Ледяной Пепел

Предисловие

Люди, обладающие магией обычно делятся на 4 категории. Первая категория – магия воды. Это стихии, которые могут управлять водой, водными парами, льдом, а также любыми жидкостями, даже кровью. Однако, такие вещества, как ртуть, несмотря на своё жидкое агрегатное состояние, является магией металла. Металл, как и песок с землёй, относятся к магии земли. Помимо этого к этой категории относится и любые стихии, связанные с природой: магия растений, например. Магия ветра позволяет носителям летать и парить, а также управлять порывами ветра. А последняя, магия пламени позволяет человеку завладеть главным источником тепла и энергии мира середины 19 века.

Люди, владеющие магией огня, способны уничтожать города и страны, завоёвывать и властвовать. Именно такой магией обладал великий генерал Кутузов, что сражался один на один с французским императором Бонапартом Наполеоном. Пока армия Российской Империи жертвовала собой для уничтожения французской армии и спасения Москвы, Кутузов жертвовал собой для спасения всей Российской Империи. В конце концов он сжёг до тла Наполеона. Его прах поместили в глиняный сосуд в качестве трофея и поместили в Эрмитаж, где сосуд находился под строгим наблюдением стражи. Где и находится по сей день.

1

Как прекрасен Санкт-Петербург! Столица Российской Империи, город, что построил сам Пётр Первый более ста лет назад. Тогда там были лишь болота, да дамбы, но император не унывал. Петру Великому грезились дворцы, да дома на европейский лад; мощёные улицы, по которым гуляли дамы в пышных платьях с корсетом. Одним словом, у императора была мечта, была цель, и он шёл к ней, шёл, не переставая. Пускай некоторые и считали эту затеей безумный, но только не Пётр Первый, он же, Пётр Великий.

И он построил великолепный город, нынешнюю столицу Российской империи. Столица, которую хвалили все приезжие, которые посещали столь прекрасное место. Все эти прекрасные здания, построенные итальянскими архитекторами и их русскими подмастерьями, которые, в последствие, оставили своё имя в истории, как великих архитекторов. О них знала не только вся Россия, о них знал весь мир, или, как минимум, вся Европа.

Однако, в эпоху индустриализации и развития тепловой физики и механики Петербург сильно преобразовался. Появились небоскрёбы с центральной системой отопления, паровые машины, которые ездили быстрее любого возчика, сложные трассы дорог. Паровозы стали использоваться повсеместно. Большие модели перевозили пассажиров между городами и странами, а паровозы поменьше отлично перевозили граждан по городу. Из одного такого небольшого паровозика вышел на улицу А на небе впервые появились огромные дирижабли, которые перевозили груз и пассажиров.

Санкт-Петербург весь гудел от труб и механизмов, на улицах в корсетах поверх платьев, новое веяние моды, разгуливали прекрасные дамы. Более того, можно было запросто встретить женщин в штанах или комбинезонах – это были работницы заводов, которые оказались востребованы при индустриализации. Все были очень удивлены, когда узнали, что женщины, оказывается, тоже отличные знатоки в технике и не хуже мужчин, а, может, даже и лучше, владеют гаечным ключом. Правда, к рулю дирижаблей или хотя бы паровозов женщин не подпускали. К повозкам, к слову, тоже.

Из одного небольшого паровоза на остановке «Малая Морская улица», которая находилась около Исаакиевского собора вышел статный мужчина в военной форме. Он был высоким и в меру упитанным человеком с русыми волосами, бородой и усами. Ему шёл тридцатый год, носил он звание капитана, а звали его Ярыгин Константин Алексеевич.

Где-то час назад Константин прибыл в Петербург из Москвы, где квартировался у своей двоюродной тёте. Однако спустя неделю на капитана напала тоска по дома, которая старательно выуживала его вернуться в город, что воздвиг на болоте первый император России. Сколько его любимая тётка не уговаривала остаться, сколько не развлекала его балами и прогулками, Константина всё тянуло в северную столицу. Именно поэтому после двух недель отпуска, он простился со своей тётушкой, пообещав, что приедет к неё в Рождество. Это условие удовлетворило тётку, и она со слезами на глазах отпустила племянника, попросив передать от неё письмо его маме.

На самом деле, помимо тоски по дому, у Константина были ещё кое-какие дела в Петербурге. Ему было необходимо встретиться с графом Земсковым, чтобы передать ему письмо из Москвы. Его попросила сделать это как можно скорее одна интересная особа, которая побоялась даже подписать конверт.

Константин Алексеевич остановился около Исаакиевского соборо в ожидании графа Земского, у которого, по информации интересной особы, должен был проехать этот граф. На самом деле Ярыгин хорошо знал Земского, они часто виделись на здешних балах, да и в детстве пересекались на охоте. Граф был младше капитана на три года. У него было круглое лицо, чёрные волосы и рыжая борода. Он был немного неуклюж и носил на носу пенсне, так как с детства страдал близорукостью.

Константин достал свои карманные часы и взглянул на время. Ровно полдень. Где же ходит этот граф? Он стал рассматривать улицу. Из-за указа императора не строить в центре многоэтажные дома, улица выглядела маленькой и немного пустой по сравнению с внешним кольцом небоскрёбов, которые были высотой метров в пятьдесят, а то и в сто. Всё это были новые дома, которые были построены по новому стандарту, который пришёл из Европы, а в центре стояли дома восемнадцатого века, наследство Петра Первого и эпохи дворцовых переворотов.

После несколько минут ожиданий, он поёжился и стал ходить взад и вперёд. Хоть по календарю и был ноябрь, под ногами Ярыгина приятно хрустел снег. Снега, к слову, выпало достаточно, и он продолжал идти и сейчас. Константин был не прочь любоваться снегопадом, но ему не очень нравилось стоять на морозе. А снег всё шёл, накрывая фонари, лавочки с изящным узором по бокам и мощённую дорогу, по которой спешили паровые машины и пешеходы. Одним словом, вокруг была идилия.

В таких домах чувствовался какой-то уют по сравнению с огромными новостройками, но снять такую квартиру было не каждому по карману, да и в них не было центрального отопления, поэтому приходилось либо мёрзнуть, либо топить.

Где-то внизу была забегаловка, где продавались знаменитые Петербургские пышки и рыба с картофелем. Константин вспомнил, что не успел ещё отобедать и хотел предложить графу, как только тот появится, отведать стряпни в этом прекрасном заведении.

Капитану пришлось ждать полчаса перед тем, как он увидел знакомый силуэт, одетый по-граждански. Он тотчас заприметил Константина и, приподняв цилиндр в знак приветствия, подошёл к своему давнему знакомому. Ярыгин поприветствовал его по-военному:

– Рад вас видеть, граф Земский. Разрешите доложить.

– Константин, боже правый, – ответил с насмешкой граф, – для вас я просто Александр, или Саша. Мы знакомы очень давно. Вы лучше скажите, что вы делаете здесь так рано? Разве вы не уехали в Москву к вашей тётке?

– Так точно-с.

– Прошу, не добавляйте с. Не нужно формальностей.

– Слушаюсь. Одна особо попросила передать вам письмо.

– Особа? Что за письмо?

– Прочтите.

Константин Алексеевич передал графу письмо. Тот повертел конверт в руках пару минут, взглянул на спокойное лицо капитана, открыл конверт и начал читать письмо. Чем дольше он читал, тем выше у него поднимались чёрные и густые брови на лоб, а глаза становились всё шире и шире. Под конец письма брови каким-то чудом не затесались в его аккуратной причёске, а глаза были размером с копейку.

Граф тотчас спохватился и заявил:

– Мне надо в Москву!

– Куда? Подожди. Что случилось? – с удивлением спросил Константин.

– Дело срочное и тайное, пока что. Простите, я ни в коем случае не пренебрегаю нашей старой дружбой, более того, я вам доверяю, но пусть лучше я вам расскажу всё по порядку позже.

– А позже – это когда?

– Когда я решу это важное дело. Вот что, я поеду в Москву, ваш адрес я знаю, к приезду напишу. Не нужно ничего присылать вашей тёте?

– Нет, не нужно.

– Хорошо, спасибо огромное, за письмо. Вы оказали мне неописуемую услугу. Спасибо вам огромное! От всей души.

– Всегда пожалуйста.

После этого граф Александр исчез в толпе прохожих, а Константин решил отобедать в забегаловке.

Внутри было обустроено всё довольно прилично. Здесь было чисто, что уже говорило о том, что хозяева заботились о благополучии посетителей. Пахло вкусной едой, отчего у Константина потекли слюнки, а также было относительно светло. Хоть стены и были сделаны из тёмного дуба, а кресла были цвета охры, которая не вписывалась в интерьер, в ресторане всё равно было очень уютно. Возможно, весь уют создавал камин, стоящий в углу и отапливающий весь зал.

Константин подошёл к стойке и заказал себе рыбу с варёной картошкой, да чай с пышечками. Он подумывал о стопке, но решил, что ещё слишком рано для такого, поэтому, расплатившись с хозяином, сел к углу. Он осмотрелся. В помещении не было много людей. За одним столом в пышных платьях сидели две прекрасные молодые дамы, которые беседовали, угощаясь чаем и пышечками. На противоположном конце стоял товарищ-прапорщик, который с упоением ел свой обед, будто пропустил и сегодняшний завтра, и вчерашний ужас. Какие-то два джентльмена зашли в заведения и попросили по стопочке. Услышав это, Константин усмехнулся. Видимо, не прав он был по поводу того, что ещё рано, но заказывать ещё стопку он не стал.

А рядом с ним сидела цыганка. В красном платке на бедре, обшитый побрякушками. Она как-будто наблюдала за ним и ждала, пока он обратит на неё внимание. Как только Ярыгин взглянул ей в глаза, она тотчас улыбнулась. Константину это не понравилось. Он уже предвкушал, как она предложит позолотить ему руку или почитать по ней его судьбу. И цыганка действительно бесцеремонно села за стол к Константину Алексеивичу, прямо напротив него.

«Наглости им не занимать, – думал он, глядя на тёмные глаза цыганки, – ну, видимо, я попал…»

– Здравствуй, добрый молодец, – начала цыганка, – что привело тебя сюда в это место?

– Чувство голода, – ответил насмешливо Ярыгин и начал молиться, чтобы ему поскорее принесли еду. Цыганку такая наглость лишь рассмешила, и она продолжила:

– Меня зовут Лейла. А тебя как, добрый молодец.

Константин усмехнулся. Ему было даже лестно, что его окрестили молодцом. Больше его поражало лишь то, что его назвали добрым, но он не стал спорить, себе дороже. Он лишь пристально следил за руками цыганки и за своим добром, которое у него было припрятано в карманах. Но цыганка в этот момент достала карты и начала перетасовывать.

– В подкладного или переводного? – усмехнулся капитан.

– Так как зовут тебя? – повторила свой вопрос цыганка, раскладывая карты на столе.

