Кровный омут

Часть 1

Наталия Лирон

Кровный омут

Дизайн обложки Натальи Каштыкиной

© Лирон Н., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Так пускай наступает холодным рассветом На нас новый день[1].

Глава 1

Сейчас

«Господь милосердный…

Губы привычно шепчут молитву, а зубы непроизвольно стискиваются».

«Не молю прощения у тебя, Господи, для нее… Грех ее темный и тяжкий, пусть не будет даровано покаяние убогой ее душе».

Гроб опускается медленно, плавно… И я чувствую, как становится легче. Все легче, легче… Какая долгожданная смерть! Слава тебе, Господи!

Сердце ликует.

Пресвятая Дева Мария, Заступница, не пускай эту черную душу во врата небесные, потому что самое место ей в бездонном пылающем аду!

– Тьфу! – Я плюнула в могильную яму, к сильному удивлению гробовщиков. – Закапывайте.

На сердце было так легко, как не было уже давно.

«Благодарю тебя, милосердный Господи».

Я подняла глаза к небу – легкомысленные облака равнодушно плыли по тканой летней синеве. Какой же все-таки тяжелый месяц – июль.

Аминь!

Пять лет назад

Келья высвечивается бликами от тусклого ночника.

«Еще две минутки… Господи, еще две минутки…»

Ворочаюсь с боку на бок – холодно. А благочинная не велит брать больше одеял – дескать, приучай тело к строгости. Приучаю.

Заснуть все равно не получается. Мысль бежит, бежит дальше… Вспоминаются одеяло, пододеяльник, вспоминаются тумбочки и торшеры, которые мы выбирали с мужем в мебельном магазине в совсем другой жизни – такой далекой, будто и не моей вовсе.

Скоро зазвонят к полуночнице, но сна нет. Вьюсь ужом на твердом топчане. Как же быть? Как быть? Завтра же поговорю с матушкой. Она меня поймет. Она святая.

За окном лютует морозный январь, подметая пушистым хвостом поля, слизывая объедки с рождественских столов. Только-только ведь отгремел светлый праздник Рождества Христова… для крещенских морозов рановато, но они уж тут как тут.

Зажмуриваюсь, пытаясь поймать ускользающий сон – вот холод отступает, тело, скрученное в узел, расслабляется, а зыбкое забытье сладкой истомой разливается внутри. Смешиваясь в кучу, проносятся калейдоскопом картинки – мы, еще маленькие, вырезаем снежинки к Новому году. Она толкает меня, хватая последний синий лист бумаги, на который нацелилась я. Откуда-то из кухни резко запахло подгоревшими блинами.

Она с листом в руках отворачивается от меня, быстро орудует ножницами.

– Дай! – кричу я. – Дай мне! Ты вон уже сколько сделала!

Она молчит.

Я хнычу, толкая ее локтем:

– Ну пожа-а-а-а-луйста! – пытаюсь разжалобить. – Ну ми-и-иленькая!

– На! – Она разворачивается вполоборота и тычет мне ножницами в живот. – Н-н-на тебе!

– А…

Бом!

Я вскакиваю, хватаюсь за бок и отнимаю пустую ладонь… – нет. Нет-нет, это мне только приснилось. Гос-по-ди… Господи, господи…

Бом! Я наконец понимаю, что это просто колокол. Монастырский колокол звонит к полуночнице. Тру нос – запах сгоревшей снеди из сна, навязчиво-приторный, никак не улетучивается.

Снова падаю на холодную кровать, укрываясь с головой хлипким, сто раз стиранным одеялом.

Ресницы намокают от слез, глаза режет…

Еще пару секунд, Господи, пару… Зажмуриваюсь, выдыхаю и встаю, словно солдат. Быстро надеваю облачение, привычно заправляю узкую койку – ни складки.

Бом! Бом! Бом!

Странный какой-то бой… Замираю. Нет, это не к заутрене, это не то, не то…

Бом! Бом! Бом!

Тук-тук-тук!

Оборачиваюсь к двери, сердце подкатывает к горлу.

