Леди Ворская. Частный детектив. Сборник рассказов: Замок Альпиниста

«Замок альпиниста»

Леди Ворская Частный Детектив

«Замок альпиниста»

Глава 1. Там, где кончается земля

Отель «Замок альпиниста» стоял на скале, как последний бастион цивилизации перед бескрайним Баренцевым морем. Я приехала сюда по приглашению, которого сама не просила. Получила факс на имя моего отца, переадресованный мне с пометкой «Ане В., если захочет проверить, что у страха всё ещё есть почитатели».

— Мисс Ворская, ваш номер с видом на фьорд. — Портье, молодой человек с идеальной причёской и взглядом, оценившим мою дорожную сумку быстрее, чем я успела сказать "спасибо", протянул ключ-карту.

— Кофе в лобби подают до одиннадцати. Ужин — с семи. Рекомендую треску.

— И привидений у вас подают ? Они по заказу или только в составе комплексного обеда ?

Служащий не улыбнулся. Лишь чуть склонил голову :

— У нас не принято шутить, мадемуазель. Здесь иногда люди видят то, что не предназначалось для их глаз.

Это я уже знала. Ровно то же самое было написано в факсе, только без «мадемуазель» и с грамматической ошибкой, выдававшей нервозность отправителя. Факс был по поводу профессора Ларса Хёурга, полярного биолога, пропавшего две недели назад. Его ассистентка, девушка, и приславшая факс моему отцу в отчаянии, утверждала, что профессор не исчез, а "ушёл туда, куда не ходят даже туристы, вооружённые GPS".

Я расписалась в журнале, взяла ключ и направилась к лифту.

Отель был из тех, что любят называть «бутиковыми»: три десятка номеров, стены из грубого камня и матового стекла, в воздухе — йод, дорогой парфюм и чуть уловимая нотка затхлости, которую местные жители упорно не хотят вытравить из своих зданий, построенных рядом с вечными льдами. В лифте у зеркала, подсветка приглушённо-золотая. Я посмотрела на своё отражение — тёмные волосы собраны в узел, пальто от Барберри, под ним — удобные брюки и водолазка. Для отеля дорого, для полевого выезда — слишком. Но я никогда не умела притворяться бедной, а в тридцать один год уже и не пыталась.

Мой номер оказался угловым, с панорамным окном во всю стену. Море. Скалы. И там, на горизонте, — полоска тумана, слишком ровная, чтобы казаться природной, и слишком плотная, чтобы рассеяться до вечера.

Я бросила сумку на кровать, подошла к окну и нажала кнопку вызова на телефоне.

— Мисс Ворская ? — Голос в трубке был женский, с местным, чуть певучим акцентом. — Вам звонили из полиции Лонгйира. Сказали, что приедут завтра утром.

— Пусть приезжают. Я буду в вестибюле с восьми.

— Ещё… — Она замялась. — Вас спрашивал мужчина. Представился гостем из двадцать второго номера. Сказал, что если вы по поводу профессора, то ему есть что рассказать.

Я посмотрела на часы. Половина восьмого. До ужина — полчаса.

— Передайте, что я спущусь к ужину. Если он будет в ресторане, я не против компании.

Я положила трубку и открыла окно — насколько позволял ограничитель. В щель ворвался ветер, солёный и холодный, и вместе с ним, я услышала странный звук. Гулкий. Низкий, пульсирующий, будто где-то глубоко под скалой работала гигантская турбина. Но отель стоял на цельной породе, и никаких промышленных объектов под ним не было. Это я знала точно: перед вылетом проверила карты, отчёты, даже спутниковые снимки.

Однако вскоре гул стих так же внезапно, как и возник.

Я закрыла окно, поправила волосы и подумала, что, возможно, треска здесь действительно хорошая. А ещё — что от факса, который привёл меня на семьдесят восьмой градус северной широты, веяло не страхом. От него веяло чем-то другим. Тем, для чего у меня пока не было названия.

Ресторан «Грот» располагался на минус первом этаже, вырубленный прямо в скале. Столы из морёного дуба, свечи в тяжёлых подсвечниках, и стена, за которой плескалась вода, видневшаяся сквозь естественную расщелину в камне. В неё был вмонтирован толстый триплекс, и можно было видеть, как на глубине шевелятся водоросли, похожие на волосы русалок.

Я выбрала столик у дальней стены, заказала белое вино и стала ждать.

Мужчина появился через десять минут. Высокий, темноволосый, в тёмно-синем пиджаке, который сидел так, будто его шили на заказ, но носили в самых неподходящих местах. Лицо с резкими чертами, внимательные глаза, и осанка, выдающая либо военного, либо того, кто привык, что его слушаются.

— Мадемуазель Ворская ? — Он подошёл без приглашения, но с лёгким поклоном, который превращал наглость в галантность. — Матиас Вернер. Я был знаком с профессором Хёургом. Можно ?

— Присаживайтесь, — я переставила свой бокал, освободив ему место. — Вы сказали передать мне, что вам есть что рассказать. Рассказывайте.

Он не сел сразу. Взглянул на стекло-аквариум, на воду, на движущиеся организмы.

— Профессор нашёл нечто. Образец странного льда с глубины, где ледник соприкасается с плитой. Он отправил его в лабораторию в Осло, но результат анализа его… сильно озадачил.

— Озадачил ? — Я подняла бровь. — Учёного, который тридцать лет изучает микробиоту полярных широт ?

— Он позвонил мне в ночь перед исчезновением. Сказал : «Матиас, внутри этого льда есть— жизнь. Но она не из нашего мира. Не в смысле инопланетяне в серебристых комбинезонах. В смысле — она не вписана в эволюционное дерево. Вообще никуда не вписана. Она как… ошибка в коде реальности.»

— И вы поверили ?

Матиас наконец сел. Жесты у него казались спокойными, но я заметила, как его пальцы сжали край стола.

— Я поверил, потому что через три часа после этого звонка его ассистентка обнаружила, что вся цифровая копия данных, которые он хранил на защищённом сервере, исчезла, а в замен появился один файл. В нём была только аудио запись. Звука.

— Какой звук ?

Он посмотрел на меня в упор. Свет от свечей делал его глаза почти чёрными.

— Точно такой же, какой вы, наверное, тоже слышали, если открывали окно в своём номере.

По моей спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с арктическим климатом. Я сделала глоток вина, давая себе секунду на то, чтобы лицо оставалось непроницаемым.

— Допустим, я его слышала. А, что это было?

— Этого никто не знает. Но местные называют это «dypet taler» — «глубина разговаривает». Говорят, что звук появляется перед тем, как кто-то исчезает. Или перед тем, как возвращается кто-то, кто исчез давно.

Я поставила бокал.

— Мистер Вернер, вы военный ? Или журналист ? Спрашиваю потому, что я пока не понимаю, почему профессор позвонил именно вам.

Он усмехнулся, но усмешка эта была невесёлой.

— Я геолог. Мы работали вместе на леднике, здесь на Шпицбергене. Я бурил скважины, он брал пробы. И мы оба… заметили кое-что. Тогда я не придал значения. Теперь — придаю.

Он протянул мне телефон, на котором был открыт снимок. Чёрно-белый, с размытыми краями, будто сделанный на старую камеру. На снимке — лёд. Толща льда, в глубине которой просматривался силуэт. Нечёткий, но определённо человеческий. Или почти человеческий.

— Это снято глубинной камерой за два дня до исчезновения Хёурга. Он мне прислал перед звонком. Сказал: «Смотри, Матиас. Оно не замёрзло. Оно ждало. И теперь оно знает, что мы его нашли.»

— Кто «оно»?

Вернер забрал телефон, спрятал во внутренний карман.

— Завтра я покажу вам расщелину, где он брал последний образец. Если полиция не помешает. Они здесь… своеобразные. Говорят, расследуют, но на самом деле ждут, когда тело обнаружится. А оно всё не обнаруживается.

— Откуда такая уверенность ?

Он встал. Собрался уходить, даже не притронувшись к меню. На секунду задержался, глядя на стекло, за которым в темноте шевелились водоросли.

— Потому что Хёург не погиб. Он не замёрз. Он не сбежал в Осло с любовницей. Он вошёл в лёд, мисс Ворская. Я не знаю, как это объяснить, но он вошёл в лёд и остался там. Внутри. А сегодня ночью гул вернулся. Возможно, скоро что-то выйдет обратно.

Он ушёл, оставив на столе визитку с названием компании, занимающейся геологической разведкой, и личным номером. Я сидела, глядя на бокал, в котором вино из-за света казалось немножечко красным, будто кто-то напоследок подлил в него крови.

Официант принёс меню. Я заказала треску и спросила, есть ли в отеле библиотека или архив с газетными публикациями.

— У нас есть краеведческий уголок, — ответил он. — Но там в основном старые фотографии. И записи метеостанции за последние шестьдесят лет.

— Подойдёт.

Я поела рыбу, которая действительно оказалась превосходной, выпила ещё бокал вина и поднялась к себе. В номере было темно — я не оставляла свет, и только окно светилось синевой полярного лета, когда солнце не уходит за горизонт, а только прячется за тучи.

Я подошла к окну. Море было относительно спокойным. Туман на горизонте сгустился в плотную стену, и в той стене — я готова была поклясться — что-то двигалось. Не корабль. Не льдина. Что-то, что двигалось так, как движется тонкий шёлковый платок от дыхания : ровно, размеренно, слишком осмысленно, чтобы это сошло за простой ветер.

Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера, с пометкой «местный»:

«Не верьте геологу. Он был с профессором в тот день. И он единственный, кто вернулся.»

Я набрала в ответ: «Кто вы ?»

Но сообщение не отправлялось. Связь пропала, хотя на экране горели две полоски сигнала. Я подняла голову — и в отражении на окне, за моим собственным силуэтом, мне показалось, что в комнате кто-то стоит. Позади. У самой стены.

Я резко обернулась, но там никого не оказалось. Только лёгкие тени на стене, хотя свет был ровным. И на полу — несколько капель воды, вытянувшихся в цепочку от двери до кровати, будто кто-то прошёл, ступая по паркету в мокрой одежде.

Я опустилась на край кровати и включила ночник.

Цепочка капель медленно испарялась, и в тишине номера мне снова почудился тот самый гул — далёкий, низкий, пульсирующий. Как будто под скалой, на которой стоял отель, забилось огромное, очень терпеливое сердце.

Я не стала звонить в службу спасения. Не стала вызывать Вернера. Я достала диктофон и продиктовала для себя:

— День первый. Отель «Замок альпиниста», Шпицберген. Заказчик не появлялся. Свидетель — геолог Вернер — утверждает, что профессор вошёл в лёд. Кто-то из местных предупредил, что геологу нельзя верить. В номере остались следы постороннего присутствия. Странный звук повторяется. Файлы из лаборатории исчезли вместе с профессором. Предварительная версия: инсценировка исчезновения с целью скрыть результаты исследований. Альтернативная версия: то, что профессор нашёл во льду, действительно существует и видимо не желает оставаться в неизвестности.

Я выключила диктофон, легла поверх одеяла и закрыла глаза. За окном полярный день сменялся полярной ночью, но солнце так и не ушло — только повисло над горизонтом, как прищуренный глаз, наблюдающий за тем, что происходит внизу.

Перед самым сном мне показалось, что гул снова появился, став отчётливее. И в нём, если прислушаться, можно было различить нечто, похожее на голос. Очень низкий, очень древний, и произносящий одно слово на языке, которого я не знала, но почему-то поняла:

«Иди.»

Я открыла глаза. В номере никого не было. Капли воды давно испарились без следа.

Я перевернулась на другой бок и решила, что завтра же утром съезжу на ту самую расщелину. С Вернером или без него.

Потому что, если ты детектив и приехал туда, где исчезают люди, единственное, что хуже, чем не найти правду — это вернуться домой ни с чем, и всю жизнь гадать, боялась ли ты на самом деле разгадки или боялась собственного любопытства.

А любопытство у меня, как говорил отец, было размером с моё приданое. И то, и другое — немаленькие.

Конец первой главы.

Глава 2. Таинственная глубина

Полярное утро встретило меня светом, который невозможно описать ни одному художнику. Солнце висело над горизонтом, как раскалённая монета, застывшая в полёте, и весь мир отливал медью, серебром и такой синевой, что глазам становилось больно.

Я спустилась в лобби в половине восьмого. Вернер уже сидел в кожаном кресле у камина, хотя камин не горел — он просто ждал, положив ногу на ногу, с чашкой чёрного кофе в руке. Увидев меня, поднялся без лишней суеты.

— Вы поспали ? — спросил он, изучая мои глаза.

— Достаточно. — Я не стала уточнять, что спала с включённым ночником и диктофоном под подушкой. — Поедем на место ?

— Машина у входа. Но предупреждаю: полиция Лонгйира уже выехала к расщелине. Официально — осмотр места происшествия. Неофициально — они будут делать всё, чтобы вы не увидели того, что видели мы с Хёургом.

— Они всегда так старательны , когда ничего не происходит ?

Вернер усмехнулся той же невесёлой усмешкой.

— Здесь, мисс Ворская, старательность измеряется не в раскрытых делах, а в количестве закрытых вопросов. А вопросов у них накопилось столько, что хватило бы на десять сериалов. Только снимать никто не разрешит.

Мы вышли на парковку. Его внедорожник — старенький, но надёжный «Ленд Крузер» — уже стоял передом к выезду, будто собирался бежать. Внутри пахло бензином, кожей и ещё чем-то приторным, что я определила как запах духов, въевшийся в обшивку.

— Вы здесь давно работаете ? — спросила я, пристёгиваясь.

— Пять лет. Приехал по контракту на разведку месторождений, а остался потому, что здесь… — он повёл плечом, подбирая слова, — здесь реальность зыбче. Не знаю, как объяснить. В других местах ты твёрдо знаешь, где земля, где вода, где твои возможности. А здесь всё время кажется, что если наступить чуть сильнее, провалишься куда-то, где нет ни карт, ни страховки.

Машина выехала на грунтовку, уходящую в сторону от единственной трассы. По бокам тянулись скалы, покрытые льдом, и низкие, цепляющиеся за землю облака. Вернер вёл молча, сосредоточенно, но я заметила, как его взгляд то и дело ускользает к зеркалу заднего вида.

— Нас преследуют ? — спросила я.

— Пока нет. Но к скважине ведёт только одна дорога. Если они захотят нас развернуть — развернут.

Он не ошибся. Через пятнадцать минут, на подъёме к леднику Братвегген, дорогу перегородил полицейский «Мерседес» с включённой мигалкой. Рядом стоял человек в тёмном пуховике — без фуражки, с короткой стрижкой и лицом, на котором годы работы в арктическом климате оставили сеть мелких морщин.

Вернер опустил стекло.

— Доброе утро, Карл. Это Анна Ворская, детектив. Она нанята семьёй Хёурга.

Полицейский — судя по всему, старший местного отряда — перевёл взгляд на меня. Оценил. Не так, как портье в отеле, а как человек, который привык видеть в каждом приезжем либо проблему, либо источник информации.

— Мисс Ворская, — кивнул он. — Я лейтенант Сёдергрен. Место, куда вы направляетесь, сейчас является объектом следственных действий. Я попрошу вас вернуться в отель.

Я достала из внутреннего кармана, заранее приготовленную, копию договора, составленную моим адвокатом за ночь до вылета, и протянула ему.

— Я представляю интересы семьи. Профессор Хёург до сих пор не найден. Осмотр места его последней работы — моё законное право. Если хотите, можем продолжить разговор в Осло, с участием юристов и, возможно, репортёров. «Пропавший учёный, полиция препятствует независимому расследованию» — неплохой заголовок для вечерних новостей, как вы думаете ?

Лейтенант взял бумагу, прочитал, не меняя выражения лица. Вернул.

— Двадцать минут. — Он отошёл, махнув рукой, чтобы убрали машину. — И не приближайтесь к самой расщелине. Ограждение стоит не просто так.

— А что там, за ограждением ? — спросила я, но Сёдергрен уже повернулся спиной, давая понять, что аудиенция окончена.

Вернер тронул машину с места, и мы медленно объехали полицейский кордон. Дорога пошла круче, покрытая щебнем и льдом. Над нами навис язык ледника — грязно-белый, испещрённый трещинами, похожий на лицо древнего старика, который давно перестал улыбаться.

— Двадцать минут — это больше, чем я ожидал, — сказал Вернер. — Спасибо за юристов.

— Они ещё пригодятся. — Я смотрела в окно. — Куда мы едем ?

— На участок номер восемь. Хёург взял на нём последний образец на глубине двести метров. Керн подняли, но результат анализа его… изменил.

— В каком смысле «изменил»?

— Он перестал спать. Говорил, что во льду что-то движется. Не просто микроорганизмы — что-то осмысленное. И оно хочет наружу.

Мы остановились на площадке, где размещался временный лагерь буровиков. Несколько вагончиков, буровая вышка, смонтированная на салазках, и по периметру — оранжевая лента, которую натянула полиция , но не опечатала. Вернер заглушил мотор.

— Пойдёмте. Времени мало.

Я вышла из машины, и ветер сразу же попытался выдуть из меня остатки тепла. Запах здесь был другой — не солёный, как у отеля, а острый, металлический, с примесью чего-то сладковато-гнилостного. Как если бы лёд вскрыл древние отложения, которые миллионы лет ждали своего часа.

Вернер провёл меня мимо вагончиков к расщелине. Рядом на площадке зияло отверстие скважины, прикрытое временной крышкой из толстого пластика. Вокруг были разбросаны инструменты, пустые коробки из-под проб, и на одной из них я заметила маркировку: «Образец 7B. Глубина 217 м. Дата: 14.08» — это было за три дня до исчезновения профессора.

— Профессор брал пробу сам ? — спросила я.

— Да. Сказал, что не доверяет рабочим. Хотел почувствовать лёд руками.

— Почувствовать ?

Вернер кивнул и достал из походной сумки небольшой пластиковый термос-контейнер. Внутри, на специальном пластиковом держателе, лежал осколок льда — прозрачный, почти стеклянный, с одной странностью: в самом центре его виднелось небольшое включение тёмного цвета, похожее на свёрнутый лист папоротника или… на зародыш.

