Ленинский проспект, 13

Глава 1

Взрыв произошел спустя тридцать минут после того, как колокол на старой колокольной башне храма святого Иосифа отгремел. Граждане, что были на службе, вышли на большую рыночную площадь, где уже продавцы раскладывали свой товар и для тех, кто готов уже купить, продавали.

Взрыв произошел внезапно и сотряс площадь и находившихся людей. Они подняли глаза, смотря в сторону Ленинского проспекта. Там виднелась темная туча. После взрыва наступила тишина, и любопытный люд поспешил в сторону происшествия, чтобы разнести вести как можно скорее.

Бежали, обгоняя друг друга, толкаясь. Кто-то споткнулся о бордюр, упал, вскочил, даже не оглянувшись. Кто-то бежал молча. Кто-то выкрикивал вопросы в пустоту, ветер уносил голоса, смешивая с пылью из-под сотен ног.

Ленинский проспект, 13, напоминал разверстую рану. Кирпичная крошка, осколки стекла, искореженный металл, торчащий из обломков. От здания, где размещалась тканевая лавка семьи Тефи, почти ничего не осталось. Одна стена, почерневшая от копоти, с выбитыми окнами, глядела на проспект пустыми глазницами. Воздух пах гарью, сырым бетоном и чем-то сладковатым, тяжелым — от этого запаха люди отворачивались, но продолжали стоять.

Среди обломков, на остывающем камне, сидел мальчик. Лет десяти. Рубаха висела клочьями — левый рукав болтался, на плече темнело мокрое пятно. Он сидел неподвижно, вжавшись спиной в уцелевший кусок стены. Не плакал. Просто смотрел перед собой. На толпу. На людей, которые глазели на обломки. Смотрел так долго, что самые нетерпеливые отвели глаза первыми, не выдержав этой тяжести в детском взгляде.

Поднялся медленно, будто каждая кость отзывалась болью, и пошел. Не в сторону толпы. Не в сторону проспекта. Пошел в переулок, где пахло кислятиной и прелыми листьями. Шел не оглядываясь. Никто не побежал за ним. Только кто-то выдохнул: “Господи…” — и перекрестился, глядя, как фигурка скрывается за углом.

Тишина после этого была тяжелее взрыва.

Когда она стала невыносимой, на проспект въехали пожарные. Три красные машины с мигалками, молчащими почему-то. За ними — скорая, белая, с красным крестом. Санитары вышли, остановились у обломков, не спешили. Знали, что спешить некуда. Пожарные развернули рукава, пустили воду, но огня уже не было. Только дым — тонкий, едкий — поднимался из-под обломков.

Потом подошли милиционеры. Трое, с уставшими лицами. Один, высокий, с сединой на висках, поднял руку:

—Расходитесь, граждане. Здесь делать нечего.

Толпа зашевелилась, не расходилась.

—Я сказал — расходитесь! Работы ведутся.

Люди потянулись к выходу, неохотно, оглядываясь. Кто-то шепотом возмущался. Кто-то кивал и брел домой. Через полчаса на проспекте остались только пожарные, санитары, милиционеры и гора обломков, из-под которых все еще сочился тонкий дым.

На следующий день в городе не говорили ни о чем, кроме взрыва. На лавочках, в очередях за хлебом, в кафе. Запах гари все еще витал в воздухе — и напоминал. Пересуды множились, обрастали подробностями, которых никто не мог подтвердить. Газ — бомба — черная машина — люди в темных очках. Никто не знал точно, но говорили все.

Газеты вышли с утра. На первой полосе — черный заголовок, фотография обломков. Статья в “Вечерке” привлекла внимание больше других. Ее переписывали, перечитывали, пересказывали. В ней было то, чего не было в официальных сводках. В ней были имена.

“Городская газета “Вечерний вестник”, 15 августа.

ТРАГЕДИЯ НА ЛЕНИНСКОМ ПРОСПЕКТЕ: ПОГИБЛА СЕМЬЯ ТЕФИ.

Вчера, 14 августа, в 5 часов 47 минут, на Ленинском проспекте, 13, произошел взрыв неустановленной силы. Полностью разрушено здание, где располагалась тканевая лавка “Тефи”. По предварительным данным, жертвами стали все члены семьи Тефи, проживавшие при лавке.

Семья Тефи — известные в городе торговцы, более двадцати лет занимавшиеся продажей тканей. Глава семьи, Фараси Тефи, 46 лет, его супруга Килен Тефи, 42 года, их дочь Оми Тефи, 10 лет, и приемный сын, 10 лет. Все они находились в здании в момент взрыва. Тела погибших не обнаружены при разборе завалов.

Причина взрыва неизвестна. В полиции заявили, что утечка газа. Следственный комитет начал проверку. Очевидцев просят обратиться в органы.

Город скорбит вместе с семьями погибших. На Ленинском проспекте будет организован мемориал.”

Артур Суперс отложил газету. Она упала на стол, смятая, с черным заголовком. Артур даже не взглянул на нее больше. Достал трубку, набил табаком, чиркнул спичкой. Затянулся. Дым поплыл к открытому окну, смешиваясь с сырым утренним воздухом, в котором все еще держалась гарь.

Он смотрел на улицу. На пустую скамейку. На голубей. На редких прохожих с сумками. Думал о Тефи. О Фараси, его тяжелой ладони, рукопожатии, которое давило пальцы. О Килен, ее тихом голосе и глазах, которые всегда смотрели в пол. Об Оми, которую он видел лишь однажды — мельком, у входа в лавку, девушка с длинной косой и испуганным взглядом. О том, что их больше нет. О том, что сам мог быть там вчера. Обещал зайти за новой партией бархата. Задержался. И эта задержка — случайная, глупая — стала единственным, что отделяло его от груды обломков.

Он закрыл глаза. Открыл.

На соседнем стуле сидел мальчишка. Рубаха заштопана — крупными, неровными стежками. На плече, где темнело пятно, марля, примотанная бинтом. Он сидел неподвижно, подобрав ноги, и смотрел на Артура. Взгляд его горел — но не огнем, а углями, которые уже не греют.

Мальчик молчал.

Артур молчал.

За окном проехала машина. Хлопнула дверь подъезда. Где-то залаяла собака. В комнате было тихо. Мальчик не отводил глаз. Артур не мог отвернуться. Трубка в его пальцах остыла, но он не заметил. Они сидели друг напротив друга, разделенные двумя шагами, и молчали.

В этом молчании было больше, чем в любых словах.

Глава 2

Я докуривал трубку, когда мальчик заговорил.

Он сидел на соседнем стуле уже неизвестно сколько времени — я перестал считать минуты. Мы молчали. Я смотрел в окно, он смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд на своей спине — тяжелый, недетский. Трубка почти остыла, но я не замечал, продолжал держать ее, сжимать чубук, глядя на голубей, на редких прохожих, на скамейку, где вчера сидела старуха с газетой.

—Я пришел, чтобы просить вас расследовать дело моей приемной семьи Тефи.

Голос его был ровным. Сухим, как старая кора. Я медленно повернулся, посмотрел на него. Мальчик сидел неподвижно, подобрав ноги под себя, и не сводил с меня глаз.

—Вы лучший следователь, Артур Емельянович. Их убили.

Я замер. Трубка в руке дрогнула — я почувствовал это, но не поправил. Смотрел на него, пытаясь понять, что стоит за этими словами. Шутка? Игра? Но лицо ребенка было сухим, холодным, без следа того, что обычно бывает у детей. Он не играл.

—Почему вы говорите об убийстве? — спросил я. Голос мой прозвучал глуше, чем я хотел. — Полиция уверена, что это несчастный случай. Взрыв газа.

Он улыбнулся. Тонкая, кривая улыбка — она не касалась глаз. Мальчик наклонился ближе, протянул руку. В ладони лежал конверт — грязный, мятый, с коричневыми пятнами у края. Я узнал такие. Дешевая бумага, продаются в почтовом отделении на углу, по пять копеек за штуку.

Я отложил трубку. Взял конверт. Вскрыл.

Внутри — листок. Исписанный твердым почерком, уверенным, без помарок. Я поднес его к свету, к окну, и прочитал.

”Килен Тефи, я прошу вас о встрече. Говорю прямо: ваш муж ни о чем не узнает, если вы придете сегодня в кафе “Прометей” на Арбашиных прудах в двенадцать часов. Приходите одна. Это важно.”

Подписи не было. Я поднял глаза. Мальчик смотрел на меня.

—Моя приемная мать имела связь, — сказал он. — Но в тот день она осталась с нами и никуда не пошла. Скорее всего, этот поклонник и причастен.

Он отодвинулся на стуле, отвернулся к окну. Я смотрел на его профиль — худой, с резко очерченной челюстью, с бинтом, видневшимся из-под ворота заштопанной рубахи. Я знал Килен Тефи. Женщину с тихим голосом и глазами, которые всегда смотрели в пол. Она приходила в лавку к мужу, держалась за его локоть, не перебивала, не вмешивалась. Если у нее была связь — она умела скрывать это. Скрывала так, что никто из посторонних не догадывался.

—Расскажите подробнее об отношениях в семье, — сказал я. Старался говорить ровно, спокойно, хотя внутри уже закипало что-то — смесь любопытства и того старого, забытого чувства, когда дело начинает дышать.

Мальчик встал. Подошел к окну. Встал ко мне спиной, глядя на улицу — на рынок, на тележки, на людей. Молчал. Я не торопил. Ждал, когда заговорит.

—Фараси Тефи постоянно приводил в дом разных людей, — начал он. Голос его был ровным, чуть глуховатым, будто он пересказывал историю, которую слышал от кого-то другого. — Называл их поставщиками. Они сидели в задней комнате, пили чай, говорили о тканях. В доме было много тканей — рулоны стояли в коридоре, в спальне, даже в кухне. Шелк, бархат, парча. Дорогие вещи. Но прибыли они не приносили.

Я нахмурился.

—Почему?

—Фараси продавал ткани дешевле, чем покупал. Соседи говорили — дурак, не умеет торговать. Но он приходил домой каждый день и говорил, что дела идут хорошо. Улыбался. Хлопал меня по плечу. Называл сыном.