– Сестра Анфиса, сестра Анфиса…

Открываю дверь:

– Что?!

Юная сестра Евдокия еле шевелит побелевшими губами:

– Пожар!

– Господи! – Я отшатнулась.

Запах гари становится сильнее…

Евдокия тянет за рукав:

– Скорее!

Не обращая на нее внимания, делаю пару шагов в противоположную сторону, к подоконнику – резко поддеваю край и вытаскиваю из тайника небольшой сверток. Сую его в подрясник, и мы выбегаем из кельи.

Тридцать лет назад

– Пам-парам-пам… – Тонька поправила на плече тяжелую сумку, набитую учебниками, – ну что, сестройка, будем сегодня «Секретные материалы» смотреть?

– У меня режим. – Я прикинула, в котором часу будут идти «Материалы», хотя посмотреть очень хотелось. – И не называй меня так.

– Режим, – Тоня кивнула. – Ну и дура.

Она была старше ровно на двадцать месяцев и один день – у меня день рождения двадцать первого декабря, у нее двадцать второго апреля. Более непохожих сестер, чем мы, даже представить сложно. Это касалось и внешности. Тонька была выше меня на голову, кудрявая и рыжая, как мама. Глаза у нее, как у мамы, были светло-карие, и брови чуть темнее. А у нас с Женьком и у папы торчали в разные стороны русые патлы и были одинаковые серо-голубые глаза с короткими невнятными ресницами. Правда, Тоньку сплошь покрывали веснушки, включая плечи и спину, а у мамы, хоть она тоже была рыжей, веснушек не было.

Мы сдавали летние сессии почти одновременно. Она на юрфаке СПбГУ, я – в Лесгафта[2]. И сразу после сессии мне нужно было ехать на сборы.

– Привет! – крикнула я с порога в глубь квартиры. – Есть кто живой?

Из кухни вышли папа с братом.

Они были похожи друг на друга как два листа одной березы – невысокие, широкоплечие, коренастые. Оба вихрастые, те же скулы и подбородок чуть-чуть сердечком.

– Привет, – спокойно сказал отец и поморщился. – Обязательно так кричать? Мы занимались.

Женек растерянно, будто спросонок, поморгал и кивнул:

– Привет.

– У него, – Тонька указала на Жеку, – скоро мозги расплавятся от ваших занятий. Он, между прочим, живой человек…

Отец с легким презрением кивнул сестре:

– Не всем суждено прозябать в нелепой и никому не нужной юриспруденции.

– Пап! – Я бросила на него взгляд. – Ну что ты…

– Не суй свой нос, Софья. – Он посмотрел на меня спокойно. – У тебя хоть какая-то цель в жизни есть, не то что… у этой! – Он кивнул на сестру.

– А что, быть юристом – это не цель? Это не нормально?

– Я даже спорить не буду, – отец устало вздохнул, – бесполезно. Ты все равно ничего не поймешь. Не суждено тебе. – Он нарочито задел ее плечом и направился в комнату. – Евгений, еще полчаса.

– Да, пап. – Женек выразительно посмотрел на нас обеих – мол, не лезьте – и пошел за отцом.

Последние года три-четыре отец называл нас исключительно полными именами. Хотя Тоньку он чаще всего не называл никак, просто «ты».

И сейчас она в злом бессилии бросила свою сумку в угол комнаты, под стол. Я закатила глаза – так надоело,

Где-то через час с хвостиком, когда Жекина повинность в виде решения бесконечных логарифмов, пределов и прочей высшематематической и физической чепухи была исполнена, а отец умотал на регулярное собрание своей лаборатории, мы наконец собрались на кухне. Радовались тому, что мама была еще на работе.

На маленькой хрущевской кухне бо́льшую часть занимал диван, встроенный в угол, и стол перед ним. Обычно мы втроем помещались на нем, а папа и мама садились на табуретки с двух сторон.

Достав из холодильника ужин и разогрев его, мы сели за стол. Тонька повернулась к брату, и лицо ее осветилось теплой улыбкой:

– Привет, Вжик! Как ты тут?