— Это я нашёл в его лабораторном холодильнике, — сказал Вернер. — Он не успел отправить его в Осло. Посмотрите.

Я взяла контейнер, повернула к свету. Включение внутри льда было неестественно чёрным, почти без оттенков, и когда я поворачивала образец, мне показалось, что оно… движется. Не меняет положение — просто пульсирует, как живая клетка под микроскопом.

— Но что же это ?

Он не сразу ответил. А, когда собрался, произнёс :

— Это не жизнь в том смысле, который мы знаем. Это память. Лёд хранит память о том, что было до нас. И видимо оно хочет вернуться.

Я подняла глаза на Вернера. В его лице сейчас не было той самоуверенной лёгкости, что в ресторане. Он выглядел уставшим и, как ни странно, очень молодым.

— Вы сами верите в то, что утверждаете ? — спросила я. — Или вы просто так переживаете потерю друга, что готовы объяснить её чем угодно ?

Он не обиделся. Только посмотрел на скважину, на расщелину, на оранжевую ленту, на лёд, который дышал нам в лица невидимым холодом.

— Я верю в то, что видел своими глазами. В ночь, когда пропал Хёург, я стоял здесь. Мы работали допоздна — он хотел проверить датчики температуры. А потом…

Вернер замолчал. Достал пачку сигарет, но не закурил, только покрутил в пальцах.

— Потом из расщелины пошёл звук. Не гул — это было похоже на пение. Низкое, многоголосое, как если бы внизу, в толще льда, собрался целый хор. Хёург обернулся ко мне и сказал: «Слышишь ? Они зовут. Они всегда зовут, когда находят того, кто может их понять.»

— И он пошёл ?

— Он шагнул к расщелине. Я схватил его за плечо, но он вывернулся — с силой, которой у него никогда не было. А потом лёд под его ногами… разошёлся. Не треснул — разошёлся, как вода, и он ушёл вниз. За секунду. Без крика. Без всплеска.

Я посмотрела на пластиковую крышку, закрывавшую скважину. Она казалась такой обычной — дешёвый промышленный пластик, придавленный камнями, чтобы не сдуло ветром. Потом на расщелину — чёрная пустота, уходящая в толщу льда на сотни метров, а может и дальше.

— Почему вы не вызвали полицию сразу ?

— Потому что, когда я подбежал, всё уже закончилось. Лёд вокруг был целый. Ни трещины, ни провала. И если бы я не держал его за плечо минутой раньше, я бы решил, что мне всё показалось.

— А полиции вы рассказали ?

— Рассказал. Они записали, кивнули, сказали «будем расследовать». И на следующий день прислали сюда группу, которая ничего не нашла. А потом Сёдергрен посоветовал мне не пить много в полярные ночи.

Я вернула ему контейнер с образцом.

— Вы сохранили это. Почему не отдали полиции ?

— Потому что после исчезновения Хёурга в моём номере кто-то рылся. Неофициально. Без ордера. Я держу контейнер там, где они его не нашли. И отдам только тому, кто действительно захочет узнать правду.

— И вы решили, что это я ?

Он впервые за весь разговор улыбнулся — устало, но искренне.

— Вы приехали к нам сами, из другой страны, могли бы нанять десяток местных детективов, чтобы они сделали за вас всю работу, а сами в офисе составили бы отчёт. И вы не побоялись спросить про привидений в отеле. Это уже что-то значит.

Я хотела ответить, но в этот момент сзади раздался хруст щебня. Мы обернулись одновременно.

Лейтенант Сёдергрен стоял в десяти метрах, спокойный, руки в карманах. Рядом с ним — двое полицейских в стандартных тёмных куртках, и третий, в гражданском: высокий, седой, с лицом, которое не запоминалось бы, если бы не глаза — слишком внимательные, чтобы быть просто любопытными.

— Ваше время вышло, — сказал Сёдергрен. — Мисс Ворская, я попрошу вас вернуться в отель. И, если возможно, не покидать его до нашего последующего уведомления.

— Я не подозреваемая, лейтенант. И не свидетель. Я — представитель семьи потерпевшего.

— Пока никто не признан потерпевшим. Пока профессор — пропавший без вести, — Сёдергрен сделал ударение на последних словах. — И я буду вам признателен, если вы не будете вмешиваться в работу полиции.

Я взглянула на седого. Он не смотрел на меня — он смотрел на контейнер в руках Вернера. И взгляд у него был такой, от которого по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с арктическим ветром.

— Вернер, — сказал Сёдергрен, — оставьте контейнер.

— Это собственность компании.

— Теперь это вещественное доказательство. Оставьте.

Вернер сжал контейнер, и я успела заметить, как его пальцы побелели. Я шагнула к нему, заслоняя собой от полицейских.

— Лейтенант, у вас есть ордер на изъятие ?

Сёдергрен перевёл взгляд на меня.

— В этих широтах, мисс Ворская, ордер — формальность. Кстати лёд тает быстро. Вы же не хотите, чтобы улика испарилась ?

Седой сделал шаг вперёд. Не спеша, спокойно, но так, что Вернер инстинктивно отступил. Я оказалась между ними.

— Я хочу, чтобы всё было по закону, — сказала я. — Вы пришлёте ордер в отель. Мы осмотрим его с моим адвокатом. И если всё в порядке, контейнер будет передан. А до тех пор…

Я протянула руку, и Вернер, после секундного колебания, вложил контейнер в мою ладонь.

— А до тех пор он останется у меня. Я — гражданское лицо, не имеющее отношения к расследованию. И если вы его изымете без надлежащих процедур, это будет грабёж. Вы ведь не хотите, чтобы ваша образцовая арктическая тишина стала темой для скандала в столичной прессе ?

Сёдергрен посмотрел на седого. Тот едва заметно кивнул.

— Хорошо, — сказал лейтенант. — Возвращайтесь в отель. Ждите. И не пытайтесь покинуть его без моего разрешения.

— Я и не собиралась, — ответила я. — Я ещё не нашла профессора.

Седой усмехнулся. Беззвучно, одними уголками губ. И в этой усмешке было что-то, что заставило меня вспомнить фразу из анонимного сообщения: «Не верьте геологу.»

Однако сейчас у меня не было выбора.

В машине Вернер молчал до тех пор, пока полицейский патруль не скрылся за поворотом.

— Этот седой, — спросила я. — Кто он ?

— Я не знаю. Я его раньше не видел. Но он не из местных.

— И не из полиции.

— Это точно.

Я достала контейнер, открыла, и посмотрела на чёрное включение, которое снова показалось мне живым. Лёд не таял. Он казался холоднее, чем должен быть, даже для арктического образца — как будто внутри него сохранялась температура, не имеющая отношения к окружающему миру.

— Вернер, — сказала я. — Вы сказали, что Хёург шагнул в лёд и он разошёлся. Вы уверены, что он не упал ?

— Я… что ?

— Вы уверены, что он не упал ? А вошёл ? Шагнул туда, куда его звали, потому что понял, что это единственный способ узнать правду ?

Вернер резко затормозил. Машина вильнула на гравии и замерла. Он повернулся ко мне, и в его глазах был такой ужас, какой не сыграть.

— Я тоже думаю, что он сделал это осознанно.

— Я думаю, что учёный, который тридцать лет искал нечто во льдах, мог решить, что встреча с этим «нечто» стоит любой цены. Даже если цена — жизнь.

Мы смотрели друг на друга. За окном ветер гнал позёмку, и в её свисте мне снова почудился тот самый гул — далёкий, низкий, обещающий.

— Вернёмся в отель, — сказал я. — Мне нужно подумать.

Вернер кивнул и мы снова поехали.

Я опустила взгляд на контейнер в своих руках. В чёрном включении мне снова показалось, что я вижу движение — медленное, как разворачивающийся лист папоротника, или… как открывающийся глаз.

Я закрыла контейнер , спрятала в сумку и пообещала себе, что сегодня же найду в отеле краеведческий уголок. И выясню, что местные на самом деле знают о глубине, которая тут со всеми "говорит".

Потому что лёд не врёт. Врут люди. А то, что скрыто во льду дольше, чем существует человечество, не может хотеть для нас ничего хорошего.

Или может ?

Это я должна была узнать прежде, чем решить, кому из них двоих верить — геологу, который видел, как исчез друг, или полицейскому, который слишком старательно закрывает глаза.

А может, ни тому, ни другому.

Конец второй главы.

Глава 3. То, что остаётся во льду

В отель мы вернулись к обеду. Вернер проводил меня до дверей лифта, но подниматься не стал — сказал, что ему нужно «проверить кое-какие вычисления», и я не настаивала. Мы обменялись номерами телефонов, и я пообещала, что если седой или полиция явятся с ордером, он узнает об этом первым.

В лифте я достала контейнер. Лёд не таял. Я держала его в закрытой сумке уже больше часа, в тёплой машине, помещении, а он оставался таким же холодным, будто только что из скважины. Чёрное включение теперь казалось больше — или мне только мерещилось ? Я сунула контейнер обратно и зашла в свой номер.

В номере было тихо. Слишком тихо. Я открыла окно — с моря тянуло туманом, и посторонние звуки исчезали, будто их проглатывала вата. Ни чаек, ни ветра, ни далёкого гула. Только ощущалась пульсация крови в висках, от нервного напряжения.

Я переоделась, положила контейнер в минибар-холодильник, взяла планшет и спустилась в краеведческий уголок.

Это оказалась маленькая комнатка рядом с конференц-залом, которую явно оборудовали из лучших побуждений, но забыли оснастить нормальным освещением. Одна лампа под потолком, стеллажи с папками, старые фотографии в рамках на стенах, и в углу — компьютер с монитором настолько квадратным, что он казался экспонатом музея. Я села, включила планшет, но интернета не было. Связь снова пропала окончательно.

— И «глубина молчит», и арктический спутник решил просто взять выходной, — пробормотала я и принялась за папки.

Большинство материалов были на норвежском, но я читала свободно. Метеосводки, списки пропавших туристов, заметки о неудачных экспедициях. Ничего примечательного до тех пор, пока я не наткнулась на папку, подписанную от руки: «Dypet — местные свидетельства».

Внутри — распечатки интервью, взятых кем-то из местных краеведов лет двадцать назад. Старики, рыбаки, бывшие смотрители маяков рассказывали об одном и том же: звуке из-подо льда, который появлялся перед штормами, исчезновениями и… возвращениями.

«Мой дед говорил, — читала я запись, — что в молодости знал человека, который ушёл в туман и вернулся через три дня. Он не помнил, где был. Но с тех пор каждую ночь ходил к леднику и слушал. А через год ушёл туда снова. И не вернулся.»

Другое свидетельство: «Это не зов, это вопрос. Лёд спрашивает: ты готов узнать, что было до тебя ? Большинство отвечают „нет“. Но некоторые отвечают „да“. И тогда лёд принимает их.»

Я перелистывала страницы. На последней — фотография, сделанная поляроидом: группа людей в штормовках, на фоне буровой вышки. Снимок старый, выцветший, но я узнала место — та же площадка, где мы были сегодня утром. И среди лиц — молодой мужчина с пронзительным взглядом, в котором я с трудом, но узнала седого из сегодняшней полицейской группы. Двадцать лет назад, без седины, но те же глаза. Подпись под фото: «Экспедиция университета Осло, 2001 год. Пропали двое.»

Я сделала копию фото на телефон — связь так и не работала. Снимок сохранился, — и я расставила папки по местам.

Значит, седой был здесь двадцать пять лет назад. Был частью экспедиции, которая потеряла двоих людей. И вернулся теперь, когда пропал профессор Хёург. Не полиция, не научное руководство — он. Кто же ? Наблюдатель ? Хранитель тайны ? Исследователь ?

Я вышла из краеведческого уголка и направилась к ресепшену. Портье сменился, теперь за стойкой стояла девушка с рыжими волосами, собранными в тугой хвост.

— Скажите, — спросила я, — у вас есть постоялец — мужчина, седой, высокий, не из местных. В каком он номере ?

Девушка вежливо улыбнулась.

— Мы не разглашаем информацию о гостях, мадемуазель.

— Я понимаю. Передайте ему, что Анна Ворская хотела бы поговорить. По поводу экспедиции 2001 года.

Она на секунду замерла. Глаза её стали осторожными.

— Хорошо, я передам... , если он появится.

— Он появится. — Я положила на стойку купюру, достаточную для того, чтобы быть замеченной, но не до того, чтобы выглядеть взяткой. — Спасибо.

В номере я села в кресло у окна и стала ждать. Туман сгустился, и теперь он не просто лежал на воде — он поднимался по скалам, лизал стёкла, заглядывал в номер, как любопытный гость, которого пока не приглашали.

Вскоре телефон завибрировал. Сообщение от Вернера: «Седого зовут Стурла Берг. Он был научным руководителем Хёурга двадцать пять лет назад. В его экспедиции пропали двое. Будьте осторожны.»

Я набрала ответ: «Откуда информация ?»

Но сообщение не ушло. Связь снова пропала.

Я подошла к минибару, достала контейнер и открыла. Лёд внутри начал меняться — не таять, а мутнеть, как будто по нему расползалась белая пелена. Чёрное включение пульсировало. Мне не казалось — оно действительно двигалось, медленно, как сердцебиение.

И вдруг звук снова появился, не снаружи, а откуда-то изнутри. Гул, который я слышала вчера, теперь раздавался отчётливо у меня в голове, и в нём проступали слова. Не на норвежском, не на русском, не на английском. Но я понимала: «Покажи. Покажи всем, что ты нашла. Мы ждали. Мы всегда ждём.»

Я положила контейнер на столик. Руки не дрожали, но холод от льда проникал в пальцы, в запястья, поднимался выше. В отражении на зеркале я увидела, как за моей спиной сгущается тень. Не моя. Не от предметов. Тень, которая имела форму существа, но не имела лица.

— Ты не в моём номере, — резко произнесла я вслух. — Ты в образце. И ты не выйдешь, пока я тебя не выпущу.

Тень задрожала. И исчезла. Гул утих.

Я судорожно вздохнула, не осознавая, когда перестала дышать. Убрала контейнер снова в холодильник, задвинула его за бутылки с водой. Заперла дверь номера на ключ. И только после этого позволила себе сесть на кровать и замереть, глядя в одну точку.

Но через десять минут, а может, через час — время в полярном климате протекало по своим законам — в дверь постучали. Три коротких, пауза, ещё два.

Я подошла, приоткрыла, посмотрела в щёлку. Седой. Стурла Берг. Один.

Открыла.

— Мисс Ворская. — Он говорил тихо, без намёка на ту усмешку, что была утром. — Вы хотели поговорить.

— Входите.

Он вошёл, окинул номер взглядом — быстрым, профессиональным. Видимо заметил, что контейнера нигде нет. Но ничего не сказал. Остановился у окна, спиной к стеклу.

— Вы нашли папку в краеведческом уголке, — утвердительно произнёс он.

— Да. И вашу фотографию. Вы были в экспедиции 2001 года.

— Я её возглавлял.

— И двое пропали.

— Да. — Он помолчал. — Их звали Эрик Линн и Пол Мортенсен. Они спустились в расщелину, чтобы взять образцы глубинного льда. Мы нашли их снаряжение на поверхности через три дня. Сами они… не вернулись.

— Как и профессор Хёург ?

Берг повернулся ко мне. Вблизи его лицо было не столько старым, сколько уставшим — глаза в красных прожилках, под ними глубокие тени, словно он не спал много ночей.

— Хёург был моим студентом. Я отговаривал его возвращаться сюда. Он не послушал. Он думал, что сможет понять то, что мы не поняли тогда.

— И что это по вашему ?

Берг посмотрел на окно, на туман, который почти скрывал море.

— В глубине, под ледником, есть слои льда, сформировавшиеся задолго до появления человека. В них сохранились включения — не микроорганизмы, не споры, не вирусы. Что-то, что мы называем «эхом». Отпечаток сознания, которое существовало до нас. Оно не живое в нашем понимании, но оно… активно. Оно откликается на присутствие мыслящих существ.

— Откликается ? — переспросила я. — Как ?

— Оно задаёт вопросы. Через звук, через образы, через ощущения. И иногда — оно забирает к себе тех, кто готов слышать ответы.

— Забирает ? Или принимает ?

Берг усмехнулся той же усмешкой, но теперь в ней не было превосходства. Только горечь.

— Вы прочитали интервью. Да, местные считают, что лёд принимает тех, кто хочет узнать «что было до». Но никто из принятых не вернулся, чтобы рассказать, что они узнали. И знаете почему ?

Я ждала.

— Потому что там, внизу, нет ответов. Только бесконечное эхо. Человек, который уходит в лёд, не находит истину. Он становится её частью. Он растворяется в памяти льда. И тогда лёд говорит его голосом. И призывает следующих.

В комнате стало холодно. Не от окна — от его слов.

— Вы хотите сказать, что профессор Хёург не погиб, а стал… ретранслятором ?

— Я хочу сказать, — Берг сделал шаг ко мне, — что образец, который вы увезли с собой, — это не улика. Это приманка. Лёд использует его, чтобы найти тех, кто сможет открыть путь глубине. Хёург понял это слишком поздно. Но вы — ещё можете уехать.

— Уехать ? — Я услышала в своём голосе сталь, которой не ожидала. — Бросить расследование ? Бросить человека, который, возможно, ещё жив ?

— Он не жив, мисс Ворская. Не в том смысле, в каком вы понимаете жизнь. — Берг опустил взгляд. — Я знаю, потому что двадцать лет назад я слышал голос Эрика из трещины. Он звал меня. Звал по имени, голосом, который я знал с университетской скамьи. И я чуть тоже не пошёл. Если бы меня не удержали…

— Кто удержал ?

— Те, кто знал. Те, кто следит за этими местами уже много лет. Они не дают тайне вырваться наружу. Не потому, что хотят скрыть правду, а потому, что некоторые вопросы не следует задавать, если не готовы услышать ответ.

Я медленно опустилась на край диванчика.

— Вы говорите о каком-то… тайном обществе ? Призрачном правительстве, которое охраняет секреты ?

