лучшему петербургскому сыщику крайне любопытным…

— Вы просто боитесь меня, — томно-призывно шептал девичий голос, — а не надо бояться… Надо просто мне довериться… И все будет хорошо….

Голос был узнаваем, особенно интонации. Итак, Варвара-Венцеслава пошла в атаку, но на кого?

— Да не боюсь я вас, Варвара Станиславовна, — спокойно и вежливо произнес голос Георгия, — просто я…

— Значит, не боишься? Тогда докажи это… докажи…

— Варвара Станиславовна, да помилуйте…

— Ты же любишь меня… я поняла это с первого взгляда…

— Мадемуазель, мне льстит ваше внимание, но…

— Ты что — любишь брата сильнее, чем свое будущее счастье? Посмотри на меня, твое счастье — это я…

«Ну и барышни нынче пошли», — хотел уже было подумать Штольман, как вспомнил Анну: «Вы уже расстались с той женщиной или нет?». Впрочем, разница тут была: Анна любила его всей душой, эта же девица явно считает Георгия дурачком, которым можно как угодно вертеть; впрочем, время покажет — права она или нет. Штольман торопился к Сергею Рощину.

Сегодня Рощин-младший выглядел куда лучше, чем накануне. Ясный живой взгляд, полулежит в подушках, этак еще пару дней — и вовсе встанет на ноги.

— Очень хорошо, что вы пришли, — произнес Сергей бодрым голосом.

— Вы что-то вспомнили? — осведомился Штольман.

— Нет, но тут у меня кое-что случилось, о чем я бы хотел рассказать вам и только вам, как следователю…

— Слушаю.

— Вот эта чашка с молоком, — он указал на большую фарфоровую чашку, стоявшую на столике возле кровати. — Что-то с ней не то…

— Что же именно?

— Может, мне померещилось, но запах у этого молока… Только не пробуйте его, пожалуйста…

— Мда, ну и запах, — пробормотал Штольман.

— Я утром попросил принести мне молока с домашним печеньем, люблю, знаете ли… А пока ждал, начал дремать. Потом Венцеслава принесла поднос…

— Венцеслава?

— Да, сестра Элен — Варенька ее зовут на самом деле — она вызвалась ухаживать за мной. Смешная такая девочка, знаете ли, очень увлечена игрой во «взрослую даму». Ну, я попросил ее поставить поднос на столик, потом, дескать, займусь едой, а сначала посплю немного. Она ушла, я уснул… Проснулся я оттого, что меня разбудила Мимишка…

— Кто?

— Кошка моя. Она у меня разбалована, по кровати бегает, может прыгнуть на стол, чай лакает иногда из моей чашки… И вот, она пробежалась по кровати, потом прыгнула на столик, уже почти ткнулась носом в молоко, да как фыркнет! Меня это удивило. Молоко же, она его обожает. А она его пить не стала, меня и удивило это, я его понюхал…

— Я отправлю его на анализ в лабораторию, — сказал Штольман. — Но уже сейчас мне понятно, что кто-то очень хочет вашей смерти, причем кто-то из тех, кто проживает в вашем доме… Кто-то подсыпал что-то в ваше молоко, пока вы спали. Как вы думаете, кто бы это мог быть?

— Сам голову ломаю, поверьте! У меня со всеми прекрасные отношения; делить нам нечего…

Штольман задумался. Он хотел спросить Рощина-младшего о завещании, но спрашивать человека, едва оправившегося от раны, «Не думаете ли вы, что вас хотел убить родной брат» — было бы жестоко. Штольман решил промолчать до лучших времен. Вместо этого он спросил:

— Я узнал о завещании. Скажите, кто присутствовал на его оглашении?

— Я, брат и мама. Никого больше.

— А после этого? Кому вы об этом сообщили? Мне надо понять — кто еще мог знать об условиях завещания до того, как раздался этот выстрел в саду?

— Никто.

— То есть вы сами никому не говорили. А ваш брат? Ваша матушка?

