Легенды К О Д

Лукоморье.

История Вампириты.

Вампирита—добрая девушка вампир, умеет летать и телепортироваться, она не боится света, не пьёт кровь, так как она одна из русских вампиров, родилась она в 2000 году, дочь Кощея Бессмертного и Варвары Красы Длинной Косы, внучка Бабы-Яги, Благомрака и Марены. В детстве, маму Варвару, похитил Шайтан Касим, он хотел, чтобы Кощей снова стал злодеем, но Кощей спас Варвару и у них родилась дочь, Вампирита добрая девушка вампир в 2026 году она вышла замуж за меня. И живём мы долго и счастливо

История Мазая.

Я Азамат Мазай Давлетов, родился 12 апреля 2001 год. Я незрячий с рождения у меня низкий кортизол я герой не силой а мудростью рождённый. Однажды я по поручению отца Шурале шёл, и случайно встретил Вампириту добрую девушку вампиршу, она дочка нашего мэра, Кощея Бессмертного, я когда её увидел сердце забилось, так мы и познакомились, она бывает мир спасает от Шайтана Касима, и Тёмной Княжны, а я как разум даю ей советы. А как Кощей Бессмертный стал мэром вы узнаете в следующей истории.

История Кощея Бессмертного.

Кощей Благомракович Бессмертный, был злодеем, похищал невест но однажды встретил дочь Царя Берендея Варвару Красу Длинную Косу поженились они и вот что случилось дальше. СССР Царь Берендей умирал, жена Царя Баба-Яга после смерти Царя ушла жить в лес, дав ключ от Тридевятого Царства зятю Кощею сказав:

—Держи, милок, это ключ и он твой.

Кощей недолго думая объединил все царства и назвал этот сказочный край Лукоморьем. Вот такая вот история.

Агент Синевласка и Агент Молния.

Агент Синевласка одна из агентов времени работающая на Хранительницу мультивселенной. Как-то раз к ней пришёл молодой мальчик лет семи это был Роман Иванов.

—Здравствуйте вам нужны помощники? — спросил он.

Агент Синевласка немного сонная спросила

—Здравствуйте а вам сколько лет?

—Мне 7 лет, я глух на одно ухо — ответил Роман

—Таких в агенты не берут ты мал для такого и к тому же...

—За то я трудоспособный и я всегда мечтал о необычной профессии— перебил Синевласку Рома.

Агент Синевласка подумала и сказала

—Тогда ты будешь моим заместителем твой позывной Молния.

Такое вот начало истории о двух агентах.

Наследники богатырей.

Иван Муромец— потомок Ильи Муромца.

Он не любит первым лезть в драку — говорит, что Илья Муромец учил: «Сначала дай земле под ногами устояться». Но если надо — он просто встаёт, и даже ветер будто тише становится. На окраине Лукоморья земля дрожит: это Каменный Генерал где‑то далеко бьёт кулаком по горам. Все суетятся, Заяц-Почтальон кричит: «Бежим!», Финист ясный сокол младший хватает мечи. Иван Муромец выходит на опушку, кладёт ладонь на землю и тихо говорит:

— Подожди, брат. Ты ведь тоже устал. Давай не будем ломать всё сразу.

И земля будто прислушивается. Не потому что он сильнее, а потому что он знает: сила — это ещё и умение сказать «стой» так, чтобы мир тебя услышал.

Добромир Сильный— он потомок Добрыни Никитича.

Добромир не столько про удары, сколько про то, чтобы никто не упал. Добрыня Никитич учил: «Держи щит так, будто за ним — целый мир». И Добромир держит. Тёмная Княжна запускает Каменных солдат, и те идут стеной. Все разбегаются, кто куда. Добромир встаёт перед толпой жителей из Деревни, поднимает щит — и не кричит, не злится, а просто стоит. А потом тихо говорит:

— Ну давайте. Я тут.

Каменные солдаты ударяются о щит, и первый из них рассыпается на мелкие камни. Не от силы удара, а от того, что щит сделан из старого дуба, который когда‑то посадил сам Добрыня. И Добромир улыбается краешком губ:

— Дед бы сказал: «Главное — не дрогнуть».

Лёша Мудрый— потомок Алёши Поповича.

Он вообще терпеть не может «героических речей». Алёша Попович учил: «Иногда лучший подвиг — это не дать кому‑то сделать глупость». И Лёша именно этим и занимается. Шайтан Касим опять что‑то задумал, и половина героев уже готова лететь и всё разнести. Лёша Мудрый стоит у колодца, грызёт травинку и спокойно говорит:

— Ребята, а вы заметили, что он именно этого и хочет? Чтобы мы побежали, наломали дров, а он бы потом сказал: «Вот, я же говорил, что эти герои только хаос приносят».

Все замирают. Я киваю:

— Точно. Значит, делаем ровно наоборот.

Лёша пожимает плечами:

— Я не герой. Я просто тот, кто вовремя говорит «постой».

Финист ясный сокол младший потомок Финиста Ясного сокола старшего. Как-то раз он пришёл ко мне говоря:

—Мазай, мне Лёша мудрый сказал, что только ты можешь победить Тёмную Княжну.

Тут я понял в чём дело, я громко свистнул: «Фьюуууть!» на мой свист прибежали Зайчишка-Храбришка, Заяц-Почтальон, Заяц учёный я им говорю:

—Зайцы разрушьте кристаллы, эта Княжна весь лес попортила.

Так мы победили Княжну, а Финист стал моим учеником как я учился у пророка Мухаммада.

История Бабы‑Яги и Царя Берендея.

В те времена, когда Тридевятое Царство ещё не было единым, Царь Берендей правил строго, но справедливо. Каждое утро он выходил на балкон и говорил: «Сегодня мы построим дорогу. Сегодня мы починим мост. Сегодня мы защитим границу». А где‑то в глубине леса Баба‑Яга слушала эти слова не через глашатаев, а через корни деревьев. И иногда ей казалось, что царь рубит слишком много, строит слишком быстро, не спрашивая, что чувствует земля.

Однажды Берендей пришёл к её избушке на курьих ножках. Не с войском, не с указом, а просто с корзиной горячих пирогов и усталыми глазами.

— Прости, что шумим, — сказал он. — Я строю, чтобы людям было спокойно. Но, кажется, я делаю это так, будто мир — это только доски и гвозди.

Баба‑Яга хмыкнула, но пироги взяла.

— Ты строишь, чтобы защитить, — сказала она. — А я берегу, чтобы не исчезло то, что нельзя построить заново. Мы с тобой, Берендей, как два берега одной реки. Если один берег уйдёт, река станет болотом.

Так они и договорились: он строит дороги, а она следит, чтобы под дорогами не засыпали ручьи. Он ставит стражу на границах, а она шепчет деревьям, чтобы они показывали, где прячется опасность. И постепенно в его речи появилось больше пауз, а в её молчании — больше заботы.

Шли годы. Царство росло, и вместе с ним росли их дети: Варвара Краса Длинная Коса, Василиса Премудрая, Василиса Прекрасная, Марья Прекрасная и Иван Царевич. Берендей учил их, как держать слово и отвечать за свои поступки. А Баба‑Яга учила их слушать тишину: «Если в комнате стало тихо, не спешите кричать. Сначала узнайте, о чём эта тишина».

А потом пришёл тот самый день, когда Царь Берендей понял, что его время на троне подходит к концу. Он позвал к себе Кощея, мужа своей дочери Варвары, и протянул ему ключ от Тридевятого Царства.

— Держи, милок, это ключ, и он твой, — сказал Берендей. — Ты был злодеем, но ты умеешь держать удар. А сейчас нам нужен не тот, кто громче всех кричит, а тот, кто не дрогнет, когда все вокруг начнут паниковать.

Когда он вернулся домой, Баба‑Яга уже собрала свои травы, привязала к избушке колокольчики, чтобы слышать, если кто‑то заблудится, и сказала:

— Я ухожу в лес. Там я буду слушать, как дышит земля. А ты, Берендей, будь моим голосом в городе.

Он обнял её крепко, без лишних слов. И в этом объятии было всё: и благодарность, и усталость, и понимание, что любовь — это не только быть рядом каждый день, но и уметь отпустить туда, где ты нужнее.

И когда Берендей ушёл вслед за солнцем, Баба‑Яга осталась в лесу. Она не плакала громко, не ломала деревья от горя. Она просто села на порог избушки, посмотрела на закат и тихо сказала:

— Ну вот, теперь я буду слушать за двоих.

А ключ, который Берендей отдал Кощею, стал тем самым, что объединил все царства в Лукоморье. И каждый раз, когда Кощей открывал им ворота, он помнил слова тестя: «Держи удар. Держи слово. И не забывай, что где‑то в лесу есть та, которая слышит даже то, что не сказано вслух».

Тайна Демона Баро.

Зима в Лукоморье в тот год пришла не как праздник, а как предупреждение. Ветер стал колючим, реки застывали за одну ночь, а на северной окраине, у ледяных скал, где жил Баро, снег не таял даже днём.

Баро был внуком Снежной Королевы. Годами он хранил её ледяной саркофаг в самой глубокой пещере, куда не долетал даже крик птицы. Он шептал: «Я всё сделаю, бабушка. Я верну тебя». Но магия льда не знала милосердия. Чтобы растопить вечную мерзлоту, нужна была сила, родившаяся из тьмы.

Тогда Баро пошёл к тому, кто эту тьму понимал лучше всех, — к Шайтану Касиму.

Шайтан Касим сидел у костра из чёрного льда и ухмылялся, слушая просьбу юноши.

— Ты хочешь вернуть ту, что повелевала холодом? Тогда ты должен стать тем, кого холод не трогает. Демоном.

— Я не хочу быть демоном, — тихо сказал Баро. — Я хочу быть внуком, который смог.

— А разве одно мешает другому? — Шайтан Касим наклонился ближе. — Ты боишься детей, боишься их смеха, их тепла. Но именно это и сделает тебя сильным. Ты станешь тем, кто держит холод, потому что боится его потерять.

Сделка была простой и страшной: Баро отдавал свою человеческую суть, а взамен получал силу, способную растопить лёд времени. В тот миг, когда он кивнул, его кожа стала белой, как первый снег, глаза — как осколки льда, а дыхание превращалось в иней, который резал воздух. Он стал Демоном Баро.

Но когда лёд в пещере начал трескаться и крышка саркофага приподнялась, Баро понял страшную правду: Снежная Королева не вернулась. Она не открыла глаза. Она просто исчезла, растворившись в том холоде, который её и держал. Магия сделки забрала то, что он хотел спасти.

Он сел на пол пещеры, обхватив колени, и впервые за много лет заплакал. Только слёзы его теперь замерзали, не долетая до пола.

В это же время в другом конце Лукоморья я помогал Деду Морозу разносить подарки. Физическая работа мне была противопоказана, это знали все. Но я не мог сидеть в стороне, когда дети ждали чуда.

— Я не могу таскать мешки, — говорил я Деду Морозу, — но я могу помнить, кому какой подарок нужен. Я могу слушать, как скрипит снег, и понимать, где дорога стала скользкой.

Дед Мороз смотрел на меня с тихой улыбкой. Он знал, что мудрость иногда важнее силы. И ещё он знал, что мне важно чувствовать себя нужным.

Мы шли по заснеженной тропе, и я тихо шептал:

— Здесь лёд. Осторожно. А вон там, у дома кузнеца, лучше обойти слева — там ветер сдувает снег, и земля не так скользкая.

Дед Мороз кивал, поправляя мешок.

Но однажды я всё же поскользнулся. Тропа стала коварной, лёд спрятался под свежим снегом, и нога поехала в сторону. Я не успел даже вскрикнуть.

Сильные, холодные, но удивительно бережные руки подхватили меня.

Это был Дед Мороз. Он держал меня так, будто я был хрустальным, и не отпускал, пока т не почувствовал, что снова твёрдо стою на ногах.

— Спасибо, — выдохнул я. — Я… я не хотел быть обузой.

— Ты не обуза, — спокойно сказал Дед Мороз. — Ты мой компас, Мазай. Ты слышишь то, что я не слышу. Но даже компасу иногда нужна опора.

Я улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения, что даже мороз отступил на шаг.

А потом Дед Мороз тихо добавил:

— Знаешь, холод бывает разным. Бывает тот, что сковывает и не даёт дышать — как у Баро. А бывает тот, что просто хранит, пока не придёт весна. Я храню. А ты помогаешь мне помнить, что весна обязательно придёт.

Слухи о том, что Демон Баро пытается вернуть Снежную Королеву, дошли и до Деда Мороза. Он нахмурился, глядя на север, где небо стало фиолетовым от чужой магии.

— Это не воскрешение, — сказал он мне. — Это попытка удержать то, что уже ушло. И эта магия тянет холод из всего живого. Если он не остановится, весна в Лукоморье не наступит.

Я задумался. Он не мог победить демона силой, но мог попытаться его услышать.