Берг посмотрел на меня взглядом, чем-то похожим на уважительный.

— Не призрачном. Очень реальном. Но без значков и удостоверений. Это люди, которые однажды столкнулись с тем, что не вписывается в картину мира, и решили, что лучшее, что они могут сделать — это не дать другим повторить их ошибку. Они называют себя «Смотрителями границы». Не потому, что им нравится таинственность. А потому, что граница между мирами должна кем-то охраняться.

— И вы приехали, чтобы забрать для них образец.

— Да.

— И что они с ним сделают ?

— Вернут туда, откуда он появился. Затем запечатаю расщелину. И будут ждать следующего, кто попытается открыть.

Я поднялась.

— А если я не отдам ?

Берг не ответил. Только взглянул на минибар-холодильник. Потом на меня.

— Тогда вы останетесь здесь. И будете слушать, как глубина говорит вам вашим собственным голосом. А потом вы сделаете то же, что сделал Хёург. Шагнёте в лёд.

В этот момент зазвонил телефон. Стационарный, на тумбочке. Я сняла трубку.

— Мисс Ворская? — Голос портье, той самой девушки. — Вас спрашивает господин Вернер. Он в вестибюле. Говорит, что это срочно.

— Пусть поднимется.

Я положила трубку. Берг не двинулся.

— Вы не сможете его защитить, — сказал он. — И он не сможет защитить вас.

— Я не просила защиты.

Через минуту в дверь постучали — резко, нетерпеливо. Я открыла. Вернер стоял на пороге, взъерошенный, с красными от ветра щеками. Увидев Берга, замер.

— Вы. — Его голос стал жёстче. — Что вы здесь делаете ?

— Разговариваю, — ответил Берг. — О том, о чём вы не решались сказать мисс Ворской. Что профессор Хёург нашёл не просто лёд. Что он нашёл то, что искал всю жизнь. И что вы познакомились с ней, потому что надеялись, что она сможет вывести образец, пока полиция не вмешалась. Но вы не сказали ей, что образец — это ключ. И что тот, кто его носит, начинает слышать лёд.

Вернер перевёл взгляд на меня. В его глазах было что-то, похожее на вину, но не совсем.

— Это правда ? — спросила я. — Вы знали ?

— Я знал, что образец опасен, — сказал Вернер, проходя в комнату и закрывая за собой дверь. — Но я не знал, как ещё заставить кого-то поверить. Хёург пытался публиковать данные — его статьи отклоняли. Он обращался в институты — ему советовали отдохнуть. А когда он пропал, полиция просто затормозила дело. Я должен был кому-то показать. Вы — единственная, кто приехал.

— Вы использовали меня, — сказала я. Без злости. Просто констатируя.

— Я дал вам шанс узнать правду. — Вернер шагнул ко мне. — И вы её почти узнали. Но теперь Берг хочет спрятать всё обратно, как будто ничего не случилось. Вы ему позволите ?

Я посмотрела на него, потом на Берга. Двое мужчин, два взгляда, две правды. И между ними — я и образец, который пульсировал в контейнере, за бутылками с водой.

— Я детектив, — сказала я. — Моя работа — находить ответы. Но если ответы убивают тех, кто их находит, то, может быть, их не стоит искать ?

— Не стоит, — твёрдо сказал Берг.

— Стоит, — так же твёрдо сказал Вернер.

Я подошла к мини-бару, открыла дверцу, достала контейнер. Лёд внутри стал почти полностью белым, и только в самом центре билась чёрная сущность — небольшая, и живая. Я повернулась к ним.

— Вот что я сделаю. Я не отдам образец ни вам, ни полиции. Я отправлю его в независимую лабораторию в Осло, которая не связана ни с университетом, ни с правительством. И если анализ покажет, что внутри обычный микроб, замороженный миллионы лет назад — я закрою дело. Но если там окажется что-то, что не поддаётся объяснению…

— Тогда оно найдёт способ выбраться, — перебил Берг. — Вы не понимаете. Оно не в образце. Оно в тех, кто на него смотрит. Оно передаётся даже через зрение. Чем больше людей узнают, тем сильнее становится его голос. В конце концов, оно заговорит так громко, что его услышат все. И тогда…

— И тогда ? — спросила я.

Берг молчал.

— Тогда лёд начнёт таять, — сказал Вернер тихо. — Не от глобального потепления. От того, что память, которая была в нём запечатана, выйдет наружу. И никто не знает, что она принесёт... .

В комнате повисла тишина. Я смотрела на контейнер, на чёрную сущность, которая теперь казалась мне не зародышем, а зрачком. Зрачком, который смотрел на меня из глубины времён.

— У меня есть предложение, — сказала я. — Берг, вы говорите, что есть люди, которые охраняют границу. Пусть они приедут и заберут образец. Официально. С документами. С гарантией, что профессор Хёург не будет забыт, а его работа не исчезнет в секретных архивах. Вернер, вы получите подтверждение, что образец изучен, но не обнародован, потому что… — я подняла руку, останавливая его возражение, — потому что некоторые вопросы действительно лучше оставить без ответа. По крайней мере, до тех пор, пока мы не научимся задавать их безопасно.

Вернер хотел что-то сказать, но я продолжала :

— А я… я поеду домой. И в отчёте семье Хёурга напишу, что профессор, скорее всего, погиб в результате несчастного случая при проведении научных исследований. Потому что иногда правда — это не то, что можно положить в конверт.

Вернер отвернулся к окну. Берг кивнул.

— Через два дня здесь будет моя группа. Мы заберём образец и запечатаем расщелину.

— А если за это время голос вернётся ?

— Он не вернётся, — сказал Берг. — Он будет ждать. Он всегда ждёт. У него нет понятия времени, как у нас.

Он вышел, не прощаясь. Вернер остался.

— Вы думаете, я поступил неправильно, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я думаю, вы поступили как человек, который потерял друга и не знал, как его вернуть. Но вернуть его нельзя, Вернер. Вы это знаете.

— Знаю. — Он повернулся. — Я хотел, чтобы вы поняли. Не для отчёта, не для семьи. Для себя. Чтобы кто-то знал, что Хёург не сошёл с ума. Что то, что он нашёл, — реально.

— Я поняла, — сказала я. — И я запомню.

Он подошёл ближе. Слишком близко. Я почувствовала запах одеколона и его машины, въевшиеся в одежду.

— Может быть, я расскажу вам остальное? То, о чём не говорят при свидетелях.

— Какое остальное ?

Он загадочно улыбнулся .

— О том, что Хёург перед исчезновением сказал мне ещё одну фразу. Не про лёд, не про эхо. Он сказал: «Матиас, они не враги. Они — свидетели. Они были здесь до нас и будут после. И однажды мы научимся с ними разговаривать. Не только слышать — разговаривать. Понимаете.»

— И вы в это поверили ?

— Я геолог. Я верю в то, что можно потрогать. Но иногда мне кажется, что Хёург был прав. Может быть, лёд не забирает. Может быть, он хранит. А мы просто не умеем ждать.

Скоро он тоже ушёл. Оставив меня в номере с контейнером, который я держала в руках.

Я поставила его обратно в минибар-холодильник. Села в кресло у окна. Туман начал рассеиваться, и в просвете показалось море — чёрное, маслянистое, бесконечное.

Звук не возвращался. Но в тишине я слышала кое-что другое. Свой собственный пульс. Ровный, спокойный. И где-то на его границе — другой пульс, чужой, но не враждебный. Просто другой.

Я достала диктофон.

— День третий. Профессор Ларс Хёург признан погибшим в результате несчастного случая. Образец будет передан группе Стурлы Берга для дальнейшего изучения в закрытом формате. Вернер подтвердил, что не станет предпринимать самостоятельных действий. Личная заметка: я встретила человека, который потерял друга и пытался найти правду там, где правда может стоить жизни. Я не знаю, правильно ли поступила, отказавшись от расследования. Но я знаю одно: в этом мире есть вопросы, на которые нельзя ответить, не став частью вопроса. А я пока не готова стать льдом.

Я выключила диктофон. Посмотрела на мини-бар. Потом встала, подошла к окну и открыла его. Ветер, наконец-то живой и солёный, ударил мне в лицо.

— Спасибо, — сказала я тихо. Не льду. Просто — пространству, которое было больше меня и старше всех нас.

Никто не ответил.

Но мне показалось, что всё-таки какой-то звук возник на горизонте . Или это ветер уносил его туда от меня, где он ждал своего часа.

Я закрыла окно. Уже через несколько дней— рейс в Осло. Отчёт семье. И может быть, новое дело. Ведь мир полон мест, где реальность тоньше, чем линии на картах.

И где-то там, на границе между тем, что мы знаем, и тем, о чём только догадываемся, всегда найдётся место для тех, кто готов искать. Даже если ответы остаются «где-то совсем далеко».

Конец первой истории

Время непогоды

Глава 1. Кто иногда приходит

Погода была хорошей, но дорога стала такой узкой, что казалось — подуй сильный ветер, и он вот-вот снесёт машину в пропасть. Я вцепилась в руль арендованного внедорожника, и в который раз «благодарила» себя за идею отдохнуть в горах. После Шпицбергена меня манили северные страны и безделье. Наконец-то я ехала, в норвежскую глушь, в местечко под названием «Бергхольмен» расположенное на склоне одной из гор, и что-то менять было уже поздно.

После последней истории мне хотелось снова снега, холода, который можно ощутить. Там, во льдах Шпицбергена, я оставила слишком много вопросов, но сейчас требовался отдых. Может быть, здесь, среди других гор, других снегов, я сумею отвлечься, или хотя бы лучше сопоставить факты.

Отель встретил меня блеском стекла и запахом можжевельника. Служащий в тёмно-синей форме принял ключи от машины, портье же за стойкой улыбнулась так, будто ждала мою персону лично.

— Мисс Ворская, мы рады вам. Ваш люкс на втором этаже, с прекрасным видом на горы. В ближайшие дни метеорологическая служба обещает ясную погоду, но у нас всегда готовы свечи и генераторы — в горах погода может поменяться мгновенно.

— Очень надеюсь, что обойдёмся без штормов, — сказала я, забирая ключ-карту.

Служащий взял мою сумку с багажом, и проводил к лифту. Внутри играла тихая музыка, стенки были обшиты панелями под светлое дерево, и на секунду мне показалось, что я попала в другую реальность — туда, где нет ни исчезнувших профессоров, ни тайных обществ, ни льда, который говорит. Я почти поверила в это, но когда открыли дверь номера , то увидела огромную кровать с балдахином, камин, в котором уже потрескивали электрические угли, и шампанское в ведёрке со льдом !

— Вот и снова лёд. — Усмехнулась я и попросила убрать ведёрко в мини-бар.

Разбираться с вещами не хотелось. Я вышла на балкон — холодный ветер ударил в лицо, но вид стоил того : горы вокруг были — белыми, море вдалеке — тёмно-синим, почти чёрным, а небо — бледно-голубым, с одной тонкой полоской облаков на горизонте. И ничего, что предвещало плохую погоду.

Я переоделась и спустилась в ресторан.

Пространство было устроено так, что каждый столик казался укромным уголком. Приглушённый свет, высокие спинки кресел, и только барная стойка в центре — открытая, блестящая, с рядами бутылок, подсвеченных снизу. Я выбрала место у окна, попросила у официанта белое вино и открыла меню.

Один мужчина появился, когда я раздумывала между форелью и ризотто. Просто подошёл к соседнему столику, положил на него свой планшет, снял куртку и только потом заметил меня. Улыбнулся.

— Простите, не помешаю ? — Голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Акцент — северо-европейский, слабо уловимый, возможно датчанин.

— Ну если не будете слишком громко восхищаться видами... , — я приподняла бокал.

— О, я вообще не восхищаюсь видами. Я их рисую. — Он кивнул на планшет. — Архитектор. Приехал искать вдохновение.

Я невольно улыбнулась. Наглость, но отработанная настолько, что не раздражала. Ему было лет тридцать пять, может, тридцать семь — трудно сказать из-за того, как он держался. Уверенно, но без перегибов. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято в бизнесе, голубые глаза, и руки — я заметила их, когда он передвигал стул : длинные пальцы, аккуратные, если не пианиста, то возможно — чертёжника.

— Анна, — сказала я, хотя обычно не представляюсь первой.

— Феликс. — Он не протянул руку, только кивнул. — Вы здесь одна ?

— Отдыхаю. После работы.

— Тяжёлая работа ?

— Непростая. — Я сделала глоток вина. — А вы ? Вдохновение уже нашли ?

— Пока только намёки. Но вечер обещает быть интересным.

Он заказал себе виски, и пересел за мой столик. Мы разговорились. Оказалось, Феликс проектирует частные дома в Швейцарии и Скандинавии, приехал посмотреть на местные перевалы, возможно, купить участок. Говорил легко, с иронией, и я поймала себя на том, что смеюсь чаще, чем позволяла себе в последнее время. Он умел слушать — не перебивал, не кивал механически, а задавал уточняющие вопросы, но не лез в личное. Идеальный собеседник. Слишком идеальный.

— Вы всегда так осторожны ? — спросил он, когда я отодвинула тарелку с ризотто.

— Профессиональное.

— А кем вы работаете ?

— Детективом. Частным.

Он не удивился. Только откинулся на спинку стула и усмехнулся.

— А я думал, вы журналист. Или психолог.

— Почему же ?

— Потому что вы смотрите на человека так, будто читаете его биографию по глазам. — Он коснулся своего виска. — Но если вы детектив, то отдых вам нужен вдвойне. Разрешите предложить составить компанию на завтра ? Я планировал подняться к водопаду, но одному скучно.

Я хотела отказаться — инстинктивно, потому что не доверяла случайным знакомствам. Но вспомнила, зачем приехала. Отдохнуть. Позволить себе побыть просто женщиной, которая смотрит на водопад в компании симпатичного мужчины.

— Хорошо. Но если вы окажетесь маньяком, я буду вынуждена вас арестовать.

— Договорились. — Он поднял бокал. — За то, чтобы маньяки попадались только в детективах !

Мы чокнулись. Я допила вино и подумала, что, возможно, это курортное местечко не было большой ошибкой.

Однако утром погода всё-таки испортилась. Небо затянуло серым, появился неприятный ветер. Позавтракала без особого аппетита, хотя устрицы были свежие и вкусные. Вскоре появился Феликс. Он только попил кофе с булочками, и мы отправились к водопаду. Портье, передавая мне ключи от машины, извиняющимся тоном сообщила :

— Прогноз метеорологов изменился. К вечеру ожидается снег. Возможно, дороги перекроют. Советую не отъезжать очень далеко.

— Мы недалеко, — успокоил всех Феликс, появляясь из-за моей спины с рюкзаком и термосом. — Водопад в часе езды. Успеем до темноты.

Он повёл машину уверенно, и я позволила себе расслабиться. Дорога вилась между скал, местами сужаясь до одной полосы. Снег уже начал падать — редкий, но крупный, будто кто-то вытряхивал перину.

— Не нравится мне погода, — сказала я.

— Метели здесь бывают, но быстро проходят. — Феликс бросил взгляд на зеркало заднего вида. — К тому же отель подготовлен. У них есть генераторы, запасы. И я с вами.

Я не ответила. В его последней фразе мне послышалось что-то, выходящее за рамки лёгкого флирта. Или у меня паранойя после Шпицбергена ?

Водопад оказался замёрзшим — струи воды превратились в ледяные сталагмиты, и Феликс, выйдя из машины, долго их фотографировал, комментируя структуру льда. Я прогуливалась рядом, куталась в пуховик, и вдруг поймала себя на мысли : лёд здесь был другой. Не такой, как на Шпицбергене. Обычный. Не живой. Хотя, что значит живой лёд !?

— Вы замёрзли ? — Спросил Феликс. — Давайте возвращаться. Чувствуется непогода усиливается, и неизвестно что будет с дорогой через час.

Он оказался прав. Машину стало заносить. Когда мы подъехали к отелю, метель уже вовсю хозяйничала : снег летел горизонтально, видимость упала до нескольких десятков метров, и служащий, встречая нас, сказал, что дорогу перекроют до утра.

— Вы не волнуйтесь, — успокоил он. — У нас всё есть. И кстати, прибыли новые гости. Туристы. Теперь вам не будет скучно, пока мы изолированы от внешнего мира.

В лобби оказалось людно. Несколько пенсионеров что-то отмечали. У камина сидела пара — парень и девушка, которых я не видела тут раньше. Парень лет двадцати пяти, в толстом свитере, с лицом, которое казалось знакомым, но нельзя было вспомнить, откуда. Девушка — моложе, брюнетка, с идеальной осанкой и взглядом, который остановился на мне на секунду дольше, чем требовала вежливость.

— Интересные постояльцы, — обратилась я Феликсу.

— Вы их знаете ?

— Нет. Но она на меня посмотрела так, будто ждала чего-то.

— Может, вы просто красивая. — Он улыбнулся. — Идёмте, я закажу нам глинтвейн. Мы заслужили после такой поездки.

Я села за столик, и старалась не смотреть в сторону камина, потому что чувствовала взгляд девушки. Вскоре она вдруг поднялась и подошла ко мне.

— Вы мисс Ворская ? — спросила она вежливо, с акцентом, который я не смогла определить.

— Да. А вы меня знаете ?

— Меня зовут Ева. Мой спутник — Мартин. — Она кивнула в сторону парня, который оставался за столиком. — Мы слышали о вас. От общих знакомых.

— От каких ?

— Вы расследовали на Шпицбергене. Исчезновение профессора Хёурга. — И она произнесла это так спокойно, будто речь шла о погоде. — Мы тоже интересуемся… подобными вещами.

Меня кольнуло холодом. Я задумалась.

— Но кто вы ?

— Просто путешественники. — Она улыбнулась, и улыбка была такой же идеальной, как её осанка. — Не волнуйтесь. Мы здесь ненадолго. Надеюсь, как и непогода.

Девушка вернулась к своему Мартину. Тот даже не повернул головы, только что-то тихо сказал ей, и она кивнула.

Наконец Феликс подошёл с двумя чашками глинтвейна.

— Всё в порядке ? Вы побледнели.