Он замолчал. Я видел его отражение в стекле — бледное, неподвижное.

—А Килен?

—Килен занималась мной и Оми. Оми — моя сестра. У нее светлые волосы и голубые глаза, как у матери. Килен не спала ночами. Она шила. Из тех тканей, что приносил Фараси, шила платья, рубашки, костюмы. Потом продавала их по дешевке на рынке, пока Фараси был в лавке. Он не знал. Днем она улыбалась, когда он был рядом. А ночью шила и плакала.

Я смотрел на его худую спину, на бинт, проступающий под рубахой. Хотел закурить, но трубка лежала на столе, далеко. Не стал тянуться.

—Мы ходили на воскресную службу, — продолжал он. — В храм святого Иосифа. Килен надевала белый платок, Оми — голубое платье. Фараси стоял впереди, держал свечу. Со стороны можно было подумать, что мы идеальная семья. Фараси улыбался прихожанам, пожимал руки. Килен молчала. Она всегда молчала. А ночью снова шила и плакала.

Он повернулся. Посмотрел на меня — прямо, в глаза, без страха, без просьбы. В его глазах не было слез. Только сухой, твердый свет.

—Остальное позже, — произнес он и направился к двери.

Я не остановил его. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Я остался один. Смотрел на пустой стул. На газету, смятую на столе. На конверт, который все еще держал в руке.

Я вздохнул — тяжело, на всю грудь. Аккуратно сложил письмо, спрятал во внутренний карман пиджака. Нащупал там же пуговицу — перламутровую, с четырьмя дырочками, холодную и гладкую. Она лежала на дне кармана, и я чувствовал ее край через ткань.

Я поднялся. Накинул пальто. Трубка осталась на столе — я не взял ее. Вышел в коридор, спустился по скрипучей лестнице. На улице было свежо. Утренний воздух пах мокрым асфальтом, прелой листвой — почти перебивая гарь, которая все еще держалась в городе.

Я остановился на пороге, посмотрел на улицу. Люди шли на рынок, поезд гудел где-то далеко, собака лаяла за углом. Обычное утро. Ничего не изменилось.

Но внутри меня закипало. Старое, сухое чувство, которое я прятал пять лет. За трубкой, за книгами, за тишиной пустых комнат. Теперь оно вылезало наружу, шевелилось, требовало действия.

Я сделал шаг вперед. Не знал, куда иду. Но знал, что не вернусь домой, пока не пойму, что произошло на Ленинском проспекте.

Глава 3

Я шел в сторону прудов и вспоминал дело пятилетней давности. Тогда я был молодым следователем, только окончившим учебу в соседнем городе. Приехал сюда по распределению, думал, что буду ловить убийц, раскрывать сложные дела. А получил Керти.

Молодая девушка, двадцать три года, прыгнула под поезд. Так установило следствие. Тело нашли на путях у старой станции, в трех верстах от города. Я приехал на место, посмотрел на рельсы, на кровь, на вещи, разбросанные вдоль насыпи. Сумочка, туфля, расческа. Все как положено. Самоубийство. Закрыть и забыть.

Но я наткнулся на записки. Она прятала их под матрацем — так же, как Килен прятала письма. Три листка, исписанных одним почерком, грубым, давящим. Угрозы. “Ты ответишь за то, что видела”, “Я знаю, где ты живешь”, “Твой брат умрет первым”. Я принес их начальнику. Он прочитал, посмотрел на меня, усмехнулся и сказал: “Это самоубийство, Суперс. Девушка была не в себе. Психушка ставила ей диагноз. Закрывай дело”.

Я пытался спорить. Говорил, что записки — это улика, что нужно проверить, кто мог их написать, что Керти не была невменяемой, я говорил с соседями, с матерью, с подругами. Начальник слушал, кивал, а потом припечатал: “Занимайся тем, что тебе говорят, или убирайся из отдела. Выбор за тобой”.

Я убрался. Спустя год открыл свое агентство. Частный следователь — звучало гордо, но на деле это были мелкие кражи, измены, пропавшие собаки. Иногда находил людей, иногда нет. Иногда брал деньги, иногда не брал — если видел, что человеку нечем платить. Жил тихо, курил трубку, смотрел в окно. Думал, что забыл Керти. Что она ушла в прошлое, в тот туманный год, когда я еще верил в справедливость.

А теперь этот мальчик. Письмо. Килен.

Я тяжело вздохнул и посмотрел на пруды, к которым подошел. Вода была темной, неподвижной, на поверхности плавали утки, кто-то кидал им хлеб. Утро было свежим, но в груди у меня сидела тяжесть, старая, знакомая — та самая, что появлялась всякий раз, когда я вспоминал лицо Керти.

Оно снова было передо мной. Такое, каким я запомнил его с фотографии — круглое, с веснушками, с широко раскрытыми глазами, которые смотрели с той карточки, найденной в ее сумочке. Она улыбалась на ней. Улыбалась так, будто знала, что скоро умрет.

Я встряхнул головой и зашагал дальше — к кафе “Прометей”. Оно стояло прямо у прудов, двухэтажное, с вывеской, выкрашенной в красный цвет, облупившейся от времени. Стеклянные двери, занавески на окнах, внутри — полумрак и запах жареного лука.

Я толкнул дверь. На входе меня встретила милая официантка — молоденькая, лет восемнадцати, с белыми косичками, перекинутыми на грудь. Она улыбнулась мне широко, доброжелательно.

—Кофе, пожалуйста, — сказал я, стараясь улыбнуться в ответ. — Черный. И покрепче.

Она кивнула и убежала. Я прошел в зал, сел у окна, откуда открывался вид на пруды. На столе лежала салфетка, стояла солонка. Я потрогал ее пальцем, почувствовал шершавую поверхность и убрал руку.

Оглядел зал. Полупусто. В углу две старушки играли в домино — они стучали костяшками по столу и перешептывались, поглядывая в мою сторону. Молодая девушка сидела за баром и курила длинную сигару. Тили. Я знал ее, хоть и не был знаком лично. Местная профурсетка, как называли ее старухи, но я знал ее историю. Муж погиб на фронте, осталось трое детей. Кормить их было нечем — вот и пришлось. Она не пила, не скандалила, просто сидела и курила сигары, которые кто-то приносил ей из-за границы. В глазах ее была усталость, которая не проходит даже во сне.

За стойкой стоял бармен. Молодой парень с жидкой бородкой, он натирал чистые бокалы — они и так блестели, но он продолжал тереть их тряпкой. У него были длинные, тонкие пальцы, и он двигался быстро, механически, будто повторял одно и то же уже сотню раз.

Официантка принесла мне чашку. Кофе был черным, пахло горечью, пар поднимался над поверхностью. Я сделал глоток — обжег язык, но не почувствовал. Мысли были заняты другим.

—Позовите, пожалуйста, администратора, — сказал я.

Она нахмурилась. Посмотрела на меня с подозрением — слишком светлые волосы, нездешнее лицо. Не из нашего города, это было видно. Она убежала, оставив меня одного.

Через пару минут появился Дарти. Я знал его по слухам — друг местного мэра, держал все кафешки в городе, жадный до мозга и костей, не любил связываться с полицией. Он подошел ко мне, сел напротив — не спросив разрешения, просто плюхнулся на стул и уставился на меня маленькими, колючими глазами.

—И что понадобилось следовательской крысе от меня? — проворчал он.

Голос его был скрипучим, неприятным. От него пахло луком и дешевым одеколоном. Я сжал чашку, но не отпил.

—Мне нужна информация, — сказал я спокойно. — Часто ли в этом месте была госпожа Тефи?

Дарти усмехнулся. У него были желтые, прокуренные зубы, и он не стеснялся показывать их.

—И зачем вам это? Кафе мое популярно, кто хочет — тот и приходит.

Он уже готовился встать. Я понял это по его плечам — они поднялись, корпус подался назад.

—Мне нужно знать, встречалась ли она с кем-то здесь, — произнес я и протянул руку, хватая его за запястье.

Дарти дернулся. Глаза его сузились, стали еще меньше, как бусинки.

—Дарти не рассказывает секретов своих посетителей, — прошипел он.

Он резко выдернул руку, наклонился над моей чашкой, прицелился. Я не успел отодвинуть — он плюнул в мою чашку. Коричневая жидкость брызнула на скатерть, на мои пальцы. Я зашипел, выругался, но сдержался — не здесь, не при людях.

Дарти уже шел к двери, не оглядываясь. Я вытер руки о салфетку, встал. Положил на стол оплату за кофе — больше, чем стоило, чтобы не выглядело так, будто я сбегаю. Накинул пальто и вышел на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо. Я остановился на крыльце, сделал глубокий вдох, насколько мог, чтобы прогнать горечь во рту. Но горечь не проходила. От Дарти воняло ложью. Он знал что-то. Знал — и не скажет.

Я посмотрел на пруды. Утки плавали по-прежнему. Вода была неподвижной, темной. В ней отражались облака — редкие, серые. Они плыли медленно, как будто и им было некуда торопиться.

Я потер лицо ладонями, чувствуя утреннюю щетину — небритый со вчерашнего дня. Подумал о мальчике. О Килен. О письме. О Керти.

И о том, что Дарти знает больше, чем говорит.

Глава 4

Я стоял на крыльце кафе, сжимая кулаки, когда услышал окрик. Резкий, женский, хрипловатый от табака.

—Эй!

Я обернулся. Тили стояла в дверях, оправляя свои кудрявые волосы. Они выбивались из-под платка, падали на плечи, блестели на утреннем солнце. Она смотрела на меня пристально, без улыбки.

—Поговорим о Килен, — сказала она, — но не здесь.

Она зашагала вперед, звеня каблуками по асфальту, и я пошел за ней. Не знал, зачем, но пошел. Ноги сами двинулись. Она свернула к старым пятиэтажкам, что стояли за прудами, — облупившимся, грязным, с почерневшими стенами. Поднялась на второй этаж, открыла дверь обычным ключом, и я вошел следом.

Квартира была маленькой, тесной. Пахло капустой, сыростью и чем-то кислым. Тили провела меня на кухню, указала на стул:

—Садитесь.