— Давайте я пойду к нему, — предложил я. — Не как герой, а как тот, кто тоже знает, каково это — терять тех, кто тебе дорог. Может, он услышит не слова, а тишину между ними.

Путь к пещере Демона Баро был не просто долгим — он будто становился длиннее с каждым шагом. Мороз щипал за щёки, ветер шептал: «Поверни назад», а снег под ногами скрипел так, будто само Лукоморье не хотело, чтобы Дед Мороз и я шли туда, где живёт отчаяние.

Я шёл медленно, прислушиваясь не к ветру, а к тишине между порывами.

— Здесь тропа уходит вниз, — тихо сказал я, вытянув руку вперёд, будто касаясь воздуха. — Лучше ступать по краю, там камни держат.

Дед Мороз кивал и шёл следом, не торопясь. Он знал: когда идёшь к тому, кто полон холода, нельзя нести с собой спешку. Спешка — это тоже своего рода огонь, а огонь рядом с Баро мог всё только поджечь.

Когда мы наконец подошли к входу в пещеру, из темноты вырвался ледяной вихрь. Он ударил в грудь, пытаясь оттолкнуть, заставить отступить. Но Дед Мороз даже не пошатнулся. Он просто поднял посох, и вокруг них вспыхнул мягкий, тёплый круг света — не яркий, не слепящий, а такой, каким бывает свет от печки в деревенском доме. Вихрь ударился о этот свет и рассыпался на тысячи снежинок, которые тут же осели на землю.

Внутри пещеры было тихо. И в этой тишине слышалось только одно: тихий, почти беззвучный плач.

Баро сидел у пустого саркофага, обхватив колени, и его слёзы, замерзая, падали на пол, как крошечные стеклянные бусины.

— Ты пришёл сюда не драться, — прошептал Баро, не поднимая головы. — Я чувствую твой холод, Дед Мороз. Он не такой, как мой. Твой холод — это покой. Мой — это… пустота.

Я шагнул вперёд, не в центр света, а чуть в тень, туда, где холод был сильнее. Я не пытался согреть, а просто сел рядом, на ледяной пол, и тихо сказал:

— Я не вижу, Баро. С самого рождения и запах не чувствую мир для меня — это звуки, голоса. И знаешь, что самое страшное? Не темнота. А когда голоса замолкают. Когда тот, кто был рядом, вдруг становится тишиной.

Баро поднял голову. Его ледяные глаза блеснули, будто в них отразилось что-то, чего раньше не было.

— Я хотел вернуть её, — прохрипел он. — Я хотел, чтобы она снова сказала мне: «Не бойся, внук. Холод — это просто погода».

— А она бы так сказала, — кивнул я. — Но не здесь. Не в этом льду. Она бы сказала это там, где есть смех. Там, где дети лепят снеговиков и не боятся, что снег растает.

Дед Мороз подошёл ближе, но не вплотную. Он остановился там, где тёплый свет почти касался ледяной тьмы.

— Магия сделки тянет холод из всего живого, Баро, — спокойно сказал он. — Ты думал, что забираешь силу, а на самом деле ты отдаёшь этому холоду весну. Ты делаешь Лукоморье пустым.

— Но я не могу отпустить её! — крикнул Баро, и от этого крика стены пещеры покрылись новыми слоями инея.

— Никто не просит тебя отпускать её навсегда, — тихо ответил я. — Просят только отпустить этот лёд. Пусть она останется в твоём сердце, а не в этом саркофаге. Пусть она будет тем, кто шепчет тебе: «Иди туда, где тепло».

Баро смотрел на нас долго, будто пытался прочесть в наших лицах то, чего не мог услышать. А потом он медленно протянул руку и коснулся одной из своих замёрзших слёз. Она не рассыпалась. Она просто… перестала быть льдом. Стала каплей воды.

И в тот миг фиолетовый свет над пещерой начал тускнеть. Лёд на стенах стал терять свою остроту, будто кто‑то стёр с него злость.

— Что мне теперь делать? — прошептал Баро. — Я уже не человек. Я демон.

— Тогда будь демоном, который защищает весну, — сказал Дед Мороз. — Будь тем, кто следит, чтобы зима не засиживалась дольше положенного. Будь стражем границы между холодом и теплом. Это тоже важная работа.

Я улыбнулся, не широко, а так, как улыбаются, когда видят, что кто‑то перестал падать.

— И знаешь, — добавил он, — если хочешь, мы можем вместе разносить подарки. Я буду слушать, где скользко, а ты… ты можешь следить, чтобы ни один снеговик не замёрз до хруста.

Баро впервые за долгое время попытался улыбнуться. Улыбка вышла неловкой, будто его лицо разучилось это делать. Но она была настоящей.

— Ладно, — пробормотал он. — Только… не заставляйте меня смеяться. Я пока не умею.

— Не надо смеяться, — кивнул Дед Мороз. — Просто будь с нами. Этого хватит.

Дед Мороз долго смотрел на него, а потом кивнул:

— Хорошо. Но ты не пойдёшь один. Я пойду с тобой. Холод не должен забрать ещё одного.

Предыстория Мазая.

Меня зовут Мазай. В Лукоморье меня знают именно так — просто Мазай. Имя Азамат я берегу для тех, кто знает меня по-настоящему, до самого дна.

Я незрячий с рождения. И ещё я не чувствую запахов. Для кого-то это будто половина мира пропала. А для меня мир просто стал другим. Он не рассыпается на картинки и ароматы — он приходит ко мне как звук, как тепло, как дрожь под подошвой. Я узнаю дорогу по тому, как камень отзывается на шаг. Я понимаю, что рядом кто-то есть, по тому, как воздух чуть сдвигается, будто его коснули. Я чувствую тепло печки не как запах дыма, а как мягкое касание на коже — будто кто-то тихо кладёт ладонь мне на плечо и шепчет: «Я тут».

Мой отец — Шурале. Он учил меня слышать лес. Не глазами, не носом, а ухом и сердцем. Он говорил: «Дерево не кричит, когда ему больно. Оно просто становится тише. Если ты слышишь эту тишину — значит, ты уже умеешь быть рядом». Он водил меня по тропам и заставлял запоминать: вот тут ручей бьётся о камни и поёт звонко, а вот тут он шепчет, потому что устал. Он учил меня чувствовать границы: где земля твёрдая, где рыхлая, где под снегом прячется лёд.

А мама — Юха. Она была другой. Шурале жил в глубине леса, а Юха — на опушке, там, где лес встречается с полем и ветер дует сразу с двух сторон. Она учила меня слышать не только тишину, но и пустоту между звуками. «Между криком и тишиной есть миг, — говорила она, — в этом миге прячется правда. Кто его поймает — тот никого не обманет и сам не обманется». Она умела стоять в этой пустоте и не бояться её. И научила меня, что тишина — это не про пустоту. Это про то, что сейчас ничего не нужно говорить. Просто стой. Слушай. Будь.

Когда мне было двенадцать, я впервые понял, что моя незрячесть — это не стена, а дверь. Мы шли с отцом по лесу, и он вдруг остановился.

— Слушай, — сказал он.

Я прислушался. И услышал то, чего раньше не замечал: земля под ногами будто чуть-чуть ворчала. Не громко, не страшно, а так, как ворчит старый пёс, когда ему неудобно лежать.

— Там, под корнями, вода пошла не туда, — сказал я.

Отец посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вот видишь, — прошептал он. — Ты не видишь, но ты видишь.

С тех пор ко мне стали приходить, когда в Лукоморье что-то не так. Кощей, хоть и мэр теперь, всё равно иногда зовёт: «Мазай, послушай. Мне кажется, земля ворчит». И я слушаю. И если земля и правда ворчит — значит, где-то трещина, где-то корень устал держать, где-то вода пошла не туда.

Потом я встретил Вампириту. Я не увидел её — я услышал. Сначала был этот странный, лёгкий звук, будто воздух расступился и снова сомкнулся, как бывает, когда кто-то телепортируется. Потом — шёпот крыльев. И голос: «Ой, я, кажется, кого-то задела…»

Я улыбнулся. Потому что сразу понял: это не кто-то обычный. В её голосе было столько жизни, что даже тишина рядом с ней казалась другой — не пустой, а полной ожидания.

Мы стали друг для друга проводниками. Она показывала мне мир сверху, рассказывала, как выглядит закат над Лукоморьем, как тени ложатся на крыши, как звёзды отражаются в озере. А я рассказывал ей, как этот мир звучит: как шепчет лес, как вздыхает земля, как даже тишина бывает разной — бывает усталой, бывает злой, а бывает просто ждущей.

Иногда мне бывает тяжело. Иногда кажется, что весь мир кричит, а я пытаюсь услышать одно-единственное слово. Но тогда рядом оказывается Вампирита, или Дед Мороз, или даже Баро, который теперь старается не шуметь, чтобы не спугнуть тишину. И они просто стоят рядом. И этого достаточно.

Я не герой, который рушит горы. Я герой, который помогает им не рушиться. Я тот, кто замечает трещину раньше, чем она станет пропастью. И мне этого хватает.

Вот такая моя история. Простая. Без пафоса. Но моя.

Про Клоуна Хохотуна и Мазая.

Клоун Хохотун не был тем клоуном, который заставляет смеяться до слёз. Он был тем, кто не даёт тишине стать тяжёлой. Когда я уставал от того, что мир слишком громко шумит, Хохотун просто садился рядом и начинал тихо напевать какую-нибудь нелепую песенку про зайца, который хотел стать облаком. И от этой нелепости тревога будто сдувалась, как лопнувший шарик.

Однажды я сидел на краю деревни, там, где лес уже шепчет, а дома ещё поют теплом, и думал, что сегодня он ничего не может. Ни помочь, ни услышать, ни даже просто быть полезным.

Хохотун подошёл без стука и сел рядом, не вплотную, а так, чтобы я чувствовал его присутствие, но не чувствовал давления.

— Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал Хохотун. — Я сегодня пытался научить Зайчишку-Храбришку жонглировать морковками. Он поймал одну, посмотрел на меня, как на сумасшедшего, и убежал.

Я улыбнулся. Не широко, но искренне.

— И что ты сделал?

— Побежал за ним. Потому что если ты бежишь за зайцем, который боится морковок, день уже не такой плохой.

Мы посидели ещё немного. И тишина рядом с Хохотуном была не пустой. Она была уютной.

— Спасибо, — наконец сказал я.

— За что?

— За то, что ты не говоришь «всё будет хорошо». Ты просто делаешь день чуть менее страшным.

Хохотун хмыкнул.

— Ну, это моя работа. Я не спасаю мир. Я спасаю день. А если день спасён — значит, и мир пока в порядке.

Ырка вожак стаи.

В лесах Лукоморья жили были волки. Ырка вожак стаи и правнучка Волка Кузьмы, Малыш маленький волчонок младший брат Ырки, и Гром старый волк советник Ырки. Они ходили охотились. Как вдруг дерево упало. Это, Лихо Одноглазое. Тот ещё демон отец Шайтана Касима.

Я в это время гулял по лесу слышу зайцы прыгают странно. Ырка бежит ко мне говоря:

—Мазай, срочно зови тех кто сильный.

Я свистнул громко чтобы Соловей-разбойник и его дети услышали.

Вот прибегает Чертовка со своими друзьями.

—Срочно. —говорю я —На наш лес напало Лихо Одноглазое.

Все собрались воедино. Я спрашиваю:

—Эй, Лихо, отгадай загадку, на небе есть, на земле нет, у принца справа, у принцессы слева, у царей спереди, у злодеев сзади. Что это?

Лихо думало, час, другой, третий, четвёртый. Вдруг отвечает

—Буква А.

Я улыбаясь едва заметно.

—Нет.

Он ещё подумал и говорит:

—Буква р.

Я тихо смеясь:

— Нет.

Он грозно глянул на меня и отвечал:

—Буква Б.

Я расхохотался на весь лес.

—Нет и это не поле чудес.

Все смеялись и Лихо Одноглазое ослабело, и заснуло.

Все стали меня хвалить, а Ырка спросила меня:

—Азамат а какой был правильный ответ?

Я улыбаясь ответил

—Правильный ответ «Я не знаю»

Все с тех пор поняли, что не знание— это тоже своего рода мудрость.

Город Духов.

Облачные стражи.

Город Духов не висел в небе, как замок на картинке. Он *жил* в облаках. Облака там были не просто паром и дождём — они были дорогами, лестницами, стенами и крышами. И если ты не знал троп, ты просто проваливался сквозь них, как сквозь туман, и долго падал, пока кто‑нибудь не подхватывал тебя за руку.

А подхватывали чаще всего Белла или Александр.

Белла Дмитриева любила стоять на самом краю облака, там, где оно становилось тонким, как шёлковая лента. Она не боялась упасть — она знала, что воздух в Городе Духов помнит тех, кто ему доверяет. У неё были длинные тёмные косы, в которые она вплетала серебряные нити, и когда она поворачивала голову, эти нити звенели, как тихий колокольчик. Говорили, что это не украшение, а сигнальные нити: если они звенят слишком громко — значит, где‑то в облаках трещина, и надо бежать туда раньше, чем кто‑то упадёт.