— Всё отлично. — Я взяла чашку, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. — Просто устала.

— Тогда выпьем и скоро можно начинать ужинать. — Он сел рядом — поближе, чем в прошлый раз. — Я уже заказал. Побудем вдвоём.

Я кивнула, но мысли унеслись туда, где не было места романтике. Кто же эта пара ? Почему они знают о Шпицбергене ? И что значит «мы здесь ненадолго»?

За едой Феликс был внимателен, но не навязчив. Мы говорили об архитектуре, о путешествиях, о книгах. Он рассказывал о проекте дома в швейцарских Альпах, который строил для семьи с тремя детьми, и я почти отвлеклась от странной парочки. Почти.

— Анна, — Феликс взял мою руку. — Вы всё время какая-то напряжённая. Если хотите, я провожу вас в номер и оставлю одну. Но если хотите побыть со мной — я буду рад.

Я посмотрела на его руку. Тёплая, сильная. И взгляд — внимательный, без того скрытого расчёта, который я привыкла видеть в людях, что-нибудь от меня добивающихся.

— Давайте просто посидим тут ещё, — попросила я. — Расскажите об этих ваших домах.

— С удовольствием.

Так мы просидели до десяти часов. За окном разыгрывалась снежная буря, снег бил в стёкла, но в отеле было спокойно, и Феликс находился всё время рядом, и я впервые за долгое время позволила себе не контролировать происходящее вокруг.

Когда мы уходили, та парочка — Ева и Мартин — всё сидели у камина. Они не разговаривали, просто смотрели на огонь. Обратив взгляд на нас, Ева улыбнулась, но не двинулась с места.

— Спокойной ночи, мисс Ворская, — сказала она.

— Спокойной ночи.

Феликс проводил меня до лифта. На прощание он легко коснулся моей руки.

— Завтра, если метель утихнет, я покажу вам ещё одно место. Тут есть пещера со сталактитами. Вам понравится.

— Завтра так завтра. — Я вошла в лифт. — Спасибо за вечер.

— Тоже спасибо. — Он улыбнулся, и двери закрылись.

В номере я не стала включать свет. Подошла к двери на балкон — там, за снежной пеленой, ничего не было видно. Только белая мгла, в которой иногда проступали смутные тени. Мне показалось, или одна из них двигалась против ветра ?

Я задернула шторы, легла в кровать, но сон не шёл. Перед глазами стояла Ева с её идеальной улыбкой и Мартин, который даже не повернул головы. Кто они ? Наблюдатели ? Или просто пара, которая приехала отдохнуть и по случайности знала моё имя ?

Я вспомнила слова Евы : «Мы здесь ненадолго. Как и непогода.»

Метель началась сегодня днём. Они приехали с её началом. Посмотрим. Исчезнут ли эти двое, когда она кончится ?

Я достала диктофон, но записывать передумала. Вместо этого набрала на телефоне сообщение Вернеру : «Привет. Встретила людей, которые знают о Шпицбергене. Вы встречали девушку с именем Ева ?»

Сообщение ушло. Ответа пока не было.

В другом номере за стеной кто-то ходил. Я прислушалась — шаги были лёгкими, будто босиком по ковру. Потом тишина. Потом — звук, похожий на смех. Негромкий, женский.

Я встала, подошла к стене. Я точно не знала, кто там.

Смех повторился, и мне показалось, что в нём было что-то… не совсем человеческое. Слишком чистый, слишком правильный. Теперь я была уверена, что мои соседи —Ева и Мартин.

Я отошла от стены. Зажгла ночник. Взяла телефон — связи почти не было. Видимо метель закружила и её.

— У меня просто отдых, — сказала я сама себе вслух. — Просто отдых.

Но в глубине сознания возникла догадка : они появились. Не важно, из льда, из метели или из моих снов, но они — появились !

И Феликс. Слишком непосредственный. Кто же он на самом деле ?

Я закрыла глаза и решила, что завтра всё выясню. А пока — пусть будет метель. Она же не вечна.

Я почти заснула, когда в дверь тихо постучали. Я не открыла. Стук повторился, потом всё стихло.

Вставать не хотелось. Утром я выйду и всё узнаю, кто бродит по коридорам в полночь. И почему Ева смотрит на меня так, будто знает то, что я сама позабыла.

Но сейчас я просто лежала в темноте, слушая, как ветер бьётся в окна, и думала о том, что отдых, кажется, не удался. Или удался, но совсем не так, как я планировала.

Конец первой главы

Глава 2. За чужим взглядом

Утро встретило меня тишиной. Не той, которая бывает после бурной ночи, когда все устали и просто не в состоянии шуметь, а той, что наступает, когда звук исчезает вовсе — и за окном, и за стенами, и в голове. Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину. Она давила на психику.

Метель точно не кончилась. Возможно просто… замерла.

Казалось, что снег за окнами висел в воздухе, не падая, не двигаясь, будто время остановилось. Я подошла к стеклу — ни ветра, ни движения. Только всё белое, в котором не было ни горизонта, ни неба, ни земли. Словно наш отель парил в облаках.

В дверь постучали. Я не успела ответить — стук повторился, настойчивее.

— Мисс Ворская ? — Голос портье, той самой девушки. — Завтрак подан. Господин Феликс просил передать, что ждёт вас в ресторане.

— Хорошо, сейчас спущусь. — Ответила я.

Я оделась быстро, стараясь не думать о том, что слышала ночью. Или думала, что слышала. В конце концов, в усталости и напряжении померещится всякое. Но когда я вышла в коридор, первое, что бросилось в глаза — дверь соседнего номера была приоткрыта. Я не удержалась, и постучала. Ответа не последовало. Я заглянула во внутрь.

Пусто. Постели не смяты, вещей нет. Только на столике у окна — два стакана с водой. Я не стала задерживаться дольше.

Я спустилась в ресторан. Феликс сидел за нашим вчерашним столиком, перед ним — кофе и планшет. Рядом несколько тарелок с устрицами и булочками. Увидев меня, встал.

— Вы плохо спали ? — спросил он, всматриваясь в моё лицо.— Я позволил себе заказать нам лёгкий завтрак.

— Хорошо, спасибо. Просто… метель необычная.

— Да, — он кивнул на окно. — Я такого не помню. Снег висит, как в невесомости. Местные говорят, что такое впервые за пятьдесят лет.

— Местные ? — я взяла чашку кофе. — Вы уже успели поговорить с местными ?

— Информация в наше время распространяется быстрее, чем вирусы. — Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Кстати, ваши вчерашние знакомые — Ева и Мартин — сегодня ещё не спускались к завтраку. Портье уверена, что они не выходили из номера.

Я промолчала. Не потому, что не хотела говорить, а потому, что не знала, как сказать.

— Анна, — он накрыл мою руку своей. — Я понимаю, что мы знакомы очень мало, но вы выглядите так, будто встретили привидение. Что случилось ?

Его ладонь была тёплой, и я, сама не ожидая этого от себя, не убрала руку.

— Вы верите в совпадения ? — спросила я.

— В зависимости от обстоятельств.

— Я — детектив. Я не верю в совпадения совсем. Вчера вечером ко мне подошла девушка, которая оказывается знает о деле, которое не могло просто так быть известно посторонним. Она и её спутник приехали в тот же отель, где отдыхаю я, за несколько часов до непогоды, которая парализовала всё вокруг. И сегодня они не появлялись. Вы уверены, что они не выходили из номера ? Их никто не видел ?

Феликс медленно убрал руку.

— Вы думаете, они как-то связаны с тем, что вы расследовали раньше ?

— Я не знаю. — Я отодвинула чашку. — Но вчера я решила это выяснить.

— Тогда, — он откинулся на спинку стула, и в его глазах появилось выражение, которое я не могла прочитать, — возможно, мне стоит представиться заново.

Я ничего не ответила.

— Меня зовут Феликс Вернер. — Он произнёс это так, будто имя должно было мне что-то сказать. И оно сказало.

— Вернер ? — я подалась вперёд. — Матиас Вернер — ваш…

— Брат. — Он выдержал мой взгляд. — Я знаю, что вы делали на Шпицбергене. Знаю про образец льда, про Смотрителей границы, про Берга. Я приехал сюда не случайно.

Тишина повисла между нами. Я смотрела на его лицо — вроде то же выражение глаз, что у Матиаса, но в чём-то и не похожее. У геолога была усталость человека, слишком долго смотревшего в неизвестность. У его брата — значительная собранность.

— Вы следили за мной, — предположила я.

Он не стал отрицать :

— Я искал встречи с вами. Матиас конечно же рассказал мне всё, или почти всё. Он не говорил, что вы такая красивая. Но сказал о том, что вы не испугались, когда могли испугаться. О том, что вы не передали образец полиции, хотя могли. И что вы уехали, хотя могли остаться и продолжать копать.

— Копать ?

— Это он так выразился. Сказал, что вы из тех, кто умеет вовремя остановиться. А это, по его мнению, редкая способность.

Я встала.

— Вы с ним использовали меня. Всё это — вчерашний вечер, водопад, разговоры…

— Нет. — Он тоже встал, и его голос стал твёрже. — Вчерашний вечер был настоящим. Я действительно архитектор. Я действительно приехал посмотреть на перевалы. Но да — я знал от Матиаса, что вы будете здесь. И да — я хотел с вами познакомиться. Но не потому, что мне что-то от вас нужно. А потому, что мой брат сказал : она понимает. Она понимает, что лёд — это что-то особенное.

Я смотрела на него, ища в выражении лица лукавство, но не находила.

— Почему вы мне это объясняете ?

— Потому что вы сказали, что не верите в совпадения. А я не хочу, чтобы вы начали расследовать меня. Лучше сразу всё расставить по полочкам.

— Но мне не всё понятно, — возразила я. — Вы не объяснили, почему Ева и Мартин знают про Шпицберген.

Феликс помолчал. Потом кивнул в сторону коридора.

— Пойдёмте. Я покажу вам кое-что.

Мы поднялись на мой второй этаж. Феликс остановился у двери соседнего с моим номера — того самого, открытого.

— Вы в него заходили ? — спросил он.

— Только посмотрела.

— Это их номер. И я заходил. Утром, когда портье сказала, что они не выходили, я решил проверить, и обнаружил, что номер не заперт. — Он толкнул дверь.

Мы вошли. Комната выглядела так же, как час назад : пусто, стаканы на столике. Но теперь я заметила то, что не увидела в первый раз — у кровати, мокрые следы. И около окна тоже.

— Вы думаете они открывали окно ? — спросила я.

— Посмотрите сюда. — Феликс подошёл к окну.

Я подошла поближе. Рама была закрыта. Замок — защёлкнут. Ничего необычного. Но на стекле, с наружной стороны, были отпечатки ладоней. Пять пальцев, чёткие. И несколько отпечатков — смазанные рядом.

— Они могли стоять здесь, — сказала я. — Вдвоём. Дотрагивались до стекла. Но до этого…

— До этого они могли выходить, — закончил Феликс мою мысль. — Выходили, но не в коридор через дверь. От этого и мокрые следы. Только мы на втором этаже.

Я провела ногтем по стеклу. Чувствовалось, что оно было ледяным. Холоднее, чем должно быть в отапливаемом помещении. Или стеклопакет такой тонкий.

— Вы точно не знаете, кто они на самом деле ? — спросила я, смотря Феликсу в глаза.

— Нет. Но я знаю, что вчера, когда они приехали, портье не нашла их брони. Они просто появились в лобби. Уверяли, что у них есть бронь. Возможно заплатили наличными. В итоге их заселили.

— А в регистрационной книге ?

— Я проверил. — Феликс достал из кармана телефон, показал фото. В графе напротив номера 204 было вписано : «Ева Альвен и Мартин Альвен, гражданство — Швеции, срок проживания — до окончания непогоды».

— До окончания непогоды, — повторила я. — Разве так можно регистрировать ?

— Видимо, кто-то знает, когда снежная буря закончится, и что они уйдут.

Мы вышли в коридор. Я прикрыла дверь, хотя понимала, что это бессмысленно — там сейчас никого не было. Но следы на окне оставались. И я хотела, чтобы их никто больше не обнаружил, пока я не разберусь.

— Феликс, — спросила я, когда мы спускались по лестнице (лифт почему-то не работал, хотя свет горел), — вы сказали, что ваш брат назвал меня той, кто понимает. Что вы думаете он имел в виду ?

— Он считает, что вы не пытались разгадать загадку льда. Не пытались его уничтожить или доказать, что его не существует. Вы просто… приняли это как факт. А это, по его мнению, единственный способ остаться человеком, когда сталкиваешься с тем, что не вписывается в научную картину мира.

— Но я не принимала это как факт, — возразила я. — Я просто понимаю, что некоторые вопросы не стоит задавать, если не готова услышать ответ.

— Ну это одно и то же.

Мы пришли в холл. У камина сидел... — Мартин.

Один.

Он поднял голову, когда мы подошли, и я впервые рассмотрела его лицо. Обычное. Но запоминающееся. Глаза — слишком светлые, и сейчас в нём не чувствовалось возраста. Он мог быть и двадцатилетним, и сорокалетним.

— Доброе утро, — сказал он как ни в чём не бывало. — Вы ищете Еву ?

— Мы заметили, что вы не были на завтраке, — ответила я спокойно. — И дверь вашего номера была приоткрыта.

— Ева иногда гуляет по ночам, — ответил Мартин. — Ей нравятся мелодии здешней природы. А метель, знаете ли, очень красиво поёт, если прислушаться.

— Ваш номер на втором этаже, — прервал его Феликс. — Чтобы выйти, нужно пройти мимо портье. А она мне сказала, что ни вас, ни вашей Евы не видела, и никто другой не видел её.

Мартин улыбнулся. Улыбка была вежливой, но я обратила внимание : она не касалась глаз.

— Портье и другие иногда могут не заметить. Они же люди.

— Где тогда же Ева ? — спросила я.

— Вернётся. Мы всегда возвращаемся.

— До окончания непогоды ?

Мартин посмотрел на меня. Впервые за всё время — прямо, без той отстранённости, которая была вчера.

— Мисс Ворская, вы задаёте вопросы, ответы на которые не изменят вашей жизни. Но если вам так нужно знать : мы здесь не из-за вас. Мы здесь, потому что тут кто-то должен быть. А кто именно — это уже неважно.

— Но кто же вы ? — спросила я в третий раз, хотя знала, что ответа не получу.

— Мы — те, кто приходит со снегом. — Он встал. — Не бойтесь. Мы не причиняем никому вреда. Мы просто… смотрим. И запоминаем. Когда снег перестанет идти, нас уже здесь не будет.

Он направился к лестнице, но на полпути остановился.

— Ваш спутник, — Мартин кивнул в сторону Феликса, — он не тот, за кого себя выдаёт. Но вы уже сами догадались.

И ушёл.

Мы остались стоять у камина. Феликс молчал.

— Это он про вас говорил, — сказала я.

— Да.

— Вы действительно архитектор ?

— Да. Но не только.

— Кто же вы ещё ?

Феликс посмотрел на камин. В его профиле было что-то, чего я не замечала вчера — жёсткость, скрытая за мягкостью.

— Вы знаете, что тот образец льда забрали не просто так ? Что Смотрители границы — не единственные, кто интересуется тем, что скрыто в глубине ледника ?

— Знаю. — Я села в кресло напротив. — Матиас говорил, что есть те, кто хочет использовать это.

— Есть. И я — один из их представителей. Но не в том смысле, о котором вы подумали. Я не хочу использовать. Я хочу понять. И защитить людей.

— Защитить от кого ?

— От тех, кто появится, когда лёд растает окончательно.

Я ждала продолжения.

— Мой брат — геолог. Он бурит, измеряет, анализирует. Я — архитектор. Я строю. Но не только дома. Я проектирую убежища. Места, где люди смогут укрыться, если то, что сейчас скрыто под толщей льда, выйдет наружу.

— Вы думаете, это может случится ?

— Это уже случается. — Он повернулся ко мне. — Шпицберген. Эта метель. Ева и Мартин. Вы думаете, они люди ? Вы видели их глаза ?

Я вспомнила взгляд Мартина. Бесцветные. Без возраста. Без эмоций.

— Кто же они ?

— Я пока не знаю. Может быть, то, что лёд выпустил, чтобы посмотреть, как мы живём. Может быть наоборот, посланники за льдом. Может быть, просто… отражения. Но они здесь. И возможно они не случайно оказались в одном отеле с вами.

— Со мной ? — я усмехнулась. — Вы сказали, что приехали сюда из-за меня. Они по вашему— тоже ?

— Они появились, после того, как появились вы. Это выглядит странно.

— Да, но и вы появились примерно вместе со мной.

Мы замолчали. В холле было пусто, только за одним столиком возился служащий отеля с бумагами, да за окнами висела белая пелена, не двигаясь, не тая, не исчезая.

— Феликс, зачем вы мне всё это рассказываете ? — Опять спросила я.

— Потому что мой брат сказал : если кто-то и сможет установить контакт людей с посланниками, то это — вы.

— Я детектив, а не экстрасенс !

— Детектив ищет правду. Даже когда боится её найти. Этого достаточно.

Я встала. Подошла к окну. Снежинки словно застыли в воздухе. И на стекле, я разглядела отражение холла — искажённое, бледное, но узнаваемое. И в этом отражении, за моей спиной, будто кто-то прятался.

Я обернулась.

Никого.

— Феликс, вы ничего сейчас не заметили ?

— А что ?

— В отражении… мне показалось кто-то стоял.

Он подошёл к окну, всмотрелся. Покачал головой.

— Ничего.

Я была уверена, что мне не показалось. Но спорить не стала.

— Мне нужно в номер, — сказала я. — Подумать.

— Хорошо, я провожу.

— Не нужно. Я справлюсь.

Он хотел возразить, но я уже направилась к лестнице.

В номере было тихо. Я села на кровать, достала диктофон, но записывать не решилась. Вместо этого я смотрела на дверь, за которой несколько минуту назад — или больше, я потеряла счёт времени — кто-то ходил. Или мне снова показалось.

Зазвонил телефон. Стационарный.