– А ты по картам угадать не можешь?

– Зачем мне задавать вопрос картам, когда я могу задать вопрос тебе лично?

– Константин.

– Хорошо, капитанский чин ты носишь, интересно.

– А вот это ты у карт спросила, верно?

– Это по форме видно.

Константин усмехнулся. Такие шарлатаны, как правило, умеют хорошо находить такие мелочи в людях. А те потом удивляются, как они узнали, что у них чин или поместье. Цыганка тем временем закончила раскладывать карты и обратилась к одной лежащей рядом с ней карте. Дальше, она пояснила:

– Ждёт тебя нелёгкое будущее…

– Мадам, я это понял, когда поступал на службу. Ты лучше что-то новое расскажи.

– Ждёт тебя впереди много сложностей. На тебе будет лежать ответственность за всю Россию…

– Ты мне льстишь. У капитанов нет таких полномочий, если только меня не повысят… Но до фельдмаршала мне как до луны, так что, не верю.

– Но в нелёгком деле у тебя будут помощники.

– Мне даже интересно, какие события должны случиться, чтобы я был ответственен за всю нашу матушку Россию, так ещё и мне помощников бы выдали. Ты там ничего не попутала, окаянная?

– Нет… Не попутала. Карты говорят, что прибудет человек с крюковатым носом и подсунет тебе невзгоды. Не сможешь ты отказаться от дела сего, потому и предложат тебе помощника. Коль справишься с задачей – награждён будешь, коли нет – не сыскать тебе жизни более.

– Товарищ капитан, ваш обед, – сказала появившаяся сзади трактирщица и подала Ярыгину рыбу солёную, картошку из печи, да чай с пышками, – приятного аппетита.

Ярыгин только и увидел её пышные формы, когда она наклонялась, чтобы поставить на стол яства, а потом заприметил и всё её красивую фигуру, когда она отдалилась. А когда повернулся обратно, заметил, что цыганки и след простыл. Он тотчас перебрал все свои карманы, боясь, кабы она не стащила чего-то ценного. Но, к счастью, всё было на местах. Константин выдохнул и приступил к трапезе, решив напрочь забыть о той странной гадалке.

***

В императорском дворце, в самом Эрмитаже тем временем готовились к тридцатой годовщины победы в Отечественной Войне. Эта круглая дата должна была случиться через две недели, поэтому подготовка шла полным ходом.

Император Николай Первый сидел за своим рабочим столом и составлял план предстоящего праздника. Его кабинет был эталоном порядка. Всё было убрано на свои места, и ни одной пылинки не было на поверхности, а его рабочий стол был идеально чистый. На столе каждая вещь лежала на своём месте. Одним словом, по комнате можно было понять, что императора воспитали строго, как военачальника.

Император сидел за письменным столом и делал аккуратные записи указов по случаю празднования годовщины, как вдруг к нему вломился его подчинённый, Гришка, который следил за коллекцией Эрмитажа.

Гришка был пареньком молодым. Он был высок, худ и немного бледен. Его тёмные волосы постоянно торчали в разные стороны, а голубые пугливые глаза смотрели по сторонам в поисках опасности. Его лицо было изуродавано шрамами от оспы, которой он успел переболеть в детстве, из-за чего его курносый нос немного скривился вправо.

Он родился во дворце, отец был шталмейстером, главным конюхом. А мать была ответственна за висячие сады внутри Эрмитажа. С помощью своей земной магией она следила, чтобы все растения цвели, не увядая. Следила, чтобы земля была добротной, чтобы поливали её достаточно. Да и была она словно древнегреческая нимфа, сошедшая с небес. Конюх сразу же влюбился в неё, а она, к удивлению всех вокруг (включая императора), ответила ему взаимностью. Они до сих пор живут во дворце, да и сын у них есть.

Благодаря такому титулу своих родителей, Гришка даже мог себе позволить среднее образование, до седьмого класса, поэтому он отлично владел грамотой и счётом, за что его обер-гофмейстер и поручил следить за царской коллекцией и вести отчёты о каждой диковине.

– Ваше Величество! Не велите казнить! – закричал Гришка, упав перед столом императора. За ним в комнату тотчас ворвалась стража и подняла его с пола, будто котёнка подмышками. И уже собирались утащить его, но Николай возразил:

– Знаете ли вы, какой сейчас час?

– Так-с, Ваше Величество, около часу так точно, – ответил ему Гришка.

– Без семи первого, если быть точнее, – поправил его спокойным голос Николай Павлович, – так будет же вам известно, что я в это время занят документами и указами. На моих плечах лежит ответственность за всю Россию, поэтому я обязан тщательно проверить все документы, прежде чем издать их. Поэтому я до трёх никого не принимаю. Так что вы сейчас ворвались в мой кабинет без ведома охраны и устроили истерику, вместо того, чтобы сообщить о вашем намерение через моего секретаря и тем самым помешали мне с документом… Придётся переписывать…

– Простите, царь-ба… ОЙ! То есть, простите, Ваше Величество! Но дело срочное. До трёх никак не подождёт.

– Что случилось?

– Глиняный сосуд пропал.

– Сообщили бы о пропаже в третье отделение. Они бы все быстро отыскали и всех наказали. С другой стороны, не следует отвлекать столь важный орган, занимающийся поимкой преступников. Лучше бы просто сообщили бы главе стражи. Скорее всего кто-то мог взять его почистить, либо случайно разбили. Это непорядок, конечно, но ни один глиняный сосуд не стоит судьбы Российской Империи.

У императора было несколько органов власти, которые помогали ему в правлении. Называлась она Собственная Его Императорского Величества Канцелярия. Предшественник Николая, Александре Первого, упразднил этот орган власти, так как хотел провести реформы, касаемо формы правление, но из-за некоторых обстоятельств, у него это не получилось сделать. Николай же, пережив восстание декабристов, решил не только воссоздать канцелярию, но и расширить её.

В канцелярии было четыре отделения. Первое занималось составлением приказов, их подготовкой. А также представление императору докладов и прошений. Николай считал этот орган одним из самых важных, поэтому больше всего следил за организацией и дисциплиной в этом отделение.

Второе отделение приводило в порядок действующие законы. Одной из главных задач этого отделение было составление свода законов, а также кодификацией законов. Ведь упорядочением законов не занимались аж с 1696 года.

Третье отделение было своеобразным полицейским отделением по поимке особо опасных преступников. Зачастую жандармы занимались поимкой предателей родины, шпионов и прочих политических преступников. Они также занимались расследованием особо опасных преступлений и сговоров против императорской семьи или государственных деятелей. Однако это не мешало гением политики строить против друг друга козни, дабы защитить своё место под солнцем, привлекая в свои игры третье отделение, что мешало работе жандармов.

Четвертое отделение было создано императором недавно, четыре года назад на смену канцелярии вдовствующей императрицы, матери Николая, Марии Фёдоровны, жены Павла Первого. Четвёртое отделение, как и канцелярия ныне покойной Марии Фёдоровны, занималась благотворительностью: женским образованием, приютами и здравоохранением.

– Так это сосуд с прахом, Ваше Величество! С Наполеоном, Ваше Величество! – закричал Гришка.

Император тотчас встал с кресла, которое из-за резкости движение упало вниз на спинку. Николай Павлович устремился из кабинета и направился в комнату, где должен был быть сосуд с прахом Наполеона. В этот момент все жители дворца, которые привыкли к строгому расписанию дня императора, обратили внимание, что он куда-то стремительно спешит. Все оборачивались вслед монарха и перешёптывались между собой, гадая, что случилось. Гришка и двое из царской охраны едва поспевали за императором.

Как только Николай добежал до двери небольшого зала, где хранились особо важные реликвия, он остановился около двух стражников, которые, при виде императора, отдали честь. Император бесцеремонно открыл дверь и вошёл внутрь. Он увидел, как в центре зала пустовал небольшой столик, где когда-то стоял глиняный сосуд с прахом французского императора Наполеона.

Император встал, как вкопанный. Он сглотнул и немного побледнел, но не подал виду. Как-никак, у него было армейское воспитание, и он отлично владел собой. Вбежавший в комнату Гришка заставил императора дёрнуться в его сторону.

– Ваше Величество! – кричал он, упав в ноги императора, – не виноват я! Не трогал я! Пришёл убрать зал, пыль вытереть. А тут! Не вели казнить!

Император взял его за шиворот, как котёнка, и поднял на ноги. После чего сказал спокойным голосом:

– Значит так, ты сейчас побежишь в третье отделение-

– Не вели казни-и-ить! – завыл Гришка, – я ничего не видел! Ничего не знаю! Я пришёл, а-

– Да тихо! Я не договорил. Побежишь в третье отделение. Передашь начальнику жандармов, Бенкендорфу, письмо от меня. Только в кабинет к нему не врывайся, как ко мне, а передай письмо секретарю. Понял?

– П… Понял…

– А теперь за мной. Остальных попрошу вернуться к своей работе.

После этих слов Николай вышел из зала, а за ним хвостиком, поплёлся Гришка.

2

Тимофей Михайлович Коршунов мечтал быть моряком, но судьба распорядилась иначе. В детстве родители решили отдать его в Царский лицей, дабы он стал чиновником. Тимофей не долго горевал, ведь во время обучения он прознал о военном обучении, куда брали всех желающих, поэтому решил посещать дополнительные занятия. К концу обучения он уже грезил о карьере в морском флоте, но родители пристроили в третье отделение Собственной Его Императорской Канцелярии, где он, как и полагается дворянскому сословию, усердно трудился из-за всех сил, ведь у него было прекрасное воспитание, да и был он добродушным человеком.

Спустя несколько лет службы в канцелярии адъютант Коршунов привык к своей участи, но к морю его всё-таки тянуло, поэтому каждый день, после работы, он шёл к Морским воротам и смотрел на море. Но не сейчас. Сейчас он сидел за отчётами и бумагами, грустно смотря на корабль в бутылке, который всегда стоял на его рабочем столе. Это была одна из моделей, которую он смастерил ещё в школе, когда ещё грезил поступить на флот, но, увы, судьба распорядилась по-другому.

Он уже предвкушал, как после работы снова пойдёт к Финскому заливу наблюдать за волнами, как холодный воздух будет бить его по лицу, как солёный запах моря будет щекотать его ноздри. А он будет лишь смотреть на уходящие корабли. Смотреть и тосковать. Он думал, что, может, там, в открытом море, его водной стихии нашлось бы больше применений. Коршунов упрекал себя в том, что позволил загнать себя под эту крышу, где нужно лишь сидеть с умным видом, да чиркать бумаги с подозрительными людьми. Никакие серьёзные бумаги Тимофею Михайловичу просто не давали, для этого существовал другой отдел. Да и на расследование его никогда не вызывали. Такая скучная работа заставляла Коршунова впадать в уныние, но старался не делать этого. Он считал это, как минимум, бесполезной тратой сил. Вместо этого он просто старался подшутить над коллегой в дружественной манере. Пару раз его вызывали на дуэль, но он быстро извинялся, поэтому его быстро прощали. Тем более, никто не хотел получить нагоняй от самого императора Николая Первого.