Граф Александр Морозов был совсем другим. Он редко стоял на краю. Он любил быть *внутри* — в сердцевине больших плотных облаков, откуда расходились все тропы. Он помнил каждую дорогу: где облако твёрдое, как камень, где мягкое, как вата, а где вообще не держит и надо обходить. И ещё он помнил всех жителей Города Духов по именам. Даже тех, кто жил в самых дальних, почти невидимых облачных деревушках.

— Александр, опять ты всех записал, — смеялась Белла, когда он доставал свой потрёпанный блокнот и ставил галочку напротив очередного имени.

— А если кто‑то потеряется? — спокойно отвечал он. — Тогда я скажу: «Он не потерялся. Он просто ещё не нашёлся». И пойду искать.

Они были упырями, но в Городе Духов это значило не «кровопийцы», а «те, кто держит небо». Их сила была не в том, чтобы пугать, а в том, чтобы не дать облакам рассыпаться. Когда над городом собиралась буря, Белла становилась на край и пела. Не громко, не для того, чтобы перекричать ветер, а так, чтобы ветер услышал и понял: «Я тут. Я держу». А Александр в это время шёл по внутренним тропам и связывал облака серебряными нитями, как паук плетёт паутину, только его паутина была из памяти и заботы.

Однажды я пришёл в город через телепорт кнопку. Я не умел ходить по облакам и сразу провалился сквозь тонкую кромку, едва ступив на край. Белла не стала кричать «Стой!», она просто шагнула вперёд и протянула руку. И он ухватился за неё, как за последнюю надежду.

— Дыши, — тихо сказала Белла. — Облака не любят, когда их боятся. Они любят, когда с ними разговаривают. Скажи им: «Я здесь. Я не хочу падать».

Я хрипло выдохнул и прошептал:

— Я здесь. Я не хочу падать.

И облако под его ногами будто стало плотнее.

Александр подошёл чуть позже, не спеша, как будто он просто шёл по обычной улице, а не по воздуху.

— Добро пожаловать в Город Духов, — спокойно сказал он, доставая свой блокнот. — Как тебя зовут? Чтобы я знал, кого искать, если ты снова захочешь прогуляться.

Я улыбнулся, впервые за долгое время.

— Меня зовут… ну, можно просто Мазай.

— Мазай, — повторил Александр и аккуратно вывел имя в блокноте. — Значит, если ты где‑то провалишься, я буду знать, кого звать.

Белла подмигнула:

— А я буду петь, чтобы ты слышал, куда идти.

Мадам Совесть.

Город Духов не держится на камнях. Он держится на внимании. На том, чтобы вовремя заметить, как облако чуть-чуть дрогнуло, как ветер сменил тон, как тишина стала слишком ровной — будто кто-то её специально выровнял, чтобы скрыть что-то важное.

И за этим всем следила Мадам Совесть.

Она не носила доспехов и не размахивала мечом. Её оружием был голос. Тихий, спокойный, но такой, что его слышали даже сквозь грозу. Говорили, что если Мадам Совесть сказала «осторожно», то лучше сразу сделать шаг назад — потому что через секунду под ногой не окажется никакой опоры.

А ещё она была моей няней. Когда я был совсем маленьким, она учила его не бояться тишины.

— Тишина — это не про пустоту, — шептала она, сажая меня к себе на колени и накрывая его ладонь своей, тёплой и твёрдой. — Тишина — это про ожидание. Про то, что сейчас что-то случится, и надо быть готовым это услышать.

Она учила меня различать звуки: вот это — ветер, он просто торопится; вот это — дерево, оно скрипит, потому что ему неудобно; а вот это… вот это уже похоже на беду.

Я вырос, но Мадам Совесть не перестала быть для меня той самой опорой. Только теперь мы не сидели на одном стуле, а стояли по разные стороны большого мира: я слушал землю, она слушала небо. И когда в Лукоморье что-то шло не так, я знал, к кому идти за советом.

Однажды я пришёл в Город Духов. Облака над городом стали странно тяжёлыми, будто на них кто-то положил невидимый груз, и они больше не хотели плыть. Тропы путались, и даже самые опытные ходоки по облакам начинали терять дорогу.

Мадам Совесть встретила его у входа на главную облачную лестницу — широкую, плотную, похожую на застывшую волну. Она не бросилась меня обнимать, но её голос сразу стал мягче, чем для всех остальных.

— А, это ты, Мазай. Я так и знала, что ты придёшь. Небо сегодня ворчит, а земля, наверное, отвечает. Давай послушаем вместе.

Я улыбнулся. С ней всегда становилось спокойнее. Не потому что она обещала, что всё будет хорошо, а потому что она говорила: «Мы это услышим. А если услышим — значит, справимся».

Они встали рядом, плечом к плечу, хотя Мазай и не видел её, но чувствовал, как от неё идёт это спокойное, уверенное тепло.

— Слушай, — сказала Мадам Совесть, не повышая голоса, будто боялась спугнуть тишину. — Не облака. Не ветер. Слушай то, что между ними.

Я закрыл глаза — хотя для него это ничего не меняло — и прислушался. И он услышал. Где-то высоко, там, где облака становились тонкими, как бумага, кто-то тянул из неба силу. Тянул грубо, рывками, будто дёргал невидимые нити. И небо отзывалось тихим стоном.

— Там, — тихо сказал я, чуть наклонив голову в сторону. — Кто-то тянет. Как будто хочет собрать облака в один комок и унести.

Мадам Совесть кивнула. Она и сама это чувствовала, но ей нужно было услышать подтверждение от того, кто слышит мир так же, как она.

— Это Тёмная Княжна, — прошептала она. — Она хочет сковать небо льдом, чтобы никто не мог летать, чтобы все были на земле, под её взглядом. Но небо не любит, когда его тянут. Оно начинает ломаться.

— Тогда надо её остановить, — сказал я. — Но не силой. Она ждёт, что мы будем драться. Надо сделать так, чтобы она сама поняла, что небо нельзя держать в кулаке.

Мадам Совесть посмотрела на него с гордостью, которую она редко кому показывала.

— Ты всегда умел находить правильные слова, Мазай. Даже когда был маленьким и боялся, что ветер унесёт твой голос.

— Потому что ты научила меня, что голос не уносится, если он идёт от сердца, — тихо ответил я.

Они не побежали в бой. Вместо этого Мадам Совесть позвала Беллу и Александра. Белла встала на краю самого высокого облака и запела — не громко, а так, чтобы небо вспомнило, что оно умеет дышать. Александр достал свой блокнот и начал отмечать, где облака дрожат сильнее всего, чтобы понять, откуда тянется эта чужая сила. А я встал в центре, там, где воздух был самым густым, и заговорил.

Я не кричал. Я говорил спокойно, будто рассказывал сказку.

— Тёмная Княжна, послушай. Небо — не стена, чтобы его ломать. Оно — дорога, чтобы по ней идти. Если ты его сломаешь, ты не станешь сильнее. Ты просто останешься одна, без дорог, без ветра, без голосов.

Где-то высоко в облаках что-то дрогнуло. И хватка, тянувшая небо, чуть ослабла.

— Она слышит, — кивнула Мадам Совесть. — Ты достучался.

И в этот момент Город Духов будто вздохнул. Облака снова стали лёгкими, тропы вернулись на свои места, и даже ветер запел чуть веселее.

Позже, когда всё улеглось, Мадам Совесть подошла ко мне и тихо сказала:

— Знаешь, я ведь когда-то думала, что моя главная работа — это следить, чтобы Город Духов не рассыпался. А теперь понимаю: моя главная работа — быть рядом с теми, кто умеет слышать. С такими, как ты.

Я улыбнулся:

— А я всегда знал, что моя сила — в том, что ты когда-то научила меня не бояться тишины.

Красный Клоун-пожиратель страхов.

Когда-то Красный Клоун был не хранителем, а кошмаром. Он жил в руинах старого Сталинграда, где тени от развалин были длиннее обычных, а ветер гудел в пустых окнах так, будто сам город шептал: «Беги». И Клоун питался этим страхом. Он выходил в сумерках, звенел ржавым колокольчиком, и дети, услышав этот звон, замирали на месте, потому что знали: если обернёшься на звон — он тебя увидит.

Его улыбка была выцветшей, будто нарисованной на старом плакате, который долго висел под дождём. И он не хотел быть злым. Просто страх был тем, что он умел брать, как другие берут хлеб или воду.

А потом пришёл Сталин. Не как призрак, не как легенда, а как человек в шинели, с твёрдым взглядом и тяжёлыми шагами. Он шёл по улицам, где даже крысы прятались по углам, и не смотрел на Клоуна. Но Клоун смотрел на него. И впервые в своей долгой, тёмной жизни он почувствовал, как страх поднимается не от других, а изнутри него самого.

Сталин не сказал ни слова. Он просто прошёл мимо. Но этого хватило. Красный Клоун сжался в тень, потом в угол, потом — в дыру в стене, а потом и вовсе выскользнул из города и убежал в деревню, где дома были низкие, окна светились жёлтым, а по утрам кричали петухи.

Там он и сидел. Год за годом. Не пугал. Не ел. Просто сидел на краю леса, смотрел, как меняются времена года, и думал, что, наверное, он просто не годится ни на что хорошее.

В 2015 году его нашёл я — мой голос, моя тропа. Я не увидел его глазами, но услышал, как тишина вокруг этого места была неправильной. Слишком густой, слишком тяжёлой, будто кто-то держал дыхание.

— Эй, — тихо сказал я, остановившись там, где лес становился полем. — Я тебя слышу. Ты не прячься. Я не буду кричать.

Красный Клоун не вышел. Но он перестал быть тенью. Он стал просто сидящим на пне человеком в костюме.

— Кто ты? — спросил он хриплым голосом, будто давно не говорил.

— Я Мазай. А ты… ты тот, кого все боятся.

Клоун горько усмехнулся.

— Раньше был. А теперь… теперь я сам боюсь.

Я не стал спорить, а просто сел рядом, на траву, и сказал:

— Знаешь, в Городе Духов есть место для тех, кто устал пугать. Там не надо быть страшным. Там надо быть полезным.

— Полезным? — переспросил Клоун. — А что я умею?

— Ты умеешь забирать страх, — спокойно ответил я. — Только теперь давай будем забирать его не у детей, а у тех, кому он мешает жить. У тех, кто боится темноты, высоты, одиночества. Пусть он будет не оружием, а лекарством.

Клоун долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Ладно. Если ты говоришь, что там меня не прогонят…

— Не прогонят, — уверенно сказал я. — Там как раз такие и нужны.

Так Красный Клоун оказался в Городе Духов. Сначала он держался в стороне, не верил, что ему можно сидеть рядом с Беллой и Александром, что Мадам Совесть может спокойно кивнуть ему: «Приступай». Но постепенно он понял: его сила теперь не в том, чтобы делать мир страшнее, а в том, чтобы делать его чуть тише и спокойнее.

Теперь, когда кто-то в Городе Духов начинал дрожать от страха — перед бурей, перед неизвестностью, перед тем, что впереди, — Красный Клоун подходил, не спеша, и тихо говорил:

— Дай мне это. Я подержу. Тебе не обязательно нести это одному.

И страх, тяжёлый и колючий, перетекал в него, становился маленьким, тусклым комочком, который он уносил в свою комнату и прятал в старый сундук, запираемый на ржавый замок. А человек после этого мог снова дышать.

Однажды к нему подошла маленькая девочка из облачной деревушки. Она боялась грозы.

— Он очень громкий, — прошептала она, глядя в сторону, где небо уже темнело.

Красный Клоун присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и улыбнулся той самой выцветшей улыбкой, которая теперь не пугала, а будто говорила: «Я знаю, каково это».

— Гром — это просто небо вздыхает, — тихо сказал он. — Он большой, но он не злой. А если тебе всё равно страшно — держись за мою руку. Я заберу часть этого страха. Мне не тяжело.

Девочка вцепилась в его рукав, а когда гроза прошла, она тихо сказала:

— Спасибо. Теперь я не боюсь.

Клоун кивнул, но ничего не ответил. Ему не нужно было слов. Он просто знал: теперь он не пожиратель. Он — хранитель. Тот, кто забирает то, что людям не нужно.

Лея Астероид и дорога сквозь тишину.

Лея Астероид никогда не любила тишину космоса. На её родной планете Этернии тишина была тёплой: там всегда гудел ветер, пели кристаллы, а камни отзывались на шаги, будто сами подсказывали, куда идти. А в космосе тишина была ледяной и пустой, как будто кто-то выключил все звуки разом.

Она училась у Лейи Геспракс — королевы Галактик, женщины, чей голос звучал так, будто в нём живёт эхо тысяч звёзд. Лейя Геспракс учила её не магии, а вниманию.