— Мисс Ворская ? — голос портье был встревожен. — Сказали вы детектив. У нас небольшое происшествие. Гостья из двести четвёртого номера… Мартин… он сейчас в лобби. Но она… .

— В каком смысле происшествие ?

— С Мартином Ева. Она вернулась. Но она… мисс Ворская, она вся мокрая. Как будто из воды вышла. А на улице метель. И снег не тает. Мороз же. Откуда вода, мы не знаем.

Я положила трубку и вышла в коридор. На лестнице столкнулась с Феликсом. Он тоже туда направлялся.

— Вы уже видели их ?

— Нет. Но портье мне позвонила.

Мы спустились в холл.

Ева стояла у камина, и с её одежды стекала вода. На ковре расплывалось тёмное пятно, и от него шёл пар — в тёплом воздухе холла. Мартин сидел в кресле, спокойный, как ни в чём не бывало.

— Где вы были ? — спросила я, подходя к Еве.

Она повернулась. Её лицо было бледным, но не больным — скорее, неестественно чистым, без единой морщинки, без следов усталости. Глаза — такие же бесцветные, и ничего не выражающие, как у Мартина.

— Я выходила посмотреть на пещеру, — ответила она. — Не далеко от отеля есть пещера. Вы не знали ?

— Как вы вышли ? Портье вас не видел. Двери были закрыты. А снаружи метель.

— Есть много других выходов. — Она почти улыбнулась. — Не для всех, но для таких как я — есть.

— Вы одна были в пещере ? — Феликс сделал шаг вперёд. — Что вы там увидели ?

Ева повернулась и посмотрела на него. Долго. Задумчиво.

— Наверное то же, что вы ищете. Начало.

— Начало чего ?

— Всего. — Она отвела взгляд. — Не бойтесь. Оно ещё спит. Но скоро собирается проснуться. И возможно тогда вы узнаете, правильно ли строили свои убежища.

Она прошла мимо нас к лестнице, оставляя мокрые следы на плитке. Мартин поднялся и последовал за ней, не оборачиваясь.

Я стояла, глядя на лужу у камина. Вода была чистой, прозрачной, и в ней не было ничего странного. Но она не высыхала. Не впитывалась в ковровую дорожку. Просто лежала на поверхности, как зеркало, в котором отражался свет ламп.

— Феликс, — спросила я, — как вы думаете, что значит «начало»?

Он молчал.

— Феликс, соберитесь !

— Видимо это значит, что я ошибался. — Его голос был тихим. — Я думал, они пришли из-за вас. Но они пришли из-за чего-то другого.

Я повернулась к нему. Он стоял, глядя на воду, и в его лице было выражение, которое я видела у Матиаса, когда тот рассказывал о профессоре Хёурге.

— Они знают, что я строю убежища, — сказал он. — Знают, для чего. И они пришли посмотреть, готовы ли мы к тому, что придёт.

— А, что придёт ?

— То, что тот образец льда выпускал на волю. Или не выпускал, а просто… разбудил. Лёд начал таять. Не везде, не быстро. Но там, где он тоньше всего — там, где граница между мирами почти прозрачна — оно уже просачивается. Сначала в виде непогоды. Потом — в виде… посланников. А потом…

Он не договорил.

— А потом ?

— Видимо потом оно придёт само. И мы не знаем, захочет ли оно говорить. Или просто займёт пустоту, которая раньше всегда была его.

— Может быть нам тоже осмотреть пещеру ? — Спросила я.

— Пока это не возможно. Слишком много снега. Но я был там раньше. Обычная пещера.

Я смотрела на Феликса, и впервые за всё время нашего знакомства я не знала, что сказать. Не потому, что не было слов. А потому, что любые слова сейчас были бы слишком малы для того, что навалилось на нас вместе с этой непогодой.

— Феликс, — я взяла его за руку. — Когда это закончится — метель, посланники, всё — что будет с вами ?

Он посмотрел на меня. У него в глазах не было той лёгкости, что вчера. Но была благодарность.

— Я наверное уеду. Продолжу строить. Ждать.

— А если кто-то захочет, чтобы вы остались ?

Он не ответил. Просто сжал мою руку и посмотрел на лужу, которая наконец начала медленно впитываться в ковёр, будто время сдвинулось с мёртвой точки.

За окном, впервые, снежинки будто шевельнулись. Ветер подул — слабо, неуверенно, но подул.

Снежная буря начинала рассеиваться.

Конец второй главы.

Глава 3. Когда наступает хорошая погода

На следующее утро проснулась я от света. Не того, тусклого и замёрзшего, что висел за окнами последние дни, а настоящего, живого — золотистого, с проблесками синевы. Солнце пробивалось сквозь облака, и снег за окном больше не висел в воздухе, а падал — медленно, лениво, как будто устал и решил, что спешить некуда.

Я лежала в кровати, слушая, как ветер уносит непогоду, и чувствуя, как вместе с ней уходит что-то ещё. То напряжение, которое держало меня последние дни, рассеивалось, как эта метель, но оставляя после себя не облегчение, а странную окружающую незаполненность.

В дверь постучали. Я знала, кто это.

— Подождите.

Я быстренько накинула халат, и открыла. Феликс появился на пороге с двумя чашками кофе. Он выглядел уставшим — видимо, тоже плохо выспался, — но улыбнулся, когда увидел, что я так одета.

— Снег заканчивается, — сказал он, протягивая мне чашку. — Дороги обещают открыть к вечеру.

— А Ева и Мартин ?

— Я как раз хотел сказать. Они ушли. Полчаса назад. Портье видела, как они выходили через главный вход.

— В такое время ? — я сделала глоток кофе. — Но дороги ещё закрыты, видимость плохая…

— Именно. — Он сел в кресло напротив. — Я проверил их номер. Всё чисто. Постели не тронуты, вещей нет. На столике остались только два стакана. Около окна — следы. Но теперь они снаружи.

— Что значит снаружи ?

— На подоконнике с внешней стороны. Будто кто-то стоял или сидел на нём за окном.

Я поставила чашку на тумбочку. Комната, освещённая слабым солнечным светом, вдруг показалась мне очень холодной.

— Видимо они хотели, чтобы мы знали, что они были в номере, но ушли, — сказала я. — И что они запомнили нас.

— Или чтобы мы не забывали, что они могут вернуться.

Мы помолчали. За окном падающий снег заканчивался превращаясь в моросящий дождик, и капельки воды начинали стекать по стеклу, стирая последние остатки снежной бури.

— Феликс, — я посмотрела на него, — вчера, когда Ева сказала, что в пещере она видела то, что вы ищете… что это значит ?

Он не ответил сразу. Допив кофе, поставил чашку на подоконник и подошёл к окну. Стоял, глядя на заснеженные горы, и я видела в его профиле ту жёсткость, которая проступила вчера и не исчезла сегодня.

— Вы знаете, почему мой брат стал геологом ? — спросил он.

— Нет.

— Потому что в детстве он нашёл в горах странный камень. Внутри него было что-то — не окаменелость, не минерал, а… он говорил, что это похоже на застывшую мысль. Он носил этот камень с собой годами, пока не показал его одному человеку. Тому, кто объяснил, что на самом деле таких камней много. Что они — осколки чего-то, что появилось здесь до людей. И что они могут влиять на сны.

— Смотритель границы ?

— Нет. Другой человек. — Феликс повернулся ко мне. — Тот, кто хотел собрать эти осколки. Исследовать их. Открыть то, что спрятано внутри.

— И вы ?

— А я был мальчишкой. Мне казалось, что это — будущее. Ключ к тому, что мы не понимаем. Но чем старше я становился, тем больше понимал : некоторые двери открывают не для того, чтобы войти, а для того, чтобы запереть их навсегда. Поэтому я начал строить убежища.

— Для кого ?

— Для тех, кто останется, если эти двери всё-таки откроются.

Я встала, подошла к нему. Мы стояли рядом, глядя на падающий снег, который исчезал на глазах, обнажая тёмные скалы и голубое небо.

— И теперь вы приехали сюда, — сказала я. — Со мной.

— С вами, — подтвердил он. — Потому что мой брат сказал : она видела то же, что и мы. Но не отмахнулась от фактов. Не стала прятаться. Она просто продолжала свою работу. И я хотел понять, как это возможно.

— И вы поняли ?

Он улыбнулся :

— Ещё точно не знаю. Но, кажется, начинаю понимать.

Его рука коснулась моей, и я не убрала. Мы стояли так несколько минут, наблюдая, как пробивается солнце за окном, и слушая как где-то хлопают двери, как оживает отель, словно после долгого сна.

— Феликс, — спросила я, — когда дороги откроют… вы сразу уедете ?

— Да. Меня ждёт работа. В разных местах.

— А если я попрошу вас остаться ?

Он повернулся ко мне. В его голубых глазах сейчас было что-то, что заставило моё сердце биться чаще, чем хотелось бы.

— Анна, я не тот человек, который может остаться. Я строю убежища. Моё место — там, где они нужны. Но я хочу, чтобы вы знали: эти дни… они были не случайностью. И не расследованием.

— А чем ?

— Тем, о чём я даже не мечтал, когда было одиноко.

Он наклонился и поцеловал меня. Легко, почти невесомо, но так, что в этом движении было всё, что он не сказал словами. Я ответила, и на секунду мир за окном перестал существовать — только мы, только этот момент, только человеческое тепло, которое оказалось сильнее любого льда.

Потом он отстранился.

— Когда всё закончится, — сказал он, — когда я буду знать, как поступить людям с тем, что придёт… я к вам вернусь. Если вы дождётесь.

— К сожалению я не умею ждать, — ответила я. — Я только умею искать.

— Тогда ищите меня. — Он снова улыбнулся. — Детектив Ворская, это будет ваше самое запутанное дело.

Мы пошли в ресторан, когда солнце уже стояло высоко, и снег на крышах заблестел так, что глазам становилось больно. В лобби суетились несколько новых постояльцев — кто-то приносил вещи, кто-то радостно обсуждал, что дороги открыли раньше, чем обещали. Портье подошла к нам, но я заметила: она поглядывает на дверь, за которой исчезли Ева и Мартин, и улыбка её держится на усилии.

— Они не скоро вернутся, — заметила я ей тихо, проходя мимо.

— Откуда вы знаете ? — спросила она.

— Снег кончился.

За завтраком мы с Феликсом говорили о пустяках — о том, куда он поедет дальше (Швейцария, старый заказ, который ждал), о том, что мне стоило бы в следующий раз взять отпуск на юг(я обещала подумать). Мы не касались ни льда, ни посланников, ни Смотрителей границы. Как будто эти несколько дней были просто снежной бурей, а не встречей с тем, что в реальном мире не должно существовать.

Когда мы вышли на улицу — снег со скрипом проминался под ногами, воздух был чист и прохладен, а небо пронзительно-синим — я оглянулась на отель. На втором этаже, в окне номера 204, что-то блеснуло. Я прищурилась — блики солнца ? Или чьё-то лицо ?

— Феликс ! — Он обернулся.

— Ничего. Показалось.

Мы сели в машину. Он довёз меня к моему внедорожнику, который стоял на парковке, заваленный снегом по самые окна. Пришлось откапывать. Хорошо в его машине лежала снеговая лопата.

— Наконец-то справились ! — Произнёс Феликс, посматривая на небо.

— Справлялись и не с таким.

Мы постояли минуту, не зная, что говорить ещё. Прощания всегда даются мне тяжело, а это было тяжелее, чем большинство.

— Феликс, — я первая нарушила тишину, — тот камень, который нашёл ваш брат. Он был похож на лёд, что я видела на Шпицбергене ?

Феликс помолчал.

— Да. Чем-то очень похож.

— Вы сказали, это распространённая находка ?

— Их много. И они… откликаются друг другу. Когда один находят, другие начинают выделять влагу. Как будто внутри них находятся частички льда.

— А что будет, если они все соединятся друг с другом ?

Он посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, от чего мне снова захотелось попросить его остаться. Не ради романтики, а ради того, чтобы не стоять одной на пороге этого вопроса.

— Я не знаю, — ответил он. — Но обещаю : если отыщу ответ, вы узнаете первой.

— Детективу нужны доказательства, а не обещания.

— Тогда держите. — Он снял с пальца кольцо — золотое, но простое, без украшений — и вложил в мою ладонь. — На память.

Кольцо показалось холодным. Холоднее, чем должно быть даже от воздуха вокруг. Я сжала его в руке и почувствовала, как оно нагревается — медленно, будто нехотя.

— Я потом верну его вам, — сказала я.

— Я надеюсь.

Мы не обнялись. Не поцеловались. Только посмотрели друг на друга так, как смотрят люди, которые понимают, что сейчас разойдутся, но не прощаются. Потому что прощания — для тех, кто не верит в возвращение.

Он уехал первым. Я стояла у своей машины, глядя, как его внедорожник исчезает за поворотом, и, всё ещё отогревая в руке кольцо.

Дорога до аэропорта заняла три часа. Непогода ушла окончательно, оставив после себя свежий снег, чистое небо и ощущение, что мир выдохнул после долгой болезни. Я ехала медленно, наслаждаясь видами вокруг, светом, тем, что могу просто ехать и никуда не спешить.

В машине я включила радио — местная станция передавала новости. О том, что дороги открыты, что отменённые авиарейсы восстанавливаются, что в отелях в горах за время метели никто не пострадал.

Я выключила приёмник.

В аэропорту сдала машину, прошла регистрацию и села в зале ожидания. До рейса оставалось два часа. Я машинально достала диктофон, но записывать снова не стала. Вместо этого я смотрела в окно на взлётную полосу, уже убранную от снега, и думала о том, что написала бы в отчёте.

«Метель. Изоляция. Двое постояльцев, представившихся супругами, покинули отель в условиях, не позволяющих безопасное передвижение. Их местонахождение неизвестно. Связи с предыдущим делом точно не установлено. Рекомендовано: наблюдение за аналогичными случаями.»

Всё. Чисто, официально, без лишних рассуждений.

Я сунула руку в карман и нащупала кольцо. Оно пока сохраняло тепло.

Перед посадкой я зашла в туалет. Вода в кране была ледяной, и когда я подняла голову, в зеркале мне снова показалось, что за моей спиной кто-то прячется. Я резко обернулась — никого. Посмотрела в зеркало — кафель, пустые кабинки. Только моё отражение, бледное, с тёмными кругами под глазами.

Правда на секунду — или мне только привиделось — в уголке зеркала, там, где стык стекла и рамки, мелькнуло другое лицо. Женское. С идеальной улыбкой.

Я опять оглянулась и… — никого.

Выключила воду, посушила руки и вышла.

Самолёт взлетал уже при вечерних сумерках. Я смотрела в иллюминатор на горы, которые тонули в синеве, и думала о том, что оставляю здесь не только снег. Я оставляю Феликса. Еву и Мартина. Вопросы, на которые у меня так и нет ответов. И, может быть, это правильно.

Не на всё нужно отвечать. Иногда достаточно засвидетельствовать. Запомнить. И жить дальше.

Кольцо Феликса лежало в кармане. Я закрыла глаза и позволила себе заснуть.

Три дня спустя :

В офисе было тихо. Я разбирала почту, когда пришло сообщение от Вернера — Матиаса, геолога. Не Феликса.

«Еву никогда не встречал.»

«Слышал, вы отдыхали в горах. Как прошло ?»

Я набрала в ответ :

«Было интересно. Снежная буря, изоляция, пара загадочных постояльцев. Но ничего серьёзного.»

«Никакой новой информации про наш лёд ?» — Спросил он следом.

Посмотрела на кольцо, которое положила на край стола. Оно лежало спокойно, не светилось, не пульсировало. Обычное золотое кольцо, которое мужчина отдал женщине на прощание.

«Никакой», — ответила я.

«Жаль. Феликс рассказал, что вы ему понравились. Я думал, может, он решит остаться.»

«Видимо он не из тех, кто остаётся.»

«А вы из тех, кто ждёт ?»

Я не ответила. Убрала телефон в сумочку и вернулась к бумагам.

Но через минуту взяла кольцо, надела на средний палец. Оно было впору. Удивительно впору, будто делали на заказ.

За окном пошёл снег — обычный, городской, тающий на асфальте. Ничего сверх естественного. Просто зима.

Я сняла кольцо, положила в карман и подумала: может быть, когда-нибудь я всё-таки научусь отдыхать. Без метелей, без посланников, без мужчин, которые смотрят на тебя так, будто видят не лицо, а северное сияние.

Но, если честно, я не очень на это надеялась.

Вечером того же дня я сидела в кафе, листала ленту новостей и вдруг наткнулась на заметку:

«В Норвежской горной гостинице, в местечке „Бергхольмен“ после снежной бури обнаружены странные надписи на окне в номере. До этого, во время шторма, по словам персонала, там проживала семейная пара. Полиция проводит дознание.»

Я сохранила заметку. Допила кофе. Встала.

На выходе из кафе я столкнулась с женщиной, которая посмотрела на меня так, будто специально дожидалась. Брюнетка, лет тридцати, с идеальной осанкой и глазами, в которых не было возраста.

— Мисс Ворская ? — Обратилась она.

— Да.

— Меня зовут не важно как. Я от тех, кто знает про Смотрителей границы. И про вашего знакомого — архитектора, который строит убежища.

Я напряглась, но не показала вида.

— И что же вы хотите ?

— Передать, что лёд таит не только там, где вы были. Он таит везде. И скоро начнётся то, к чему никто не готов. Даже ваши знакомые.

— Откуда вы знаете моё имя ?

Женщина улыбнулась. Улыбка была идеальной, но неживой.

— Мы знаем всё. Потому что мы — те, кто приходит после снега. Чтобы проверить, кто запомнил. И кто готов.

Она развернулась и ушла, затерявшись в вечерней толпе.

Я стояла у входа, сжимая в кармане пальто кольцо, которое почему-то снова казалось холодным.

Возможно, что-то начиналось.

Конец третьей главы.

Конец второй истории.

Несколько дней в Париже

Глава первая. Звонок по телефону

Париж встречал меня запахом кофе и выхлопных газов. Этот запах — смесь горечи и бензина — всегда казался мне честнее, чем искусственные ароматы туристических магазинчиков. Я сидела в уличном кафе на левом берегу Сены, пила эспрессо и делала вид, что читаю «Le Monde». Хотя на самом деле следила за мужчиной в сером пиджаке, который уже дважды прошёл мимо моего столика.