— Матушка сразу пошла к себе и легла, ей нездоровилось. А мы с братом обсуждали завещание еще минут сорок… а потом я сразу пошел в сад, и … выстрел, как вы и сказали.

— А о чем вы говорили с братом, можно узнать?

— Нет, — Сергей виновато покачал головой, — мне никак… я не хотел бы об этом говорить, да и к делу это не относится.

— Это уж мне решать, — возразил Штольман, — в конце концов речь идет о двойном преступлении…

— Я очень устал, прошу меня простить, — Сергей закрыл глаза. — Спросите у брата, если вам так надобно…

«А пожалуй, хорошая мысль, — решил Штольман.

Глава 8. Безрассудство и бескорыстие

— Дамы и господа, я собрал вас здесь, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие, — произнес Штольман, и только в следующую секунду, чем понял, кого и что он цитирует.

— К нам едет ревизор? — с улыбкой осведомился Георгий.

Остальные дамы и господа — а именно, г-жа Рощина, кузина Софи, Элен, Венцеслава и г-н Ладейкин-папа — пухленький господин в очках с толстыми стеклами — дружно заулыбались.

— Гораздо хуже, — возразил Штольман.- На вашего брата, Сергея Рощина, сегодня было совершено второе покушение, к счастью — неудачное. Пока он спал, кто-то подсыпал ему в молоко какое-то снадобье. Но ваш брат заподозрил неладное и пить из чашки не стал. Я отправил молоко на анализ в лабораторию, но уже сейчас почти уверен, что знаю, какой именно сильный яд был подсыпан в чашку.

— Да что ж это такое! — воскликнул Георгий.

— Ваш брат утверждает, что сам ничего не понимает. Я же понимаю вот что: он мирно жил, ни с кем не ссорился, и никто не желал ему смерти — и вдруг все переменилось в одночасье! Он превращается в мишень. Давайте спросим себя: что же случилось за последние дни такого, чего не было раньше?

Штольман сделал паузу.

— А случилось вот что: завещание. У вас ведь нет алиби, г-н Рощин, — продолжал он, обращаясь к Георгию, — мы проверяли. Ваш денщик находился на кухне с девяти до одиннадцати, и не мог знать, где вы — в своей комнате или нет. А вот мотив у вас, напротив, есть: огромное наследство. Если бы ваш брат женился раньше вас…

Рощин-старший смотрел на Штольмана с изумлением; наконец выговорил тихим голосом:

— Вы намекаете, что я мог… родного брата?! Да у меня никого дороже Сергея в жизни не было! Вы… как вы могли…

— Эмоции к делу не пришьешь, г-н Рощин, — вздохнул Штольман. — Как частное лицо, я готов поверить вам, что вы и ваш брат — самые близкие и родные люди, но как лицо официальное, я должен исключить такую вероятность. Итак: мотив у вас есть, а вот алиби нет; и, боюсь, мне придется вас задержать до выяснения всех обстоятельств.

— Ты не мог, Жорж! Ведь ты не мог! — раздался потрясенный голос матушки Рощиной.

Георгий молчал, закусив губу; на лице его была озабоченность; взгляд его останавливался то на матери, то на кузине Софи, словно ища у нее поддержки…

И внезапно состояние всеобщего смятения разорвал надменно-уверенный голосок Вареньки:

— У него есть алиби. Я была с ним в тот вечер в его комнате. В его постели!

После чего в комнате возникла уже совершенно классическая немая сцена.

Первым из участников немой сцены оправился Георгий. Обращаясь к Вареньке, он пробормотал:

— Вы очень великодушны, что решили спасти меня, пожертвовав своей репутацией, но поверьте…

— Вы обесчестили мою дочь! — взвизгнул папенька Ладейкин.

— Но этого же не было! — воскликнул Георгий.

— Зачем ты отрицаешь это, милый? — заворковала Варенька. — Ты стыдишься нашей любви?