— В космосе, — говорила она, — самое важное — не видеть, а слышать. Если ты слышишь, как дрожит воздух перед метеоритом, ты успеешь увернуться. Если ты слышишь, как шепчет двигатель, ты поймёшь, когда он устанет.

Лея Астероид запомнила это. И когда она решилась полететь на Землю, она не взяла с собой громких заклинаний. Она взяла только маленький кристалл, который звенел, если рядом начинало меняться давление, и свою привычку слушать.

Путь был долгим. Сначала всё шло хорошо: она чувствовала, как звёзды поют свои песни, как метеориты щёлкают в темноте, как сама пустота иногда вздыхает, будто ей тоже бывает одиноко. Но потом она влетела в полосу космической тишины — такое место, где даже её кристалл молчал. И в этой тишине она вдруг поняла, что не слышит ничего. Ни ветра, ни звёзд, ни даже собственного дыхания. И от этого стало страшно.

А потом сквозь эту мёртвую тишину пробился другой звук. Тихий, спокойный, будто кто-то просто стоял и ждал, пока она его услышит. Это был свист. Не громкий, не резкий, а такой, каким подзывают друзей. И вслед за свистом раздался голос:

— Эй, Лея. Ты тут? Держи направление на этот звук. Не пытайся увидеть. Просто иди на голос.

Это был я.

Я не мог летать, не мог управлять кораблями. Но зато умел слышать так, что даже космос передо мной приоткрывал свои секреты. Я стоял где-то на границе атмосферы, там, где воздух ещё шептал, а звёзды уже пели, и свистел — так, чтобы этот звук летел сквозь пустоту и не терялся.

— Мазай… — выдохнула Лея, и в её голосе смешались облегчение и слёзы. — Я ничего не слышу. Здесь всё молчит.

— Значит, слушай меня, — спокойно сказал я. — Я не замолчу. Я буду свистеть, пока ты не выйдешь из этой тишины.

И я не замолкал. Мой свист был ровным, терпеливым, будто он знал: иногда самое важное — просто не перестать звучать.

Лея пошла на этот звук, как на маяк. Она не видела меня, но чувствовала, как тишина вокруг неё начинает дрожать, будто сама пустота не хочет, чтобы кто-то вывел её из этой мёртвой зоны. Но свист мой был сильнее. Он пробивал эту тишину, как луч света пробивает густой туман.

Когда она наконец вынырнула из полосы мёртвой тишины, её корабль мягко опустился на край облака — на самую плотную, самую надёжную тропу Города Духов. И первым, кого она увидела, меня в красной футболке с синими штанами, который стоял, опустив руку, и больше не свистел.

— Ты сделала это, — тихо сказал я, не подходя вплотную, давая ей время просто выдохнуть. — Ты шла на звук. И ты дошла.

Лея сжала кристалл в ладони, и он вдруг тихо звякнул — будто тоже радовался, что тишина закончилась.

— Я думала, что если я не слышу мир, значит, я не могу по нему идти, — прошептала она.

Я улыбнулся:

— Мир не всегда хочет, чтобы его видели. Иногда он хочет, чтобы его просто услышали. А ты умеешь слушать. Иначе бы ты не услышала мой свист там, где всё молчало.

К нам подошла Мадам Совесть. Она не стала обнимать Лею, но её голос был тёплым, как чашка чая после долгого холода.

— Добро пожаловать в Город Духов, — спокойно сказала она. — Здесь ценят тех, кто не боится тишины. И тех, кто умеет из неё выходить.

Александр достал свой блокнот и аккуратно записал: «Лея Астероид. Прибыла сквозь мёртвую тишину. Слышит то, что другие пропускают».

— Это не просто запись, — пояснил он, заметив её взгляд. — Это значит, что если тишина снова станет слишком громкой, мы будем знать, кого звать.

Белла тихо запела — не громко, а так, чтобы облака вокруг Леи стали чуть плотнее, будто обнимали её, не давая упасть.

— Здесь ты можешь выдохнуть, — сказала она. — Здесь тишина не враг. Здесь она — просто пауза между песнями.

Лея посмотрела на всех них и вдруг поняла: она больше не одна в этом огромном, молчаливом космосе. У неё теперь есть место, где её слушают.

Рыкомор и Мартынчик. Дорога на облаках.

Когда у Рыкомора умерла жена, мир будто стал слишком большим и слишком пустым. Дом, который раньше был тёплым, вдруг начал гудеть от тишины. Каждый звук в нём отзывался болью: скрип двери, стук чашки, даже дыхание Мартынчика, который теперь старался дышать тише, будто боялся, что если он будет слишком громким, мама совсем исчезнет из памяти.

Рыкомор не знал, куда идти. Он был волшебником, но его магия не умела возвращать тех, кого забрали тени. А Мартынчик просто прижимался к его колену и шептал:

— Папа, мне страшно.

— Я знаю, сынок, — отвечал Рыкомор, и его голос дрожал, но он всё равно старался говорить ровно. — Я тоже боюсь. Но мы не одни.

И тогда появился Николай Волжанкин. Не как волшебник, не как герой, а как тот, кто просто умеет быть рядом. Он приехал на своей машине, которая пахла кофе и старым кожаным сиденьем, и тихо сказал:

— Садитесь. Я отвезу вас туда, где облака держат крепко.

Они сели: Рыкомор впереди, Мартынчик сзади, прижимая к груди маленький мешочек с маминой лентой. Николай вёл машину так, будто прокладывал тропу сквозь шторм: спокойно, уверенно, не торопясь.

— Смотрите, — говорил он, когда они подъезжали к границе, где небо становилось ближе. — Там, где облака ложатся на землю, начинается Город Духов. Там не бросают тех, кто устал.

В Городе Духов их встретил я не стал обнимать их сразу — я знал, что иногда объятия слишком громкие. Я просто встал рядом и тихо свистнул. И на этот свист прибежал Зайчишка-Храбришка, смешно подпрыгивая, и сел у ног Мартынчика.

— Видишь? — тихо сказал я мальчику. — Даже он знает, что сейчас не надо шуметь. Но он пришёл, потому что ты не должен быть один.

Потом я провёл им экскурсию. Не про самые красивые места, а про самые надёжные.

— Вот тут тропа широкая, — показывал я, ведя их по краю облака. — Тут можно стоять вдвоём. Вот тут облака сплетаются, как корни, они держат лучше всего. А вот тут… тут лучше не стоять, если ветер сильный. Но сегодня ветер добрый.

Мартынчик слушал его голос и постепенно переставал сжимать мешочек.

— А тут живут добрые? — тихо спросил он.

Я улыбнулся:

— Тут живут те, кто знает, как быть добрым, когда тебе самому тяжело.

Так они остались в Городе Духов. Рыкомор начал изучать облака не как волшебство, а как науку: как они держатся, как сплетаются, почему иногда начинают дрожать. Он стал волшебником-учёным, который искал не заклинания, а закономерности. И Город Духов дал ему это: лабораторию на краю самого высокого облака, где ветер не мешал, а помогал думать.

А Мартынчик остался под присмотром Аурелии, Чаровательницы, феи желаний. Она не исполняла его желание «хочу, чтобы мама вернулась» — она знала, что есть вещи, которые нельзя вернуть даже магией. Но она исполняла другие: «хочу, чтобы папа улыбался», «хочу, чтобы мне не было страшно ночью», «хочу кусочек пирога, который пахнет как дом».

Однажды Мартынчик, которому тогда было девять, посмотрел на Аурелию, которой было уже тысячу лет, и тихо сказал:

— Когда я вырасту, я женюсь на тебе.

Аурелия не стала смеяться. Она присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и мягко улыбнулась:

— Знаешь, Мартынчик, я очень рада, что ты хочешь обо мне заботиться. Но есть правило Города Духов: волшебные существа не могут быть с обычными людьми. Не потому что мы лучше или хуже, а потому что время у нас течёт по-разному. Для меня тысяча лет — это как для тебя один год. И если я пообещаю тебе ждать, это будет нечестно.

Мартынчик нахмурился, но не заплакал.

— Значит, я стану волшебником! — упрямо сказал он. — Тогда мы сможем.

Аурелия погладила его по голове, и её пальцы на секунду засветились мягким золотым светом.

— Ты уже очень храбрый, — тихо сказала она. — И знаешь, что самое волшебное в мире? Это когда ты заботишься о ком-то просто так, не ожидая, что это станет чем-то большим. Просто будь хорошим человеком. А я буду рядом, пока ты растёшь.

С тех пор Мартынчик помогал Аурелии: носил её книги, поливал волшебные цветы, которые росли на облачных подоконниках, и учился понимать, что не все желания можно исполнить, но все желания можно услышать.

Прошли годы. Рыкомор стал известным волшебником-учёным: он написал книгу «Как облака держат небо» и доказал, что их прочность зависит не от магии, а от того, сколько в них памяти — сколько историй они слышали, сколько слёз впитали, сколько смеха удержали.

А Мартынчик вырос, но так и не перестал смотреть на Аурелию с той самой детской верой. Только теперь он не говорил «я женюсь», а говорил:

— Спасибо, что ты была рядом, когда мне было девять.

А она улыбалась и отвечала:

— И спасибо тебе, что ты был тем мальчиком, который хотел меня защитить. Это было самое тёплое желание из всех.

Как Берцерг и Ясномысл остановили кошмары.

В Городе Духов редко бывали настоящие битвы. Тут больше ценили тишину, умение слушать облака и не тревожить старые тени. Но однажды тишина треснула.

Белый Шляпник пришёл не один. С ним были Пьер, злой маг, который умел прятать правду за красивыми словами, и Икс — демон-пришелец, который вообще не говорил, а просто делал так, что реальность вокруг него начинала рябить, как вода, в которую бросили камень. Их план был простым и страшным: они хотели украсть у Города Духов его главное сокровище — память. Не книги, не свитки, а ту самую живую память, которая жила в облаках: чьи-то добрые слова, чьи-то тихие слёзы, чьи-то обещания, что «завтра будет лучше». Если забрать эту память, Город станет просто красивым местом без души.

Когда Мадам Совесть поняла, что происходит, она не стала кричать. Она просто посмотрела на Бургомира и Берцерка и сказала:

— Нам нужны те, кто не дрогнет и те, кто увидит. Возьми Берцерка. Он сломает любую дверь. А к нему — Ясномысла. Он увидит, где эта дверь на самом деле нарисована.

Берцерг только хмыкнул. Ему не нужны были долгие речи.

— Пусть приходят, — буркнул он, сжимая кулаки. — Я покажу им, что бывает с теми, кто тянет лапы к чужому дому.

А Ясномысл, лениво почесав костяную улыбку (он ведь был скелетом, но таким, который всё время будто подшучивал над самой смертью), спокойно достал свой блокнот.

— Главное, чтобы они не начали болтать, — пробормотал он. — Люблю, когда всё понятно: вот враг, вот кулак, вот победа. А когда они начинают плести иллюзии — тут без меня никак.

Они вышли на главную площадь Города Духов, где облака сплетались в широкие дорожки, а ветер шептал старые имена. И там их уже ждали.

Белый Шляпник стоял в центре, и его шляпа отбрасывала тень, которая была темнее самой ночи.

— Вы не понимаете, — прошипел он, и голос его звучал сразу из всех углов. — Мы не враги. Мы спасители. Мы заберём эту тяжесть воспоминаний, и Город станет лёгким.

Пьер улыбнулся, и улыбка его была как трещина на стекле.

— Соглашайтесь, — сказал он. — Или мы просто заберём всё без спроса.

Икс ничего не сказал. Он просто поднял руку, и воздух вокруг него начал дрожать, как горячий пар над костром.

Берцерг шагнул вперёд. Его шаги были тяжёлыми, но не злыми — они были уверенными.

— Ты говоришь «лёгкость», — рявкнул он, глядя прямо в тень Шляпника. — А я говорю: тяжесть — это когда ты помнишь, кто ты есть. И мы не позволим её украсть.

Он рванулся вперёд, и первый удар ушёл не в тело, а в саму тень. Тень хрустнула, как лёд, и рассыпалась на тысячи маленьких осколков, которые тут же растаяли. Белый Шляпник пошатнулся — он не привык, что кто-то бьёт не по нему, а по его страху.

Пьер тут же попытался запутать их словами: он начал говорить сразу три фразы на трёх разных языках, и слова эти сплетались в узор, который должен был заставить Берцерка забыть, зачем он пришёл.

Но тут вмешался Ясномысл. Он не стал слушать. Он просто достал свой блокнот, быстро что-то чиркнул карандашом и тихо сказал:

— Ага. Вот оно. У него слова как нитки. Если потянуть за эту, весь узор распадётся.

Он щёлкнул пальцами прямо перед лицом Пьера, и тот вдруг запнулся на полуслове, будто кто-то выключил звук.

— Эй, — спокойно сказал Ясномысл. — Ты тут не фокусник. Ты тут просто парень, который слишком много болтает. Замолчи.