Привычка детектива, от которой я не могла избавиться даже в отпуске. Вернее, в том, что я называла отпуском.

Этот отпуск, впрочем, был фикцией. Я приехала во Францию по другому делу — скучному, банальному, связанному с супружеской неверностью и разделом имущества. Клиентка, толстая дама с собачкой, платила хорошо, но её история навевала тоску. Я уже решила : закончу с ней к обеду и уеду на Южное побережье — просто посмотреть на море, без всяких расследований. Посмотреть, как вода меняет цвет с серого на синий, и ни о чём не думать.

Но зазвонил телефон.

— Мисс Ворская? — Голос мужской, с хрипотцой, говорил по-английски с сильным французским акцентом. — Это Анри Деландр. Вы помните меня ?

Я помнила. Два года назад Деландр, владелец сети отелей, нанял меня для расследования утечки коммерческой информации. Дело было запутанным — ложные следы, подставные лица, — но я нашла виновного. Им оказался его заместитель, который продавал данные конкурентам. Деландр тогда сказал: «Вы единственный детектив, которому я доверился». Я не придала этим словам большого значения — клиенты часто говорят что-то подобное на волне благодарности. Но сейчас, когда его голос дрогнул, я вспомнила это очень хорошо.

— Что случилось, месье Деландр ? — Я отставила чашку. Эспрессо ещё не допит, но кофеин уже не имел значения.

— Мою дочь похитили. — Он взял себя в руки. Пауза перед ответом была слишком длинной. — Ей восемь лет, её зовут Элоиза. Исчезла вчера вечером из парка возле нашего дома. Полиция ищет, но я боюсь — они не справятся. Им нужны улики, зацепки, а у нас ничего. Только рисунок, который она нарисовала перед тем, как пропала.

— Рисунок ?

— Странный. Я пришлю фото. Пожалуйста, Анна. Я заплачу любые деньги.

«Любые деньги» — фраза, которая заставляет большинство частных сыщиков сразу соглашаться. Я же услышала в ней другое : отчаяние человека, который уже перебрал все обычные способы и теперь хватается за соломинку. Соломинку по имени Анна Ворская.

— Хорошо, выезжаю. Встретимся в вашем офисе ? Или дома ?

— Дома. Адрес вы помните. И… спасибо.

Я сбросила звонок, вызвала такси и допила эспрессо. Горький, тёплый, последний глоток спокойствия. Через пятнадцать минут машина подъехала.

Сев на заднее сиденье, я открыла фото присланное Деландром, на экране телефона. Рисунок был детским — цветные карандаши, неровные линии, — но в центре листа красовалось нечто, что заставило меня замереть. Круг, внутри которого переплетались спирали, и от него отходили лучи, похожие на ветви деревьев или… на трещины во льду.

Я увеличила изображение. Нет, не показалось. Символы, которые я начала иногда видеть по ночам в своих снах после загадочных событий в отеле «Бергхольмен», имели очень похожую структуру. Другую форму, но ту же логику. Как будто один и тот же язык, но в разных диалектах. Я задержала дыхание на секунду — глупая привычка, когда мозг пытается соединить не сочетаемое. Реальность и сны. Улики и предчувствия.

Я убрала телефон в сумочку и закрыла глаза. Таксист что-то говорил по рации, за окном мелькали платаны и уличные кафе. Совпадение ? Или нить, которая последние месяцы тянется через все мои дела ? В профессии детектива нет места вере в случайности. Но нет места и паранойе. Только факты. Пока фактов не было — один рисунок восьмилетней девочки и воспоминания о том, чего я не могла объяснить.

Дом Деландров стоял в престижном пригороде Парижа, скрытый за живой изгородью и автоматическими воротами. Меня встретил сам хозяин — высокий, седеющий, с красными от бессонницы глазами. Рядом с ним — жена, женщина с идеальным макияжем, но который не мог скрыть опухших век. Профессиональная привычка : я сразу отметила, что она плакала не только сегодня утром, но и вчера, и, возможно, всю ночь. Следы слёз под тональным кремом выдают себя заметной зернистостью.

— Она пошла в парк с няней, — рассказывала мать, сжимая платок. — Няня отвлеклась из-за сообщения в телефоне. На минуту, не больше. А когда подняла глаза — Элоизы не было. Её искали, звали, полицию вызвали. Ничего. Как сквозь землю провалилась.

— А в парке есть камеры ? — спросила я. Голос ровный, спокойный. В таких разговорах эмоции только мешают — они заражают паникой, а паника убивает наблюдательность.

— Есть, но они ничего не показали. Большая их часть не работала из-за ремонтных работ. Элоиза и няня зашли в парк, а дальше — пусто. Ни на одной записи её не видно. — Деландр провёл рукой по лицу. Жест усталости, не театральный. — Полиция считает, что её увезли на машине. Ворота парка были закрыты, забор высокий. Никто ничего особенного не заметил.

— Покажите мне её комнату.

Комната Элоизы была обычной детской — кровать, куклы на полках, книжки с картинками. Но на стене, над письменным столом, висело несколько рисунков. Я подошла ближе. Среди бабочек, домиков и солнышек выделялся один — тот самый символ, что на присланном фото. Но здесь он был нарисован несколько раз, в разных вариантах, будто девочка тренировалась его воспроизводить. Проводила линии снова и снова, добиваясь нужного вида.

— Она часто рисовала такие рисунки ? — спросила я, не оборачиваясь.

Мать подошла, посмотрела и покачала головой.

— Последнюю неделю. Я думала, это просто фантазия. Она вообще… необычная. Тихая, замкнутая. Врачи говорят, что у неё лёгкая форма аутизма. Она почти не разговаривает с чужими, но с нами — нормально. И эти рисунки… я не придавала значения.

— А она говорила, что это ?

— Нет. Один раз только улыбнулась и сказала: «Это они». Я спрашивала : кто «они» ? А она молчала или переводила разговор на другую тему.

Я сделала несколько снимков телефоном, потом попросила список всех, кто бывал в доме за последний месяц — родственников, друзей, прислугу, репетиторов. Месье Деландр кивнул — он уже знал, что я работаю быстро и без лишних вопросов.

— И ещё, — добавила я. — Вы не замечали, чтобы кто-то проявлял к Элоизе необычный интерес ? Может, незнакомцы на улице, странные звонки, подарки ?

Деландр задумался. На секунду мне в его взгляде показалось, что отец девочки ушёл внутрь себя — туда, где люди перебирают воспоминания в поисках того, что раньше казалось неважным.

— Был один случай. Неделю назад. Элоиза рассказала, что в парке к ней подошла женщина. Спросила, как её зовут, и дала шоколадку. Няня тогда сделала замечание, женщина извинилась и ушла. Но мы не придали значения — мало ли в парках добрых тётенек.

— Опишите ту женщину.

— Высокая, брюнетка, в очках. Ничего особенного.

— Надо, чтобы полиция составила её фоторобот.

Я всё записала в блокнот — от руки, потому что телефоны разряжаются в самый неподходящий момент, а бумага не подведёт. И попросила показать мне парк.

Парк был небольшим, с множеством деревьев и скамейками. Огорожен кованой решёткой, которую ребёнок не перелез бы без помощи взрослых. Я обошла вокруг — не торопясь, иногда пригибаясь. Ничего. Ни поломанных растений, ни обрывков одежды, ни брошенных вещей. Только ровная трава и утоптанные дорожки.

— А где именно она исчезла ? — спросила я у няни. Молодая девушка, лет девятнадцати, при воспоминаниях о том дне всё ещё всхлипывала. Красное лицо, распухший нос — она искренне винила себя, и это делало её показания одновременно и правдоподобными, и мучительными для неё самой.

— Там, — показала она на качели. — Она качалась, а я села на скамейку, ответила на сообщение. Когда подняла голову — качели пустые. Я думала, она спряталась, подождала, но нет.

Я подошла к качелям. Обычные, на цепочках. Следов — никаких. Ни царапин на краске, ничего необычного рядом. Похититель либо действовал очень аккуратно, либо девочка ушла добровольно. Второе настораживало меня больше.

Когда мы стали возвращаться обратно, я заметила на земле, в траве, небольшой листок, сложенный вчетверо. Бумага была чуть влажной от росы — значит, листок пролежал тут как минимум с ночи. Я заинтересовалась, подняла его и развернула.

Это оказался ещё один рисунок. Тот же символ, но теперь он был окружён словами. Я знала французский хорошо. Несколько фраз детским почерком : «Они не спят», «Они смотрят», «Они ждут».

Полиция, естественно, его не обнаружила. Я спрятала листок в сумочку — аккуратно, чтобы сильно не помять. Это была уже не улика в юридическом смысле, а ключ. Или, по крайней мере, намёк на то, где искать разгадку.

В участке меня встретил молодой полицейский. Имя — Тома Леруа, ему было лет тридцать, он носил форму с иголочки — свеже выглаженные стрелки на брюках, нашивки блестят. Он посмотрел с лёгким скепсисом. Я привыкла к этому взгляду : частный детектив, да ещё женщина, да ещё с русской фамилией. Три причины для недоверия в одном флаконе.

— Вы частный детектив ? — спросил он, когда мы сели в комнате для допросов. Стены здесь были серыми, мебель стандартной, и пахло дезинфекцией и усталостью. — И что вы можете сделать, чего не может полиция ?

— Иногда я вижу то, что полиция пропускает. — Я улыбнулась, чтобы смягчить резкость. Не получилось полностью — улыбка вышла короткой, профессиональной. — Например, рисунки, которые рисовала девочка. Вы их видели ?

— Да, мы их видели. Но мы не считаем это уликами. Дети часто рисуют странные вещи.

— А вы не заметили, что такие рисунки появляются в других местах ? В других делах о пропаже детей ?

Он нахмурился. Я заметила, как его пальцы легли на папку — защитный жест, бессознательный.

— Нет. Но я работаю в этом округе только год.

— А раньше ?

— Раньше был в Марселе. — Он помолчал, и в этой паузе я успела подумать, что у него правильные черты лица. Не красивые в голливудском смысле, а просто правильные. Такие, на которые приятно смотреть, даже когда они выражают скепсис. — Послушайте, мисс Ворская, я понимаю, что вы хотите помочь. Но у нас есть установленные процедуры. Мы проверяем знакомых, родственников, сексуальных преступников в районе. Это вопрос времени.

— Времени, которого у девочки может не быть, — сказала я жёстче, чем хотела. И сразу взяла паузу. Глубокий вдох. — Простите. Я не хочу с вами ссориться. Я хочу сотрудничать. Поделитесь со мной информацией, и я поделюсь своей.

Леруа посмотрел на меня долгим взглядом. Секунда, две, три. В этом взгляде я прочитала не только оценку — надёжный ли партнёр, — но что-то ещё. Что-то личное. Он смотрел чуть дольше, чем требовала вежливость, и я заметила, как его зрачки чуть расширились при смене освещения. Или нет ? Показалось ?

Затем он вздохнул.

— Хорошо. Но неофициально. Мой начальник не одобряет частных сыщиков. — Он достал папку и раскрыл её на середине. — У нас есть одна зацепка. Вчера, через час после исчезновения Элоизы, уличная камера на перекрёстке около парка засняла машину — старый фургон, номера не читаемые. Мы проследили, куда он поехал. Фургон въехал в лесной массив. Рядом деревня Франковиль, 17 км на северо-запад от Парижа, и там уже камер не было. Наши сотрудники выяснили — в том лесу есть заброшенная усадьба, которую, по заявлениям местных жителей, используют какие-то… как бы это сказать… сектанты.

— Сектанты ?

— Называют себя «Вера и молчание». Никакого криминала за ними не числится, но в округе жалуются на странные обряды по ночам. Мы хотели проверить, только у нас сейчас не хватает людей.

— Дайте мне адрес. Я проверю, — предложила я. Голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовала. Лес, сектанты, исчезнувшая девочка — это пахло не просто криминалом, а чем-то, что я не умела просчитывать.

— Хорошо, но я поеду с вами. — Он встал, и я заметила, как легко он поднялся — без лишних звуков, без скрипа стула. Привычка военного или спортсмена. — Не потому, что я вам не доверяю. А потому, что это тоже моя работа.

Мы вышли на улицу. Свежий воздух после казённого запаха участка показался мне почти сладким. Я заметила, как Леруа иногда смотрит на меня — с интересом, который выходил за рамки служебного. Не раздевая взглядом, нет. Изучая. Как будто он тоже был детективом и собирал обо мне досье.

— Вы всегда такая… настойчивая ? — спросил он, открывая дверцу служебной машины. Серый «Рено».

— Всегда. — Я забралась на пассажирское сиденье и пристегнулась. — И это помогает находить пропавших людей.

Он улыбнулся краешком губ — так, будто позволил себе маленькую слабость, о которой тут же пожалел. И завёл мотор.

Звук выдавал его большую мощность.

В машине мы ехали молча первые минут десять. Я смотрела в окно на смену пейзажей. Париж закончился, начались пригороды, потом поля, потом лес. Тишина была не неловкой, а какой-то… работающей. Как будто мы оба знали, что разговоры сейчас только отвлекут. Но когда дорога стала уже, а асфальт сменился гравием, он спросил :

— Вы давно в своей профессии ?

— Десять лет. — Я подумала добавить «а вы ?», потому что это было бы вежливостью, а вежливость в таких поездках не совсем излишняя. — А вы ?

— Шесть. — Он переключил передачу. — В Марселе было проще. Там преступники не прячутся в лесах по сектам. Там они сидят в барах и стреляют друг в друга на виду у камер.

— Звучит почти ностальгически.

— Возможно. — Он бросил быстрый взгляд на меня. — Ну там хотя бы всё было понятно.

Лес раскинулся на много километров. Дорога становилась всё уже, гравий сменился грунтовкой, а потом и вовсе исчез. Мы оставили машину и пошли пешком. Под ногами хрустели ветки, воздух пах прелой листвой и сырой землёй.

— Дом должен быть здесь недалеко, — сказал Леруа, сверяясь с GPS на телефоне. — Но сигнал слабый.

Вокруг было тихо. Слишком тихо для летнего времени года. Не было отдыхающих, не пели птицы, не шуршали звери. Только ветер шевелил листву, и в этом шорохе мне слышалось что-то, похожее на шёпот. Я остановилась и прислушалась к собственному дыханию. Мурашки на руках, лёгкое напряжение в затылке. Древний инстинкт, который говорит : «Здесь что-то не так».

— Вы ничего странного не замечаете ? — спросила я.

— Например ?

— Например, что в лесу нет привычных звуков.

Он прислушался. Я видела, как двинулись его скулы — он сжал челюсть.

— Да… Странно. Но такое бывает.

— Бывает, — согласилась я, хотя не верила в это ни на секунду.

Дом показался из-за деревьев внезапно — двухэтажное здание из потемневшего камня, с заколоченными окнами и массивными дубовыми дверьми. Вокруг низкий забор и ни души. На заборе — ни таблички, ни знака, ни даже следов от каких-нибудь надписей. Серая, безликая ограда, которая не столько защищала, сколько обозначала границу.

— Похоже, никого нет, — сказал Леруа, но я жестом остановила его.

— Подождите.

Мы подошли ко входу и я приложила ухо к щели между косяком и старой дверью. Холодное, шершавое дерево коснулось щеки. Мне показалось, что изнутри доносилось едва слышное пение — низкое, монотонное, без слов. Или слова были на языке, которого я не понимала. Не французский, не английский, не немецкий. Что-то более древнее, с гортанными звуками и долгими гласными, которые тянулись, как смола. Или это игра воображения ?

Я потянула за ручку. Дверь со скрипом приоткрылась. Скрип был похож на стон — высокий, дребезжащий, как будто петли не смазывали сто лет.

Внутри был полумрак, но глаза быстро привыкли. В центре большого зала — алтарь из чёрного дерева, на нём свечи, не зажжённые. И вокруг — рисунки на стенах. Те же символы, что рисовала Элоиза, но в количестве во много раз больше. Они покрывали не только стены, но даже потолок. Кто-то рисовал их по всякому, в разных вариантах и сочетаниях.

Я медленно повернулась, вбирая в себя всё сразу. Запах воска, сырости и ещё чего-то сладковатого — ладана ? Нет, наверное другой смолы. И тишина, которая на фоне пения в моём воображении, стала ещё более плотной, как вода.

— Что это ? — прошептал Леруа. Его голос прозвучал неожиданно — стены усилили звук.

— Думаю, послания, — ответила я так же стараясь не шуметь. — Кто-то пытается говорить с теми, кто его слушает.

— С кем ?

Я не успела ответить. В углу, за алтарём, что-то шевельнулось. Тень, которая не была тенью. Я сделала шаг вперёд, но Леруа схватил меня за руку выше локтя. Пальцы у него были горячие — слишком горячие для прохладного помещения. Я почувствовала тепло даже через куртку.

— Там кто-то есть, — сказал он, и в его голосе я услышала не страх, а готовность. Он потянул меня назад, прикрывая собой. — Возможно, дикое животное.

— Животное? — переспросила я, но в своём голосе услышала сомнение. Животное не оставило бы такого запаха. Сладковатого, приторного — как увядающие цветы.

Я высвободила руку. На секунду наши пальцы соприкоснулись — его ладонь скользнула по моему запястью, и это было… неожиданно. Не неприятно. Скорее, отвлекающее. Я отогнала это ощущение — не время, не место — и подкралась к алтарю.

Но за ним, скорчившись на полу, лежала одна кукла. Не детская игрушка, а восковая фигура в человеческий рост, с лицом, похожим на девочку. С косичками. Глаза были залеплены скотчем, а вокруг шеи — тонкая чёрная лента, будто след от верёвки.

— Это не обычная секта, — сказала я.

Я сфотографировала куклу — три кадра с разных ракурсов, — потом стены. Леруа стоял посреди зала, бледный, и молчал. Он не смотрел на меня. Он смотрел на символы, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела у полицейских. Растерянность ? Нет. Скорее, узнавание. Как будто он уже видел нечто подобное, но не хотел об этом вспоминать.