Я сел за стол. В углу стояли старые кастрюли, на плите — пустой чайник. Тили сунула его под кран, зажгла газ. В это время в комнату вбежали две девчушки — лет пяти и семи, в одинаковых ситцевых платьях, с босыми ногами и рассыпавшимися косами. За ними — мальчик, чуть постарше, худой, с бледным лицом. Они остановились у двери, глядя на меня с детским любопытством.

Тили обернулась, посмотрела на них, и лицо ее изменилось — стало жестче.

—Сегодня без еды, — прошипела она и махнула на них рукой. — Марш отсюда.

Дети не двинулись. Стояли и смотрели на меня. Мальчик переминался с ноги на ногу, девчушки держались за руки.

Я полез в карман пиджака, достал несколько купюр — столько, сколько было, не считая. Протянул их.

—Идите купите продукты, — сказал я.

Дети смотрели на деньги, не веря. Потом старшая, лет семи, шагнула вперед, взяла купюры, прижала к груди. И они заговорили все вместе, наперебой, раскланиваясь, благодаря, повторяя “спасибо, дяденька”, “спасибо”, пока Тили не прикрикнула на них:

—Марш! Пока я не передумала!

Дети исчезли. Хлопнула входная дверь, и в квартире стало тихо. Только газ шипел на плите, да вода закипала в чайнике.

Она разлила чай по двум чашкам — дешевым, с трещинами на ободках. Села напротив. Посмотрела на меня. И я заметил— как она крепко держала чашку, слишком крепко, как побелели костяшки пальцев, как она не поднимала глаз, глядя в стол, на трещины на линолеуме.

—Килен была странной, — сказала она наконец. Голос ее был тише, чем на улице. — Мы мало общались с ней. Она вся была в заботах о детях, в этих рулонах тканей, в шитье. Хотя в детстве мы играли часто, в одну школу ходили. Вместе бегали на пруды, крали яблоки в чужих садах. Килен была смешной — громко смеялась, прыгала через лужи. Совсем другая.

Она замолчала. Поднесла чашку к губам, но не пила — просто держала, грела ладони. Пальцы ее дрожали — едва заметно.

—Когда Лука умер, — продолжила она, — она поддерживала меня. Приходила каждый день, приносила еду, сидела со мной, пока я плакала. Она не давала мне денег — у самой их не было, она говорила, что они с Фараси едва концы с концами сводят. Но она была рядом. Это было важнее.

Она наконец сделала глоток, но даже этот жест был неловким — будто она делала это, чтобы не говорить, чтобы потянуть время.

—Семья Тефи была зажиточна. Лавка, ткани, дом на Ленинском проспекте.

Она подняла палец, останавливая меня. Но палец дрогнул, и она убрала его, сжала в кулак.

—До войны да, — сказала она. — После дела пошли не очень. Один поставщик подставил — привез гнилой шелк, а деньги взял сполна. Другие стали брать вдвое дороже. А цены Фараси не хотел поднимать. Он говорил: “Я честный торговец, я не могу брать с людей лишнее”. Казалось бы, благородство, а на деле — глупость. Дела покатились. Один за другим уходили клиенты. Долги копились.

Она замолчала. Посмотрела в окно, на серое небо. И когда заговорила снова, голос ее стал еще тише, почти шепотом.

—В один из дней Килен подошла ко мне. Это было три года назад. Она стояла на пороге вот этой кухни, точно так же, как вы сейчас, и попросила найти клиента. Сказала, что дети идут в школу — им нужно собраться, а денег нет. Фараси не давал, говорил, что всё вложил в ткани. Тогда она решила сама.

—И вы помогли? — спросил я.

—Помогла, — кивнула Тили. — Я знала людей, которые могли дать деньги. Не в долг — за услугу. За то, чтобы Килен… ну, вы понимаете.

Я не перебивал. Она отпила глоток чая, обжигаясь, поморщилась.

—Я дала ей адрес. Сказала: “Иди к этому человеку. Если он согласится — у тебя будут деньги”. Она взяла адрес и ушла. Я не спрашивала, кто это. Не хотела знать.

—Почему? — спросил я.

—Потому что я знала, что это кто-то из больших, — сказала она тихо. — Я давала такие адреса не в первый раз. В этом городе есть люди, которые могут заплатить, если женщина согласна на… такое. Я не спрашиваю имен. Я просто даю адреса.

Она замолчала. Пальцы ее дрожали, когда она ставила чашку на стол.

—На следующий день Килен вернулась. С деньгами. Много денег — она показала мне, сказала: “Теперь дети пойдут в школу”. Я спросила, кто дал. Она улыбнулась — так странно, будто не хотела говорить, но сказала: “Мэр”.

—Вы знали, что это мэр?

—Я догадывалась, — ответила Тили. — Когда она уходила в первый раз, я вспоминала адрес, который дала ей. И понимала, что это может быть только один человек. У него дом на той улице, он часто берет женщин оттуда. Но я не спрашивала. Я боялась знать.

Она постучала пальцами по столу — сбивчиво, нервно.

—А потом Килен перестала приходить в “Прометей”. Вообще в этот район перестала заходить. Я видела ее на улице раза три за все это время — она проходила мимо, не поднимала глаз. Дерганная стала. Как будто что-то случилось после той ночи.

—Что именно, по-вашему, случилось? — спросил я.

Она подняла глаза. В них был страх.

—Я не знаю. Но после той встречи она перестала быть той Килен, которую я знала. Она замкнулась. Стала бояться всего. Не выходила из дома без Фараси. Оми не пускала гулять одну. Она боялась, что кто-то придет.

—Почему она боялась?

Тили покачала головой.

—Я не знаю. Но она боялась. Когда я видела ее на улице, она отворачивалась. Не подходила. Не здоровалась. Я пыталась один раз заговорить — она убежала, как будто я была заразной.

Она замолчала. Посмотрела в стол.

—Я не знаю, что произошло между ними, — сказала она. — Но это сломало ее. И если вы хотите найти правду, ищите ее у мэра.

Она посмотрела мне в глаза. И в этом взгляде было всё — ее страх, ее сомнение, ее тяжелая жизнь, ее дети, ее квартира с кислым запахом. Она держала чашку дрожащими пальцами, и я видел, как она жалеет о том, что сказала.

—Я хочу знать всё, — сказал я. — Если вы знаете больше — говорите.

Но она покачала головой.

—А ее муж? Фараси знал, к кому она ходила?

Тили усмехнулась — горько, безрадостно.

—Фараси ничего не знал. Он вообще ничего не знал. Он жил в своем мире, где ткани продаются, долги не копятся, а жена счастлива. Он не хотел знать правду.

В коридоре послышались голоса — детские, громкие. Хлопнула дверь, и в комнату вбежали девчушки с пакетами, за ними — мальчик с буханкой хлеба в руках. Они смеялись, кричали, показывали друг другу покупки. Тили повернулась к ним и закричала:

—Идите раскладывать! Живо!

Я поднялся. Накинул пальто, которое снял перед тем, как сесть. Посмотрел на Тили — она сидела за столом, опустив глаза, и смотрела в свою пустую чашку.

—Спасибо, — сказал я.

Она не ответила. Только кивнула — едва заметно, не поднимая глаз.

Я вышел в коридор, не обернулся. Только спускаясь по лестнице, услышал, как сзади хлопнула дверь, и тишина снова накрыла подъезд.

На улице меня встретил холодный ветер. Я остановился на крыльце, застегнул пальто на все пуговицы, глубоко вздохнул. Внутри было странное чувство — смесь тревоги и тоски. Я знал, что такое бывает после того, как узнаешь правду, которую не хотел знать.

Мэр. Глава города. Человек, который представляется на всех собраниях, пожимает руки ветеранам, говорит о благополучии. И Килен, которая ходила к нему за деньгами, потому что ее муж не мог прокормит семью.

Я зашагал прочь от пятиэтажек, к прудам, к центру города. Где-то в груди уже закипала та самая, давняя, злая решимость, которая появлялась у меня только тогда, когда я брался за дело, за которое меня не просили.

Глава 5

Я вернулся в офис. Сел за стол, потер переносицу — глаза слипались, в висках стучало. Только закрыл глаза, как услышал шаги. Твердые, быстрые. Я узнал их — Мэри.

Она зашла в кабинет, не постучав. Положила на стол контейнер с обедом — деревянный, старый, с выцветшей крышкой. Я поднял глаза. Она стояла напротив, сложив руки на груди, и смотрела на меня так, как смотрела только в минуты, когда уставала терпеть.

—Ты явно не придешь сегодня домой, — сказала она. — И завтра тоже. Я поеду к отцу, ему нужно помочь. Если соскучишься — знаешь, где меня найти.

Голос ее был ровным, но я знал этот тон. Она сжимала губы, и от этого на лице ее появилась жесткая, незнакомая складка.

—Мэри…

—Я устала от этого, — перебила она. — Всю прошлую неделю ты занимался поимкой кур дядюшки Тохта. И тебе было не до меня, не до дома. А когда ты дома — ты спишь или читаешь газеты. Я сижу рядом, жду, когда ты посмотришь на меня, скажешь хоть слово. А ты молчишь. Ты всегда молчишь, Артур.

Она сказала это тихо, без крика. Но в этом голосе было больше боли, чем если бы она кричала.

Я поднялся. Сделал шаг к ней, взял за руку.

—Мэри, я люблю тебя.

Она посмотрела на меня. И в глазах ее я увидел не злость — усталость. Ту самую, которая появляется, когда человек уже давно все понял, но все еще надеется.

—И я тебя люблю, — ответила она. — Но ты должен сделать выбор. Раз и навсегда. А пока ты занимаешься работой — я поеду к отцу.

Она выдернула руку. Развернулась, вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней тихо — она никогда не хлопала. Только этот мягкий щелчок, который я ненавидел больше, чем грохот.

Я остался один. Стоял посреди кабинета, смотрел на закрытую дверь. Потом перевел взгляд на контейнер. Деревянный, с выцветшей крышкой. Она принесла мне обед — даже когда собиралась уходить. Знала, что я не буду есть, если она не принесет. Знала, что я забуду.

Я сел. Открыл контейнер. Картошка, мясо, соленый огурец. Все как я люблю. Я взял вилку, но не ел. Смотрел на еду и вспоминал, как мы познакомились.