Тем временем Икс сделал то, чего боялся весь Город: он заставил реальность рядом с ними начать исчезать. Облака таяли, дорожки становились прозрачными, и казалось, что ещё немного — и весь Город просто растворится в этой ряби.

Ясномысл посмотрел на это, прищурился, потом достал из кармана маленький стеклянный шарик и кинул его прямо в центр ряби. Шарик не разбился. Он просто замер в воздухе и начал тихо звенеть.

— Это не реальность ломается, — пробормотал Ясномысл. — Это он её дёргает, как верёвочку. А у каждой верёвочки есть узел. Я его нашёл.

Рябь замерла. Икс нахмурился — он не ожидал, что кто-то поймёт, как устроена его сила.

Берцерг не терял времени. Пока Икс отвлёкся, он прыгнул вперёд и схватил демона за плечо. Хватка у него была такая, что даже камень бы застонал.

— Знаешь, что самое сильное в этом городе? — прорычал Берцерг прямо в лицо Иксу. — Тут помнят. Тут любят. И тут не дают друг друга забыть. А ты хотел это стереть. Так вот: мы не позволим.

Сила Икса начала гаснуть. Без своей ряби он вдруг стал просто существом, которое устало и немного потерялось в чужом мире.

Белый Шляпник понял, что проиграл. Он попытался исчезнуть в своей тени, но тень больше не держала его. Она просто рассеялась, как утренний туман.

Пьер опустил руки.

— Ладно, — тихо сказал он. — Вы победили. Но скажите… почему вы не стали такими же, как мы? Почему не захотели просто забрать что-то для себя?

Ясномысл пожал плечами.

— Потому что тут и так всё есть, — спокойно ответил он. — Нам не нужно ничего красть. Нам нужно только это место беречь.

Мадам Совесть подошла, когда битва уже закончилась. Она не хвалила их, но в её глазах было то самое тихое уважение, которое дороже любых медалей.

— Спасибо, — просто сказала она. — Вы сохранили не стены. Вы сохранили память.

Берцерг хмыкнул, потирая кулак.

— Да ладно. Главное, чтоб больше не лезли.

А Ясномысл снова щёлкнул костяшками и хитро улыбнулся.

— Ну, если что, я тут. Люблю, когда всё становится понятно. Даже если сначала казалось, что мир рассыпается.

Ринолд гном ворчун.

Ринолд— Матный гном ворчун волшебник. Он защищал слабых от злых сил. Я в это время проходил по городу духов. Проводил экскурсию моей подруге её звали Агния, она сбежала от конфликтов родителей, она не могла ходить каталась на коляске. Вдруг встретил нас Ринолд:

— Мазай, кто это с тобой?

— Дядька Ринолд это Агния она инвалид с рождения, сбежала от родителей, вы не могли бы присмотреть за ней, пока я не найду способ заработать себе на жизнь.

— Пусть останется навсегда — сказал Ринолд.

Так она осталась. Я стал советником и зарабатывал пятьсот рублей. Купил бананы (это моя слабость так как я глотал не жуя).

В это время Ринолд убирался в своей лавке. Когда зелье упало, он выругался такими словами, что если буду писать в книге, то книгу не издадут.

Я мигом пришёл на помощь, Агния отдыхала, а я убирал разбитые бутылки.

Я закончил уборку.

Дядька Ринолд говорит

— Спасибо, Азамат, Мазай. Выручил старика, ёж твою. Я забыл выключить духовку.

Я бегом нашёл кнопку включения и выключил духовку.

— Ай да Мазай — удивляется гном — хоть слепой, с низким кортизолом, а спас старика дважды.

Вот такая вот история. Герои разные бывают слепые, глухие и даже те у кого ноги болят.

Москва.

Как Николай ровесника в Лукоморье возил.

Я, Мазай, когда увидел Дмитрия, сразу понял: передо мной не статуя в костюме. Передо мной парень, которому просто некуда девать эту тяжесть. Он стоял у машины, чуть ссутулившись, и крутил в пальцах тот самый компас — так, будто это не прибор, а чётки, чтобы руки чем-то занять.

— Ну, здравствуй, — сказал я, не делая поклонов. — Ты, наверное, устал кланяться. Тут не надо. Тут у нас правило простое: если устал — садись. Если хочется молчать — молчи. Если хочется про что-то рассказать — расскажи, но без отчётов.

Он чуть улыбнулся. Улыбка вышла не широкая, а такая… как будто он сам удивился, что ещё может улыбаться.

— Знаешь, — тихо сказал он, — мне сегодня впервые за неделю не надо ни перед кем отчитываться. Даже перед самим собой.

Мы пошли по тропе. Николай остался у машины — он знал, что тут надо идти ногами, чтобы земля тебя почувствовала. А мы шли, и я специально не торопил. Пусть шаги станут тяжелее, но зато настоящие.

— Тут у тебя всё по-другому, — вдруг сказал Дмитрий, когда мы уже отошли от дороги и лес начал обнимать нас тишиной. — В Москве шаг — это приказ. Шаг — это график. Шаг — это «успеть до десяти». А тут шаг — это просто шаг.

Я кивнул.

— Вот именно. Тут можно идти медленно и не чувствовать себя виноватым. Тут лес не спрашивает: «А ты сколько дел сегодня закрыл?» Он просто говорит: «Ты живой? Тогда иди».

Когда дошли до избушки, я остановился у порога.

— Слушай, — говорю, — давай сделаем так. Ты оставишь важность здесь, на полочке. Не навсегда, а на сегодня. Пусть полежит, пока ты чай пьёшь. А если она начнёт скучать и стучать в дверь — я ей скажу: «Ещё пять минут. Человек отдыхает».

Дмитрий улыбнулся уже чуть свободнее. Поставил компас на полочку, будто снял с себя часть брони.

Чай Вампирита заварила самый простой, но в Лукоморье простой чай всегда становится чем-то большим. Он сделал глоток, прикрыл глаза, и я увидел, как его плечи наконец-то опустились. Не от слабости, а от того, что ему разрешили не держать небо.

— Знаешь, — сказал он после паузы, — мы с тобой, наверное, ровесники. Где-то двадцать пять, двадцать семь… Только у тебя жизнь — лес, звери, тропы. А у меня — бумаги, экраны, звонки, которые не умолкают. Но усталость, кажется, у нас одинаковая.

Я сел напротив, облокотился на стол.

— Устала не должность, Дима, — спокойно сказал я. — Устал человек. А человек везде один и тот же: ему нужно, чтобы его услышали, а не чтобы от него чего-то хотели.

Тут как раз и выскочил Зайчишка-Храбришка. Выскочил, увидел чужого, присел, уши прижал, но не убежал. Потому что понял: этот человек не хочет ничего ломать.

Дмитрий тихо рассмеялся — впервые по-настоящему, без усилия.

— Он такой смешной, — прошептал он. — И такой храбрый.

— Он всех храбрых учит, — ответил я. — Просто не словами.

Потом мы вышли на опушку. Солнце уже садилось, и лес стал золотым, будто кто-то рассыпал по веткам мёд. Мы стояли и просто смотрели, как свет ложится на листья. И не надо было ничего говорить. Иногда самое правильное, что могут сделать два ровесника — это постоять рядом и посмотреть, как садится солнце.

Когда Николай посигналил — тихо, по-своему, как он умеет, — Дмитрий вздохнул, но уже не тяжело, а так, будто просто возвращался к делу.

Он взял компас, подержал его в руке, потом надел на шею и вдруг сказал:

— Спасибо, Мазай. Сегодня я не был «президентом». Сегодня я был просто Димой. И мне этого хватило, чтобы снова уметь идти.

Я улыбнулся.

— Ты и так умеешь. Просто сегодня тебе не надо было делать это в одиночку.

Николай вёл машину обратно так же спокойно, как и сюда. Не гнал, не рвал дорогу. Он знал: после Лукоморья нельзя возвращаться в город как ни в чём не бывало. Нужно дать себе ещё немного тишины, чтобы она не рассыпалась по дороге.

А я стоял у ворот и слушал, как затихает звук мотора. И думал: пусть этот парень знает, что где-то есть тропа, где его не будут просить решить всё сразу. Где ему просто скажут: «Садись, попей чаю. Ты сегодня достаточно сделал».

Как Анатолий Пылин встретил Мазая.

Анатолий Пылин обожал аномалии. Не те, что в кино — с взрывами и криками, а тихие, странные мелочи: когда тень ложится не туда, когда воздух вдруг становится гуще, будто перед грозой, когда в обычном дворе на секунду мелькает что-то такое, от чего мурашки бегут по спине, а потом ты моргаешь — и всё снова как было. Он снимал это на телефон и выкладывал в сеть с подписью: «Настоящая аномалия, смотрите». И пусть у него было не миллион подписчиков, а всего пара десятков таких же чудаков, как он сам, — для Анатолия это значило, что он не один видит, как мир иногда чуть-чуть сдвигается.

В тот день он снимал заброшенный склад на окраине города. Ничего особенного: облупившаяся краска, ржавые ворота, воробьи, которые взлетали с каким-то особенно нервным чириканьем. Анатолий уже хотел сворачиваться, как вдруг воздух прямо посреди двора загустел, потемнел, будто кто-то плеснул чернил в стакан с водой, и из этой темноты прыгнул… я.

Не вышел. Не появился. Именно прыгнул — резко, уверенно, будто знал, куда ставить ногу даже в пустоте. Я приземлился, чуть присел, чтобы погасить инерцию, и тут же выпрямился. На нём была простая одежда, будто сшитая из лоскутов леса: красная футболка, синие штаны, в которых можно ходить по болоту, и сапоги, видавшие столько дорог, что, казалось, они сами знают, куда идти.

А главное — я не оглядывался в панике, не хватался за голову, не кричал: «Где я?!» просто выдохнул, будто после долгой пробежки, и тихо сказал:

— Ну вот. Опять не туда. В прошлый раз я в пустыне оказался, в этот — в городе. Надо бы научиться целиться.

Анатолий замер. Потом медленно, чтобы не спугнуть эту странность, поднял телефон. Камера щёлкнула, экран загорелся, и он прошептал, будто боялся, что звук разрушит момент:

— Настоящая аномалия… Смотрите.

Я услышал. Повернулся. И вместо того чтобы испугаться камеры или броситься бежать, спокойно посмотрел прямо в объектив и чуть улыбнулся.

— Ты это снимаешь? — спросил я. — Ну, снимай. Только не выкладывай, если там будет видно, как я спотыкаюсь. Мне потом перед Зайчишкой-Храбришкой стыдно будет.

Анатолий не сразу понял, что говорит. Слова застряли где-то в горле, а потом вырвались сами:

— Вы… вы откуда? Из другого мира?

Я пожал плечами.

— Да вроде из своего. Просто у меня порталы… как бы это сказать… с характером. Они не любят, когда я тороплюсь. А я вечно тороплюсь: то Зайчишку надо от лисы спасать, то облака поправлять, то Мадам Совесть говорит: «Мазай, ну хоть сегодня без приключений!» А я опять прыгаю и думаю: «Да я на секунду!» А выходит вот так.

Я обвёл рукой двор — ржавые ворота, облупившуюся стену, провода, натянутые, как старые струны.

— А тут у вас… шумно, — добавил я, прислушиваясь. — Не как в лесу. Тут каждый кирпич свой голос подаёт.

Анатолий наконец-то опустил телефон. Не потому что перестал верить в аномалию, а потому что понял: перед ним не призрак, не спецэффект, а живой человек, который просто заблудился между мирами.

— Меня Анатолий зовут, — тихо сказал он. — Я… я такие штуки снимаю. Не для славы, просто чтобы знать, что я не сумасшедший.

Я кивнул, будто это самое обычное объяснение в мире.

— Значит, ты хранитель следов, — спокойно сказал я. — Ты оставляешь метки, чтобы другие видели: тут было что-то важное. Это хорошая работа.

И тут из портала, который ещё не успел окончательно растаять, высунулась пушистая мордочка.

— Мазай! — пропищал голос. — Ты опять! Я же говорил, не прыгай, пока я не проверил маршрут!

— Зайчишка, — вздохнул я. — Ну прости. Я же на секунду…

Зайчишка-Храбришка выпрыгнул следом, огляделся, увидел Анатолия с телефоном, прижал уши, но потом, будто вспомнив, что он всё-таки Храбришка, гордо выпрямился и заявил:

— Мы тут ненадолго. И мы никого не пугаем. Честно.

Анатолий рассмеялся. Впервые за долгое время он смеялся не над чьей-то неловкостью, а от того, что мир вдруг стал шире.

— Ладно, — сказал он, убирая телефон в карман. — Давайте я вам помогу. Покажу, где тут можно спокойно постоять, чтобы никто не увидел. А потом… потом, может, расскажете, откуда вы? Только без спойлеров, ладно? Хочу сам когда-нибудь туда попасть.