– А, Тоня… – Он вздохнул и отвел глаза.

Она чуть приобняла его, широкоплечего:

– Я люблю тебя, маленький Вжик, не грусти. Чип и Дейл спешат на помощь!

– Тонь! – Он с улыбкой повернулся. – Ну я ж уже не маленький, ты чего?

Мы давно играли в эту игру – мы с сестрой были Чипом и Дейлом, а Жека – крохотным Вжиком.

– Маленький! – Она, чуть посмеиваясь, ткнула брата в бок. – Еще какой маленький! Тебе только восемнадцать исполнилось.

– Так исполнилось же – совершеннолетний! – Благодаря ее теплу он немного оттаивал после разговора с отцом.

– А мне уже почти двадцать два! Так что попрошу, мелюзга!

– Ну, двадцать два тебе будет еще только в декабре, – резонно заметил брат, – а сейчас только лето наступает.

– Все равно мелюзга. – Она потрепала его по волосам.

– Мелюзга-мелюзга, – в тон сестре сказала я, толкая Жеку в плечо с другой стороны. Мне нравилось ее веселье. – Самая мелюзговая мелюзга!

Жека расхохотался, приобнимая нас обеих:

– Ох, девчонки, что бы я без вас делал?

– Рехнулся бы с нашим придурочным батюшкой, – уверенно сказала Тоня.

– Не надо так, – осторожно заметил Жека, чуть отстранившись, – он отец и имеет право…

– Боже, – вспылила сестра, – я тебя у-мо-ля-ю! Хоть ты не поддавайся этой хрени! Что он умеет? Ну… что?! Оскорблять нас, Жень…

– Антонина, он – отец. – Женек выпрямился.

Тонька замерла, глядя ему в глаза:

– Ну, все, капец! И ты туда же! Будешь теперь называть меня «Антонина»?

– Это правильно, – чуть растерялся брат, наклонив голову, – потому что полные имена – это настоящие имена, а не…

– Ладно, все, – Тоня замахала руками, – все, даже думать не хочу. И «Евгений» тебя называть не буду.

Он кивнул:

– Это не обязательно, но лучше…

– Нет, я так больше не могу! – Тоня закатила глаза и встала. – Просто не могу… – Она посмотрела на брата умоляюще: – Не слушай его, пожалуйста, не слушай! Не становись роботом, как он!

– Ну хватит, успокойся, – примирительно сказал Женек, – давай просто не будем об этом.

– Ну да. – Она смотрела на него, чуть не плача. – Ох, господи…

Сестра развернулась и направилась в комнату.

Остаток дня прошел в серой пыльной тишине. Жека сидел и решал свои задачки, Тоня пялилась в уголовное право, а я изучала анатомию – тренировки у меня сегодня не было.

Плотная штора неплотно закрывала окно, я смотрела в просветы по бокам – солнце и не думало садиться, сезон белых ночей был в самом разгаре. Я уже пробовала считать овец, смотреть в одну точку, не шевелиться – заснуть все равно не получалось.

Наша длинная, узкая, похожая на школьный пенал, комната разделялась шкафом – моя и Тонькина кровати у окна, шкаф поперек комнаты, Женькин темноватый закуток и дверь. Не бог весть что, но получалось почти две отдельные.

Изначально гостиная была проходной, но родители давно закрыли одну дверь и даже оклеили стены обоями, и теперь эта комната становилась их спальней на ночь, когда раскладывалась софа. Днем на этой же софе все валялись, глядя телевизор или читая. Отцовский большой рабочий стол находился в углу и был наполовину отгорожен стеллажом. Тут они с Жекой и занимались. Рядом со стулом ставилась небольшая табуретка, на которой брат сидел кузнечиком, решая задачи по математике и физике.

Я лежала без сна на своей спартанской кровати, достаточно жесткой и узкой. Рядом на такой же сестра дрыхла без задних ног, а у меня не получалось – мысли крутились в голове, и сон все не шел.