Три года назад. Лавка сладостей на углу Садовой. Я зашел купить пряников — мать просила, у нее были именины. Мэри стояла у прилавка, выбирала конфеты в бумажных кульках. Длинные волосы, светлые, заплетенные в косу, падали на плечо. Она улыбнулась продавщице, и эта улыбка — я запомнил ее сразу. Мне показалось, что в лавке стало светлее.

—Девушка, — сказал я. Она обернулась. — Вы не подскажете, какие пряники лучше взять? Я не разбираюсь.

Она рассмеялась — звонко, искренне.

—Вы в первый раз в лавке сладостей?

—Я вообще редко захожу в такие места, — признался я.

Она выбрала мне пряники — с корицей, с имбирем, с глазурью. Я купил ей один. Просто так. Сказал: “За помощь”. Она взяла, покраснела. Мы вышли из лавки, пошли гулять по набережной. Разговаривали до вечера, пока не стемнело. Я провожал ее до дома, и она сказала: “Приходите завтра. Я покажу вам город, каким вы его точно не видели”.

Я приходил. Каждый день.

Через месяц мы поженились. Маленькая свадьба — только родные, скромный стол, она в белом платье, которое сшила сама. Я смотрел на нее и не верил, что такая женщина согласилась стать моей женой.

А потом началась работа. Первая ссора — через три месяца. Я не ночевал дома пятые сутки. Расследовал дело о пропавшем мальчике, не мог бросить, не мог отвлечься. Мэри сидела на кухне, когда я пришел, и молчала. Я попытался обнять ее — она отодвинулась. Сказала только: “Я понимаю, что твоя работа важна. Но я тоже должна быть важной, Артур”.

Я пообещал, что буду дома чаще. И держал слово — ровно две недели. Потом снова уехал, потом снова. И так три года. Она терпела. Она всегда терпела. А сегодня перестала.

Я доел. Механически, не чувствуя вкуса. Вымыл контейнер в раковине, вытер полотенцем. Положил на стол. Сел. Думал о том, что мне делать — бежать за ней, останавливать, просить прощения. Или закрыть глаза и продолжить работу.

Раздались легкие шаги. Я поднял голову — и увидел мальчика. Он стоял в дверях, бледный, худой, с заштопанной рубахой. На плече все тот же бинт — он, кажется, никогда не снимал его.

—Я не закончил расследование, — прошипел я. Усталость брала свое, голос стал резче, чем я хотел.

—Я знаю, — сказал он. — Мама моя была загадочной женщиной. Но вам нужно посетить место, которое посещал каждый вечер мой отец. Тепличная, 18.

—А там что? — спросил я, хотя внутри уже закипало — не хотел слышать ответ.

—Он говорил, что встречается там с партнером Мокенси, — сказал мальчик. — Но приходил с запахом чужих духов. Он думал, что я не чувствую. Но я чувствую всё. Я слишком хорошо чувствую запахи.

Я смотрел на него. Вспоминал Мэри. Ее лицо перед уходом. Ее слова — “ты должен сделать выбор”.

—Я не знаю, как вас зовут, молодой человек, — сказал я. — Но прошу вас выйти из моего кабинета. Полиция постановила, что это был взрыв газа. Заниматься делом я не намерен. Я еду к жене.

Я сказал это. И понял, что не верю себе.

Мальчик посмотрел на меня. И впервые за все время его глаза наполнились слезами. Он не плакал — они просто наливались влагой, делались огромными, стеклянными.

—Вы бросаете меня, — сказал он жалобно. Голос его дрогнул.

Я замер. Смотрел на него — на его бледное лицо, на бинт, на дрожащие губы. И внутри меня что-то перевернулось. Я взвешивал — Мэри, дом, семья. И этот мальчик, который сейчас стоял передо мной и плакал.

Я ударил по стене — кулаком, сильно, так, что затрещала штукатурка. Боль обожгла пальцы, но я не обратил внимания. Подошел к мальчику, опустился на колено, обнял его. Он был худым, легким, как птица.

—Ладно, — сказал я. — Я съезжу на Тепличную. И закончу это дело.

Мальчик отстранился. Посмотрел на меня. Улыбнулся — впервые по-настоящему, не той кривой улыбкой, что не касалась глаз. Протянул мне листок. Сложенный в четыре раза, смятый по краям.

—Спасибо, — сказал он и вышел.

Я развернул листок. Достал трубку, закурил — рука дрожала. И начал читать.

”Дорогая Килен, я даю вам еще один шанс все исправить, чтобы ваш муж ничего не узнал. Я прошу вас прийти на Доурти, 18, в 16 квартиру к 14 часам в пятницу.”

Подписи не было. Только аккуратный, твердый почерк, знакомый по первому письму. Тот же человек. Тот, кто назначил встречу у прудов.

Я положил листок в пиджак, рядом с письмом, рядом с пуговицей. И ударил по столу ладонью — сильно, так, что подпрыгнули бумаги.

Мэри уехала. Мальчик ждет. Я сидел в пустом кабинете, сжимал трубку в зубах и понимал, что выбора у меня больше нет. Я сделал его, когда обнял этого мальчика.

Теперь оставалось только ехать на Тепличную.

Глава 6

Ночь выдалась беспокойной. Я лег прямо на диван в кабинете, даже не раздеваясь. Голова гудела от предположений, от прочитанных газет о семье Тефи и Мэра. И нигде не было намека на пересечение, как будто Тефи жили отдельно, а мэр отдельно. Как будто эти две линии никогда не должны были встретиться.

И этот мальчик не выходил из головы. Его взяли в приюте Мюртен, куда он попал пять лет назад после гибели… Нет. Не хочу вспоминать. Но если он сын… нет, не может быть.

Я вскочил с дивана от очередного кошмара. Сердце колотилось. Глаза слипались. Я умылся холодной водой, глянул на себя в зеркало — лицо бледное, щетина за ночь стала гуще, под глазами круги. Ничего. Поеду.

Вышел на улицу. Утро было серым, тяжелым. Ветра не было, воздух стоял неподвижно, пахло мокрым асфальтом и гарью — она все еще держалась в городе, как напоминание. Я заскочил в трамвай, сел у окна.

Нас было немного. Кондуктор тихо дремала на своем месте, согнувшись в углу. Бабушка с цветами — огромным букетом ромашек — сидела напротив, улыбнулась мне и начала рассказывать новости. А новость была одна — взрыв на Ленинском проспекте. Он обрастал новыми подробностями. Говорили о странных людях, которые видели накануне, о черной машине, о том, что Тефи якобы должны были кому-то большие деньги. Я слушал, кивал, но не вникал. Мои мысли были заняты другим.

Выйдя на своей остановке, я потер переносицу и зашагал по направлению дома на Тепличной. Он стоял в глубине улицы — старый, двухэтажный, с облупившейся штукатуркой и коваными решетками на окнах. Осмотрел строение со всех сторон. Ничего примечательного. Обычный дом для таких кварталов.

Постучал. Дверь открыла милая женщина — лет сорока, с сединой в волосах, уложенных в пучок. Она недовольно посмотрела на меня.

—Вам кого?

—Доброе утро. Мокенси дома?

—Не знаю такого и никогда не знала, — произнесла она и пожала плечами. Но руки ее дрогнули — она сжала край двери, побелели костяшки.

—А часто ли сюда приходил господин Тефи?

—Я ничего не знаю.

Она попыталась закрыть дверь, но я остановил ее рукой, показал значок — старый, следовательский, который уже много лет не имел силы, но все еще выглядел убедительно. Она замерла. Я протиснулся в прихожую.

—Я позову хозяйку, — прошипела она и зашагала вглубь дома.

Я остался стоять в прихожей. Пахло дорогими духами и полированным деревом. На стене висела фотография — молодая женщина в белом платье, с черными волосами, распущенными по плечам. Эффектная.

Через пару минут появилась она. Черноволосая, с яркой помадой, в шелковом халате. Она смотрела на меня с любопытством, без страха.

—Ади, принеси чай в гостиную, — бросила она и жестом пригласила меня следовать за ней.

Гостиная была зеленой — стены, портьеры, обивка кресел. Все в оттенках мха и травы. Женщина села в кресло, я напротив. Ади принесла чай — серебряный поднос, фарфоровые чашки, печенье.

—Так, что вам нужно, господин следователь? — произнесла она. Голос ее был низким, бархатным.

—Вы знаете Тефи, мисс Одис?

Она задержала взгляд на мне. Не отвела. Отпила глоток чая, поставила чашку на блюдце.

—Если вы пообещаете скрыть то, что я вам скажу, ото всех и не упоминать меня.

Я кивнул.

—Фараси часто бывал у меня по пятницам, — сказала она. — Он уставал от жены и от детей. Его душили поставщики, которым он задолжал. Я успокаивала его. Мы познакомились на ярмарке два года назад и разговорились об искусстве. С тех пор он приходил пить чай ко мне. Я даже помогла ему по доброте душевной закрыть часть долгов. Но его милая жена требовала все больше, и Фараси влазил в еще большие долги. Мне так жаль его.

Она говорила спокойно, ровно. Но в конце голос чуть дрогнул.

—Подождите, — перебил я. — Господин Тефи говорил, что он залазит в долги ради жены?

—Да, именно так. Он говорил, что она требует дорогих украшений, что дети постоянно чего-то хотят — и получше. А приемыша своего он вообще ненавидел и терпел только из-за каприза жены. Ведь та болела очень сильно.

—Можете рассказать подробнее?

—У Фараси и его жены была дочь, приятнейшая девочка, — сказала она, глядя в сторону, на фотографию на камине. — Но три года назад его жене после выкидыша захотелось взять мальчика из приюта. Она уговаривала мужа, и он сдался. Мальчик не доставлял проблем, но и любви не вызывал. Проблемы с деньгами из-за капризов жены уже были, и лишний рот был некстати.

Она достала фотографию из сумочки, протянула мне.

—Вот мой Фараси в центре. Он уставший даже на фото.

Я взял снимок. На нем стояли четыре человека. Высокий худощавый мужчина в центре — Фараси, его глаза смотрели куда-то в сторону, лицо было осунувшимся, под глазами круги. Рядом с ним — Килен, худощавая женщина с темными волосами, прижимающая к себе двух детей.