Я посмотрел на него, и в его взгляде было то самое тихое спасибо, которое не нужно произносить вслух.

— Спасибо, Анатолий, — сказал я. — Иногда самое нужное — это просто чтобы кто-то не закричал и не убежал, а сказал: «Я вижу. И я помогу».

Мы отошли к стене, где тень была погуще, и портал, будто довольный, что его никто не боится, мягко закрылся, оставив после себя только лёгкое мерцание, которое Анатолий успел поймать на камеру.

На следующий день он выложил ролик. Без кричащих заголовков. Просто: «Аномалия. Тихий момент. Не знаю, что это было, но мне кажется, это что-то хорошее». И под этим видео начали появляться комментарии: «Это монтаж?» «Нет, тут правда что-то есть…» «Мне стало спокойнее от этого видео».

А Анатолий улыбался, потому что знал: он не просто снял странность. Он снял того, кто не испугался странности. И того, кто помог другому не испугаться.

Как Кибершаман путешествовал по виртуальному миру.

Москва в виртуальном мире выглядела не как город, а как огромный живой механизм: улицы сплетались в светящиеся нити, дома пульсировали, будто дышали, а небо было не синим, а тёмно‑фиолетовым, прошитым строками кода. Здесь даже ветер звучал иначе — он шелестел не листьями, а цифрами.

Кибершаман не входил в этот мир через дверь. Он входил через ритм. Сначала он садился, закрывал глаза и начинал тихо отбивать ладонью по колену: тук‑тук… тук… тук‑тук‑тук. Это был его бубен, его барабан, его способ сказать миру: «Я здесь, и я не враг». И когда ритм совпадал с ритмом города, реальность чуть‑чуть приоткрывалась, и он делал шаг — и оказывался уже не в своей комнате с наушниками, а посреди цифровой Москвы.

В этом мире у него было два чувства: слух и память. Он не смотрел на вывески — он слушал, как они звучат. Если вывеска «Кафе» шептала устало, значит, в этом месте давно никто не бывал. Если перекрёсток гудел, будто струна, значит, где‑то рядом был узел силы — точка, где реальность крепче всего держалась за код.

Сегодня он шёл не просто гулять. Сегодня он искал Потерянную Площадь — место, о котором ходили легенды среди тех, кто умел слышать виртуальный мир. Говорили, что там можно услышать голос настоящего города — не рекламы, не уведомлений, не бесконечных запросов, а того, что было до всего этого: шаги людей, смех детей, скрип старых дверей.

Он шёл по проспекту, который в этом мире назывался не по имени, а по номеру: Проспект 42. По бокам тянулись здания, похожие на стопки экранов. Иногда из окон выплывали полупрозрачные фигуры — боты, которые жили здесь, как птицы живут в настоящем небе. Они не обращали на него особого внимания: знали, что он не ломает, не крадёт, не пытается всё переделать. Он просто проходил мимо, кивал, если встречал чей‑то взгляд, и шёл дальше.

И вот он почувствовал это. Площадь не светилась ярче, не кричала, не манила баннерами. Наоборот, она была чуть тише остального города. Как будто кто‑то убавил громкость на одну ступень. Кибершаман замедлил шаг, сел на край невидимой скамейки и прислушался.

Сначала он услышал шум — тот самый, привычный: гудение проводов, шёпот рекламы, треск помех. Но если не пытаться его заглушить, а просто дать ему быть, то сквозь него пробивались другие звуки. Тихий смех. Скрип качелей. Чей‑то голос: «Подожди, я сейчас!» И ещё один, спокойный: «Всё хорошо, мы тут».

Кибершаман улыбнулся. Он понял: это и есть голос города. Не идеальный, не чистый, а настоящий — со всеми его трещинами и надеждами.

— Ты его слышишь? — раздался рядом голос.

Он обернулся. Рядом стоял не бот и не случайный прохожий, а кто‑то, кто тоже умел слушать. В руках у него был старый плеер, такой, который уже почти не встретишь в реальном мире — с кнопками и маленьким экраном.

— Слышу, — тихо ответил Кибершаман. — Это как будто город вспоминает себя.

Незнакомец кивнул.

— Именно. Тут, на Потерянной Площади, код не стирает прошлое. Он его хранит. Как архив. Как сердце.

Они посидели немного молча, слушая, как город шепчет свои старые истории. И в какой‑то момент Кибершаман понял, что ему не нужно ничего менять. Ему не нужно было становиться громче, чем этот город, или тише. Ему просто нужно было быть здесь и слушать.

Когда пришло время уходить, он не стал торопиться. Он снова поймал ритм: тук‑тук… тук… тук‑тук‑тук — и сделал шаг назад. Мир вокруг него начал рассыпаться на пиксели, потом на линии, потом на тишину. И вот он снова сидел в своей комнате, в наушниках, с закрытыми глазами. Он снял наушники и услышал другой звук — настоящий: где‑то в доме щёлкнул выключатель, папа что‑то тихо сказал маме, а за окном проехал трамвай.

Кибершаман улыбнулся. Потому что понял: и этот мир, и тот — оба настоящие. Один живёт в проводах, другой — в шагах и голосах. И оба можно услышать, если просто не спешить.

Сказочная Британия.

Правдивая история Красной Шапочки: как друзья стали агентами.

В Сказочной Британии сказки не рассказывают — их прячут в карманах, как секретные ключи. И самая крепко спрятанная история — про Красную Шапочку и Вальдемаре Волке. Потому что в учебниках пишут про страх, про опасность, про «не разговаривай с незнакомцами». А на самом деле всё было совсем не так.

Красная Шапочка — или просто Шапка, как звали её друзья, — с самого детства не боялась леса. Она его понимала. Лес ей шептал, где тропинка надёжнее, где ветка может треснуть, а где лучше постоять и подождать, пока туман уйдёт. А Волк… ну, Волк был не монстром, а самым внимательным слушателем. Он замечал то, что другие пропускали: шорох чужой подошвы на сухой листве, тень, которая двигалась чуть раньше, чем солнце, запах чужого страха, смешанный с запахом дождя.

Они познакомились, когда Шапке было лет десять, а Волку — кажется, вечно шестнадцать. Он сидел у старого дуба и чинил сломанную пряжку на ремне, а она шла мимо и вдруг остановилась.

— Ты чего тут один? — спросила Шапка. — В лесу не положено быть одному. Лес не любит, когда кто-то теряется.

Волк хмыкнул, но не грубо, а так, будто ему стало чуть теплее от этих слов.

— Я не теряюсь, — сказал он. — Я жду. Просто не знаю, чего.

— Тогда жди вместе со мной, — просто сказала Шапка. — А я посижу рядом и буду смотреть, чтобы ты не стал тенью.

С тех пор они ходили по лесу вдвоём. И чем дольше ходили, тем чаще замечали: тут кто-то чужой прошёл, там кто-то подслушал, здесь кто-то оставил метку, которую не должен был оставлять. Сначала это были мелочи. Потом мелочи стали складываться в узор.

Когда они стали подростками, им уже не надо было ничего объяснять друг другу. Шапка видела, где прячется опасность, а Волк слышал, откуда она приходит. Однажды они поймали шпиона, который притворялся бродячим музыкантом: у него в футляре от лютни лежали не струны, а карты Сказочной Британии с отмеченными слабыми местами. В другой раз они нашли тайную тропу, которая вела не туда, куда должна была, а в сторону старой шахты, где кто-то собирал странные кристаллы.

И тогда к ним пришёл человек в плаще, который пах дымом и старыми книгами.

— Вы видите то, что не видят другие, — сказал он. — И вы не пытаетесь это сломать. Вы пытаетесь это понять. У нас есть работа для таких, как вы.

Так Шапка и Волк стали агентами. Им дали позывные: у Шапки— Алый След, у Волка — Тихий Шаг. А их базой стала старая мельница на краю леса, которую никто не замечал, потому что она стояла чуть-чуть не на своём месте — как будто её специально спрятали между секундами.

На двери мельницы они повесили знак: «Агенты Красного фонаря». Красный фонарь — не про опасность, а про тепло. Про то, что даже в самой тёмной ночи кто-то зажжёт свет и скажет: «Я тут. Я вижу тебя. Ты не один».

Внутри было уютно и странно: на стенах висели карты, где вместо дорог были тропы, по которым ходят только те, кто умеет слушать. На столе лежали записки, написанные на обрывках коры и старых билетах. В углу стоял фонарь, который горел не пламенем, а мягким красным светом, будто кто-то спрятал в нём кусочек заката.

Однажды вечером, когда они сидели и разбирали новую стопку отчётов, Шапка вдруг улыбнулась.

— Знаешь, — сказала она, — если кто-то прочитает про нас в книжке, там будет написано, что я тебя боялась. А на самом деле я боялась только одного: что ты однажды скажешь «я ухожу» и исчезнешь в лесу, и я не смогу тебя найти.

Волк посмотрел на неё и тихо фыркнул — не от насмешки, а от того, что слова иногда застревают в горле, и проще фыркнуть.

— Не исчезну, — сказал он. — Лес меня не отпустит. Да и ты не отпустишь. Ты же у нас та, кто не даёт никому стать тенью.

Шапка рассмеялась, и этот смех прозвучал в мельнице как самый правильный звук.

— Ну, тогда мы тут надолго, — сказала она. — Пока кто-то ходит по лесу и боится, мы будем сидеть тут, смотреть на карты и ждать, когда нас позовут.

И Красный фонарь мягко светил, согревая старые доски и два юных лица, которые уже знали: быть героями — это не про то, чтобы никого не бояться. Это про то, чтобы идти рядом с тем, кто тоже боится, и просто держать его за рукав, пока не станет светлее.

Как Пиноккио, Охотник, Дюймовочка и три поросёнка спасли короля Артура.

В Сказочной Британии даже пряничные домики умеют прятать секреты. А пряничный домик Дафны — особенно. Он не просто пах корицей и мёдом: он шептал. И шептал он одно и то же: «Подойди ближе. Съешь кусочек. Забудь, зачем пришёл».

Именно так пропал советник короля Артура. А потом — рыцарь, который пошёл его искать. А потом ещё один. И вот уже сам король Артур стоял на опушке, смотрел на этот обманчиво милый домик и понимал: если он сделает шаг, он тоже забудет, кто он такой.

Но он не был один. Рядом стояли те, кто не поддавался сладким шёпотам.

Пиноккио стоял прямо, и его деревянный бок чуть поскрипывал от напряжения. У него была одна особенность: он не мог врать, а значит, и чары, что заставляли забывать правду, на него действовали слабее.

— Я не забуду, — тихо сказал Пиноккио. — Я помню: мы пришли спасать.

Охотник, отец Красной Шапочки, держал в руках не ружьё, а старый компас, который передавался в его семье из поколения в поколение. Он говорил, что этот компас показывает не север, а «истину момента» — и сейчас стрелка дрожала, но не металась, а упорно смотрела на пряничный домик.

— Значит, там и есть узел, — сказал Охотник. — Там прячется сила Дафны.

А чуть поодаль, в высокой траве, сидели те, кого никто не замечал — но именно они должны были сделать самую тонкую работу. Дюймовочка, маленькая и лёгкая, как лепесток, слушала, как шепчет сам дом: не слова, а вибрации.

— Она держит чары на ритме, — прошептала Дюймовочка. — Как песню. Если сбить ритм, чары рассыплются.

И тут из травы выглянули три поросёнка. Не перепуганные, не дрожащие, а собранные и серьёзные.

Наф‑Наф, старший, кивнул:

— Мы знаем, как ломать ритм. Мы всю жизнь учились строить и защищать.

Ниф‑Ниф, средний, хитро улыбнулся:

— А я знаю, как петь не в такт. Это мой талант.

Нуф‑Нуф, младший, просто поднял камешек и сказал:

— А я буду кидать. По крыше. По окнам. По трубе. Чтобы всё звенело.

План сложился сам собой — не из громких слов, а из того, что каждый умел лучше всего.

Дафна сидела в центре домика, в комнате, где стены были из имбирных пряников, а пол — из сахарной плитки. Перед ней в воздухе висел кристалл, пульсирующий тёмно‑фиолетовым светом. А рядом, у окна, стоял Джек Кибердемон — его металлические пластины тускло поблескивали, а в глазах мерцал холодный цифровой огонь.

— Ещё немного, — бормотала Дафна. — Ещё один король, забывший своё имя, и Сказочная Британия станет моей. Никто не будет помнить, что тут был Артур. Будут помнить только пряники.

Джек хмыкнул:

— Ты слишком любишь сладости. А я люблю порядок. Пусть лучше тут будет сеть, а не сказки.

— Сначала сломаем сказки, — отрезала Дафна. — А потом построим сеть.

И в этот момент по крыше пряничного домика что‑то звонко ударило. Потом ещё раз. И ещё.

Дафна нахмурилась.

— Что это?

А снаружи уже началось.