Мимо окна, около которого находился кабинет Тимофея Михайловича, тарахтя, проезжали паровые машины, в которых сидели пассажиры. Прекрасные дамы, одетые по последнему писку моды, а точнее, в корсеты поверх платья и в изящные небольшие шляпки, гуляли с тростью вдоль набережной.

Тимофей Михайлович никогда не понимал моду. Для него это было какой-то загадкой, которую он никогда не смог бы разгадать, да и ему не особо нравилось такой внешний вид прекрасных дам. Ему было больше по душе то, как одевались во времена его детства, в красивые тонкие платья, подобные древнегреческим нимфам. Правда, в последствия, он узнал, что прекрасные дамы в таком одеянии сильно мёрзли, особенно зимой, но как же ему нравились эти прекрасные облегающие платья. Они придавали дамам какую-то таинственность, лёгкость, изящность и нежность. А вот нынешние дамы выглядели довольно вульгарно, на взгляд адъютанта.

Однако такие рассуждения Коршунов держал при себе. Он не хотел, чтобы окружающее сочли его сварливым дедом, жалующимся всем вокруг на веяние моды. Хотя ему и было чуть больше двадцати. Да и как бы Тимофей не жаловался на не приглянувшуюся ему моду, прогресс очень вредно останавливать и обращать вспять. Так можно вернуться к первобытным временам.

Вернуться в реальность Тимофею Михайловичу помог внезапный гудок паровой машины. Он перестал рассуждать о моде и прогрессе, глядя в окно. Он переметнул свой взгляд на свою модель кораблика, которая всё также стояла в бутылки, и продолжил писать отчёт своим гусиным пером. Иногда каждодневная рутина его сильно утомляла.

***

Двадцать девятого ноября тысяча восемьсот тридцать второго года начальник третьего отделения собственной его императорского величия канцелярии, граф Александр Христофорович Бекендорф, получил от своего секретаря приказ явиться сейчас же в зимний дворец его Императорского Величества Николая Первого. Он тотчас отложил все встречи, планы и мероприятия на ближайшие два дня и уехал во дворец на своей личной паровой машине.

Его шофёр, Ванька, был крайне удивлён, узнав, что они едут во дворец, однако, как полагается слуге, не подал виду и повёз своего господина на дворцовую площадь. Высадив Бендорфа около зимнего дворца, Ванька закурил. Благодаря развитию технологий в сфере торговлей, в частности, дирижаблей, доставка табака и табачных изделий стала намного проще и дешевле. От этого цена на табак значительно снизилась, что позволяло низшему классу, прислуге, спокойно приобретать за свои гроши пачку сигарет, ведь стоили они лишь копейку. Однако более качественные табачные изделия, приобретаемые аристократией, всё также оставалось дорогим изыском.

Двое жандармов, которые сопровождали своего главу тоже решили закурить и стрельнули сигары у Ивана, так сказать, погреться, всё равно неизвестно, сколько на морозе стоять.

Пока делегация курила и обсуждала насущные проблемы, Александр Христофорович осторожно поднялся в зимний дворец и проследовал в кабинет императора. Вокруг него жители дворца, которые до его прибытия суетились, отвлеклись и устремили всё внимание на него. Прислуга, которая до этого бегала туда-сюда значительно сбавила шаг. Те, что подметали пол веником или вытирали пыль тряпкой остановились как вкопанные, провожая взглядом фигуру Бендорфа. Фрейлины и другая аристократия лишь охали и ахали, перекрещиваясь. Даже обер-гофмаршал, Николай Сергеевич Соловьёв, следящим за порядком прислуги позволил пялиться на начальника жандармов. Благо, как только Александр Христофорович скрылся из его виду, Николай Сергеевич тотчас пришёл в себя и скомандовал всем продолжать работать и не рассиживаться тут. После этих слов все продолжили заниматься своими делами, время от времени перешёптываясь между собой.

– Чего это начальник жандармов пожаловал? – интересовалась бабка Авдотья, подметая веником пол.

– А мне почём знать? – ответил Евдоким, счищающий щёткой грязь между узорчатыми каменными рамами, – вон Гришка чёт натворил, так царь-батюшка его послал за жандармом.

– А Гришка-то где? – спросила Машка, которая вытирала тряпкой пыль, – не видела я его с того дня-то.

Машка была прислуга в зимнем дворце. Молодая, пышная, с русыми волосами и голубыми глазами, да веснушками, что появлялись, как правило, в марте. Раньше она была крепостной крестьянкой, её выкупили вместе с разорившимся поместьем государство, потому что хозяин проиграл всё в карты. Родители Машки погибли от чахотки, а сама она чудом уцелела.

– Всё твой Гришка! – заявила Авдотья, – поминай как звали!

– Ах! – воскликнула Машка, уронив тряпку на пол. Она поспешно наклонилась, чтобы поднять её и продолжить вытирать пыль, стараясь не подавать виду, но бабка уже всё заметила.

– Не велика потеря! – убедила её Авдотья, – найдёшь другого, что ль мало молодцев на Руси? И получше сысишь. Такой красавице и не такой приглянется.

Машка лишь тяжело вздохнула, продолжая вытирать пыль.

– Гляди! – воскликнул Евдоким, указывая в окно, – не Гришка ль бежит?

Машка рванула к окну с тряпкой в руках. Действительно, по дворцовой площади бежал, запыхаясь, в овчинной шубе Гришка. Он еле-еле переставлял ноги, мчась к чёрному входу зимнего дворца. Машка резко бросилась из комнаты.

– Куда?! – хотел её остановить Евдоким, да только Машке и след простыл.

– Ох… – вздохнула Авдотья, – глотнёт она горя. Ох… Вместе с Гришкой ведь упекут! А она и рада только. Ох… Жаль её… Молодая совсем.

Около чёрного входа тем временем столпилась куча народу. Прихожая сама по себе была маленькой и тёмной, а с таким количеством народа она всё больше походила на кротовую. Гриша толком не успел зайти и оттоптать свои валенки от снега, как к нему бросились с расспросами вся прислуга. Все придворные перешёптывались, спрашивали, у Гришки, что происходит.

– Ну шо там? – спросила кухарка Аглая, – страшно там, авось, в третьем отделе?

– За шо тебя так? – спросил конюх Михалыч, – авось сотворил что не надо? Авось императора разозлил?

– Разозлил! – воскликнул Ванька, мальчик на побегушках, – сам видел, как Гришка ворвался в кабинет императора, закричал: «Не вели казнить!»

– А потом? – спросила у Ваньки Ася, – что потом, Ванечка?

– А потом он вышел из кабинета и помчался куда-то, – гордо ответил Ванька, – Гришка за ним еле поспевал, а с ними ещё… Двое было. Стражей. Вот!

– Гришка! – воскликнула внезапно появившаяся Машка, – Гришка, это ты?

– Машка! – закричал Гришка, обнимая Машку, – Машка!

– Гришка, пойдём, к теплу, а то весь дрожишь. Пойдём-пойдём.

Марья повела Гришу на кухню, где трудилась прислуга, которая готовила ужин для господ. Гришка присел у печки на скамейку, распахнув шубу а Машка села рядом, склонив голову на его плечо.

На кухне была суматоха, кухарки да повара трудились из-за всех сил, дабы подготовить снадобья для жителей двора. Да и заготовки для предстоящего праздники было уже велено делать. Все суетились на кухне. Кто-то чистил картофель, кто-то жарил на плите рыбу, пойманную рыбаками сегодня утром в финском заливе. Одним словом, все были заняты делом, кроме этих двоих, но, повара, уже услышавшие слухи о сегодняшнем инциденте не стали мешать. Пускай посидят, вдруг, это последний раз, когда они видят друг друга?

Машка познакомилась с Гришкой, когда только-только попала в зимней дворец. Ей всё здесь было непривычно. Здесь не было домашнего скота, только кошки да коты, которые ловили мышей по всему Зимнему Дворцу. Тут не нужно было сеять и пахать поле, да за огородом не нужно следить. Машка не знала, куда применить свою земную магию и чувствовала себя как рыба на суше.

Первый раз Машка столкнулась с Гришкой в коридоре. Она подметала веником проход, а Гришка проверял тем временем картины. Они случайно столкнулись. Машке было неловко. Она была в потрёпанном крестьянском сарафане, в котором в деревне она прослыла первой модницей. Ей было очень неловко столкнуться с человеком в кафтане и сапогах, поэтому она низко припала к ногам его и прошептала:

– Не велите казнить, вели помиловать дуру! Не доглядела я.

Она хотела ещё что-то сказать, но Гришка лишь рассмеялся и поднял её с пола, сказав:

– С чего это я казнить тебя должен?

– Как за шо! – удивилась Машка, – так я ж пока убиралась потревожить посмела вельможу экого. Дура да только, ох… Не велите казнить дуру!

После услышанного Гришка ещё больше рассмеялся. Его позабавило Машкино неведение, но он всё же попытался ей объяснить:

– Так с чего же ты взяла, что я вельможа?

– Как с чего. На вас ведь и кафтан, и сапоги, – ответила Машка, – да и ходите гордо, записываете что-то. Видать, образованный, а крестьянам грамоту знать не положено.

– Да? Ведь я сын конюха, да садовницы, что за цветами следит. Я тоже в своём роде из простонародье. Просто повезло мне да и только.

– Вы? А… Во дворце и крестьян в кафтаны наряжают? Вот же красавцы в столице! Красуются все, как на подбор. А я как дура, простушка, выгляжу.

– Почему это? Ты очень милая.

– Я?

– Да, красна девица, рассмешила ты меня. Как тебя называть-то?

– Машка, зови меня Машкой. А Вас как?

– Прошу, называй меня просто Гришкой. И ни к чему здесь формальности. Я здесь просто императорские диковины записываю, да учёт веду. Ничего такого я из себя не представляю.

– Гонишь. Да у нас в деревне никто из крестьян грамоте не обучен. Даже барин плохо знал грамоту, потому и проиграл нас в карты.

– А… Ты из изъятых земель. Да… Что-то подобное я слышал. Что ж, мне нужно ещё расписать парочку бумаг, так что, позже свидимся.

Так они и познакомились. Почему-то именно эту первую их встречу Машка сейчас и вспоминала, сидя рядом с Гришкой в обнимку. Столько всего пережили вместе. Как она с ним сидела и выхаживала, когда тот с лихорадкой слёг, и как он ей помогал. Столько всего прожили вместе, душа в душу. Ну и как она его теперь отдаст?

– Гришка, расскажи, что случилось-то? – начала внезапно Машка, – тебя ведь не арестуют? Не казнят? Я ведь тогда в монастырь уйду. У меня кроме тебя, поди, и нет никого…

– Не знаю, Машка, – отвечал ей уже немного согревшийся Гришка, – коль император прикажет, так и казнят меня. А коль пожалует, так пощадит.