Она взяла фотографию обратно, спрятала в сумочку.

—Он планировал развестись, — продолжила она. — Мы говорили об этом неделю назад. Но произошел взрыв. О, бедный Фараси… Его жена совсем слетела с катушек и забыла выключить газ. Уверена, она забыла.

—Вы называете ее сумасшедшей. Почему?

—После выкидыша Фараси говорил, что она стала звать кого-то, забывать, что делала, требовать еще больше. Она требовала. Всегда требовала. От него, от детей, от жизни. Она хотела быть идеальной женой, но не могла. И поэтому сломалась.

Она замолчала. Я смотрел на нее, чувствуя, как внутри закипает что-то.

—Вы можете еще что-то рассказать?

—Нет, нечего.

—Кем вы были Фарису?

Она посмотрела на меня. В ее глазах мелькнула боль — быстрая, острая.

—Его отдушиной. Я оперная певица, выступаю в театре. Фарису нравилось, как я пою. Он говорил, что только со мной у него есть покой. И был с Керти… — Она прижала платок к лицу, вытирая слезы.

Я замер.

—Керти и Фараси были знакомы?

—Они встречались. Керти была во втором составе у нас в театре. И рассказывала про мужчину старше, который покорил ее. Позже я узнала его имя. Я уверена, что Керти убита… — Она замолчала, сглотнула. — Ее убила жена Фараси. Она была ревнивой. Керти пришла к ней домой и просила, чтобы та развелась с Фараси. Но Килен отказала. Керти рассказывала мне и сказала, что боится расплаты. А через три дня ее не стало. Как и ее мальчика. Ему было лет пять. Она говорила, что от любимого.

Я не шевелился. Смотрел на нее, чувствуя, как цифры складываются в картинку. Но картинка была неполной. Мальчик. Пять лет назад. Приемыш. Керти. Фараси. Килен.

—Вы уверены, что Керти была убита?

—Я знаю это. Я знаю, что Килен была способна на это. Она была ревнива, безумна, после выкидыша она могла на все. Я слышала от Фараси, что она угрожала Керти. И Керти исчезла. А через два года Килен взяла мальчика из приюта. Будто пыталась загладить вину.

Я смотрел на нее. В голове шумело. Мальчик из приюта. Пять лет назад. Керти. Сын Керти и Фараси.

Я поблагодарил мисс Одис и вышел на улицу.

P.S Так кто убийца или это несчастный случай?

Глава 7

Я шел по улице и пытался сложить пазл. Фараси лгал жене, что ходит к поставщику, но ходил к любовнице. Килен преследовали после ночи с мэром. Мальчик — приемный сын, возможный сын Фараси и Керти. Могла ли об этом знать Килен? Мысли путались. Я встряхнул головой, но они не проходили. Каждый шаг отдавался в висках, каждый новый факт ложился на предыдущий, как слой сырой земли.

Я не заметил, как дошел до Доурти, 18. Дом стоял в глубине улицы — богатый, с коваными воротами, с лепниной на фасаде. Высокий, трехэтажный, с большими окнами и балконами. Я осмотрел его, подошел к подъезду, позвонил. Никто не открыл. Подождал. Еще раз. Тишина.

Через пару минут из соседнего подъезда вышла старушка — маленькая, сгорбленная, с палкой в руке. Она посмотрела на меня внимательно, остановилась.

—Вы к кому?

—В квартиру 16.

Она покачала головой.

—Так там никто не живет. Эта квартира для государственных служащих, что приезжают к нам в город с инспекцией. Никто там подолгу не живет. Приедут, оставят бумаги, уедут.

—Спасибо за информацию.

Я улыбнулся, она кивнула и пошла дальше, стуча палкой по асфальту. Я остался стоять у дома, глядя на окна на третьем этаже. Пустые, темные, без штор. Место, куда должна была прийти Килен. Но она не пришла. Что-то остановило ее — или кто-то.

Я зашагал по мостовой, сам не зная куда. Ноги сами вынесли меня к мэрии. Здание стояло в центре города — серое, массивное, с колоннами и гербом над входом. Флаги висели неподвижно, не было ветра. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает — но не решимость, а бессилие.

Что я могу предъявить мэру? У меня слишком мало доказательств. Письма, в которых нет подписи. Рассказ женщины, которая боится говорить. Мальчик, чье имя я не знаю. И это всё.

Я развернулся. Пошел в офис. Ноги несли меня сами. Я думал о Мэри, о ее лице перед уходом, о том, что она уехала и я не поехал за ней. И не знал, правильно ли поступил.

На пороге офиса меня уже ждал мальчик. Он сидел на ступеньках, держа в руках деревянный контейнер. Увидев меня, поднялся.

—Ваша жена сказала вам передать, — сказал он, протягивая контейнер. — Она милая женщина.

Я замер. Посмотрел на контейнер, потом на мальчика.

—Мэри была здесь?

—Нет, — покачал он головой. — Я съездил к ней и объяснил все. Она поняла и не обижается.

Я нахмурился. Мысли путались, и эта новая информация только добавила к ним.

—Откуда вы взяли адрес?

—Вы бредили ночью. Я знаю, что врываться в чужие офисы нельзя, но у вас было открыто окно. Я услышал, как вы звали ее во сне.

—Я говорил во сне?

—Да. И я поехал к ней. Сказал, что вы пытаетесь помочь мальчику, у которого погибла семья. Что вы хороший человек и не хотите бросать дело. Она поняла. Она сказала, что подождет.

Я смотрел на него. Мальчик стоял на пороге, держал контейнер, и в его глазах было что-то теплое — почти улыбка.

—Идите, поешьте, — сказал он.

Мы прошли в офис. Я сел за стол, открыл контейнер. Домашнее мясо с картошкой. То же, что вчера. Мэри передала через него, хотя могла не передавать. Я взял вилку и начал есть — медленно, без аппетита, но чувствуя, как пища возвращает силы.

—Ты сын Керти, — сказал я.

Мальчик кивнул.

—Килен знала?

—Знала с самого начала. Она пришла к нам домой, когда мама еще была жива. Они проговорили до ночи. Килен согласилась на развод с Фараси. Она сказала, что устала от ссор, от упреков, от того, что муж постоянно ночует на стороне. Она хотела свободы.

—Килен была согласна разойтись?

—Да. Килен устала. Мама пошла рассказывать эту новость своей подруге из театра. А я остался дома. Я ждал, когда придет папа. Но он не пришел. Мама пришла поздно, вся в слезах. Ее одежда была разорвана. Я попытался разговорить ее, но она ничего не говорила. Только плакала.

Он замолчал. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри холодеет.

—Через три дня к нам зашли люди в черном, — продолжил он. — Я боролся. Покусал одного из них. Но они были сильнее. Они забрали маму, а меня увезли в приют.

—Дальше инсценировка самоубийства, — сказал я.

Он кивнул.

—Через два года Килен забрала меня. Она пришла в приют и сказала, что берет меня. Отец даже не узнал меня — он не обращал на меня внимания. А Килен заботилась обо мне. Мы ходили на могилу матери. Каждое воскресенье. Она говорила, что мама была хорошим человеком. Что она не заслужила того, что с ней случилось.

—Ты знаешь, кто убил твою мать?

Мальчик посмотрел на меня. В его глазах снова появилась та тяжесть, которую я видел в первый раз.

—Знаю. Но сейчас я не могу сказать. Остальное позже.

Он встал. Положил на стол конверт — тонкий, белый. Я не заметил, когда он достал его. Он направился к двери. Я смотрел на конверт, на его бледный край.

—Подожди, — сказал я. — Ты хоть скажи, как тебя зовут.

Мальчик остановился у двери. Не обернулся.

—Меня зовут… — Он замялся. — Потом. Когда закончите.

Дверь закрылась.

Я остался один. Смотрел на белый конверт, лежащий на столе. Потянулся к нему, но не взял. Внутри меня было странное чувство — смесь страха и надежды. Я боялся того, что мог найти в этом конверте. Но знал, что должен прочитать.

Глава 8

Утро началось с громкого крика сирен. Я выскочил из офиса, еще не застегнув пальто, и побежал на звук. Улицы были пустынными, только редкие прохожие останавливались, глядя в сторону, откуда доносился вой пожарных машин.

На углу я остановился — столпились местные бабульки, перешептывались, крестились, качали головами. Одна из них — тетя Груня, я узнал ее по красному платку, — повернулась ко мне:

—Ой, беда-то какая. У профурсетки Тили дом сгорел. Всю ночь горел, говорят, до утра. Соседи услышали треск, выбежали — а уже пламя в окнах. Детей спасли, а ее… не успели.

Я побежал. Ноги несли сами, сердце колотилось где-то в горле. Через четыре квартала я увидел дым — черный, густой, поднимающийся в серое утро. С каждой секундой он становился ближе.

Когда я добежал до места, от дома остались только стены. Четыре стены, почерневшие от копоти, с выбитыми окнами, пустые глазницы на уровне второго этажа. Пожарные поливали водой, но огня уже не было — только дым, дым, дым. Я стоял и смотрел, как вода стекает по обгоревшим доскам, как пахнет гарью и сырым деревом.

Руки мои сжались в кулаки. Я закричал — громко, отчаянно, не сдерживаясь. Прохожие обернулись. Кто-то испуганно отступил. Я смотрел на обломки и чувствовал, как внутри меня обрывается что-то — тонкое, хрупкое, что еще держало меня.

Тили. Она знала о мэре. Она дала мне информацию. И теперь ее не было.

Я побрел по улице, не видя дороги. Глаза слезились — то ли от дыма, то ли от чего-то другого. Я не знал, сколько времени я шел, и куда. Просто шагал, смотрел под ноги, чувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя я стоял на асфальте.

Через пару кварталов передо мной остановилась машина. Черная, блестящая, с затемненными стеклами. Дверь открылась, из нее вышел мужчина — высокий, в сером пальто, с жестким лицом. Он посмотрел на меня и жестом пригласил сесть.

—Садитесь, Артур Емельянович.

Я не спросил, откуда он знает мое имя. Не спросил, как он меня нашел. Я просто плюхнулся на заднее сиденье, закрыл глаза. Только когда машина тронулась, я открыл их и увидел рядом с собой мэра.