— Он отрицает это просто потому, что этого не могло быть, — спокойно проговорила вдруг доселе молчавшая Софи.

— Да что ты можешь знать о любви, серая ты мышь, — выкрикнула Варенька, вероятно, в пылу борьбы забыв обо всех приличиях. — Завидуй уж молча!

— Послушайте, г-н Рощин, — решил вмешаться Штольман, — вы уж как-нибудь определитесь, что для вас страшнее — под венец с мадемуазель Ладейкиной или под арест по обвинению в покушении на убийство?

И тут произошло неожиданное.

Георгий Рощин, закрыв лицо рукой, вдруг начал совершенно неприлично хохотать — безудержно, от души; он хохотал, откинувшись на диванные подушки, как будто уже не имея сил смеяться; наконец, со стоном «Ой, не могу» он вынул платок и вытер глаза.

— Дайте водички, — пробормотал он наконец, — мне бы отдышаться…

Стакан с водой был подан ему рукой верной Софи. Осушив его, Георгий повернулся к Штольману и сказал спокойно и твердо:

— Вы сказали, у меня есть мотив, но нет алиби? Все как раз наоборот. Мотива у меня нет, а вот алиби, как раз есть… только совсем другое! Вы позвольте мне выйти на минуту из комнаты?

— А какая у меня гарантия, что вы не застрелитесь? — осведомился Штольман.

— Вот уж чего я точно не намерен делать, — усмехнулся Рощин. — Софи?

— Сейчас, — кивнула девушка и вышла из комнаты.

— Сейчас, сейчас, — эхом повторил за ней Георгий.

— Что это значит, Жорж? — властно потребовала ответа м-м Рощина.

— Присоединяюсь к вопросу, — заметил Штольман.

— А это значит, что сейчас будет большой семейный скандал, которого я так хотел избежать, — вздохнул Георгий, — но делать мне нечего. — Иди сюда, Софи, — обратился он к вошедшей в комнату девушке, и, взяв из ее руки какой-то документ, молча передал его Штольману.

— Так вот оно что, — пробормотал Штольман, пробежав бумагу глазами. — Вы что же — заранее знали о завещании?

— Что это?! — громовым голосом возопила м-м Рощина.

— Свидетельство о браке, — спокойно отвечал Штольман, — между вашим сыном Георгием и мадам Софьей Рощиной, урожденной Калиткиной… Брак заключен за полторы недели до оглашения завещания…

— Змея… змея! — потрясенно шипела м-м Рощина, — а ты… дрянной, пропащий мальчишка… я лишу тебя наследства! Запомни это!

После чего в сильнейшем гневе кинулась прочь из комнаты — видимо, в спешном порядке переписывать завещание.

Проводив ее взглядом, Штольман заметил ошеломленное выражение на резко побледневшем лице Варвары.

— Ну — полагаю, что теперь, получив наследство от тетушки, вы и ваша супруга точно не будете голодать, — заметил Штольман. — так вы и впрямь не знали о завещании, г-н Рощин?

— Да ни о чем я не знал и знать не мог, — спокойно, хотя и с некоторой досадою отвечал Георгий. — Но даже если бы и знал… откуда же мне знать, что тетушка решит уйти в мир иной именно сейчас? Просто мы с Софи с детства знали, что будем вместе, я и в мыслях никогда не имел — жениться на другой женщине… Ну, однолюб я, понимаете? Ну, а матушка моя, как вы сами видели, была иного мнения. Софи бесприданница, а матушка желала для меня выгодной партии. Но недавно я получил звание капитана и решил — хватит ждать! Жалованья моего капитанского хватит, чтобы прокормить семью. Я приехал, и через два дня мы с Софи тайно повенчались. Я собирался уехать с ней, ничего не объясняя, оставив лишь записку и избавив себя и Софи от унизительной сцены. Вы, может, сочтете это за трусость, — проговорил он, твердо глядя Штольману прямо в глаза, — но поймите… есть такие чувства, слишком хрупкие, чистые, чтобы позволять … позволять людям до них дотрагиваться… Чтобы имя моей Софи произносили со злобой… Ее имя, вы понимаете?