Щелкнул замок, тихонько скрипнув, открылась входная дверь. Это, наверное, вернулся отец – иногда собрания в лаборатории затягивались до полуночи.

Я прислушивалась к звукам: в ванной включился кран, потом раздался шум в туалете, снова вода. Послышались шаги и поскрипывание половиц в коридоре, на кухне зажегся газ, папа поставил чайник.

Из спальни вышла мама и что-то шепотом спросила.

Мое любопытство взяло вверх и я, рискуя быть обнаруженной, завернулась в плед, прошла насквозь комнату брата, тихонько потянула за ручку, приоткрыла дверь и села возле нее на полу, прислушиваясь.

Оглянулась – Жека спал, по-детски подложив ладонь под щеку.

– Ты чего так поздно? – Мамин голос, чуть слышный из-за двери, стал отчетливее.

– Собрание. – Отец тоже говорил шепотом.

– Лучше бы ты подработал где-нибудь, – протянула мама. – Собрание! Что делать-то будем?

– Я стараюсь! – ответил он резковато. – Я не виноват, что наука полетела ко всем чертям вместе с этой вашей перестройкой!

– Ну, знаешь, она такая же моя, как и твоя! Я-то здесь при чем? – Мама чуть повысила голос.

Тихо.

– Ладно, – снова заговорила она, – Максим, но нужно что-то делать! Ума не приложу, моя зарплата – смех один. Что там с пределом?

«С чем?»

– Не готов он еще… – заговорил папа тише.

– Так занимайся этим! Он должен быть не просто готов, он должен быть вышколен, как полковой пес, а ты резину тянешь! Что говорит главный? Ведь он готов!

– Не дави на меня! Я делаю все что могу!

– Да уж!

Чайник тихонько засвистел, но тут же перестал.

«К чему Жека готов?»

– Дети спят! – шикнула мама.

– Тебе налить? – Папа снова понизил голос так, что я едва могла разобрать.

На холодном линолеуме сидеть было зябко. Я поплотнее закуталась в плед и снова стала прислушиваться. Про какой предел они говорят? Что подходящее? К чему готов?

– Позови в гости Гинзбургов.

– Да ну… – замялся отец.

– По-зо-ви! – В мамином голосе послышались стальные нотки, которых я обычно от нее не слышала. – Надо поговорить про Женю…

– Насть! – Почему-то сейчас ее отец называл коротким именем, а не полным, как при нас.

– Тонька его с панталыка сбивает, совсем распоясалась. Ведет себя черт-те как! И он туда же!

– Да ладно, он же твой сын все-таки, – произнес папа с сожалением.

– Ты и

– Нет! – отрезал отец. – Я тебе сказал – нет!

«Диагноз? У Тони? И я? Про что они говорят?»

– Вот и отлично! И группа крови у Женьки твоя, четвертая положительная. Давай, позови Гинзбургов, нужно будет поговорить спокойно, без свидетелей. Или к ним напросись в гости.

– Неудобно, – прошептал отец.

– Неудобно жить так, как мы живем, – рассердилась она, – давай уже, сделай что-нибудь!

– И тебе его не жаль?

– Хватит уже, – мамин голос звенел сталью, – не начинай! Я о нем забочусь. И обо всех нас! Разве не понятно? Он будет поступать в Мюнхен – и точка! Все же уже оговорено!

Я тряхнула головой, не веря своим ушам. Обычно мама так не разговаривала – жестко и властно. И… все время я думала, что это отец хочет, чтобы Женек поступал в Мюнхен. Разве нет? И этого хочет мама?

– Может, надо еще раз подумать, взвесить? – В его голосе слышалось бессилие: – Насть…

– Даже слышать не хочу, – сказала она как-то устало, – вопрос закрыт. И давай сменим тему. Тоня мне сегодня сообщила, что хочет перевестись на заочку и пойти работать с лета. – Скрипнул кухонный ящик – она доставала сахар.