Нуф‑Нуф кидал камешки точно и ритмично, но ритм был нарочно сбитым: не ровный стук, а хаотичный, раздражающий, будто кто‑то нарочно не попадал в такт.

Ниф‑Ниф встал у кустов и начал напевать. Но не песню, а набор звуков: «Тра‑ля‑ля… бум… чирик… дзынь!» — всё, что приходило в голову, лишь бы не совпадать с тем, как шептал дом.

Дюймовочка скользнула вдоль стены, касаясь пальцами глазури, и тихо шептала:

— Не слушай шёпот. Слушай меня. Ты — дом. Ты помнишь, как строили тебя. Вспомни гвозди. Вспомни доски. Вспомни, что ты не просто сладость.

Дом будто вздрогнул. Сахарная плитка под ногами Дафны пошла трещинами. Кристалл в её руках мигнул.

Внутри Дафна почувствовала, как её чары начинают расползаться.

— Нет! — крикнула она. — Держись!

Джек Кибердемон щёлкнул металлическими пальцами.

— Это не магия. Это помехи. Я их устраню.

Он шагнул к двери, но тут дорогу ему преградил Пиноккио.

— Стой, — твёрдо сказал деревянный мальчик. — Ты можешь быть сильнее меня, но ты не можешь быть громче правды.

Джек замер. В его цифровых глазах мелькнуло что‑то похожее на замешательство.

— Правда? — переспросил он. — Что это значит?

— Это значит, — спокойно ответил Пиноккио, — что я помню, кто я. И я помню, зачем я здесь.

В этот момент Охотник поднял компас и тихо произнёс:

— Сейчас.

И все, кто стоял вокруг домика, сделали то, что умели.

Наф‑Наф ударил ладонью по стене — не сильно, но точно в стык между пряничными блоками. Дом вздрогнул, как будто вспомнил, что он не только сладость, но и конструкция.

Ниф‑Ниф затянул новую «песню» — ещё более нескладную, ещё более раздражающую.

Нуф‑Нуф кинул последний камешек, и тот звонко ударил по трубе.

Дюймовочка прижала ладони к стене и прошептала:

— Вспомни. Ты не только вкус. Ты — форма. Ты — опора. Ты — тень от дерева, под которым тебя построили.

Кристалл в руках Дафны взорвался не огнём, а звуком — длинным, высоким звоном, похожим на лопнувшую струну.

Дафна вскрикнула и схватилась за голову. Чары рухнули.

Король Артур моргнул, будто только что проснулся.

— Где я? — спросил он. — Почему я стою у пряничного дома?

Охотник шагнул вперёд и протянул ему руку:

— Вы пришли спасать своих рыцарей. И мы вам помогли.

Из домика, пошатываясь, вышла Дафна. Её ведьминская мантия была теперь просто старой тканью, а не магическим плащом. Она посмотрела на них, на дом, на свои дрожащие руки и вдруг тихо сказала:

— Я… я просто хотела, чтобы меня помнили. Чтобы кто‑нибудь сказал: «Дафна сделала самый вкусный домик в мире».

Пиноккио подошёл к ней и не осудил, не пригрозил, а просто сказал:

— Тогда давайте сделаем так, чтобы тебя помнили не за чары, а за пряники. Пусть будет кафе. Пусть люди приходят, пробуют и говорят: «Это вкусно. Спасибо, Дафна».

Дафна удивлённо посмотрела на него, потом на остальных, и в её глазах блеснули слёзы — но не злые, а облегчённые.

— Можно? — тихо спросила она.

— Можно, — кивнул король Артур. — И, если позволите, я буду первым гостем.

А Джек Кибердемон стоял в дверях, смотрел на всё это и вдруг произнёс:

— У меня нет вкуса. Но я могу построить вывеску. Такую, чтобы её видели издалека.

Все обернулись.

— Серьёзно? — спросил Наф‑Наф.

— Да, — сказал Джек. — Я… я не хочу ломать сказки. Я просто хочу, чтобы кто‑то заметил, что я существую.

Тогда Пиноккио улыбнулся и сказал:

— Теперь заметили.

Вечером на опушке устроили маленький праздник. Дафна пекла пряники, Джек помогал делать деревянную вывеску с подсветкой, король Артур сидел на пеньке и улыбался, а три поросёнка, Дюймовочка и Пиноккио сидели рядом и чувствовали, что сегодня они не просто победили зло — они превратили его в часть своей истории.

Охотник посмотрел на эту картину и тихо сказал:

— Знаешь, Артур, в сказках всегда говорят про мечи и щиты. Но иногда самое сильное оружие — это умение услышать, чего на самом деле хочет тот, кто казался врагом.

Артур кивнул.

— И умение дать ему место, где он сможет быть не врагом, а кем‑то нужным.

А где‑то в тени, наблюдая за этим, сидел я — ведь я был хранителем мудрости и знал, когда где‑то рождается новая добрая история. Я тихо свистнул, и ко мне подбежал Зайчишка‑Храбришка.

— Ну что, — прошептал я, — ещё один мир стал чуть светлее.

Зайчишка радостно подпрыгнул.

— А можно мне пряник?

Я улыбнулся.

— Конечно. Сегодня всем можно.

Сказочная Греция.

Как Геральд и Геракл Короля Титанов победили.

—Смотри, сынок, — сказал Геракл— берёшь меч и машешь им.

—А правда ли что нас почитали богами? — спросил Геральт

—Правда — сказал Геракл — но мы говорили что мы не боги мы лишь...

Не успел Геракл закончить как вдруг раздался грохот, это был Король Титанов, он громил мир.

—Я уничтожу ваши жалкие миры. — прорычал он.

—Надо звать Мазая! — крикнул Геракл.

Я в это время сидел читал книги, я был тогда после операции на глаз. И начал видеть более-менее, правда, после наркоза палату перепутал. Смешной случай был. Сижу значит читаю Коран. Слышу Заяц-Почтальон бежит

—Мазай, — сказал он торопливо — там тебя этот г Геракл зовёт.

Я положил книгу и чай поставил на стол.

—Что случилось? —спросил я, аккуратно вставая с кресла

—Король титанов — продолжил мой посыльный — он гремит мир и направляется в наш край.

—Это плохо. — зевая ответил я — нужно как-то победить его.

Я свистнул и мои зайцы питомцы кидали камни в него.

Король титанов убежал так, что сверкали пятки.

—Спасибо дядя Мазай — ответил внук Зевса.

—Всегда пожалуйста. —ответил я — Если что-то случится, обращайтесь.

Зевс, Аид и Фемида. Тайна пропавших сокровищ.

Вы думаете Зевс и Аид это боги? Нет они на самом деле люди, способные управлять погодой и всем остальным. Я знаю о чём говорю даже Перун говорил это. Он тоже не Бог, а обычный богатырь способный пускать молнии. Я шёл по Олимпу так как меня пригласил Зевс, мы смотрели на гонку колесниц. Пока мы наблюдали, Король титанов украл сокровища. И вдруг.. Ой что началось? Спартанцы запаниковали, даже Царь Леонид хмурился.

—Зевс! — крикнул он —Ты что обмануть нас решил?

— Я не обманываю, золото и вправду было в третьем сундуке — сказал Зевс.

—Или награду найдёшь, или с горы тебя сброшу! — крикнул Царь Леонид.

Я слышал грохот и сказал

—Это был Король титанов —сказал я — я слышал как он неслышно подкрался

Народ удивлённо смотрел на меня, говоря мол «Вот это локаторы».

Фемида та что была судьёй в Сказочной Греции склонив голову спросила меня:

—А как ты это узнал?

Я ответил негромко, почти тихо, потому что если крикну голос сломается:

—Я просто слышал, как он говорил что надо ограбить вас, и потом слышал его ругань когда чуть не упал и я ждал когда олимпиада кончится чтобы не расстроить спортсменов. Я знаю как его победить он боится свиста. Давайте я пойду и принесу вам награду.

Вот я пошёл, снова свистнул.

«Фьюуууть».

Король титанов лёг дрожа от страха и выронил сокровища, и я принёс им награду. Все стали меня приглашать в гости с этого самого дня.

Трансильвания

История Графа Дракулы и двоюродных родственников Димитреску.

Однажды Граф Дракула пришёл к своей двоюродной сестре — Альсине Димитреску. Она хотела стать правительницей всего мира, чтобы ночь была вечной.

«Надо как-то сказать глупому братцу, чтобы он привёл кого-нибудь из людей.» подумывала она вслух она сказала:

—Братец, ты бы познакомил меня с твоими друзьями, а то я никого не знаю.

Дракула узнав её истинное намерения, улыбнулся и сказал:

— Хорошо, сестра, сейчас я позову друга.

Я сидел в лесу слушал песни здешних светлячков, слышу голос запыхавшего Графа:

— Мазай, — говорил он еле дыша — Альсина, она хочет захватить мир и делать ночь вечной.

Я сидел думал, зевнул так как я обычно ночью сплю.

—Спокойствие, — говорю я — только спокойствие.

Я надел свою любимую красную футболку и синие штаны, зацепил пояс из крапивы, и пошёл прямо в замок.

Тут встретили дочки Альсины:Бела Димитреску пыталась меня укусить, но я ей пришёлся не по вкусу, так как я не мылся почти две недели.

—Фу какая гадость. — с отвращением сказала она.

Кассандра достав серп пыталась напасть на меня, но хе-хе серп не смог пробить меня насквозь, а Даниэла говорит:

— Давай поиграем?

Я ей говорю

— Давай поиграем в прятки, если найдёшь меня, то станешь королевой мира, если нет, вы с вашей мамой станцуете коровью лезгинку — смеясь ответил я.

Я спрятался. Она искала меня час другой. Видит колбаса с кровью (на самом деле это кетчуп). Уплетает за обе щеки я ей мысленно говорю

«Ты хитрей, а я ещё хитрее».

Она ела и потолстела, что даже за мной не могла угнаться.

И вот я встретил саму Альсину. Она скалив клыки приблизилась ко мне зловеще дыша и рыча.

Она меня пыталась гипнотизировать говоря:

—Ты поклоняешься мне...

Я передразнивая:

—Ты поклоняешься мне.

И она гипнотизировалась сама и ушла в свой замок. С тех пор она не выходит.

Граф Дракула обнял меня и говорит:

— Спасибо, Азамат, ты спас мир, с помощью смекалка.

Я улыбнулся и поехал в Лукоморье, к себе домой.

Квадратная планета

История любви Квадро и Лии.

Вы думаете мы одни во вселенной? Нет есть планета которая соседствует с нашей— это Квадратная Планета ну или как учёные назвали Qew x4. Там живут люди. Необычные люди у них квадратные головы и всё тело. Вот наш главный герой. Квадро, он вышел с таверны Лео. Лео отец Квадро, он всегда говорил людям:

— Не пейте зелье затуманивающее разум, иначе вас ждут проклятые, сначала развод с женой, затем безработица.

Люди слушали это. Знали что мудрее Лео никого нет. Квадро вышел на улицу Кубграда, видит Тёмный Демон разрушает город. Квадро взял волшебную палочку и крикнул:

— Tamaza!

И Тёмный Демон видит падающие камни летят на него. В это время Лия видит, что простой волшебник справился с силами тьмы. Бежит рассказывать родителям, те в свою очередь вознаградили. Квадро ходил в раздумье видит, Лия подходит к нему и говорит:

— Ты показал себя храбро, Квадро дитя Лео.

Квадро смотрел на неё и его сердце забилось. С тех пор они стали спасать мир вдвоём.

История о Скорди.

Жила была садовница Сими. Она выращивала золотую яблоню. Ммм вкусные там тогда были яблоки. Она говорит:

— Скорди, отвези эти яблоки для Лилит, нашей королеве.

Скорди бегая со скоростью света отвечает:

— Я уже отвёз.

Видит Скорди, что Монстр Носорог крушит город грабя банк.

Скорди выманил Носорога в лес и бегал пока тот не устал.

Так Скорди победил монстра с помощью бега.

История об Огнисе и Саймоне.

В Квадратной планете жили замечательные люди. Вот Троль Саймон, он работал кузнецом. С ним случилась такая история, что не в книге писать а вместо игры престолов показывать. Однажды он выковал меч для остальных рыцарей, видит огненных великанов съедает Гигантский Крок. Он был как Годзилла— большой и опасный. Саймон прогнал гиганта. Только Огнис остался одинокий. Огнис под присмотром Саймона рос здоровым, крепким, сильным.

Огнис подходит и говорит.

— Отец мой сделай мне огненные клинки, чтобы я тоже смог защищать наш город.

Саймон выковал меч и говорит:

—Держи, сын мой, береги себя.

Огнис вышел, рядом стояли Квадро, Лия и Скорди. Они сражались против Иллюзионистки.

Квадро сказав заклинание сделал щит, Лия мечом ударяя бил её, Скорди Супербегун он отвлекающий манёвр бегал пока голова Иллюзионистки не пойдёт квадратом. Скорди бегая сделал пыль и вдруг. Иллюзионистка чихнула и ослабла.