Ну вот — мы и поженились тайно… Кто же знал, что моя женитьба, которую многие сочли бы безрассудной, принесет мне состояние и, впридачу, избавит от обвинения в покушении на убийство? Вот уж воистину, неисповедимы пути господни…

А что до алиби, — Георгий усмехнулся, — да, в тот вечер с десяти часов и до самого утра я был в своей комнате вместе со своей законной женой! Надеюсь, вы не сочтете это предосудительным?

— Никоим образом, — подтвердил Штольман, пытаясь скрыть улыбку. — Но, последний вопрос, если позволите…

— Да?

— Ваш брат сказал мне сегодня, что после оглашения завещания вы с ним о чем-то говорили, но отказался сообщить содержание беседы, заверив, что мне лучше спросить об этом у вас…

— Серж умеет хранить чужие тайны, — улыбнулся Георгий, — но теперь, когда уже все тайное стало явным… Видите ли, Серж знал о моих чувствах к Софи — так же, как и то, что матушка обещала оставить меня без гроша, если я женюсь на ней. И, после оглашения завещания, великодушно предложил мне… уступить дорогу — пусть я женюсь первым, и тогда наследство отойдет мне. Он ведь не знал, что мы с Софи уже женаты. Я отвечал, что не могу взять все — было бы справедливо поделить наследство пополам, истинно по-братски. Он отвечал, что в таком случае он женится на Элен, войдет в права наследования и уступит половину мне. Я же отвечал, что тронут его великодушием, и сделал ответный реверанс, сообщив, что уже женат, но, получив наследство, половину отпишу ему. Со стороны, наверное, это выглядело весьма смешно. Мы упражнялись в великодушии, напоминая Бобчинского и Добчинского, каждый из которых пытался уступить другому право первым пройти в дверь…

— Однако приятно видеть в наше время такое бескорыстие, — не без иронии заметил Штольман.

— Да какое там бескорыстие — чистый эгоизм, — возразил Георгий, — по крайней мере с моей стороны.

— То есть? — поднял брови Штольман.

Георгий помолчал.

— Г-н Штольман, спросил он, — бывали ли в вашей жизни такие минуты, когда вас предавали буквально все? Одни отворачивались, другие отшатывались в страхе… и только избранные оставались на вашей стороне.

— Бывало и такое, — согласился Штольман, вспоминая некий зимний вечер и скромный номер затонской гостиницы.

— Тогда вы поймете меня. Брат и Софи — больше у меня никого на свете нет. Это мне судьба однажды хорошо показала… А таких людей надо очень беречь и не оскорблять их чувства… жадностью!

«Все это очень мило, — размышлял Штольман, покидая дом Рощиных, — осталось выяснить только одно: кто же стрелял, в конце то концов?»

Глава 9. Вечерняя серенада

Вечером, вернувшись домой, Штольман остановился и прислушался. Кто-то — не очень уверенно — играл на рояле «Вечернюю серенаду».

То, что Анна играет на рояле не бог весть как — он знал отлично, но почему-то даже эта ее неумелость всегда казалась ему трогательно милой.

Смотреть на Анну, сидевшую за роялем, было очень приятно. Кстати, хм…, а это платье… тоже новое? Очень милое, впрочем — тяжелый шелк цвета опавших листьев в золотистую полоску. И вид у нее в этом платье такой… не девочка, а молодая дама.

— Меня приманиваете? — поинтересовался Штольман, подходя поближе к пианистке.

— То есть?

— Ну как же. «Leise flehen meine Lieder durch die Nacht zu dir»

— Что-что?

— «Песнь моя летит с мольбою тихо в час ночной», только в оригинале четко указано — не просто так летит, а «к тебе» — улыбнулся Штольман.