– Что же ты натворил, Гришенька?

– Я сосуд глиняный не нашёл.

– Что?

– Ну, ты помнишь в том зале, что около картины дамы с лаской, стоял сосуд? Ах, да… Он же ещё на ключ запирался и охранялся постоянно двумя солдатами. Не суть. Там стоял сосуд глиняный, а в нём хранился военный трофей времён старшего брата Николая. Там был прах Наполеона. Я сегодня захожу в зал, проведать, каково оно там. Да в отчёт внести, коли надобно учесть что, да и проверить этот сосуд надо бы, а то мало ли. Прах не абы кого! А самого Наполеона!

– Это тот, шо Москву сжёг?

– Не… Москву сжёг наш, Кутузов, во время легендарной битвы. Он вместе с Москвой и Наполеона сжёг. А прах императору вручил. А тут, на те! Скоро годовщина войны, а прах пропал! Ой, не сносить мне головы, Машка, не сносить.

– Так ведь не ты сосуд-то охранял! Да и ты ж сам, как спохватился, так сразу ж прибежал и в ноги царю упал.

– Императору, Машка…

– Ой! Я вспомнила-то! Мне ж дядя в детстве, в деревне моей, родной, что около поместья стояла, рассказывал, как он видел, это пламя. Он тогда в полку был, служил. Дядя говорил, будто пламенные языки доставали до неба. А впереди воевали два элемента: лёд и пламя. Он говорил, что его бросало то в жар, то в холод, ни то от вида происходящего, ни то от магии. Говорил мне он, что Наполеон сражался, как волк. Что бой был долгим. Но Кутузов применил военную хитрость… Наполеон оказался в ловушке огня Москвы, и он сгорел вместе с домами Москвы.

Машка закончила свой рассказ. Ей было всегда очень интересно сидеть и слушать дядины рассказы о Кутузове. В её глазах он был героем, благодаря которому она живёт на этом, пускай и неидеальном, свете. Благодаря Кутузову, она живёт в мире.

– Говорят, в Москве больше нет деревянных домов, – попытался поддержать разговор Гришка, – После того пожара, все деревянные дома не уцелели, потому было решили строить всё из камня. Из кирпича, на крайний случай. Одним словом, чтобы не горела больше. Там теперь даже крестьяне в каменных домах живут, представляешь?

– Эдакая роскошь! – заявила Машка, – у нас даже барин в деревянной жил. А тут крестьян и в каменную! Небось, и мы с тобой в каменной заживём?

– Авось.

Гришка наклонил голову на бок, положив её на голову Машке. Он осторожно обнял её и притянул к себе. Машка лишь улыбнулась. Ей было так хорошо сидеть здесь и сейчас со своим любимым.

– Гриш, – прервала идиллию она, – а что будет-то, если сосуд не найдут?

– Не знаю, – ответил ей Гришка.

– Неужто снова бунт будет? Как Декабрьской?

– Не знаю, Машка, прости, но не знаю. Меня больше другое волнует. Зачем кому-то понадобился прах? Неужели похоронить хотят или развеять? На полку ведь его не поставишь, как украшение носить не будешь. Или всё-таки это попытка переворота? Ой, Машка, не знаю, что же дальше будет.

Тем временем Император Николай Первый принимал у себя в кабинете начальника жандармов, главу Третьего Отделение Собственной Его Величества Царской Канцелярии, Александра Христофоровича Бенкендорфа. Николай Павлович рассказывал своему подчинённому о произошедшем сегодня утром, а именно: о похищении сосуда с прахом Наполеона. Александр Христофорович слушал и размышлял о дальнейших действиях.

– Как я понимаю, мне необходимо найти глиняный сосуд до начала годовщины, – начал Александр.

– Это первостепенная наша задача, – подтвердил Николай, – как-никак этот сосуд успел стать неким символом праздника, победы Кутузова. Да и потеря такого артефакт – неуважение полководцу Кутузову. Поэтому, нам необходимо как можно скорее найти прах Наполеона. Мы не можем потерять лицо перед такой важной датой.

– Я тотчас пришлю сюда жандармов и начну расследование. Я лично проведу расследование, можете не сомневаться в этом.

– Приступайте как можно скорее. У вас на всё две недели, восемь часов и сорок три минуты. Ради родины Матушки, найдите сосуд.

– Так точно!

После этих слов Александр Христофорович направился в свой штаб, в третье отделение. Шофёр уже закончил курить и уже ждал его в паровой машине. Николай же остался в своём кабинете и сел в кресло. После парочки раздумий, он посмотрел на копию портрета великого полководца Кутузова, который ещё с детства был его кумиром. Даже сейчас, спустя двадцать лет, Николай Павлович считал его героем Российской Империи, человеком, на которого следует равняться. Поэтому он не мог себе простить, что не сберёг военную реликвию, которую сам Кутузов передал его старшему брату, Александру Павловичу. Но самобичеванием дело не поправишь, это Николай знал точно, поэтому он, глубоко вдохнув и выдохнув, сел за свой рабочий стол и продолжил работать. Увы, он не мог себе позволить гулять по дворцу ахая и охая о потери военной реликвии. Такое поведение простительно лишь прекрсаным дамам, но никак не императором, которых воспитали с целью становления военно начальником.

Увидев, что Бенкендорф идёт в его сторону он открыл ему дверцу машины, чтобы впустить внутрь. После этого Ванька сел за руль и завёл машину. Они выехали из дворцовой площади и помчались по улочкам Санкт-Петербурга. Снег так валил, что дворники даже с их приспособлениями и волшебными силами не справлялись. В воздухе уже витала какая-то атмосфера зимней сказки, и все просто наслаждались первым снегом, закидывая назад голову.

И ведь ни один прохожий не знал в этот момент, что Россия сейчас находится на грани междоусобного конфликта. Если сосуд не получится найти до начала торжества, то это может послужить началом революций, а также потери власти у нынешнего императора. Революционеры, которые ещё не вымерли со времён декабристов, или шпионы, которые так и жаждали воспользоваться любым удобным случаем, чтобы устроить в империи переворот. Одним словом, на плечах Александра Христофоровича сейчас лежала огромная ответственность за всю страну.

Иван вёл машину аккуратно и спокойно. Они ехали вдоль реки Невы, которая ещё не успела заледенеть, но зато её немного запорошило снегом. Внезапно чёрная паровая машинка без номера вылетела из-за поворота, ровно посередине дороги, перекрывая путь движению машину Бенкендорфа. Ваня попытался затормозить, но тщетно, машина врезалась. После этого кто-то поднял в воздух машину Александра Христофоровича. Машина тотчас завертелась в воздухе, а после была брошена в сторону Невы. Один жандарм наколдовал стену из земли, предотвращая попадания машины в реку. Столкновение с земной стеной разбила все стёкла в машине, после чего машина стала стремительно падать вниз. Второй жандарм не стал медлить и тотчас наколдовал огромный водный пузырь, чтобы смягчить падение. Когда машина была на мощёной дороге, неизвестная чёрная машина без номер исчезла, будто её и след простыл.

Ваня осторожно открыл дверь, которая теперь оказалась сверху от него и спросил:

– Александр Христофорович, вы как? Живы?

– Живой, Ванька, ай! – воскликнул он, схватившись за правую ногу.

– Сейчас вытащем, не двигайтесь.

Двое жандармов осторожно открыли дверь и осторожно выволокли Александра Христофоровича. Они тоже пострадали во время аварии. У одного было переломано ребро и торчал осколок разбитого стекла в плече. А у второго вся спина была в мелких стеклянных осколках, ведь он прикрыл своим телом от разбитого стекла Александра Христофоровича. Даже сейчас, будучи ранеными они твёрдо стояли, поддерживая Бенкендорфа, который держал свою правую ногу на весу. Мокрые и раненые, они вышли из машины. Ванька взглянул на паровую машину и цокнул языком. Такое механик вряд ли починит.

– Я за подмогой, – заявил Ванька, – если вам будет угодно? Тут недалеко штаб, за минут десять добегу.

– Беги, – ответил Бенкендорф.

На аварию поспешила поглазеть толпа зевак. Это ли не слыхано, чтобы на служебную машину, так ещё на личную машину самого главы третьего отделения нападали средь бела дня. Начальник жандарма и его два подчинённых держали себя достойно, несмотря на раны и излишнее любопытство.

Александр Христофорович тем временем задумался:

«Кому нужна была такая наглая попытка расправиться со мной? Насколько я помню, я служу в третьем отделение десять лет точно. Кому же стало так необходимо избавиться от меня сейчас? Если только за мной не следили… Человеко, который ранее крал сосуд с прахом из зимнего дворца наверняка действовал не один. Значит, это банда, которую необходимо остановить. Но почему они решили напасть прямо сейчас, средь бела дня? Они видели, как я во время рабочего часа еду на внеплановую встречу с императором. Поэтому и задумали покушение… Но кто же всё-таки это был? Я не увидел лица водителя… А увидел ли кто-то ещё? Может, Ванька?»

Пока Бенкендорф стоял и размышлял на морозе, он не заметил, как к нему прибежала толпа жандармов. Они принесли носилки, посадили раненых и понесли в сторону штаба.

– Передайте Ваньке, чтобы позже подошёл ко мне, – сказал Александр Христофорович.

– Не можем, – ответил ему жандарм, который нёс носилки.

– Это почему?

– Его пристрелили около третьего отделения. Ему сейчас оказывают помощь лекари. Он без сознания, поэтому не может просто физически к вам подойти. Простите.

Александр задумался. Дело начало набирать обороты. Мало того, что напали на экипаж главы жандармов, так ещё и устроили обстрел около штаба третьего отдела.

– Никто из гражданских не пострадал? – спросил Бенкендорф.

– Никак нет, – ответил ему жандарм, – отделались лёгким испугом. Мы сразу подоспели.

3

Константин Алексеевич тем временем отлично отобедал и решительно вышел из трактира. Он подумал, что пока что слишком рано возвращаться домой. Он не был приглашён ни на одно мероприятие сегодня, у него не было никакой службы в ближайший год уж точно, ведь свой долгожданный отпуск он отвоевал на войне у турков. Ему не хотелось возвращаться домой так рано, тем более, что солнце ещё светило над головой, что является редкостью для Петербурга в зимнее время. Поэтому Ярыгин решил прогуляться. Погода была прекрасной: снег кружился над головой и накрывал весь Петербург. Константин прикинул маршрут и отправился в путь.

Морозный воздух щекотал его лицо, а ветер теребил его бороду, но ему было всё равно. Он наслаждался прекрасными видами Петербурга. Казалось, что всё вокруг встречало зиму с восторгом и каким-то восхищением. Все вокруг суетились, смотрели в небо, а некоторые дети ловили снежинки ртом. Одним словом, все, и взрослые, и дети, радовались приходу зимы в столице.