Он сидел рядом, глядя на меня с холодным спокойствием. Я узнал его — видел на фотографиях в газетах, в городских новостях. Высокий, седой, с острыми чертами лица и глазами, которые смотрели в упор.

—Как дела, Артур Емельянович? — спросил он.

—Неплохо, — выдохнул я. Чувствовал, как бледнею, как холодные пальцы сжимают край сиденья.

—В нашем городе за последнюю неделю столько происшествий. Один взрыв, теперь пожар. Город в трауре.

Я кивнул. Мэр смотрел на меня, и я не мог понять — он знает, что я уже все понял, или только догадывается.

—Я знаю, что вы копали про мою дочь Килен.

Я замер. Посмотрел в глаза мэру.

—Дочь? — переспросил я. Голос дрогнул.

—Да, — сказал он спокойно. — Мою внебрачную дочь. Прошу вас, Артур — эта тайна должна остаться в этой машине. Вы понимаете меня?

Я молчал. Мэр откинулся на спинку сиденья, посмотрел в окно, потом снова на меня.

—В молодости, после одной тусовки, я ушел из постели красавицы и больше никогда ее не видел. Не знал, что у нас будет ребенок. А через двадцать лет Килен пришла ко мне. Мы подтвердили отцовство. Она была моей дочерью. Я любил ее, поддерживал во всем. И когда она выбрала этого Тефи, я не стал препятствовать. Она была счастлива — или хотела казаться счастливой. Она приходила ко мне, говорила о его любовницах, о том, как он пропадает по ночам. Но никогда не жаловалась на жизнь. До недавних пор, пять месяцев назад…- он замялся

—Что случилось пять месяцев назад? — спросил я.

—Она пришла. Сказала, что у семьи долги. Что Тефи влез в большие долги, и ей нужна помощь. Я решил помочь. Но когда я встретился с Фараси, мы очень сильно поругались. Он не хотел брать деньги — говорил, что я вмешиваюсь в его дела. Я настоял. И с тех пор… я почти не видел ее.

Я смотрел на него, чувствуя, как в голове закипает.

—Но подождите, — сказал я. — Килен сказала Тили, что провела ночь с вами и что вы заплатили ей. Три года назад. Она сказала, что ходила к вам за деньгами.

Мэр нахмурился. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло удивление.

—Три года назад Килен не приходила ко мне. Она пришла впервые с просьбой только пять месяцев назад. Кто бы ни сказал вам это — он лжет.

Я протянул ему письма. Те два, что были у меня. Он взял их, пробежал глазами, нахмурился еще сильнее.

—Это не мой почерк. — Он покачал головой. — Я бы никогда не стал угрожать дочери. Никогда.

Он открыл бардачок, достал бумагу с печатью, подал мне.

—Это доказательство родства. Килен — моя дочь. Я не мог причинить ей боль.

Я смотрел на бумагу, на подписи, на печати. Дрожащими руками вернул ее. Внутри все перевернулось — Килен была дочерью мэра. Она не ходила к нему три года назад. Кто-то использовал это имя, чтобы втянуть ее.

—Я прошу вас, Артур, — сказал мэр. Его голос стал тише. — Помогите разобраться в этой истории. Тот, кто угрожал моей дочери, угрожал и ее сестре. Керти. Керти была моей младшей дочерью.

Я замер. Смотрел на него, чувствуя, как воздух уходит из легких.

—Керти? — переспросил я.

—Да. Ее мать умерла, она воспитывалась у тетки. Я узнал о ней только после того, как ее не стало. Уже слишком поздно. Но она была моей дочерью. И Килен — моя дочь. Обе.

Машина остановилась у мэрии. Мэр посмотрел на меня долгим взглядом.

—Вы хороший следователь, Артур Емельянович. И только вы можете докапаться до правды. Прошу вас — помогите. Не ради меня. Ради них.

Я кивнул. Медленно, тяжело. Мэр протянул руку, я пожал ее — сухую, холодную. Потом открыл дверь и вышел на улицу.

Стоял на ступенях мэрии, смотрел на серое небо, на голубей, на редких прохожих. Внутри меня все кипело. Тили сгорела. Килен была дочерью мэра. Кто-то убивал женщин, которые знали правду. И этот кто-то был близко.

Я зашагал в сторону офиса. Надо было прочитать последнее письмо.

Глава 9

Я развернул письмо. Бумага пожелтела по краям, почерк был мелким, торопливым — будто писала на бегу, боясь, что кто-то прервет. Я поднес листок к свету, закурил трубку и начал читать.

”Я должна признаться тебе, Фараси, пока не стало слишком поздно. Три года назад я пошла на грех ради нашей дочери и сына, твоего сына и моей сестры Керти. Я попросила Тили найти мне клиента. Ты едва сводил концы с концами, нам не хватало еды, а я понимала — сентябрь близко, детям в школу. Никто не должен знать о нашем плачевном состоянии.

Тили нашла мне клиента. Он появляется 23 августа в 20:30 всегда на Доурти, квартира 16. Я согласилась и пришла в назначенное время. Он был неплох собой, красив. Я станцевала ему, как и было обговорено. Он оставил купюры на столе и вдруг назвал меня Керти. Я посмотрела на него, и его глаза сузились.

— Я же убил тебя, Керти, — сказал он, и я попятилась к двери.

Он как хищник бросился за мной, а я уже вылетела из подъезда и помчалась по улице. Мой дорогой Фараси, он ищет встречи. Я получаю записки с угрозами. Боюсь за тебя и детей. Пока ты в командировке, я решилась написать. Завтра, вернувшись, ты прочтешь это письмо, найдешь его в кабинете на своем столе и поймешь, какая я падшая женщина.”

Я откинулся на спинку стула. Рука дрожала, когда я клал листок на стол. Смотрел на календарь — 22 августа. Завтра то самое число. Двадцать третье. Я должен попробовать найти клиента, к которому ходили сестры. Того, кто убил Керти и угрожал Килен.

Я достал чистый лист бумаги, взял карандаш и начал собирать пазл.

“Что я знаю:

1.Керти убита пять лет назад. Инсценировка самоубийства. Ее сын отдан в приют. Убийца — тот, кто сказал “я же убил тебя, Керти”.

2.Килен пошла на встречу три года назад, думая, что идет к клиенту. Тот же человек. Он узнал ее, перепутал с Керти (сестры, похожи). Килен сбежала.

3.После этого Килен получала записки с угрозами. Она боялась за семью. Она написала письмо Фараси, но он не нашел его — или не успел прочитать до взрыва.

4.Тили дала адрес. Тили мертва. Пожар. Совпадение?

5.Мисс Одис сказала, что Килен была ревнивой и могла убить Керти. Она же сказала, что Фараси ненавидел приемыша. Но мальчик говорит иначе — Килен знала, что он сын Керти, и заботилась о нем.

Кто врет?

-Мисс Одис. Она слишком легко говорила, слишком уверенно. Она назвала Килен убийцей, но мальчик говорит, что Килен заботилась о нем и ходила на могилу Керти. Могла ли Одис лгать, чтобы отвести подозрение от себя? Она знала о Керти и Фараси. Она могла знать о клиенте.

-Тили. Она мертва. Но она дала адрес Килен. Она знала, куда посылает подругу. Знала ли она, что это опасно? Если знала — почему не предупредила? Если не знала — почему скрыла, кто клиент?

-Фараси. Он лгал жене, что ходит к поставщику, но ходил к любовнице. Он лгал мисс Одис, что жена сумасшедшая. Он не знал о письмах. Он не знал, что Килен ходила к клиенту. Или знал?

-Мальчик. Он знает больше, чем говорит. Он не назвал имени, но оставил письма. Он съездил к Мэри и объяснил все. Откуда у него такие связи, такой доступ? Он десятилетний ребенок, который бегает по городу, говорит со взрослыми, приносит письма и контейнеры. Это необычно.

-Мэр. Он утверждает, что не общался с Килен три года назад. Но его дочь ходила к клиенту, который перепутал ее с Керти. Мэр не знал о Керти до ее смерти. Слишком много “не знал” для одного человека.”

Я закурил. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с вечерним светом. В этот момент в дверях появился мальчик. Он стоял, худой, с бинтом на плече, и улыбнулся мне. Улыбка его была спокойной, почти теплой. Он сел напротив меня, положил руки на стол.

—Я пойду завтра, — сказал я. — И закончу это дело.

—Я знаю, — ответил он.

—Ты этого хотел?

Он пожал плечами.

—Наверное.

—Так может, теперь ты назовешься?

Он улыбнулся — чуть шире, чуть свободнее. Потом посмотрел мне в глаза.

—Отец лгал своей любовнице, — сказал он. — Зачем?

—Чтобы его пожалели?

—А хорошо ли вы знаете эту оперную певицу? — спросил он. — Она сказала все слишком легко. Слишком гладко. Вы не задались вопросом — откуда она знает столько о Керти? О Килен? О Фараси?

Я нахмурился. Смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает.

—Что ты имеешь в виду?

Он улыбнулся, встал, направился к двери. Остановился уже на пороге.

—Мисс Одис говорила, что Керти была во втором составе театра. Но в театре не было второго состава. Я проверял. Она сама была той женщиной, которая пришла к Килен и угрожала ей. Она ревновала Фараси не к жене. Она ревновала к Керти. И когда Керти ушла с Фараси, она решила отомстить?

Он вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

Я остался сидеть за столом, сжимая трубку в пальцах. Смотрел на пустой стул, на письмо, на календарь с обведенным числом. Мисс Одис. Она была той, кто убил Керти. Она назвала Килен убийцей, чтобы отвести подозрения.

Я затушил трубку. Встал. Накинул пальто.

Я должен был быть готов.

Глава 10

Утром я посетил полицейский участок. Точнее, попытался. Меня выгнали еще на пороге — дежурный, молодой, с жидкими усами, даже не дал договорить. Сказал: “Дело закрыто, Суперс. Не лезь не в свое”. Я вышел на улицу и полдня проходил по улицам, размышляя обо всем этом.