— Ну да, — шутливо отвечала она, — я подумала, вдруг вы сами, вы сами, без приманки, не придете.

— Да бог с вами — не говорите такого даже в шутку, — пробормотал он, касаясь губами нежного завитка волос за ушком, и тут же насторожился. Запах дорогих духов… пряных, горьковато-сладких, очень приятный запах…, но ведь она никогда не пользовалась раньше духами?

— Что это вы вдруг вспомнили про эту серенаду?

— А… Просто настроение такое, все про сон тот думаю… опять приснился, — пояснила она.

— Беседка, луна и рука с револьвером?

— Да…

— А рука по-прежнему в тумане?

— Нет, на этот раз вполне отчетливо. Женская рука, кисейный рукав до локтя и еще браслетик, в виде золотой цепочки с жемчугом.

— Вот это да, — пробормотал Штольман.

— Что-то знакомое? — поинтересовалась Анна. — Да? А в чем там дело, может, расскажете?

— Да тут дело, напоминающее головоломку, — усмехнулся Штольман.

— Да? Обожаю головоломки.

Штольман барабанил пальцами по крышке рояля.

— Тогда вообразите: два дома, стоят рядом. В одном живут два брата, Серж и Георгий, а еще матушка и кузина Софи. В другом — две сестры, Елена и Варенька, да еще их папенька, такой подслеповатый очкарик… Серж и Елена хотят пожениться, уже назначен день свадьбы. Две оставшиеся девицы, Софи и Варенька, обе, влюблены в Георгия. Но Георгий уже тайно женат на Софи. Теперь вопрос: кто стрелял в Сержа?

— Варенька, конечно, — невозмутимо ответила Анна, пожав плечиком, и бодро сыграла несколько аккордов «Вечерней серенады». Поймав озадаченный взгляд мужа, смущенно добавила:

— Нуууу… при условии, конечно, что она ужасно самонадеянная особа… считающая себя ну совсем неотразимой для мужчин…

— Подождите, Анна Викторовна, — с недоумением спросил Штольман, — а разве я вам говорил, что Варенька ужасно самонадеянная?

— Да нет, а что, так и есть?

— А что именно она носит браслет с жемчугом?

— Нет.

— А что именно у нее нет никакого алиби?

— Нет.

— Тогда почему вы… опять женская интуиция?

— Скорее — женская логика, — глаза у Анны смеялись.

— Тогда я пас, — пробормотал Штольман.

— Яков Платоныч, — промурлыкала Анна, — скажите, я вас когда-нибудь подводила?

— Нет, — признал Штольман.

— Ну тогда вот что я вам скажу: не ищите логику, а ищите револьвер. Где могла его взять Варенька? Купила?

— Не могла: она несовершеннолетняя. Хм… Тогда украла. У кого? У кого-то из знакомых… Если проверить все заявления о пропаже револьверов…

— Да еще и поискать сам револьвер, — Анна важно кивнула. — Что, если сказать Вареньке, что скоро у вас будет ордер на обыск дома и подворья, а заодно расскажите о дактилоскопии… о том, что отпечатки пальцев преступника будут на оружии…

— Боюсь, такого ордера нам не дадут…

— А и не надо. Вы ей просто скажите и установите за ней слежку. Она сама решит, что револьвер надо срочно выбросить в речку, и сама вас на него и выведет!

ЭПИЛОГ

— Варенька арестована; револьвер она, как выяснилось, стащила у отца одного из своих друзей-гимназистов, — сообщил Штольман. Выглядел он не то усталым, не то расстроенным — Анна не поняла, но молча встала и отошла к буфету, вернувшись через полминуты с чем-то в руках.

— Яков Платоныч, — позвала она, и поскребла его рукав пальцем, как котенок лапкой.

— А? — рассеянно отозвался Яков Платоныч, и тут же обнаружил, что рука верной супруги протягивает ему рюмку коньяку.

Коньяк был принят с благодарностью. Стало легче.