Константин даже успел заметить, как на витрине булочной появились новогодние декорации, и даже какие-то новогодние булочки. Это порадовало Ярыгина, и он даже взял одну. Расплатившись, он пошёл дальше. Ему нравилось видеть всю эту красоту. Он был счастлив приходом морозов. Так ещё и через две недели будет праздник – годовщина с победы отечественной войны. Вот тогда он нагуляется!

Гулял так в приподнятом настроении Константин Алексеевич несколько часов. Для него, военного, это была простая прогулка. Он проходил мимо реки Невы, когда увидел толпу людей и несколько жандармов, которые пытались разогнать толпу зевак. Сюда уже поспели журналисты, которые делали записи и допытывали бедных жандармов о произошедшем. Какой-то журналист уже расспрашивал свидетелей аварии для последующей колонки в газете.

Ярыгин сумел разглядеть, что толпа окружила перевёрнутую машину начальника жандармов. Сначала, правда, ему показалось, что он обознался, ошибся, поэтому решил подойти поближе и разглядеть получше, мало ли паровых машин существует. Но подойдя к толпе и разглядев машину, он только сильнее убедился, что это машина Александра Христофоровича. Он посмотрел на обломки, которые когда-то были машиной. Выбитые стёклы, согнутая пополам труба, из которой выходил пар; и изуродованный донельзя корпус машины. Изучив по-внимательнее машину, Ярыгин заметил, что эта махина лежала на боку прямо на тротуаре. Константину было сложно представить несчастный случай или случайную ДТП, из-за которой машина могла оказаться в таком состоянии, тем более паровая машина Бекендорфа была создана с целью выдержать любые случайные аварии, которые могли возникнуть на дороге.

«Значит, покушение на главу жандармов? – задумался Костя, решив идти дальше, – интересно, однако. Любопытно, что же будет дальше? Ну, это меня не касается!»

Константин продолжал двигаться в сторону штаба жандармов, где, к его удивлению, всё было перекрыто. Естественно, что около третьего отделения, отвечавшего за поимку особо опасных преступников, будут жандармы, но Константин не ожидал увидеть столько жандармов. Они стояли на улице и что-то осматривали. Ярыгину показалось, что на стене он увидел капельки крови, но не придал этому значения. К жандармам всё также приставали журналисты из газеты, надеясь наконец-то добиться ответа, что произошло.

– Очевидцы говорят, что слышали выстрелы, это правда? – выпрашивала у жандарма какая-то женщина с неприятным голосом. Она была одета по последнему писку моды в корсет поверх платья и цилиндр с перьями и очками. А сверху она прикрылась коротенькой тёплой шубкой.

– В кого-то стреляли, верно? – допытывал второй журналист с моноклем в глазу, – кто это был? Нападение на Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии? Что же произошло? Прошу, пару слов для газеты «Голосъ»!

«Какие же забавные эти журналюги, – усмехнулся Ярыгин, проходя дальше по проспекту, – скачут тут, интервью у жандармов берут. Пытаются сенсацию откопать, шокирующую статью написать. Неужели не понимают, что нынешняя цензура, которая следит за всеми публикациями, забракует все эти статьи? Императору Николаю ведь так необходимо, чтобы все паниковали и гудели про нападение на Бекендорфа ближайший месяц.»

Размышляя дальше на эту тему и смеясь с наивностью журналистов, Константин шёл к Финскому заливу. Там, по его мнению, сейчас должно быть красиво. Солнце уже стремительно садилось, но Константин никуда не торопился, он хотел увидеть море под ночным небом.

Однако, размышляя о недавней аварии и стрельбе около Третьего отдела канцелярии, Ярыгин не заметил, как в него врезалась в высокая фигура в шинели с тростью.

– Прошу прощения, сударь, – извинилась фигура, – не сильно спешил, не заприметил. Не держите на меня зла.

Константин повернулся и посмотрел в лицо этой фигуре. Это был мужчина с коричневыми волосами, чуть длинне ушей и немного волнистые. У юноши был курносый нос, густые коричневые брови и круглые щёчки, которые были отчётливо видны, когда он улыбался во всю ширь. Он выглядел дружелюбным, вежливым и порядочным человеком, поэтому Константин, хоть и был немного зол, что его толкнули, не стал возражать.

– Ничего страшного, сударь, – ответил он и пошёл дальше.

Не успел он и пройти несколько метров, как услышал знакомый голос фигуры:

– А куда Вы направляетесь, сударь?

– А это имеет значение?

– Просто эта дорога ведёт к финскому заливу, если я не ошибаюсь.

– Не ошибаетесь.

– Значит, Вы тоже идёте к финскому заливу?

– Получается, что так.

– Прекрасно, разрешите составить вам компанию?

– А что будет, если я откажу?

– Простите?

– Что будет, если я соизволю отказать? Вы пойдёте вперёд, получается?

– Разумеется, чтобы вам не мешать.

– Но мне очень не нравится, когда меня обгоняют. Мне будет очень неприятно смотреть Вам в спину.

– Тогда я сбавлю шаг и пойду сзади вас.

– Так это ещё хуже, ведь будет казаться, что Вы преследуете меня. А мне это будет очень неприятно.

– Мне что, уйти совсем в другое место?

– Тогда я буду чувствовать себя паршиво из-за того, что из-за меня вам пришлось изменить свои планы. Вы же хотели пойти посмотреть на залив? А из-за моей прихоти Вы лишитесь такой возможности, верно?

– Верно.

– Получается, единственное, что мне остаётся, это принять Вашу компанию, верно?

– Получается так.

– В таком случае пойдёмте к финскому заливу.

– Пойдёмте.

Пару минут двое мужчин шли молча, однако высокий мужчина прервал эту тишину.

– Вы впервые идёте к финскому заливу?

– Это имеет значение?

– Вовсе нет. Просто я Вас раньше не видел.

– А вы каждый день ходите к финскому заливу?

– Да.

– И в одно и то же время?

– Да, сразу же как заканчиваю с работой, то есть, в пять.

– А Вам не приходило в голову, что я мог ходить туда в другое время? Например, утром?

– Приходило, я поэтому и спросил.

– Так вот, знайте, что нет. Я уже бывал там несколько раз. Но постоянно я не хожу туда.

– А почему Вы сейчас решили туда пойти?

– Потому что я гуляю и наслаждаюсь видом. Я имею право гулять и смотреть на финский залив, верно?

– Так точно.

– Ну и вот. И вообще, Вы жандарм, чтобы задавать мне такие вопросы?

– Ну, почти. Если быть точнее, я работаю в третьем отделении.

– Это многое объясняет. Я надеюсь, Вы не допрашиваете там людей?

– Я работаю в основном с архивом и бумагами. К важным делам меня не подпускают.

– И слава Богу.

– Почему это?

– Выпытывать информацию Вы, сударь, не умеете. Уж простите меня.

– Увы, таким талантом я не наделён. Я просто хотел поддержать диалог.

– С этим у Вас проблемы. Но ничего, мы все начинаем с низов.

– А кем работаете Вы, сударь? – слегка обиженно спросил сударь из Третьего Отделения.

– Я капитан. Пока что в отпуске. Надеюсь, Вам будет достаточно этой информации обо мне?

– Конечно. Прошу прощения, за излишнее любопытство.

– Очень хорошо, я Вас прощаю.

– К слову, как Вас зовут? Я имел честь узнать ваш род деятельности и то, что Вы ни раз были у Финского залива, но я не узнал самого главного.

– Аналогично. В таком случае, позвольте представиться. Меня зовут Ярыгин Константин Алексеевич. Я капитан гвардии, закончил военную академию. Мои родители помещики. Тётка живёт в Москве. Это всё, что я могу рассказать о себе. А вы, сударь?

– Я работаю в третьем отделении. Адъютант. Закончил царский лицей, думаю, этим всё сказано. А зовут меня Коршунов Тимофей Михаилыч. Предлагаю впредь обращаться к друг другу на «ты», если Вас это не смутит.

– Поверь, не смутит. Так, Тимофей Михаилыч, будем друзьями?

– Будем, Константин Алексеевич.

– Ты скажи, тогда, что у вас там в третьем отделение произошло? Я увидел аварию и следы крови, а также толпу надоедливых журналистов.

– Боюсь, это засекреченная информация, которую я обязался не разглашать.

– Понимаю. Надеюсь, всё разрешилось с минимальным числом жертв?

– Все остались живы, если Вы об этом.

– А что же тогда было?

– Парочка ранений и переломов.

– Вот. Учись. Вот так надо вытягивать из человека информацию.

– Вам приходилось допрашивать людей на службе, капитан?

– Можно и так сказать.

– Интересный же Вы, однако, человек.

– Естественно. Но всё-таки, что случилось с начальником жандармов?

– Простите?

– Там лежит его разбитый паровой автомобиль. А около здания следы от пуль и крови. Только по этим двум фактам я уже могу приблизительно понять, что произошло. И я уверен, что я не один такой гениальный. Слухи расползутся.

– Мы сделаем всё, чтобы газеты не публиковали про этот инцидент. Всё равно все статьи проходят через нас.

– Ты думаешь, что слухи не ползут сами по себе? Люди будут передавать всё из уст в уста, приукрашивая происходящие и умалчивая детали, искажая историю. В конце концов получится непонятная выдумка, которая в несколько раз хуже реальности. И что в данном случае лучше, я не знаю. Да и не моя это проблема. Да и не твоя, наверное, тоже.

– Всё верно. Мне такое не поручают. Мне, максимум, принесут дело об одном журналисте, который постарается опубликовать статью об этом деле.

– Тогда можно и не думать об этом. Поживём – увидим.

– Да, Вы правы.

– Красиво же здесь, всё-таки ночью.

– Да, красиво.

Коршунов и Ярыгин добрались до финского залива, где виднелось море, осыпанное миллионами и миллиардами звёзд. Оно сверкало, словно драгоценный бриллиант в украшении избалованной дамы. Шум волн и пение чаек дополняло эту прекрасную картину. Запах моря так и бил по носу двух мужчин, пришедших полюбоваться морем. Они стояли так молча около получаса, потом Константин Алексеевич вежливо откланялся и ушёл домой, оставив Тимофея Михайловича наедине со своими мыслями.

***

После аварии Александра Христофоровича доставили в его кабинет. Его осторожно положили на диван. Пришёл врач, Прокофий Александрович. Он был главным врачом в третьем отделении канцелярии. В основном его вызывали, если было необходимо помочь раненному, однако приходилось и приводить в чувство некоторых преступников. Да и даже самые ужаснейшие преступники имели свойство болеть, так что Прокофий Александрович, скрепя зубами, с помощью которых он давал клятву гиппократа, лечил шпионов и террористов.