— Тома, — позвала я осторожно. Впервые по имени. Он вздрогнул — едва заметно, но я заметила. — Нам нужно уходить. Здесь нет Элоизы.

Он кивнул, и мы вышли.

Лес снова наполнился звуками, когда мы миновали ограду — как будто время вернулось на место. Запели птицы, зашуршали его обитатели. Ветер носился с запахами сосны и нагретой листвы. Я глубоко вдохнула, избавляясь от остатков сладковатой вони в лёгких.

— Что вы увидели там ? — спросил Леруа, когда мы сели в машину. Он не заводил мотор — просто сидел, сжимая руль, и смотрел в лобовое стекло.

— То, чего не должно быть. — Я убрала телефон в сумочку и застегнула молнию. Жест, который должен был вернуть меня в реальность. — И то, что я должна понять.

Он повернул ключ зажигания. Двигатель ожил, и это обыденное, земное «вж-ж-ж» разрушило последние нити ледяного оцепенения, которое сковало меня в том заброшенном доме.

— Вы необычный детектив, мисс Ворская.

— Зовите меня Анна. И спасибо, что поехали со мной.

Он улыбнулся. Впервые за весь день. Улыбка вышла кривоватой — правая сторона губ поднялась чуть выше левой, — и в этой асимметрии было что-то обезоруживающе настоящее. Не служебное. Человеческое.

— Ещё нужно сделать со слов няни фоторобот женщины, которая подходила на улице к Элоизе.

— Хорошо.

— Тома. И… если вам нужна будет помощь, обращайтесь.

— Обращусь.

Мы выехали на трассу, и я смотрела в окно на лес, деревья которого мелькали с обеих сторон. Где-то там, в этом лесу или в другом месте, маленькая Элоиза ждала, чтобы её нашли.

Но главное — была бы она жива !

Я надеялась, что те, кто её похитил, не причинят ей вреда. Что они не убивают детей, а просто их… используют.

Для чего — я должна была это выяснить.

А ещё я должна была выяснить, почему взгляд Тома Леруа остался со мной даже сейчас, в моём номере гостиницы, под серым небом Парижа. И почему это беспокоило меня почти так же сильно, как рисунки на стенах.

Конец первой главы

Глава вторая. Вера и молчание

Ночь я провела в гостинице, но почти не спала. Перед глазами стояли рисунки на стенах того дома — символы, которые, как мне казалось, шевелились, когда я смотрела на них. Или мне только так представлялось ? В этом вопросе уже таилось безумие : грань между реальностью и игрой воображения стиралась, и я не знала, на чью сторону встать.

Под утро я набрала сообщение Матиасу Вернеру :

«Видела необычные символы. Похожи на те, что снились мне после льдов. Что вы думаете ? Что это может быть ?»

Матиас — единственный человек, которому я рассказывала о своих ночных видениях.

Ответ пришёл через час :

«Не знаю. Но если они появляются в Париже, значит, лёд не при чём. Или дело не только в нём. Пожалуйста, будьте осторожны.»

«Будьте осторожны» — пожелание, которое мне говорят чаще всего. И которое я почти никогда не выполняю.

Я убрала телефон и поехала к Деландрам.

Мать Элоизы встретила меня с надеждой, которая уже начинала превращаться в отчаяние. Я знала этот процесс : сначала глаза горят, потом в них появляется мутная пелена, а затем — пустота. У неё пока была первая стадия, но держалась она на тонкой ниточке.

— Вы что-нибудь нашли ? — спросила она, вцепившись в мою руку. Ногти — ухоженные, с дорогим маникюром — достаточно чувствительно впились в кожу через рукав. Но я не отдёрнула руки.

— Пока нет, но есть зацепки. — Я не стала рассказывать про восковую куклу. Не потому, что боялась её напугать, а потому, что это был мой груз. Не её. — Скажите, вы когда-нибудь слышали об обществе «Вера и молчание»?

Она побледнела. Идеальный макияж вдруг стал похож на маску, под которой что-то проступило.

— Это… секта ? В новостях сообщали, что в лесах около Парижа появились какие-то странные люди, но мы не придавали этому значения.

— Ваша дочь могла с ними контактировать ?

— Нет конечно ! — воскликнула она. — Элоиза одна никуда не ходила без няни. Кроме парка, но там…

— Но там к ней подходила незнакомка. — Я достала блокнот. — Опишите её ещё раз. Высокая, брюнетка, в очках. Что-нибудь ещё ? Особые приметы ?

Мать задумалась. Я видела, как она перебирает в памяти слова няни, как морщится её лоб, стараясь не упустить ни одной детали. Родители пропавших детей становятся либо беспомощными, либо сверх внимательными. Она была из второй группы.

— Няня говорила, что у женщины был странный акцент. Не французский, не английский. И она носила длинное пальто, хотя было тепло.

— Спасибо. Это важно.

Я записала. Длинное пальто в тёплую погоду — либо религиозный запрет на открытую одежду, либо способ скрыть что-то под ним. Лицо, татуировки, шрамы. Или просто желание оставить впечатление.

Я вышла от Деландров на свежий воздух и позвонила Тома. Солнце уже поднялось выше крыш, но теплее пока не стало. Неприятный ветер снова подул, и я запахнула куртку.

— Есть новости ? — спросил он. Голос был сонным, но собранным — тот особый тембр человека, который только что проснулся, и уже включил разум. Я почему-то представила его в футболке, с неубранной постелью, и тут же отогнала картинку. Не место, не время.

— Мне нужно узнать побольше про общество «Вера и молчание». Где они собираются, кто ими руководит.

— Я попробую. Но тоже неофициально, — предупредил он. — Встретимся в кафе «L’Etincelle» на улице Риволи через час.

Кафе оказалось небольшим, с дубовыми столиками, исцарапанными временем, и запахом круассанов, который смешивался с горьким ароматом свеже сваренного кофе. Тома уже сидел за угловым столиком — в самом углу, откуда виден и вход, и улица, и дверь в служебное помещение. Профессиональная привычка. Перед ним — чашка эспрессо и планшет.

— Нашёл кое-что, — сказал он, пододвигая ко мне планшет. Его пальцы на секунду коснулись моих — я не была уверена, случайно или намеренно.

— «Вера и молчание» — закрытая организация. Официально зарегистрирована как религиозное общество. У них есть несколько зданий в Париже и за городом. Руководитель — некий Жан-Люк Морье, бывший профессор философии. В последние годы он отошёл от дел, но общество существует.

— В обществе состоят дети ?

— Нет. В их общинах только взрослые. Но… — он помедлил, и я заметила, как его пальцы сжали край стола, — есть информация, что они интересуются детьми, которые проявляют… необычные способности.

— Какие например ?

— Ясновидение, телепатия, умение говорить на неизвестных языках. — Тома усмехнулся, но усмешка вышла натянутой, как струна. — Звучит как бред, но у меня есть друг из отдела по борьбе с запрещёнными идеологиями. Он говорил, что такие дети иногда пропадают, и полиция не всегда может их найти.

— А Элоиза ? У неё были такие способности ?

— Мать говорила, что она иногда рисовала то, что потом случалось. Например, нарисовала пожар в доме соседей за три дня до него. И разговаривала с кем-то невидимым.

Я подумала о рисунке с символами и словами на французском, который нашла в парке. Скорее всего девочка не просто рисовала — она передавала послание. Но кому ? И зачем ?

— Мне нужно встретиться с Морье, — сказала я.

— Это невозможно. Он никого не принимает. Его дом охраняется, и он не даёт интервью.

— Тогда я сама найду способ.

Тома посмотрел на меня долгим взглядом. В этом взгляде смешивались скепсис, усталость и что-то ещё — что-то, от чего мне захотелось отвести глаза. Но я не отвела. Детективы не отводят взгляд первыми.

— Вы настойчивая женщина, Анна.

— Это комплимент ?

— Предупреждение.

Он улыбнулся, и я поймала себя на мысли, что его улыбка вызывает интерес. Не так, как улыбка Лукаса — та была загадочной, всегда что-то скрывала. Эта была открытой, почти мальчишеской, с той асимметрией, которую я заметила вчера. В ней не было коварства. Была только честность человека, который не привык прятать эмоции за маской.

— Я поеду с вами, — сказал он. — На всякий случай.

— Это совсем не обязательно.

— А я настаиваю. — Он встал, и я заметила, как он бросил на столик пять евро — больше, чем стоила его чашка. Жест, который говорил : «Я не буду ждать сдачу, потому что мне важнее, чтобы мы ушли поскорее». — Я полицейский, а вы — гражданское лицо. Если что-то пойдёт не так, я смогу вас защитить.

— Или прикрыть, когда я буду нарушать закон.

— Или прикрыть, — согласился он, и его улыбка стала чуть заметнее.

Дом Морье стоял в тихом пригороде Вильжюиф, за высокой стеной с колючей проволокой. Это была не защита от воров — такие стены ставят те, кто боится не чего-то материального, а любопытства. Ворота были закрыты, калитка тоже оказалась заперта. Мы позвонили.

— Кто ? — спросил через динамик далёкий и не совсем приветливый голос. Я бы сказала — голос человека, который привык, что к нему приходят только с плохими новостями.

— Я частный детектив Анна Ворская, — представилась я, стараясь говорить ровно и уверенно. — Мне нужно поговорить с месье Морье.

Несколько минут тишины. Потом замок щёлкнул.

Мы вошли в сад — ухоженный, с подстриженными кустами и фонтаном. Но вода в фонтане не журчала. Она стояла неподвижно, чёрная от водорослей, и на её поверхности плавали сухие листья. Сад был красив, но словно мёртв. Как музейный экспонат.

— Тишина, — заметил Тома.

— Как в том лесу.

Я сказала это почти шёпотом, потому что громкий голос казался здесь кощунством.

Дверь дома была приоткрыта. Я толкнула её и вошла.

Внутри пахло ладаном и старой бумагой. Запах архивов, библиотек, мест, где время остановилось. В холле висели картины — абстрактные, но в них угадывались те же символы, что и в доме в лесу. Попадались чёрно-белые фотографии детей, и у каждого из них были странные глаза : слишком большие, слишком внимательные. Они смотрели с фотографий так, будто видели не нас, а что-то у нас за спиной.

— Вы ищете меня ? — раздался голос из глубины коридора.

На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, с седой бородой и глубоко посаженными глазами. Он был одет в простую серую рубашку и чёрные брюки, и его лицо не выражало ни удивления, ни страха. Только усталую покорность — как у человека, который давно ждал этого визита.

— Месье Морье ? — спросила я. — Я Анна Ворская, частный детектив. Это офицер Леруа. Мы расследуем исчезновение девочки по имени Элоиза Деландр.

— Я понимаю, кто вы, — спокойно сказал он. — И знаю, зачем вы пришли. Но я не похищал ребёнка.

— Тогда почему в лесу, в доме, который принадлежит вашему обществу, мы нашли восковую куклу и символы, которые рисовала девочка ?

Морье усмехнулся. Усмешка была горькой — такой, какой усмехаются люди, чью правду никто не хочет слышать.

— Вы многого не понимаете, мисс Ворская. «Вера и молчание» — это не секта и не преступная организация. Мы — хранители древних знаний. Мы изучаем язык, на котором говорили те, кто был здесь до людей.

— Язык из таких символов ? — спросила я, показывая ему фото рисунка Элоизы.

Он взял мой телефон, посмотрел, и его лицо изменилось — впервые появилось что-то похожее на волнение. Зрачки расширились, пальцы дрогнули. Он узнал этот символ. И не просто узнал — возможно он его испугался.

— Где вы это взяли ?

— Девочка нарисовала это за день до своего исчезновения.

— Она — избранная, — прошептал он. — Она слышит их. А они — её. И они захотели забрать её к себе.

— Кто — «они» ?

Морье вернул телефон. Его рука дрожала — едва заметно, но я заметила.

— Вы сами видели символы на стенах того дома. Это не просто знаки. Это призыв. Они живут в пустоте между мирами — не во льдах, не в горах, а везде, где тонкая грань. Они не могут говорить с нами напрямую, но через необычных детей — могут. Дети чисты, их разум открыт. И они слышат голоса.

— И вы хотите сказать, что Элоизу похитили не люди, а… они? — Тома говорил скептически, но в его голосе я слышала нервозность. Он стоял чуть позади меня, и я чувствовала его напряжение — как животные чувствуют приближение грозы.

— Думаю, что скорее всего похитили люди, но которые служат им. Те, кто хочет установить контакт. Такие, как мы, но более радикальные. Они называют себя «Молчащие Братья». Это отколовшаяся группа от нашего общества. Они верят, что если принести в жертву ребёнка с особым даром, то граница откроется.

— В жертву ? — Я похолодела. Не от страха — от злости. Холодная, тяжёлая злость на тех, кто использует детей в своих играх.

— Не физическую. Они не убивают детей. Они хотят, чтобы ребёнок стал проводником. Навсегда. Он перестанет быть человеком и станет голосом того мира. — Морье опустил глаза. — Я пытался их остановить, но теперь они действуют обособленно. И скорее всего это они похитили девочку.

— Где они могут держать её ? — спросила я.

— Не знаю. Но я уверен, что они готовятся к проведению своего ритуала. Он должен состояться в ночь полнолуния. А полнолуние будет — завтра.

Мы уехали от Морье, и Тома молчал всю дорогу. Я смотрела в окно на проплывающие мимо дома, деревья, случайных прохожих, которые не знали, что где-то готовится ритуал, а маленькая девочка ждёт. Обычная жизнь продолжалась. И это было самым жутким.

Только когда мы остановились у моей гостиницы, Тома спросил :

— И вы верите ему ?

— Верю, что он говорит то, во что верит сам. А правда это или нет — покажет расследование.

— И что мы теперь будем делать ?

— Поищем других детей, которые пропадали в похожих обстоятельствах. Может быть, они наведут нас на след.

Тома кивнул и уехал. Я смотрела вслед его машине дольше, чем следовало. А потом поймала себя на мысли, что запомнила номер его служебного автомобиля. Не потому, что я детектив. А потому, что хотела бы увидеть его снова.

В номере я достала рисунок Элоизы и положила на стол. Символы смотрели на меня, и мне казалось, что они изменяют форму. Я провела пальцем по одному из них — и вдруг, я готова была поклясться, он изменился. Превратился в слово. На французском. «Attendez» — «ждите».

Я отдернула руку. Символ снова стал непонятным символом.

— Что ты пытаешься сказать ? — произнесла я вслух.

Никто не ответил. Но тишина в комнате стала другой — плотной, живой, как будто кто-то слушал.

На следующий день мы с Тома объехали несколько участков, изучили два похожих дела о пропаже детей — оба с заболеванием аутизма, оба рисовали странные символы, оба исчезли при загадочных обстоятельствах. Одна девочка так и не нашлась. Другого мальчика нашли через неделю в лесу — живого, но он ничего не помнил, не мог говорить и только плакал, глядя на родителей.

Мы встретились с его матерью. Она сказала : «Он смотрел на нас, как на чужих. Как будто мы — не мы. Как будто он видел что-то такое, после чего все люди стали для него одинаковыми».

Удалось выяснить координаты места, где нашли мальчика. Это был тот же лесной массив, где и дом с алтарём.

— Думаю они снова будут там, — сказала я Тома. Мы сидели в его машине на обочине дороги, и солнце уже клонилось к закату. — В том доме в лесу. Нам нужно проверить его сегодня ночью.

— Это опасно. И у нас нет разрешения моего начальства.

— Тогда поедем без разрешения. Я не боюсь.

— А я боюсь, — ответил он. И замолчал. Потом добавил тише: — Но не за себя. За вас.

Эти слова прозвучали так, что у меня защемило сердце. Просто, без пафоса, без лишних жестов. Он сказал это так, как говорят правду, от которой не ждут благодарности.

— Тома, мы справимся.

— Надеюсь. Поэтому я с вами.

Он не сказал «с тобой». Сказал «с вами» — будто держал дистанцию. Но в его интонации дистанции не было.

Мы встретились на окраине леса, когда уже стемнело. Луна висела низко, огромная, жёлтая — такая, от которой по коже бегут мурашки, даже если ты не веришь в приметы. Её свет делал деревья похожими на призраков. Мы доехали до конца дороги, потом взяли фонари и пошли пешком по тропе, которую я запомнила с прошлого раза.

Лес молчал. Ни ветра, ни птиц, ни насекомых. Только наши торопливые шаги и дыхание. Я чувствовала спиной, что Тома идёт вплотную — не обгоняет, не отстаёт. Ровно на расстоянии вытянутой руки.

— Там, — сказала я, увидев впереди слабый огонёк.

Мы подобрались ближе. Это был тот самый дом, но теперь в его окнах горели свечи. Изнутри доносилось пение — похожее на то, которое мне послышалось в прошлый раз, но сейчас громче, отчётливее. Слова по-прежнему были непонятны, в них угадывался ритм — мерный, гипнотический, как удары сердца.

Я толкнула дверь.

Внутри, вокруг алтаря, стояли люди в чёрных балахонах. Их было человек десять. В центре, на алтаре, лежала девочка. Элоиза. Её глаза были открыты, но она не двигалась — только смотрела в потолок, где был нарисован огромный символ. Тот самый, что на её рисунках. Он мерцал в свете свечей, и мне казалось, что он дышит.

— Стойте ! — крикнула я.

Тома выхватил пистолет. Я услышала, как ещё щёлкнули несколько предохранителей — звук, который в подобной ситуации показался оглушительным.

Люди смотрели на нас. В их глазах не было страха — только непоколебимое спокойствие. И в этом спокойствии было что-то жуткое. Я привыкла к страху. К агрессии. К панике. Но к такому — нет.

— Не мешайте, — сказал один из них, высокий мужчина с обручем на капюшоне. — Девочка сама на это решилась. Она слышит их. И хочет стать их голосом.

— Она ребёнок! — воскликнул Тома, доставая рацию. Но вместо связи послышался только треск — глухой, ритмичный, как будто кто-то заглушал сигнал намеренно. — Она не может сама выбирать.