К восьми часам я был на Доурти, 18. Окна квартиры 16 горели светом. Я замер в тени подъезда, прислушиваясь к тишине. Вокруг было пусто — только ветер шуршал листьями да где-то вдалеке лаяла собака. Я ждал. Смотрел на свет в окнах, на темный проем подъезда, и думал о том, что будет дальше.

Через пять минут появилась она. Эффектная брюнетка в длинном пальто, с высокой прической. Она подошла к подъезду, позвонила. Я подбежал, вошел следом за ней. Она обернулась, испуганно глянула на меня.

—Я расследую дело семьи Тефи, — прошептал я, показывая значок. — Прошу вас помочь мне.

Она посмотрела на меня, на значок, потом на лестницу. Кивнула. Ни слова не сказала, но я понял — она согласилась.

Мы поднялись на этаж. Я встал так, чтобы из глазка меня не было видно, прижался к стене. Она позвонила. Щелкнул замок, дверь приоткрылась. Я шагнул вперед, ввалился внутрь, толкнув дверь плечом. Она захлопнулась за мной.

В коридоре было темно. Я продвинулся вперед, мимо вешалки, мимо тумбы, нащупал ручку двери и толкнул ее. Комната была слабо освещена, и я увидел его. Он сидел в кресле, улыбался, не поднимаясь.

Я узнал его сразу — сын хозяина кафе “Прометей”. Тот самый, что натирал бокалы за барной стойкой. Молодой, с жидкой бородкой и длинными пальцами. Он не выглядел испуганным. Наоборот — он смотрел на меня с любопытством, как на забавную игрушку.

Он улыбнулся мне хищной улыбкой.

—Ты знаешь, кто мой отец?

—Прекрасно знаю, — ответил я. — А еще знаю, что ты убил Килен и Керти.

Он усмехнулся. Плюнул мне в лицо. Горячая слюна попала на щеку, я почувствовал ее — липкую, отвратительную. Я размахнулся и ударил его по лицу — сильно, так, что голова его дернулась в сторону.

Он облизал губы, глядя на меня с ненавистью. Но улыбка не исчезла.

—Я не убивал их, — сказал он, вытирая кровь с разбитой губы. — Я тоже хочу знать, кто это сделал.

—Ты хочешь сказать, что ты невиновен?

—У меня есть аудиозапись, — сказал он. — Я записывал на диктофон. Хочешь — послушай.

Он потянулся к карману пиджака, я напрягся, готовый ударить снова. Но он достал только коробочку — старый диктофон, потертый, с поцарапанной крышкой. Нажал кнопку. Раздался шипящий звук, потом голоса.

Голос молодой, мужской: “Керти, ты провела со мной ночь. Мне больше не интересно.”

Голос женский, испуганный, умоляющий: “Но мне нужны еще деньги. Мне нечем кормить сына.”

Мужской, холодный: “Это не мои проблемы.”

Женский, злой: “Если ты не дашь, все узнают, что ты мне пишешь записки с угрозами.”

Мужской, резкий: “Ты сдурела? Ничего я тебе не писал.”

Он остановил запись. Посмотрел на меня с вызовом.

—Теперь, — сказал он, — посмотри на это.

Он достал из кармана вторую кассету, вставил в диктофон. Нажал кнопку. На экране — она, Килен, танцует. Медленно, неуверенно. Он сидит в кресле, смотрит на нее. Лица не видно. Голос его спокойный, без угроз. Он говорит: “Хорошо. Этого достаточно”. Кладёт деньги на стол. Килен берет их и уходит. Всё.

Я смотрел на экран, потом на него. Сердце стучало. Килен писала, что он узнал ее, что он признался в убийстве сестры. Но на записи ничего этого не было.

—Ты слышал, — сказал он, усмехаясь. — Я не говорил ей ничего. Я не знал, кто она. Она танцевала, я заплатил. Всё.

—Килен написала, что ты сказал: “Я же убил тебя, Керти”.

—Килен боялась, — ответил он. — Она сбежала, когда увидела меня. Придумала себе угрозы. Я не убивал ее. Я не убивал Керти.

Я смотрел на диктофон, который сжимал в руках. На кассету. На его холодные, наглые глаза.

—Я забираю диктофон и кассету, — сказал я. — Но вы должны пообещать не покидать город.

—Надеюсь, отец не узнает, — произнес он, улыбаясь. — Он не в курсе моих ночных похождений от жены.

Я кивнул и вышел. Дверь закрылась за мной.

В офисе я просмотрел кассету. Снова и снова. Килен танцует. Он сидит в кресле. Он платит. Всё. Ни слова об убийстве. Ни угроз. Ничего, что подтверждало бы слова Килен.

Я сжал виски. Голова гудела. Пазл не складывался. Кто-то врал. Или Килен ошиблась — она слышала то, что хотела услышать? Или он стер часть записи? Или тот, кого она испугалась, был не он?

Я сидел в темном кабинете. Смотрел на диктофон, на кассету, на дневник. И не знал, кому верить.

Глава 11

Утром я снова был на Тепличной. Дом стоял тихий, окна блестели на утреннем солнце, птицы пели в ветвях старого тополя у забора. Я постучал. Дверь открыла мисс Одис, улыбнулась мне, пригласила войти. Она была в шелковом халате, волосы распущены, на губах — яркая помада.

—Заходите, господин следователь, — сказала она. — Я как раз собиралась завтракать. Присоединяйтесь.

Я вошел. Она провела меня в столовую — просторную, светлую, с большим дубовым столом, накрытым белой скатертью. На столе стояли тарелки с супом, хлеб, кусок жареного мяса с гарниром, графин с компотом. Пахло свежей зеленью и еще чем-то домашним, уютным. Я сел. Она напротив.

Я взял ложку, но есть не мог. Смотрел на суп, на куриный бульон, в котором плавали кусочки моркови и зелени. Поднес ложку ко рту, но не проглотил. В голове гудело. Мисс Одис ела спокойно, неторопливо, иногда поглядывая на меня с легкой улыбкой. Она не торопила. Ждала.

Я думал о том, как начать разговор. Слова не приходили. Я перебирал в голове все, что знал. Килен. Керти. Фараси. Мальчик. Тили. Сын Дарти с его кассетой. И эта женщина напротив меня, которая сидела в шелковом халате, ела суп и улыбалась, будто ничего не случилось.

Я смотрел на ее руки — тонкие, с длинными пальцами, унизанными кольцами. Она брала хлеб, отламывала кусочки, макала в суп. Движения ее были плавными, уверенными. Она чувствовала себя здесь хозяйкой. Значит, она знала, что я приду. И была готова.

Я попытался представить ее с Фараси. Он приходит к ней по пятницам, уставший, злой. Она успокаивает его, поит чаем, слушает. Потом он уходит. Возвращается к жене, к долгам, к приёмному сыну. А она остается одна в этом доме, в шелковом халате, среди дорогих вещей, и ждет следующей пятницы.

Я думал о том, что она сказала в прошлый раз. Что Фараси уставал от жены. Что Килен была сумасшедшей. Что приемыш был нелюбим. Что она помогла закрыть долги. А потом она назвала Килен убийцей Керти.

Но Керти работала в кафе “Прованс”, а не в театре. Я проверил это вчера, когда сидел в архиве. Она была официанткой. Не певицей, не актрисой. И если мисс Одис была подругой Керти, как она могла ошибиться в месте работы? Или она лгала?

Я поднял голову. Посмотрел на нее. Она отложила вилку.

—Чем-то еще могу помочь?

Ее голос был спокойным. Слишком спокойным для женщины, которая, возможно, знала, кто убил ее соперницу.

—Почему вы врете? — спросил я.

—Разве я вру?

—Килен не была сумасшедшей, — сказал я. — Керти не работала в театре. Она работала в кафе “Прованс” на Храмовой улице. Я проверял. Так что вам на самом деле рассказала Керти, придя от Килен?

Она откинулась на спинку стула. Сложила руки на груди. Посмотрела на меня долгим взглядом.

—Она рассказала, что Килен согласна на развод. Что они скоро будут вместе. Что Фараси наконец-то уйдет от жены и станет ее мужем. А мне стало так противно.

—Почему?

—Потому что Фараси меня совсем не замечал. Он ходил ко мне, говорил о своих проблемах, плакал мне в плечо, а потом возвращался к ней. Я ждала его, я надеялась, что он выберет меня. А он выбрал Керти.

—И тогда вы наняли людей, чтобы они избили и инсценировали смерть Керти?

Она рассмеялась. Тихим, сухим смехом.

—Нет, что вы. Я пошла к Килен и попыталась настроить ее на иной лад. Сказала, что развод — это плохо, что Керти двуличная, что она не любит Фараси по-настоящему. Килен только отмахивалась от меня. Она была слишком мягкой, слишком доброй. А наш разговор услышал Фараси, и он прогнал меня. Приказал больше не приближаться к его дому.

Я смотрел на нее. В ее голосе не было фальши. Она говорила спокойно, даже холодно, но я не чувствовал лжи.

—Как я могу вам верить?

—Можете и не верить, — пожала она плечами. — Но это предельно честная правда. Я не убивала Керти. Я не убивала Килен. Я просто любила мужчину, который меня не любил.

Я не ответил. Смотрел на остывший суп. В голове шумело. Если она не убивала, то кто? Сын Дарти? Но у него была кассета, которая ничего не доказывала. Начальник полиции? Но зачем ему убивать женщин? Мэр? Но он их отец и не мог им угрожать.

Я встал. Собрался уходить. Но на лестнице услышал шорох. Легкий, шуршащий, будто кто-то крался. Я поднял голову, посмотрел наверх.

—Служанка, — выдохнула она, но в голосе ее я услышал что-то другое — напряжение, страх.

В этот момент в столовую вошла служанка с подносом чая. Мисс Одис перевела дыхание, взяла чашку. Но я уже не смотрел на нее. Я смотрел на лестницу, на приоткрытую дверь на втором этаже.

Я рванул к лестнице. Перепрыгивая через ступени, взлетел на второй этаж. Мисс Одис побежала следом, кричала что-то, но я не слушал. Толкнул первую попавшуюся дверь. Она была приоткрыта, и я вошел внутрь.

В комнате был мужчина. Он стоял у окна, обернулся на звук.

Я узнал его.