Сегодня ему, правда, с одной стороны, несказанно повезло. Он сидел и разбирался с бумагами, когда услышал звонок от устройства для связи с сотрудниками, которое называли «Телефон». Этот телефон висел на стене в специальном ящике. В нём был размещён специальный звонок, который передавал азбукой Морзе сообщение. Таким образом можно было быстро передать необходимые сведения, не теряя времени в попытках добежать за кем-то. В этот раз Буш Прокофий Александрович услышал, что требуется срочная медицинская помощью начальнику отделения.

Он тотчас вскочил с места и побежал. Жандармы и другой персонал, наблюдающий за бегом врача, только удивлялся, как такой человек, как он, может так быстро двигаться. Буш Прокофий Алескандрович был невысоким мужчиной, не худой, но и не полный. Ему было лет сорок, и он постоянно ходил с тростью из-за врождённого дефекта стопы. К слову, именно из-за своего недуга Буш и решил посвятить себя медицине.

Он буквально вбежал в кабинет раненого Александра Христофоровича. Он быстро и аккуратно раздел Бенкендорфа, осмотрел его раны. Достал инструменты и принялся зашивать, попутно используя свою целительную магию природы для повышения эффективности лечения. Он перебинтовал все раны и вправил колено больному. И всё это без анестезии. Бенкендорф терпел все муки достойно, как и полагалось военному человеку. После окончания манипуляций врач сказал:

– Вам следует две недели придерживаться постельного режима. Два раза в день необходимо менять бинты. Я навещу вас через неделю, дабы проверить ваше самочувствие, так что, отдыхайте.

После этого Буш, прихрамывая и стуча тростью, вышел и поспешил по своим делам, а Александр Христофорович закрыл ладонями лицо и, впустив палицы в волосы, схватился за голову.

Он не мог выполнить указ императора: начать расследование об исчезнувшем сосуде, ибо он не мог покинуть кровать. Более того, он не знал, кому вообще может поручить такое задание. Все в канцелярии были заняты, он попросту терялся в догадках, кому было бы посильно найти прах Наполеона. После несколько минут мучений его вдруг осенило.

Да, он прекрасно помнил, как десять лет назад в канцелярии работал подающий надежды молодой человек. Он отчётливо помнил фамилию и имя отчества этого гениального человека, который поспособствовал разрешению дела, длящегося несколько десятков лет. А также, он помог предотвратить несколько терактов и покушений, тем самым спасти гражданских. Его заострённый ум и логика с дедукцией способствовали видеть то, что другие могли просто не замечать.

Александр Христофорович подозвал к себе жандарма, который всё это время стоял и следил за самочувствием своего начальника.

– Доставьте мне сегодня, – начал Бенкендорф, – Ярыгина Константина Алексеевича. Капитана девятой гвардии воздушного флота. Все подробности он узнает на месте.

Жандарм кивнул и направился исполнять приказ.

В это время Ярыгин направлялся домой. Он жил в квартире около Мойки, которая ему досталась в наследство от троюродного дяди. Многоуважаемый дядя чудом не пропил свою же квартиру: единственное, что его остановило, была его печень. Так Константин и получил прекрасную квартиру, правда, кроме голых стен в ней ничего не осталось. Поэтому пришлось прилично раскошелиться, чтобы обустроить своё жильё. Но в конечном итоге, Константин был в восторге от того, что в квартире находится всё то, что ему нужно, и он был несказанно рад тому, что в квартире нет никаких ненужных семейных реликвий, передающихся из поколения в поколение, которые лишь засоряют пространства и мозолят глаза.

Однако не успел Константин дойти до своей квартире, как его остановили жандармы.

– Ярыгин Константин Алексеевич? – спросил один из них.

– Капитан Ярыгин Константин Алексеевич, – поправил его Ярыгин.

– Вас приказано было доставить в третье отделение Александром Христофоровичем Бенкендорфом.

Константин усмехнулся. Ему было даже интересно и занимательно. Что же от него хочет глава жандармов и третьего отделения канцелярии? Ярыгин был уверен, что ничего хорошего ему эта встреча не сулит, однако отказаться он не мог, поэтому проследовал за жандармами.

Они уселись в паровую машину жандармов. Именно такую модель они использовали при аресте и доставки особо важных преступников. Ну, или свидетелей и жертв в отдел, для дальнейшего разбирательства. Константин лишь фыркнул и сел в машину не сопротивляясь, потому что совершать подобное было бы глупостью.

Ехали они недолго, минут двадцать три, если быть точным, но эти минуты длились для Константина вечность. Он всё дорогу анализировал свою карьеру и размышлял, из-за чего его могли вызвать. А также анализировал возможное наказание и просчитывал различные исходы, которые могли быть от этой ситуации в целом. Он страшно боялся того, что будет с ним дальше, однако не подавал виду. Старался сдерживать лицо и не перечить жандармам, которые могут в случае чего отправить его за решётку.

Прибыв к третьему отделению, жандармы выпустили Константина из кареты. Он вышел и обратил внимание на стены здания: след крови, который он заприметил сегодня ранее исчез, точно также, как и исчезли надоедливые журналисты.

«Значит, разогнали всё-таки, – подумал Ярыгин, – оно и ясно, нечего этим дуралеям в чужие дела нос совать. Смотрю и кровь они оттёрли.»

Его мысли прервал появившийся под боком, будто из неоткуда, ещё один жандарм.

– Ярыгин Константин Алексеевич! – поприветствовал жандарм.

– Капитан Ярыгин Константин Алексеевич, – поправил жандарма Константин.

– Вас ожидают. Пройдёмте!

Он повёл Константина в здание. Внутренний интерьер третьего отделения был тусклым, несмотря на люстры, висевшие на потолке в почти каждой комнате. Поэтому для дополнительного света стояли специальные светильники на дубовых столах, за которыми сидели работники канцелярии и что-то важно переписывали, изучали и рассматривали, сидя на своих на своих дубовых стульях. На стенах практически отсутствовал какой-либо орнамент, однако стояли подобия греческих колонн – очень популярных в начале девятнадцатого века, когда в моду вошли древнегреческие и древнеримские элементы быта.

Светлые мраморные стены, которые изо всех сил старались делать пространство вокруг более освещённым, что им в какой-то мере удавалось сделать. На них висели пейзажи Петербурга, написанные местными художниками, а также портрет императора Николая Павловича, нарисованный на заказ.

Жандарм повёл Константина по мраморной лестнице на второй этаж. Здесь были сплошные коридоры и находились исключительно вышестоящие лица, дослужившиеся не только до собственной печати, но и до собственного кабинета; а некоторые дослужились и до собственного портрета в своём кабинете.

Ярыгина довели до главного кабинета Александра Христофоровича Бенкендорфа. Капитану открыли дверь, и он зашёл. Кабинет был довольно компактный. Он сильно отличался от пышного и роскошного кабинета его Величества Николая Первого, его размеры были довольно скромными, потолки были в полтора раза ниже, чем у государя, то есть, около двух с половиной метра. Стены, были всё такими же мраморными, а стол и стул были изготовлены уже из ореха, а светильник за столом погас. Единственным источником света была странная и непонятная лампа, стоящая в углу кабинета и Петербургские фонари, которые светили в окно, которое слегка загораживал шкаф из всё того же ореха.

Константин Алексеевич тотчас отдал честь Александру Христофоровичу. Тот кивнул головой и указал на близ стоящий стул. Ярыгин уселся на него и начал ожидать приказаний.

– Ярыгин Константин Алексеевич, – начал было Бенкендорф.

– Капитан Ярыгин Константин Алексеевич, – поправил его Константин, которому было всё равно, перед кем он стоит, хоть перед самим императором, ему было крайне важно, чтобы его уважали и называли по титулу.

– Капитан, – продолжил Александр, – насколько мне известно, Вы ранее служили в третьем отделение канцелярии.

– Всё верно.

– И насколько мне известно, Вы раскрыли несколько преступлений, которые, по словам Ваших коллег «зашли в тупик», а также помогли предотвратить несколько убийств мирных граждан. Но спустя пару лет Вы уволились по своему желанию и поступили на службу в гвардию, где добились капитана.

– Да, всё так.

– Могу ли я поинтересоваться, из-за чего Вы ушли из третьего отделения в гвардию?

– По собственному желанию, я всегда мечтал о военной деятельности, а сюда я попал случайно. К тому же, я понял, что принесу больше пользы на фронте, нежели в тылу.

– Ну, к сожалению, Ваши услуги потребовались в тылу. Вам необходимо снова поступить на службу в третье отделение.

– Мне?!!

– Да, Вам нужно будет раскрыть дело в сроке двух недель. Если не управитесь, то Вам будет пресечена высшая мера наказания – публичная казнь через повешивания, как декабристов.

– А если я откажусь?

– Тогда тоже последует высшая мера наказания, только в более кратчайший срок.

– Что мне нужно будет сделать?

– Я не могу разглашать эту информацию, она конфиденциальна.

– Тогда как я должен буду расследовать данное дело, если Вы отказывайтесь мне рассказывать даже базовую информацию о данном деле? Уж не должен ли я буду сам разнюхивать, кто перевернул Вашу машину, путём расспроса очевидцев?

– Вовсе нет, но случай довольно интересный, согласитесь? Вам будет необходимо подписать документы о неразглашении дела третьим лицам, которые не замешаны в расследовании.

– А если мне потребуются помощники для раскрытия дела? Я же один, а дело, небось, большое. Раз уж вы требуете от меня поступить к Вам снова на службу, так ещё и раскрыть одно из серьёзных дел, в котором замешана Ваша же безопасность, то позвольте заиметь помощников.

Александр Христофорович слушал монолог Константина Алексеевича, потирая переносицу и задаваясь вопросом, а была ли вообще хорошая идея позвать сюда этого капитана? В конце концов он дал заднюю и добавил:

– Любого человека, которого Вы хотите посвятить в происходящее расследование необходимо привести сюда, и дать ознакомиться с договором. Однако в случае не раскрытия дела, он тоже будет повешен вместе с вами. Так что выбирайте коллег с умом.

Ярыгин усмехнулся. «Небось на нас всех тогда виселиц не напасёшься, – подумал он, – ладно, взглянем, что за дело, другого выхода нет.»

– Хорошо, что я должен буду подписать? – спросил Константин.

– Вон ту стопку договоров, – показал ладонью Александр Христофорович на свой рабочий стол.

Только сейчас капитан заметил огромную стопку документов, толщиной примерно в ладонь, которая лежала в центре на рабочем столе. Константин Алексеевич вздохнул и подумал:

– И как он только успел всё это составить и написать за столь короткий срок? Видимо, не зря он носит титул начальника жандармов.

4

На улицах Петербурга живут не только богачи. К сожалению, в столь прекрасном городе, пышущим своим величием, в таком роскошном городе, где по мощённым улицам проезжают паровые машины, прохожие прогуливаются медленной походкой лишь для того, чтобы насладиться роскошной архитектурой гения из какой-нибудь Италии, Франции, либо отечественного героя, постигшего столь изящную науку, как архитектура.