— Она выбрала. И так будет. — Мужчина шагнул к нам. — Уходите. Или останетесь здесь навсегда.

Я не знаю, что бы мы сделали — нас было двое против десяти, — но в этот момент Элоиза пошевелилась.

Она села на алтаре и посмотрела на меня.

Её глаза казались чёрными — не зрачки, а всё глазное яблоко. Чёрными, как бездна. Как та пустота, о которой говорил Морье. Я смотрела в них и чувствовала, что проваливаюсь — не физически, а где-то глубоко внутри, там, где кончается логика и начинается чистое восприятие.

— Не пытайтесь помешать, — обратилась она к нам.

Голос не был детским. Он был глубже, старше, мудрее. И в нём не было угрозы. Было только спокойствие существа, которое видело всё и не боялось ничего.

— Элоиза ? — позвала я.

— Её сейчас нет, — ответил голос. — Я — только голос. Но я не враг. Я пришёл передать послание.

— Какое ?

— Когда перестанете бояться, мы появимся.

Затем чёрные глаза моргнули — один раз, медленно, как у рептилии — и девочка упала на алтарь без сознания.

Люди в балахонах засуетились. Впервые в их спокойствие проникла суета — кто-то подхватил Элоизу, кто-то задул свечи. А мы с Тома стояли, не в силах пошевелиться. Я не могла отвести взгляд от алтаря, где только что сидела девочка с глазами, полными тьмы.

— Уходите, — повторил главный сектант. — Мы вернём её родителям. Завтра. Она будет жива. Но она забудет всё. Так надо.

Они вынесли девочку через заднюю дверь, и через минуту в лесу зашумели машины. Несколько моторов — я насчитала три, может, четыре.

— Пусть едут, — сказал Тома, опуская фонарь. Его голос был напряжённым. — Мы не сможем им помешать.

Я стояла, глядя на алтарь, на котором лежал листок бумаги. Взяла его. На нём были нарисованы похожие символы. Когда я смотрела на них, они складывались в слова. На французском. Я прочитала : «Они ждут, когда мы перестанем бояться».

Я спрятала его в сумочку — туда же, где лежал первый рисунок из парка. Два послания. Две части одной головоломки.

— Что вы прочли ? — спросил Тома, когда мы выбрались из дома. Ночной воздух ударил в лицо свежестью, но тишина леса всё ещё давила.

— Я не знаю, — ответила я. — Но теперь я уверена, что мы не одни.

Он прикоснулся ко мне.

Это было неожиданно — его руки легли мне на плечи, осторожно, почти неуверенно, как будто он боялся, что я оттолкну. Я не оттолкнула. Я стояла и чувствовала тепло его тела через куртку — живое, человеческое тепло, которого мне так не хватало в этом ледяном мире, где дети говорят чужими голосами, а символы превращаются в слова.

— Анна, — сказал он, — я боюсь не того, что они могут сделать с нами. Я боюсь, что вы уедете, и я останусь один с этими вопросами.

— Я должна буду уехать, — ответила я. — Это моя работа.

Я сказала это жёстче, чем хотела. Но правда есть правда. Моя жизнь — это чемоданы, гостиницы, случайные города. Я не умею оставаться.

Он ничего не ответил. Просто достал из куртки небольшую фотографию — фоторобот подозреваемой, той самой женщины, что подходила к Элоизе в парке. Ту, что сделали в полиции по описанию няни.

— Это вам. На память.

Я взяла фото. Женщина на нём была обычной — высокая, брюнетка, в очках. Но в линии скул было что-то неуловимо знакомое. Я убрала снимок в сумочку — туда, где уже лежали два рисунка.

— Я сохраню его, — пообещала я.

Мы сели в машину и уехали, оставив лес позади. Луна всё так же висела низко, и мне казалось, что она смотрит на нас — или на то, что оставалось позади. Я смотрела в боковое зеркало, пока деревья не слились в сплошную тёмную стену.

Я не знала, когда вернут Элоизу родителям. Но я знала, что завтра позвоню Деландру и скажу : — Ждите. Девочка вернётся.

И ещё я знала, что послание, которое она передала — «Когда перестанем бояться, мы появимся не как судьи, а как гости» — предназначалось не только мне и Тома. Оно предназначалось всем.

Но кто такие «мы» — этого я не знала. И, возможно, боялась узнать.

Конец второй главы

Глава третья. Послание

Утро началось с тишины. Не как на Шпицбергене — ледяной, давящей на мысли, — а усталой. Просто после бессонной ночи. Я сидела в гостинице, сжимая в руке листок с символами, которые вчера сложились в слова, а сегодня снова стали просто рисунком. Бумага немного помялась от того, что я слишком часто к ней прикасалась, надеясь вызвать то же движение. Символы сегодня молчали.

Тома уехал в участок — докладывать начальству. Обещал позвонить, когда появятся новости.

Звонок раздался через час.

— Анна, — голос Тома был взволнованным, но не паническим. Таким бывает голос человека, который только что вздохнул после долгой задержки дыхания. — Элоизу нашли. Её оставили в лесу. Она стояла на дороге, на перекрёстке, в том примерно месте, где мы были прошлой ночью. Анонимный звонок в полицию. Родители уже выехали, но я подумал — вы захотите тоже увидеть.

— Еду.

Я выскочила из номера, бросив в сумку диктофон, телефон и листки с рисунками девочки. Не глядя, машинально — руки знали, что и где лежит. Дорога до леса заняла двадцать минут, хотя водитель такси гнал так, что стрелка спидометра дрожала на красной черте. Нарушая все правила, он мчался по встречной, но полицейские нам не попадались — маленькое чудо, за которое я мысленно поблагодарила кого-то наверху.

В голове крутилось : Жива, нашлась, успею.

Лес встретил меня обычным утренним шумом — птицы перекликались в кронах, ветер шелестел листвой, солнце пробивалось сквозь ветки, рисуя на земле подвижные золотые пятна. Никакой мистической тишины. Обычная жизнь, которая продолжалась, пока мы занимались своими делами.

У обочины стояла полицейская машина с мигалкой. Рядом — скорая, белая, с открытыми задними дверцами. Элоиза сидела на капоте полицейского автомобиля, укутанная в одеяло поверх тонкого платья. Её ноги болтались, доставая до бампера, — как у любого ребёнка, который ждал бы, пока взрослые закончат разговаривать. Но взгляд был другим.

Она смотрела перед собой пустым, отстранённым взглядом. Не испуганным — скорее отсутствующим, как будто она была не здесь, а где-то далеко. За тысячи километров. Или за тонкой гранью, о которой говорил Морье.

Мы с Тома подошли совсем близко. Вокруг засуетились врачи — мерили давление, светили фонариком в глаза, задавали вопросы, на которые девочка не отвечала. Родители ещё не приехали.

— Элоиза ? — позвала я мягко. Так мягко, чтобы не спугнуть, не разрушить ту хрупкую нить, которая удерживала её здесь, в реальности.

Она повернула голову. Её глаза были обычными — карими, живыми, не теми чёрными безднами, что вчера. Но в них читалось что-то, чего я не могла описать. Знание ? Или усталость от этого знания ? У восьмилетнего ребёнка не должно быть такого взгляда.

— Вы та женщина, — сказала она ровным голосом, без удивления. Будто ждала меня. — Которая приходила вчера. С этим полицейским.

— Да. Я Анна. Мы искали тебя.

— Я знаю. — Она помолчала. Её пальцы теребили край одеяла — машинально, как у обычного ребёнка. — Они пообещали, что вы придёте.

— Кто пообещал ?

— Те, кто со мной разговаривал. — Она опустила глаза на свои руки. В её голосе не было страха. Только спокойствие, но которое пугало больше любых криков. — Они не злые. Они просто… другие. Они хотели, чтобы я передала кое-что.

Она протянула мне ещё один сложенный листок бумаги — такой же, как те, что я нашла в парке и в доме. Та же бумага, тот же размер. Я знала, что Элоиза рисовала эти символы сама.

Я развернула листок. На этот раз символы не складывались в слова сразу — я смотрела на них секунд десять, ничего не замечая. А потом — как в прошлый раз — они начали двигаться. Именно на бумаге. Линии перестраивались, изгибы меняли направление, превращаясь в строчку на французском.

Я прочитала : «Они ждут, когда мы перестанем бояться. Тогда они придут не как судьи.»

То же самое, что вчера, но с добавлением. «Не как судьи» — возможно, они боятся, что мы воспримем их как угрозу. Или знают, что мы так их воспримем.

Я посмотрела на девочку.

— Ты знаешь, что это значит ?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Но они сказали, что вы поймёте. Вы уже видели подобное раньше. Во льдах.

По моей спине пробежал холод. Тот самый, который не зависит от температуры воздуха. Я не рассказывала ей о Шпицбергене. Никто другой не рассказывал. Откуда она знает ? Или это оно знает ?

— Элоиза, а кто — «они» ?

— Те, кто был до нас. — Она посмотрела на небо — просто наверх, между ветвей, где был просвет. — Они не могут говорить сами. Только через таких, как я. Через детей. Потому что мы ещё не научились бояться по-настоящему. А когда научимся — перестанем их слышать.

Я спрятала листок в сумочку, вложила рядом с другими. Три послания. Три ключа, к которым у меня не было замков.

Девочка молчала. В её глазах появилось что-то похожее на грусть. Не детскую обиду, а настоящую, взрослую грусть — ту, которая приходит, когда понимаешь, что теряешь что-то важное.

— Ты будешь помнить ? — спросила я.

— Нет. Они сказали, что я забуду. Что так надо. Иначе я не смогу быть обычным ребёнком.

— А ты хочешь быть обычным ребёнком ?

Элоиза посмотрела на меня испытующим взглядом. Так смотрят старики, которые пережили войны и потери, а не девочки, которые ещё должны играть в куклы и бояться темноты.

— Я хочу, чтобы мама не расстраивалась из-за меня, — сказала она. И отвернулась.

В этот момент подъехали родители. Мать выскочила из машины, даже не заглушив мотор — дверца ударилась о куст, а ключи остались в замке зажигания. Она бросилась к дочери, обняла её, зарыдала, прижимая к себе так сильно, будто боялась, что Элоиза снова исчезнет. Отец стоял в стороне, вытирая глаза — быстро, украдкой, чтобы никто не заметил.

Я отошла, давая им побыть вместе.

Тома подошёл ко мне. Он был бледнее обычного — под глазами проступала синева, но форма сидела по-прежнему безупречно. Только воротник расстегнут на одну пуговицу — мелочь, которую я заметила и которая сказала мне больше, чем любой доклад.

— Вы что-нибудь поняли из того, что она вам рассказала ? — спросил он.

— У неё послание. Не для меня. Для всех.

— И что оно значит ?

— Что мы не одни. И что наш страх — это единственное, что удерживает нечто на расстоянии.

Он помолчал. Ветер шевелил его волосы — короткие, тёмные, с ранней сединой на висках. Я раньше не замечала этой седины. Или не хотела замечать.

— Вы всё-таки верите в это ?

— Я детектив, Тома. Я верю в доказательства. И доказательством обычно становится то, что ты видишь своими глазами. А я видела.

Он взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми — как тогда, в лесу, когда он схватил меня за локоть. Я не убрала ладонь. Наоборот, я заметила, что мои пальцы сжались в ответ — сами, не произвольно.

— Анна, я подал рапорт о переводе. Меня отправляют в другой округ. Через неделю.

Я не удивилась. В таких делах всегда кто-то уезжает. Это закон жанра — или закон жизни. Но внутри что-то коротко и больно напряглось.

— Жаль, — сказала я. — Вы хороший полицейский.

— Я пытался быть хорошим для вас. — Он усмехнулся, но в глазах была горечь. Та самая, которую не спрячешь за дежурной улыбкой. — Не получилось.

— Получилось. Просто у нас разные пути.

Мы постояли молча. Врачи повели Элоизу в скорую — девочка не сопротивлялась, шла как во сне, держась за мамину руку. Лес постепенно пустел — полицейские сворачивали ленту, кто-то курил в стороне, кто-то заполнял бумаги. Жизнь возвращалась в обычную колею, оставляя нас на обочине.

— Вы уедете сегодня ? — спросил он.

— Вечером. В Осло.

— Тогда… прощайте, Анна.

— Прощайте, Тома.

Он наклонился и поцеловал мне руку — легко, почти по-дружески, как в старых фильмах, где мужчины ещё помнили о таких жестах. Но я почувствовала, как дрогнули его губы. Один короткий миг — и он выпрямился, словно ничего не случилось.

А потом он сел в машину и уехал.

Я смотрела вслед серому «Рено», пока он не скрылся за поворотом. Никто не махал из окна. Никто не оборачивался. Только пыль осела на гравии, и снова запели птицы.

Я постояла ещё минуту, вдыхая запах хвои и влажной земли, и пошла к своему такси. В сумочке лежали три листка с символами. Я знала, что не покажу их полиции. Не объяснишь ведь, что они меняются, когда смотришь. Не докажешь. А без доказательств это не улики — это бред сумасшедшей.

В аэропорту я купила кофе — горький, слишком горячий — и села у окна, глядя на взлётные полосы. Самолёты взлетали и садились, люди спешили по своим делам, никто не знал, что где-то в лесу девочка говорила голосом древней философии.

В голове крутились её слова : «Они ждут, когда мы перестанем бояться».

Что это значит ? Что мы должны перестать бояться неизвестности, тех, кто скрыт во льдах, в пустоте, в символах ? Или что страх — это единственная защита, и если мы её снимем, то впустим то, с чем не сможем справиться ?

Я достала листки и разложила их на столике. Символы не двигались. Они просто застыли, как обычные детские каракули — кривые линии, неуклюжие круги, спирали, нарисованные нетвёрдой рукой. Только я знала, что это не так.

— Простите, — раздался голос рядом.

Я подняла глаза.

Передо мной стояла женщина. Высокая, брюнетка, в очках и длинном пальто — несмотря на то, что в зале аэропорта было тепло. Она очень была похожа на ту, что подходила к Элоизе в парке. Ту, которую описала няня. Ведь у меня была фотография с её фоторобота.

Я напряглась, но не показала вида. Опыт десяти лет не позволяет вздрагивать при появлении подозрительных незнакомцев.

— Чем могу помочь ?

— Вы нашли девочку. — Она улыбнулась — не зло, не торжествующе, а скорее с облегчением, которое бывает у человека, с которого сняли тяжёлую ношу. — Я рада. Я знала, что вы и полиция справитесь.

— Вы — кто ? Вы из «Молчащих Братьев»?

— Была. Но я вышла из группы, когда поняла, что они хотят сделать. Ритуал должен был быть мирным. Они же… — она покачала головой, и очки чуть сползли на нос, — они хотели удержать ребёнка навсегда. Я помогла Элоизе.

— Это вы её выпустили ?

— Я выпустила девочку, и позвонила в полицию. — Женщина посмотрела на листки на столе. Её взгляд задержался на символах — но без страха, скорее с грустным узнаванием. — Вы сохранили послания. Это хорошо. Когда-нибудь люди поймут, что они значат.

— А вы понимаете ?

— Нет. Но я понимаю, что мы слишком малы, чтобы судить о том, что больше нас.

Она повернулась, чтобы уйти, но на секунду задержалась. Обернулась через плечо.

— Берегите себя, мисс Ворская. Вы ещё им понадобитесь.

Она ушла, исчезнув в толпе людей — слилась с потоком пассажиров, как капля в реке. Я не стала её догонять. Не знала зачем. Допросить ? Задержать ? Она не была преступницей в том смысле, который признаёт закон. Она была всего лишь ещё одной запутавшейся душой в этом мире, где реальность стала слишком тонкой.

Самолёт взлетел в сумерках.

Я смотрела в иллюминатор на огни Парижа, которые становились всё мельче, и думала о том, что оставляю здесь не только очередное дело. Я оставляла часть себя. Тома — его тёплые руки, его доверчивую улыбку с той самой несимметричностью, его голос, когда он сказал «я боюсь не за себя, а за вас». Лес, в котором реальность истончалась. Девочку, которая говорила голосом древней философии и знала про лёд, хотя никто ей не рассказывал.

Я достала диктофон и записала, глядя в тёмное стекло :

— Дело закрыто. Элоиза Деландр возвращена родителям. Похитители — группа «Молчащие Братья», отколовшаяся от общества «Вера и молчание». Полиция не будет их преследовать за недостатком улик. Ребёнок не хочет вспоминать о событиях. Послание, переданное через неё, гласит: «Они ждут, когда мы перестанем бояться». Личный комментарий : мы не одни. И это не должно пугать. Это должно заставлять нас быть внимательнее. К детям, к символам, даже к тишине в лесу. Может быть, однажды мы научимся говорить с ними без страха. А может быть, страх — это единственное, что нас защищает. Я не знаю. Но я буду искать ответ.

Я выключила диктофон и убрала его в сумку. Там в кармашке лежали три листка с символами. Я достала их, посмотрела в очередной раз — и они снова шевельнулись. Линии поплыли, перестраиваясь, складываясь в новые слова.

На этот раз на норвежском.

Я прочитала : «Ты уже слышишь нас. Скоро ты научишься отвечать.»

Сердце колотилось, но страха не было. Было любопытство. То самое, которое привело меня в детективы десять лет назад. То самое, которое заставляло лезть в заброшенные дома и разговаривать с сектантами. То самое, которое никогда не давало мне покоя.

Я быстро спрятала листки обратно.

Самолёт заходил на посадку. Внизу проплывали огни Осло — россыпь жёлтых точек на чёрном бархате, и я подумала : может быть, меня ждёт не только отчёт и новые клиенты. Может быть, меня ждёт что-то, чего я даже не могу себе представить.

Я улыбнулась своим мыслям — той самой улыбкой, которую Тома назвал бы «опасной», — и закрыла глаза.

Кольцо Лукаса в шкатулке. Символы на бумаге. Непонятные голоса. Всё это было частью одной большой картины, которую я только-только начинала прорисовывать. Контуры уже проступили, но детали скрывались в темноте.

Мы не одни. Мне не было страшно. Было интересно.

Конец третьей главы

Конец третьей истории