— Ребенок же она еще совсем, — вздохнул Штольман, — и хоть бы понять, за что она этого Сергея так возненавидела, что решилась на такую… глупость? Она молчит и молчит…

— Ну что вы, Яков Платоныч, никакой тут ненависти вовсе не было, — возразила Анна, — не жалейте уж ее так. Тут не ненависть, а холодный и жестокий расчет. Хотя и глупый… помните, я вам сказала про женскую логику?

— Расчет? Какой же?

Анна помолчала, улыбнулась и тихо спросила:

— Яков Платоныч, я никогда вас не спрашивала…, а кто вы по вероисповеданию?

— Материалистом был, пока вас не встретил.

— А теперь?

— Теперь, наверное, агностик, — Штольман усмехнулся.

— Это как?

— Ну — это когда человек считает, что Бог, конечно же, есть, — но про него людям ничего не известно.

— А! Но я не про это. Вот если бы вас в каком-то официальном месте спросили, кто вы…

— Лютеранин, если официально.

— Ага. А у лютеран есть такое правило, что нельзя жениться на свойственниках? Или это только у православных?

— Вы это о чем и к чему? — спросил Штольман в некотором замешательстве.

— Ну вы же сами спросили о мотивах. Помните, я вам сказку читала, а вы заснули…, а потом еще спросили, отчего вдова Солоха не хотела, чтобы сын ее, Вакула, женился на дочери вдовца Чуба, Оксане? Потому что сама хотела замуж за Чуба? Если Оксана и Вакула поженятся, то их родители уже не имеют права сами между собою пожениться — они ж теперь вроде как родственники, хотя никакого родства по крови нет… И это касается не только детей и родителей, но и …

— Братьев и сестер… — пробормотал Штольман, — как же я сразу об этом не подумал…

— То есть, вы понимаете, если Сергей и Елена поженятся…

— Уже понял… Георгий не может жениться на Варваре. А она на это рассчитывала. Она была уверена, что главное — не дать сестре выйти замуж за Сергея, дорогу перебежать, а уж Георгия прибрать к рукам — это для нее, такой неотразимой, сущие пустяки! Она даже подумать не могла, что Софи, которую она считала «серенькой мышкой» — ее соперница…

— Да… вот вам и мотив, — Анна подняла глаза на мужа и спросила удивленно:

— Что вы так улыбаетесь, Яков Платоныч?

Штольман помолчал, и впрямь улыбаясь чему-то, потом пробормотал:

— Да просто; выйти замуж, а через полгода спросить у мужа, кто он по вероисповеданию…, а вы не знали?

— Мне кажется, я вообще очень мало знаю про вас, Яков Платоныч, — тихо ответила Анна, и тон ее голоса насторожил Штольмана. Обняв ее сзади за плечи, он так же тихо спросил:

— Что вас мучает?

Анна молчала.

— Я же чувствую, — шепнул он. — Что-то с вами происходит не то, вы стараетесь это скрыть. Но… может, признаетесь мужу?

— Яков Платоныч, — вдруг проговорила Анна скороговоркой, и голос ее стал совсем детским, — я видела вас с той женщиной… в кафе… Только не сердитесь, я туда зашла случайно, и хотела подойти к вам, я так обрадовалась, что вас там встретила, а тут она… И я слышала весь ваш разговор, от начала и до конца; вы сказали, что не хотите ее видеть…

Она сделала паузу.

— Но вы не сказали, что я жива, что мы женаты, и даже перчатку так надели, чтобы она не видела кольца… Вы словно стыдитесь нашего брака…

— Да бог с вами, — шепнул он.

— А что ж тогда?

— Не знаю, поймете ли вы меня, — пробормотал он, вспоминая слова, недавно им услышанные, — есть такие чувства, слишком хрупкие, чистые, чтобы позволять … позволять чужим людям до них дотрагиваться… Чтобы имя моей Анны произносили со злобой… Ваше имя, вы понимаете?