Увы, за красивыми домами, вычерченными гениями ума всех времён и народов, за мощёными улицами, по которым чудо техники спешит доставить вельмож и прекрасных дам на балы, скрывается и другая сторона Петербурга. Обделённые люди обитают лишь в несколько шагов от завораживающих своим видом здания, в переулках и подворотнях. Этих людей даже не пытаются отлавливать жандармы, если они решили пресечь закон среди своих, но стоит им только вылезти в свет, как их тотчас ловят и наказывают строжайшем способом. Именно поэтому в таких неблагоприятных местах выживание становится преимущественным. Здесь много больных, раненных и немощных людей, которые не могут позволить себе лекарства. Здесь процветает безнаказанность и преступность, ведь жандармы не смеют сунуться сюда лишний раз; а вместе с ней и продажа телами. Алкоголизм и морфий являются главным спутником этой нелёгкой жизни на Дне, где тебе уже никто не поможет. Оказавшись здесь, в свет тебе дорога на веки закрыта.

Михаилу Фокину не повезло здесь родиться. Его мать была падшей женщиной, которая случайно обрюхатил её клиент. Она скончалась при родах, как это часто бывает в таких местах. Отец даже не знал о существовании сына, поэтому Мишку нянчили родные тётки, но их очень быстро скосила чахотка из-за чего Фокин остался один. Папашу он даже не думал искать, всё равно, что искать иголку в стоге сена, благо, его родственницы научили выживать в столь неблагоприятных условиях. Миша мог спокойно добывать себе еду, не привлекая внимания жандармов, а его магия природы, с которой он мог превращаться в животных, делали его практически гением в столь тонком искусстве выживания. Кто из жандармов в здравом смысле погонится за котом или крысой, которая стащила кусочек сосиски или хлеба? Кто будет проверять, что это волшебник-оборотень, а не обычная дворовая собака? И даже если человек почувствует использования магии поблизости, с небольшими размерами Миша запросто юркнет в дырку и скроется из вида.

Одним словом, Фокин отлично жил себе в тени Петербурга. Другой жизни он не знал, а потому и горевать ему было не зачем. В свои пятнадцать, он сумел окончательно приспособиться к этой жизни, хоть он и голодал и болел временами, причин отчаиваться и посыпать голову пеплом у него не было. Да и зачем забивать свою голову такой ерундой?

В один из прекрасных морозных дней Михаил сидел в своём сыром подвале. Это скромное жилище, которое он делил с двадцатью людьми подозрительного характера, называлось убежищем. Здесь собирались те, кто находились на дне, для ночлега или длительного отдыха. Сырой и холодный подвал, где спокойно росла плесень и мох (последним жители сего заведения не брезгали питаться из-за нехватки еды), был всё-таки теплее и уютнее, чем холодные улицы ночного Петербурга.

Мишка сидел в углу и наблюдал за людьми. В изорванной шинели, которую он умудрился незаметно стырить у одного купца, валенках, которые были ему на два размера больше, и в штопанных штанах, к которым он пришил кусок ткани, чтобы они закрывали ему не только щиколотки. Он следил за происходящем в подвале. Кто-то храпел во всю, кто-то плакал. Какой-то младенец визжал от того, что у его матери опять пропало молоко, а она, уставшая женщина, лишённая хоть какой-то надежды на светлое будущее для себя или своего чадо, укачивала ребёнка, напевая старые песни, которые она когда-то слышала от своих бабок. Кого-то лихорадило, а кто-то умирал, издавая свой последний вздох. Мишка лишь прижал свои колени поближе, чтобы было потеплее, стал засыпать.

Проснулся он внезапно. У него, как и у всех жителей неблагоприятных районов, был очень чуткий сон и слух, поэтому он мог проснуться от любого шороха или шелеста. В этот раз это были чьи-то шаги, доносящиеся с лестницы. Шаги какого-то чужака. За всю свою жизнь в подворотнях Миша научился различать шаги по слуху. Он знал как и с каким звуком ходит каждый житель этой ночлежки. И это явно не был постояльцем убежища.

Михаил стал прислушиваться и размышлять, кто же мог зайти в столь убогое место?

«Неужели жандармы? – первое, что пришло в голову Мишке, – но они редко заходят на нашу территорию. Зачем им понадобилось посетить ещё и наше убежище?»

Жандармы в случае Мише работали против него. Об этом он узнал в далёком детстве, когда были живы его тёти. У него случайно свистнули шапку, и он пошёл жаловаться жандармам. Его тотчас выпороли и послали восвояси. Придя домой (если маленький подвал, где тогда имели честь жить его семья, можно назвать домом), Мишка пожаловался тёткам. Так они его тоже выпороли, ибо не надо лезть к жандармам. Ему тотчас начали рассказывать, что жандармы не помощники им, что обращаться за помощью к жандармам – пагубное дело. А потом выпороли за то, что он шапку потерял, да сказали, что впредь будет ходить без шапки, как наказание. Из-за этого Михаил вскоре слёг с лихорадкой и неделю не вставал. Тётки с ним так намучились, что не описать. Всё ворчали, да ныли, что их племянник бесполезен, как решето для воды. Что он только кричать может, да есть просить, а на более и не способен. Но скрипя зубами, поправляли кусок тряпки на лбу больной малютки и давали отпить воды, когда тот просил. С тех пор Мишка не просит помощи у жандармов, только хуже будет.

«Нет, – продолжал размышлять Мишка, – жандармы ходят строем и ровно. А тут человек, как-будто крадётся. Будто не хочет лишнего шума… Почему? Неужели не хочет никого разбудить? С чего это? Люди плевать хотели на нас, бедняков. Может, с кем-то встретиться хочет? Зачем? Передать что-то? Надо узнать… А то мало ли.»

После этого Мишка осторожно присел на четвереньки и обратился в кошку. Он сначала хотел превратиться в крысу, но оставил эту идею. Во-первых, крыс здесь было полно и у них здесь была своя иерархия, в которую он не хотел бы лезть. Кому бы понравилось выяснять свои отношения с крысами? Во-вторых, кошки хорошо видят в темноте, а значит, Мишка мог отлично наблюдать с достаточного расстояния за незнакомцем и не выдать себя. Кто будет подозревать обычного кота? Тем более чёрного!

Мишка забился в угол выжидая того, кто спускался в подвал. В грязную каморку зашёл мужчина среднего роста. Его лицо прикрывала заштопанная шинель, за которую всеми известный герой произведения Николая Гоголя, Акакий Акакиевич отдал бы свою жизнь, но для других людей это была просто обычная одёжка, которую носили мелкие титулярные советники. Даже для адъютантов такая одёжка казалась смешной и немного жалкой.

Неизвестный носил цилиндр, из-за чего его лицо нельзя было разглядеть, как бы Миша не пытался. Даже когда Мишка осторожно вышел из-за своего убежища и тихонько, как кошка, поменял угол обзора, он не смог рассмотреть лицо незнакомца. Он лишь увидел, к кому тот подошёл. Это был безымянный пьяница, чьё имя никто не знал в округе. Появился он случайно, никто даже не заметил, как он поселился в подвале. Все просто в какой-то момент поняли, что этот алкоголик живёт рядом с ними. Безымянным он был, потому что никто не знал, как его зовут, а он сам никогда не говорил никому. Он вообще мало что говорил, в основном он что-то неразборчиво бормотал под нос, зачастую что-то несвязанное, будто бред сумасшедшего. Ведь если кто и чудом разбирал, что он пытался своими губами произнести, то всё равно получалась какая-то несуразность, например «Твоя дверь слышит дыхание лошади генерала» или «Мыши прячут алмазы в мойке». Его бы сдали в психиатрическую лечебницу, да только безымянный пьяница не буянил, даже когда пил, а странно поведение и неразборчивая речь объяснялась избытком алкоголя в крови. Поэтому этот пьяница шатался по подворотням, собирая мелочь на похмелье и иногда на хлеб. А местные его прозвали Юшкой, на это имя алкоголик не откликался, но между собой все договорились его так звать. Юшку, к слову, никто не обижал, его даже было как-то жалко.

То, что какой-то неизвестный человек, так ещё и в шинели пришёл в подвал к Юшке заинтересовало Мишку. Как это? У Юшки есть знакомые? Друзья? Его заберут домой? А вдруг он какой-нибудь граф, у которого ещё и огромное поместье с тысячью душ, просто он про них забыл, потому что спился, ну, или головой ударился, а потом спился.

Размышляя над происходящим, Мишка в облике кота подкрадывался всё ближе и ближе к мужчинам. Они начали перешёптываться и Миша даже мог расслышать отдельные фразы, но, увы, он не смог разобрать, что эти двое говорят. Как бы он не напрягал своё ухо, он не разобрал ни единого слова, хотя отчётливо слышал все звуки.

Только потом до него дошло, что двое мужчин разговаривали на французском. Он часто слышал эти фразы, когда шлялся около зданий богатых вельмож, в которых устраивались балы. Наглый Миша, в облике всё того же кота обычно пробирался внутрь такого особняка и тихонечко стаскивал окорок или колбаску, или другую еду, какую успевал незаметно украсть. Его, правда, пару раз ловили и пороли за такое, но за несколько лет Мишка так наловчился, что в кошачьем облике его просто не замечали, и он легко сбегал из таких домов со своей добычей.

Так и сейчас, он очень аккуратно подкрадывался к двум мужчинам пытаясь понять, что здесь происходит, или, на худой конец, разглядеть лицо незнакомца. Он осторожно подходил ближе, когда случайно не наступил на пустую консервную банку, оставленную для предупреждения о мышей. От шума проснулись несколько людей, но, увидев, что это всего лишь кот уснули. Их не волновало, что в подвале находится посторонний, некоторые его даже не заметили. Но незнакомец заметил Мишку и подошёл к нему. Он посмотрел ему в глаза. Миша выгнул спину, поджал хвост и зашипел, подражая уличному коту, после чего побежал к лестнице, где остановился и свернулся клубочком.

Убегая, Мишка услышал знакомое «Le chat». Это слово он хорошо знал, потому что именно так его называли в высшем обществе, когда он был в облике кота, поэтому Миша очень скоро догадался, что это слово значит «кошка».

Миша хотел повторить попытку добраться до незнакомца, но понял, что ему это не светит, поэтому лишь аккуратно вышел из укрытий и пошёл спать в свой угол. Он дождался, пока незнакомец уйдёт, а пьяница Юшка ляжет спать и, обратившись в человека, уснул. Ему не нравилось спать в облике животного, да и это было бессмысленно, потому что так он тратил больше энергии на свою магию, чем восстанавливал во сне. А для выживания энергия была очень важна.

Мишка свернулся калачиком и, прижавшись к стенке, уснул. В подвале было холодно и мокро, кто-то из постояльцев вечно кашлял, кто-то стонал от боли или похмелья. Внезапно проснулся ребёнок и заревел, а бедная больная мать укачивала малютку, пока тот жалобно плакал. Но это не помешало Мише заснуть.