P.S. Кто же это?

Глава 12

Фараси обернулся ко мне и улыбнулся. Он медленно подошел ко мне, а мисс Одис ахнула.

—Господин Жани, скоро поезд, вам пора, — защебетала она и попыталась увести меня, но я легонько оттолкнул ее.

—Это вы?

—Я, — сказал он, улыбаясь. — Вы правы, Артур Емельянович. Наверное, вы хотите знать причину.

Я молчал. Он стоял напротив меня, живой, здоровый, и говорил о смерти так, будто речь шла о погоде.

—Керти постоянно требовала внимания, — начал он. — Ей нужны были деньги на всё. Сначала я влюбился в ее яркость — она была похожа на мою жену в молодости. Но потом, в быту, она оказалась такой же пресной и скучной. Я устал. Я сказал своим поставщикам, что она украла у меня крупную сумму денег и я не могу с ними рассчитаться. Они разобрались с ней. Забрали все драгоценности и наконец отстали от меня.

Он замолчал. Смотрел на меня, проверяя, слушаю ли я.

—Но когда Килен привела Майя к нам, я понял, что она все знает, — продолжил он. — Не только по рассказу мисс Одис, но и так. Чувствовала. Тогда я долго думал, как заставить ее молчать. Мы поссорились с ней накануне. Она хотела идти в газету. Она была уверена, что знает, кто пишет ей угрожающие записки. Я не мог допустить этого.

—Ведь этим человеком были вы, — сказал я.

Он кивнул.

—Ну а дальше вы знаете. Газ, взрыв. Меня не было там. Я пришел к мисс Одис, чтобы переждать.

—Вы убийца, — сказал я. — Вы…

Я замялся. Смотрел на этого человека — на его спокойное лицо, на его руки, сложенные на груди. Он не дрожал. Не боялся. Он смотрел на меня так, будто я был мухой, которая мешала ему жить.

Он хмыкнул. Зашагал на меня — медленно, уверенно. Я хотел помешать ему, схватить, но почувствовал резкий укол в бок. Обернулся — мисс Одис стояла рядом, пряча шприц в складку платья. Халат был закинут в комнату.

Я начал оседать. Ноги подкосились. Стены поплыли перед глазами. Мисс Одис взяла под руку мужчину, и они пошли к выходу. Я смотрел им вслед, но видел уже с трудом — расплывающиеся силуэты, темные пятна. Их шаги затихали в коридоре.

Я упал на пол. Сознание улетучивалось медленно — я еще чувствовал холод деревянных досок под щекой, слышал тиканье часов на стене, где-то далеко хлопнула дверь.

А потом — пустота.

Глава 13

Очнулся я от холода. Пол был твердым, деревянным, и я лежал на нем, чувствуя, как доски впиваются в щеку. В голове гудело, в боку саднило. Я попытался подняться — руки не слушались. Сделал усилие, перевернулся на спину, посмотрел в потолок. Белый, с лепниной, с паутиной в углах.

Я лежал в доме мисс Одис. Один. Тишина. Только часы тикали на стене.

Я сел. Комната качнулась. Схватился за стену, подтянулся. Встал на ноги — они дрожали. Медленно, держась за стены, я вышел в коридор, спустился по лестнице, толкнул входную дверь. Свет ударил в глаза — яркий, белый. Я зажмурился, сделал шаг вперед и упал на колени прямо на крыльце.

—Встать, — услышал я тихий голос.

Я поднял голову. Мальчик стоял передо мной. Бледный, худой, с бинтом на плече. Он смотрел на меня спокойно, без удивления.

—Мэр едет сюда, — сказал он.

—Хорошо, — выдохнул я, поднимаясь. — Но как он узнал?

Мальчик усмехнулся.

—Я подкинул от твоего лица записку.

Я посмотрел на него. Май. Он сделал это. Он знал, что я здесь, знал, что мне нужна помощь, и позвал мэра.

—Май, ты… — начал я, но он перебил.

—Вы правы, — сказал он. — Я мертв. В том пожаре погиб. Но я не могу успокоиться, пока преступник не будет наказан.

Я смотрел на него. Его лицо было бледным, глаза пустыми. Я хотел сказать что-то, спросить, но он покачал головой и исчез. Просто растворился в воздухе, будто его и не было.

Я остался один на крыльце. Вдалеке послышался шум мотора. Через минуту перед домом остановилась черная машина. Из нее вышел мэр. Он посмотрел на меня, на дом, на мое лицо, покрытое кровью.

—Вы в порядке? — спросил он.

—Да, — ответил я. — Но мне нужно рассказать вам всё.

Я рассказал ему всё. О Фараси. О Керти. О поставщиках, которых он натравил на нее. Об угрозах Килен. О взрыве. О том, что он жив и скрывался у мисс Одис. О том, что они уехали на поезд.

Мэр слушал молча. Его лицо оставалось непроницаемым, только руки дрожали. Когда я закончил, он кивнул и повернулся к шоферу.

—Свяжись с полицией, — сказал он. — Передай приказ — искать Фараси Тефи. Живым или мертвым. И мисс Одис. Остановить на всех вокзалах, на всех выездах из города. Никого не выпускать.

Машина тронулась. Мы ехали по улице, и мэр молчал. Я сидел рядом, чувствуя, как усталость наваливается на меня. Он повторял одни и те же слова, будто не мог поверить:

—Значит, муж моей старшей дочери — убийца… Просто невероятно.

Я молчал. Смотрел на него, на его трясущиеся руки, на его лицо, которое стало старше на десять лет за один день. Он потерял двух дочерей. Одна умерла от рук убийц, которых нанял ее муж. Вторая — от рук того же мужа. И теперь он сидел рядом со мной и пытался осознать это.

Я вдруг попросил остановить машину.

—Простите, — сказал я. — Я знаю, что должен помочь вам, должен довести дело до конца. Но имя убийцы раскрыто. Ваших дочерей не вернуть. А я хочу исправить ошибки в своей семье, чтобы не стало слишком поздно.

Мэр посмотрел на меня. В его глазах я увидел понимание. Он кивнул.

—Езжайте, — сказал он. — Я справлюсь сам.

Машина остановилась. Я вышел, закрыл дверь. Посмотрел, как она уезжает, и зашагал в сторону цветочного ларька. Купил букет — полевые ромашки, те, что Мэри любила. Сел на трамвай и поехал к ней.

Отец Мэри жил на окраине города, в старом деревянном доме с палисадником. Я вошел во двор, поднялся на крыльцо. Дверь открылась, и на пороге стояла Мэри. Она посмотрела на меня — на мое бледное лицо, на кровь на рубашке, на букет в руках. И расплакалась.

—Прости, — зашептал я. — Прости меня. Я был дураком. Я не должен был…

—Всегда прощаю, дурак, — сказала она сквозь слезы.

Она шагнула ко мне, обняла. Я почувствовал ее тепло, ее запах — тот, по которому скучал все эти дни. Она плакала, я молчал. Мы стояли на крыльце, обнявшись, и я знал, что теперь всё будет по-другому.

Вдалеке, за домами, за деревьями, затихал город. Где-то там мэр ловил убийцу. Где-то там мальчик по имени Май ждал правды. Но здесь, на этом крыльце, была только она.

—Я больше не уйду, — сказал я.

—Знаю, — ответила она.

И мы вошли в дом.

Эпилог

Мэр приехал в соседний город на следующее утро. Поезд стоял на запасном пути — его задержали по его же приказу. Он прошел по перрону, поднялся в вагон, миновал несколько пустых купе и остановился у последнего.

Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее и вошел.

Внутри сидели двое. Фараси у окна, бледный, с дрожащими руками. Мисс Одис напротив, в шляпке, с дорожной сумкой на коленях. Увидев мэра, Фараси побледнел еще сильнее. Мисс Одис вскрикнула и прижала ладонь к губам.

—Ну здравствуй, зять, — произнес мэр, улыбаясь. — Давно не виделись.

Он стоял в дверях, высокий, в сером пальто, и смотрел на них холодно, без злости. Только усталость и какая-то тихая решимость были в его глазах.

—Забирайте его, — бросил он полицейским, что стояли за его спиной. — А ее — под домашний арест. Как соучастницу в особо тяжком преступлении.

Он развернулся, собираясь уйти, но Фараси вскочил с места, рухнул на колени и схватил его за штанину. Глаза его бегали, голос дрожал.

—Позвольте уехать, — зашептал он. — Я никогда вас не побеспокою. Никто не вспомнит их. Они же были непримечательные, незначимые… Просто женщины, просто…

Мэр остановился. Медленно повернулся, посмотрел на Фараси сверху вниз. Взгляд его был тяжелым, спокойным.

—Вы ошибаетесь, Фараси, — сказал он тихо. — Они значили больше, чем вы.

Он вышел из купе. Полицейские связали Фараси и вывели его под руки. Мисс Одис сидела неподвижно, прижимая к себе сумку, и не поднимала глаз.

***

Он вернулся в город к вечеру. Особняк встретил его теплым светом в окнах, запахом ужина и детскими голосами. Он вошел в прихожую, повесил пальто, прошел в гостиную.

Жена спала перед телевизором — она всегда засыпала под новости, когда ждала его. Он взял пульт, выключил экран, укрыл ее пледом.

На кухне невестка бурчала с внуками — они не хотели есть кашу, и она угрожала им, что не даст сладкого. Сын дремал за столом, уткнувшись головой в сложенные руки. Тикали часы. Пахло хлебом и теплом.

Мэр остановился в дверях кухни и посмотрел на них. На свою семью. На эту обычную, уютную суету, которая будет длиться еще долго. И тихо прошептал, так, чтобы никто не услышал:

—Вы никогда не узнаете, что в этот дом могли войти еще две женщины.

Он пошел к жене, сел рядом с ней на диван, прижался к ее плечу. Она пошевелилась во сне, что-то пробормотала и затихла. Он закрыл глаза, прислушиваясь к звукам жизни — к детскому смеху, к голосу невестки, к тиканью часов.

За окном темнело. Город затихал. Где-то там, в полицейском участке, сидел Фараси. Где-то там, под домашним арестом, ждала решения своей участи мисс Одис.

А здесь, в этом доме, жизнь продолжалась.