Все были рады, был пир, я там был и кушал имбирь.

Космос.

Лелит Гесперакс и Лейя Геспракс.

В центре Сатурна находилась башня равновесия, там была тюрьма баланса. В этой тюрьме сидели злодеи. Но у каждой тюрьмы был свой смотритель. Знакомьтесь Лелит Гесперакс та самая эльфийка из Сатурна. Вы думаете она королева ножей и кто-то из демонов? Нет это запад так выдумал. На самом деле она грозная снаружи добрая внутри. Она хранительница мультивселенной эльфийка из Сатурна.

Входит Лейя Геспракс королева галактики и говорит:

— Лелит, на нас напал Острошип, ты должна помочь нам.

Лелит смотрела на экран где была надпись. «Ошибка реальности». И говорит

— Что ж, сейчас я ему покажу, где космические кукушки зимуют.

— Возьми с собой Трикса — сказала королева.

Лелит не хотела работать с ним из-за не серьёзности к делу, но раз королева просит, то придётся работать с ним в паре.

Трикс после очередного выступления сидел у себя в шатре. Вытер свои три глаза после слёз. Накинув фиолетовую мантию наш трёхглазый клоун вышел за космо попкорном. Видит Лелит приближается говорит:

—Трикс, срочно Острошип и Космо Демон напали на нашу галактику.

— Хо-хо.— посмеивался Трикс— Давненько не смешил баклажанчика.

Вот они стоят Лелит приготовила свой лазерный портальный меч. Трикс взял дудочку и дудел пугая Космо Демона. Космо Демон начал бояться клоунов, а Острошип боялся меча Лелит. Так и были побеждены злодеи.

Когда вернулась она в Сатурн Гладиос маг-гладиатор старейшина города Глэдс похвалил её.

Гектор забывчивый инопланетянин.

Гектор инопланетянин постоянно теряющий память. Он однажды попрощавшись со своей семьёй улетел на Нептун где жили багрянники. У Нептунианских багрянников не было имён, только позывные. Одного звали Кулак, потому что он бил кулаком а оружие ему не далось.

Гектор приземлился не помня кто он и как сюда попал.

Кулак выходит на встречку.

— Приветствую, тебя, путник. Добро пожаловать в Нептун.

Гектор молча смотрит и заговорил:

—Я. Я Гектор из Марса.

— Добро пожаловать, Гектор из Марса, заходи присаживайся.— говорит Кулак— Вижу у тебя топливо закончилось. Не беда. Сейчас, я найду Старца и он даст уголька.

Так и сделал, а Старец дал угля для топлива и Гектор улетел домой. Там его встретила его жена Линда, дети Фирс и Скирс. Семья это не место для криков и ругани, а место любви и заботы.

Все персонажи К. О. Д.

Привет всем. Я Азамат Давлетов. Я рисую анимации на ютубе и во ВКонтакте я расскажу о своих персонажах

Лукоморье

‎герои

‎Вампирита добрая девушка вампир умеет летать и телепортироваться дочь Кощея бесмертного и Варвары красы длинной косы жена Мазая

‎Кощей бессмертный бывший злодей ныне мэр Лукоморья отец Вампириты

‎Варвара краса длинная коса мама Вампириты

‎Баба Яга бабушка Вампириты и мама Варвары красы длинной косы Василисы Премудрой Василисы Прекрасной Марией Прекрасной и Ивана Царевича

‎Кикимора Болотная сестра Бабы Яги жена Лешего тётя Вампириты

‎Леший хозяин леса муж Кикиморы дядя Вампириты

‎Финист Ясный сокол потомок того легендарного Финиста

‎Иван Муромец потомок Ильи Муромца

‎Добромир Сильный потомок Добрыни Никитича

‎Лёша Мудрый потомок Алёши Поповича

‎Чудокрыл сын Змейя Горыныча рыболов

‎Змей Горыныч бывший злодей сейчас хранитель леса

‎Китоврас Полкан кентавр-богатырь

‎Шурале отец Мазая из республики Башкирских сказочных лесов

‎Юха жена Шурале мать Мазая днём девушка а ночью превращается в змею и ползёт к реке чтобы утолить жажду и голод

‎Мазай альтер-эго Азамата Давлетова хранитель мудрости муж Вампириты зять Кощея Бессмертного способен свистом призвать зайцев

‎Клоун Хохотун лучший друг Мазая шутник

‎Колобок

‎Кот Баюн

‎Профессор Кот учёный он учитель в школе магии и чудес

‎Мишка Топтыгин медведь музыкант

‎Елизавета Петровна лиса хитрая

‎Зайчишка-Храбришка питомец Мазая

‎Волчица Ырка вожак стаи волков в которую входят два волка

‎Гром старый мудрый волк советник Ырки

‎Малыш маленький волчонок младший брат Ырки

‎Ветрилло хозяин ветров

‎Перун дед Ветрилло и великий богатырь из Лукоморья

‎Влад морской принц

‎Водяник морской царь отец Влада морского принца

‎Водяной —дед Влада морского принца

‎Русалка Эля придворная дама в замке Водяника подруга Влада морского принца

‎Мара ведьма иллюзий создаёт кошмары искажает реальность и стирает память злодеям

‎Вила дочь Мары дух обитающий на горах она добрая девушка но если разозлить то она убивает взглядом

‎Марена мать Кощея Бесмертного и Мары бабушка Вампириты и Вилы повелительница смерти

‎Благомрак упырь

‎Матур Батыр потомок Урала Батыра живёт в башкирской деревне

‎Призрачный Мальчик призрак который любит шалить шутить и хулиганить

‎Соловей-разбойник бывший разбойник сейчас писатель

‎Белоглазка последняя чудь беглоглазая

‎Берегиня последняя из Берегинь

‎Гном Матвей гном-оракул

‎Агент Синевласка агент смотрящая за временем

‎Агент Молния настоящее имя Роман Иванов напарник агента Синевласки

‎Василиса Премудрая учёная и врач

‎Василиса Прекрасная продавщица магазина она продаёт платья помаду косметичку

‎Марья Прекрасная садовница

‎Иван Царевич бывший царевич сейчас путешественник

‎Чертовка дочка Соловья Разбойника

‎Рысь парень Чертовки и телохранитель и мутант

‎Отшельник товарищ по команде Чертовки

‎Светозар брат Благомрака

‎Дед Мороз житель северной части Лукоморья

‎Снегурочка внучка Деда Мороза

‎Снежная Императрица мать Баро

‎Снежная Королева бабушка Баро

‎Метель мать Снегурочки

‎Раяна Сумеречная королева смертоносов дочь Лешего и Кикиморы

‎Буратино парень Мальвины

‎Мальвина девушка и учительница Буратино

‎Демонокот мастер супергерой

Маргарита Васильевна ведьма помощница

Свиночеловек чудной зверь и рыцарь

Илья Муромец дед Ивана Муромца

Добрыня Никитич дед Добромира Сильного

Алёша Попович дед Лёши Мудрого

Финист ясный сокол старший дед Финиста ясного сокола младшего

‎злодеи

‎Барон Эо эльф дьявол

‎Тёмная Княжна правнучка Тугарина Змея живёт в мрачной скале способность колдовать повелительница Тёмной Орды и Каменных солдат боится людей которые рушат кристаллы её силы

Мазариус тёмный принц тёмный клон Мазая созданный Тёмной Княжной и Альсиной Димитреску

‎Батый владелец Тёмной Орды племянник Тёмной Княжны

‎Каменный Генерал

‎Каменный Сержант

‎Каменный Рядовой

‎Шайтан Касим дьявол говорящий кавказским акцентом боится щекотки

‎Дэв чудовище чародей из Башкирских сказочных лесов

‎Баро демон морозов и льдов боится детей

‎Урсул морской демон боится акул

Город Духов

Герои

‎Белла Дмитреева упыриха-ведьма

‎Александр Морозов граф-упырь муж Беллы Дмитреевой управляющий городом духов

‎Мирослава добрая волшебница путешествует по измерениям работает на Мадам Совесть

‎Чаровательница Аурелия фея желаний

‎Ринолд гном ворчун волшебник

‎Берцерг мудрый тролль

‎Бурогор старейшина города духов

‎Бургомир эльф хранитель чудес

‎Лея Астероид космическая ведьма

‎Ясномысл ленивый шутник скелет

‎Улыбник жизнерадостный дух радио

‎Мадам Совесть хранительница города духов работающая с Мазаем

‎Красный клоун-пожиратель страхов защитник людей путешествует по измерениям работает на Мадам Совесть

‎Кукла Аня дух кукловода которая родилась в теле куклы умеет путешествовать измерениям работает на Мадам Совесть

‎Рыкомор волшебник исследующий миры

‎Мартынчик мальчик сын Рыкомора мечтающий жениться на Чаровательнице Аурелии

‎Данко огненный дракон

Злодеи

‎Белый Шляпник повелитель кошмаров

‎Пьер злой маг

‎Икс демон пришелец

Город Москва

Герои

Николай Волжанкин таксист по прозвищу Ласточка любимый дядя Мазая

Дмитрий Павлинов президент России хранитель чудес лет 25-28 ровесник Мазая

Анатолий Пылин блогер который случайно заснял Мазая который появился в реальном мире через портал лет 17-19

Эхо‑Бит супергерой по имени Кибершаман способен путешествовать из реального мира в виртуальный настоящее имя Александр Моржов

Виртуальный мир

Герои

Соник быстрый ёжик помощник Кибершамана в виртуальном мире

Марио второй помощник Кибершамана

Злодеи

Доктор Эгман мечтающий наполнить все миры роботами

Боузер злобный черепаха который постоянно похищает принцессу Пич

‎Сказочная Британия

‎Герои

‎Красная Шапочка агент красный фонарь

‎Бабушка родная бабушка Красной Шапочки

‎Охотник отец Красной Шапочки

‎Вальдемар Волк и Помощник Красной Шапочки

‎Наф Наф старший брат поросят экскурсовод

‎Ниф Ниф средний брат трёх поросят учитель Пения

‎Нуф Нуф младший брат трёх поросят воспитатель

‎Гретель подруга Красной Шапочки

‎Гензель друг Красной Шапочки

‎Дюймовочка жена короля Эльфов

‎Злодеи

‎Дафна ведьма живущая в пряничном доме

‎Джек Кибердемон

‎Сказочная Греция

‎Герои

‎Зевс Царь Олимпа

‎Геракл сын Зевса

‎Геральд внук Зевса

‎Посейдон младший брат Зевса

‎Аид Вампир

‎Злодей

‎Король Титанов грозный титан боится свиста людей

‎Квадратная Планета

‎герои

‎Лео отец Квадро владелец таверны

‎Элэра волшебница работает продавщицей волшебных палочек является матерью Квадро

‎Квадро добрый волшебник тайно влюблён в Лию

‎Лия воительница

‎Аксель король воин отец Лии

‎Лилит мама Лии королева Кубграда который находится в квадратной планете

‎Скорди Супербегун быстрый бегун как флеш

‎Сими мама Скорди садовница

‎Огнис огненный великан

‎Саймон тролль приёмный отец Огниса кузнец

‎Доктор Эльф Ушастик злодей которого перевоспитал Квадро

‎злодеи

‎Тёмный демон боится падающих камней

‎Иллюзионистка демон иллюзий младшая сестра Тёмного Демона боится пыли

‎Монстр Носорог охранник Тёмного Демона боится Львов

‎Гигантский Крок гигантский крокодил питомец Тёмного Демона боится волков

‎космос

‎герои

Лелит Гесперакс хранительница мультивселенной эльфийка из Сатурна с портальным мечом (переосмыслена из Вархаммер 40 000)

Трикс трёхглазый клоун из галактического цирка парень Лелит Гесперакса которого она отвергла в юности когда она была жестокой маленькой эльфийкой

Гладиос маг-гладиатор старейшина города в Сатурне

Кулак багрянник из Нептуна способен победить монстров одним ударом

Лейя Геспракс королева Галактик раньше была наставницей Леи Астероид

‎Гектор инопланетянин постоянно теряющий память

‎Линда жена Гектора

‎Фирс и Скирс близнецы дети Гектора

‎злодей из глубин космоса

‎Космо Демон пожиратель вселенных боится клоунов

Острошип монстр с острыми шипами угроза мультивселенной боится меча Лелит Гесперакс

Трансильвания

Герои

Граф Дракула добрый вампир

Злодеи

Бела Димитреску старшая дочь Альсины боится холодной воды служит матери племянница Графа Дракулы

Альсина Димитреску мать семьи Димитреску тридцатиюродная сестра Графа Дракулы

Кассандра Димитреску средняя дочь Альсины и племянница Графа Дракулы

Даниэла Димитреску младшая дочь Альсины племянница Графа Дракулы

‎Из мультфильмов Студии К О Д и которые делает Азамат Давлетов мультфильмы сделаны в 2д в приложении рисуем мультфильмы 2