***

Костя тем временем сидел к кабинете Бенкендорфа и внимательно читал документы, которые собирался подписывать. Не то, чтобы он мог возразить по поводу каких-либо пунктов или отказаться подписывать бумаги вовсе, Константин просто считал, что лучше знать заранее, что делать можно, а что нельзя, чтобы сохранить голову на плечах как можно дольше.

Александр Христофорович тем временем задремал, сидя на диване. Бенкендорф ни раз был на войне. Ещё в юности он участвовал в сражениях Отечественной Войны с Наполеоном, он даже собственными глазами видел, как горела Москва. С тех пор много что изменилось: родилось целое поколение, которое даже не застало те ужасные сражения, сменился император, произошла попытка революции. Одним словом, Бенкендорфу было что вспомнить, ведь он был свидетелем всех этих важных событий.

Да и сегодня ему посчастливилось стать свидетелем ещё одного исторического момента, если это можно назвать счастьем. Ведь сегодня Александра Христофоровича выдался долгий и сложный день, который его очень сильно утомил, поэтому он сам не заметил, как уснул в своём кабинете. Возможно во всём этом был виноват и преклонный возраст генерала-адъютанта, как-никак ему было почти пятьдесят лет.

Константин заметил, что генерал уснул, но решил не будить его, потому что не видел смысла в этом. Зачем зря человека беспокоить, тем более раненого и уставшего? Перебирая документы и внимательно читая договор, Костя невольно прокручивал в голове все сегодняшние события.

«Значит, в Бенкендорфа всё-таки стреляли? – думал он, – он сильно ранен и покалечен, а его машина превратилась в металлолом. Почему на него напали? Смею предположить, что этим делом он должен был заниматься сам, лично. Но из-за нападения он не смог продолжить, поэтому решил призвать меня. Но почему я? Десять лет я провёл загранице в военных действиях, отстаивая свою запятнанную в стенах сего заведения честь. Почему он решил доверить это дело мне? Неужели всё настолько плохо, что он пошёл на такой шаг?»

Константин взглянул на часы, что тихонечко тикали, стоя гордо в кабинете. Маятник равномерно качался туда-сюда, убаюкивая, но Константин не спал. Война воспитала в нём неимоверную выдержку и способность бодрствовать долгое время, что было важным навыком для успешной битвы.

« Так что же всё-таки произошло? Он ведь сегодня куда-то ездил в середине рабочего дня. У него была запланирована встреча? Или его кто-то вызвал на срочную встречу? Оторвать главу третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии мог только сам император Николай Павлович… Неужели что-то столь масштабное случилось, что пришлось в срочном порядке вызвать главу жандармов? Но что?»

Константин покончил с документами ровно в тот момент, когда часы пробили двенадцать. В этот же момент проснулся Александр Христофорович. Он оглянулся и увидел, что Ярыгин смотрит на него, а на столе лежит стопка заполненных документов.

– Я всё заполнил, – заявил Констанин, – что прикажете дальше делать?

Бенкендорф взглянул на часы и, увидев, что уже так поздно, сразу же взбодрился.

– Так, что Вам известно? – спросил он у Ярыгина.

– Мне? – уточнил Константин, – мне известно многое. Например, что небо голубое. А ещё с пола есть неприлично в высшем свете.

Александр Христофорович бросил грозный взгляд на капитана, после чего тот сразу же замолк.

– Дело серьёзное, Константин Алексеевич, – объяснил генерал-адъютант, – отбросьте шутки в сторону, травить анекдоты мы будем на виселице.

– Мы? – удивился Костя, – прошу прощения, а мы – это кто?

– Вам известно о сегодняшней аварии?

– Да, я видел на улице. Кто-то покушался на Вашу жизнь? Скорее всего да. А ещё я видел, что Вы куда-то ездили в середине рабочего дня. Куда же глава жандармов и третьего отделения мог уехать? Официальные собрания проводятся по пятницам, а на внеплановые встречи Вы бы послали нижестоящее лицо. Сначала я подумал, что это совпадение. Но сейчас у меня созрел вопрос: неужели сам император призвал Вас в свой кабинет?

– Именно так. Как видите, ситуация начинает накаляться и дело серьёзное.

– Неужели не нашлось на нашей родине такого человека, который мог бы Вас подменить в столь сложной ситуации? Неужели, во всём третьем отделении нет такого человека, который бы мог Вам помочь?

– Есть, уверен, найдётся и смышлёный гений, что превзойдёт своим умом самых острых умов нашей родины. Но сколько же искать придётся этого гения отечества? Месяц, может, два? А у нас нет столько времени, потому я и вспомнил про такого гениального кадра, как Вы, Константин Алексеевич. Надеюсь, что на войне, вы не растеряли хватку, ведь Вам предстоит спасти всё Отечество.

– И что же я должен сделать?

– Вам необходимо найти прах Наполеона.

– И всё? Так это всем известно, что он лежит в Эрмитаже под шестью замками и охраной. Там чёрт ногу сломит, но к праху и близко не подойдёт.

– Чёрт, может, и сломит. Да только сосуд с прахом пропал.

– Как?!! Пропал?

– Вот так. Исправился. Сегодняшнем утром императорский придворный, Гришка, обхаживал залы для отчёта. Зашёл в зал с прахом для осмотра и заметил, что прах пустой.

– Так он и своровал, значит!

– Солдаты, охранявшие зал заявили, цитирую, – начал Александр Христофорович, доставая отчёт, который лежал на кофейном столике, – «Придворный Гришка лишь приоткрыв двери тотчас бросился наутёк куда-то, крича «Ваше Величество, Ваше Величество». Заглянув в зал заприметили, что сосуд, военная реликвия Отечественной Войны, бесследно пропал.» А вот отчёт начальника императорской гвардии: «Смею доложить, что ночная смена (та, которая дежурила около военной реликвии, разумеется) так и не явилась утром для полного отчёта ночного дежурства. Утренняя не нашла никого на месте, о чём тотчас доложила мне, об этом было доложено тотчас императору, однако замки не были на дверях и окон не были взломаны, посему было приказано найти тех гвардейцев, что дежурили той ночью, для расспросов и последующих наказаний. Однако гвардейцы так и не были найдены, и посему их поиск продолжается.» Что касается замков, то их изготавливали на заказ господин Пыткин, механических дел мастер. У него есть магазин, где помимо продажи изделий, он берёт заказы. Именно он и изготовил сие замки. Его пока что не расспрашивали о деле. На этом пока что всё.

Услышав такой отчёт, Ярыгин усмехнулся. Он тотчас вспомнил сегодняшнее гадание цыганки и ещё больше засмеялся, не заметив, как он присел на стул, который стоял около рабочего стола Бенкендорфа.

– Ой, прошу прощения, Александр Христофорович, – осознал свою оплошность Константин, – это что получается, мне теперь это всё разгребать? Ох… А помощники мне положены, Александр Христофорович?

– Исключено. Всё расследование проводить в строжайшей тайне. Пункт двенадцатый в договоре.

– Да, о подробностях расследования никому не говорить. Все отчёты доставлять Вам лично в руки. Читал. Но, одному мне не справиться. Санкт-Петербург – столица немаленькая. Весь мне его не обежать, тем более за две недели. Помилуйте, мне бы напарника, смышлёного, чтобы с людьми язык находил.

– Так у Вас в распоряжении весь третий отдел. Все кто подпишут бумаги о неразглашении будут работать с Вами, Константин Алексеевич. Простите, уже поздно, продолжим наш разговор завтра, жду Вас к одиннадцати.

– Есть!

Домой Ярыгин шёл не так весело. Он думал о пропаже. Кому бы понадобилось вообще красть такую реликвию? И главное, кто мог такое провернуть без лишних глаз? А улики все нашли? Надо бы самому увидеть, что там твориться на месте преступления. Авось, что-то гвардейцы пропустили.

Размышляя о нелёгком деле, Константин зашёл в свою квартиру. Открыв дверь ключом, он позвал:

– Заха-а-а-ар! Заха-а-а-ар!

Однако внезапное облако дыма, появившееся из неоткуда, заставило Костю отскочить, прикрыв дыхательные пути платком.

«Это ещё что?!! Неужели и на моё жильё решили напасть? В таком случае, сейчас будет веселье!»

Он схватил шпагу и уже был готов вступить в бой, однако его шею обвили руки и крепко сжали, прислонив его голову к чьей-то щеке.

– Дядя Костя! – услышал Ярыгин знакомый женский голос сзади, – я по Вам так соскучилась, дядя Костя.

Константин Алексеевич вздохнул с облегчением. Это была не засада, а всего лишь его племянница, Алиса.

Алиса была внучкой той самой его тётушки, у которой он гостил в Москве. Она была круглой сиротой, его отец погиб на войне, а мать – при родах, поэтому бедняжку растила бабушка, которая сдавала комнаты студентам технического и естественного института. Они умилялись маленькой внучкой хозяйки и часто играли с ней, а сама Алиса, будучи любопытным и пытливым ребёнком постоянно лезла к студентам с вопросами обо всём: а почему часы стучат? А почему маятник ходит? А почему трава зелёная? А почему лягушки квакают? А почему… И так миллиарды вопросов, которые поступали бедным юношам, на которые они и сами не могли знать ответы. Зато, благодаря Алисе, многие из этих студентов смогли защитить докторскую, ведь ни один профессор не мог так пытать учеников, как это делала маленькая Алиса.

Студенты часто оставляли множество интересных книг, которые Алиса читала от скуки. Друзей у неё как таковых не было, хоть её бабушка и любила, а время коротать нужно было беззаботному ребёнку. Поэтому Алиса читала всю научную литературу, какую могла найти. Понимала она не всё, но то, что не понимала спрашивала у бедных студентов, которые иногда даже шарахались от Алисы и старались прятать свои книги и учебники. Но Алиска всё равно всё находила: и учебные пособия, и студентов, и вопросы к студентам.

– Ты что тут делаешь? – спросил у неё Константин, – ты разве не в Москве должна быть?

– Вы, дядя, просто безжалостен! Вы ужасны! Я ехала к Вам из Баден-Бадена, спешила, как могла, а Вы уехали раньше положенного срока!

– Ну, извини, дорогуша. У меня своих дел хватает.

– Я у Вас останусь на пару недель!

– У меня?!!

– Да, кстати, вот телеграмма от бабушки.

Константин открыл конверт и прочёл:

«Дорогой племянник, посылаю письмо вместе с племянницей, свободной, словно птица. Присмотри за моей синицей ненаглядной, она девушка у меня с придурью, но добрая и умная. Ответ пошли, как только приедет она к тебе и пускай пишет почаще своей бабушке.»

Ярыгин сложил письмо и заорал:

– Заха-а-а-а-а-ар!