– А вот это точно чушь! – Папа заговорил громко и отрывисто, быстро выходя из себя. – Хотя, впрочем, чему тут удивляться. Как говорится, яблоко от яблони… Скажи ей, пусть займется делом, иначе я займусь ею сам. Будет от зари до зари сидеть над физикой. Это я ей запросто могу обеспечить. Ты же не хочешь, чтобы она повторила твою судьбу?

Кажется, он не упускал возможности хорошенько позлиться на маму в ответ. Только было непонятно, в ответ на что. Так странно – они словно играли в пин-понг власти и раздражительности.

– Макс! – едва не вскрикнула мама.

«Повторила твою судьбу», – беззвучно произнесла я. Хм… интересно, что папа имеет в виду?

Они замолчали – повисла гробовая тишина, в которой было слышно, как чья-то машина въехала во двор, развернулась и выехала, как глухо тикали часы в прихожей, как кто-то из родителей пил чай и как посапывал во сне брат.

Я зевнула, замерзнув на полу, и подумала отправиться в кровать.

– За Сонькины сборы нужно деньги вносить, – сказала мама со вздохом, – раньше спорткомитет все оплачивал, а теперь – куда там!

– Ты в этом году разве не поедешь работать? – спросил папа, игнорируя последние слова мамы.

Каждый год мама ездила работать в пионерские лагеря воспитателем, когда они еще были пионерскими.

– В этом году порепетирую – лето самое ходовое время – перед поступлением, а нормальных преподавателей мало, какой там лагерь, – вздох, – но не о том речь. Надо подключать Гинзбургов, Макс, а то все это вообще может замяться. Они ведь обещали, помнишь?

Отец хмыкнул:

– Ладно, разберемся. Девки сдадут сессии, Сонька отправится на сборы в Сочи, деньги я найду, Предел поможет, не в первый раз. Тонька тогда пусть едет работать в лагерь вместо тебя, нечего ей лоботрясничать половину лета. А Жеку, если что, я до поры заберу в НИИ пробирки полоскать, а там посмотрим, когда он пригодится.

– Надо, чтобы он пригодился сейчас, – настойчиво сказала мама.

– Да, я помню, – выдохнул отец.

– Деньги на Сонькины сборы все равно нужны. Где брать-то? Лаборатория ваша, все конечно, хорошо, но… сколько человек у вас сократили?

– Придумаем что-нибудь, везде трудности, – чуть растерянно отозвался он. – Мне Толик Безруков, одноклассник мой, помнишь? Про видеопрокат рассказал, им вроде человек нужен, технарь. Знаешь, новомодные фильмы пиратские на кассетах. Качество фуфло, конечно, но картинку разобрать можно.

– А что там нужно делать, – оживилась мама, – и сколько платят?

– Гм… – кажется, он встал, – …вот завтра и пойду узнавать.

– Ладно, это хорошо. – По голосу было слышно, что мама обрадовалась. – Может, будет хоть какая-то стабильность.

– Какая уж тут стабильность, выжить бы.

Все разваливалось – вместо Ленинграда стал Санкт-Петербург, а вместо СССР – СНГ. Все ходили, ошалело пытаясь найти свое место в новой реальности. У кого-то это получалось, а у кого-то не очень. Отцовский физтех имени Иоффе еще держался, хотя то и дело звучали слова «реструктуризация», «сокращения», «переход на коммерческую основу».

Я прислонилась к углу, поджав ноги и подсунув под пятки плед, и думала о другом – очень хотелось в Сочи, попасть в основной состав олимпийской сборной, поехать в Атланту в девяносто шестом. Мне будет всего двадцать три, как Гришиной сейчас. И я смогу, я точно смогу если не взять золото, то попасть в тройку!

Вернувшись из мира собственных мечтаний, в которых я уже пела гимн, стоя на верхней планке призовой тумбы, в реальности послышалось, как мама тихо сказала:

– Пойдем-ка спать.

И отцовское короткое:

– Угу.

Раздался звук задвигаемого табурета, тихие шаги по коридору, щелчок дверной ручки в родительской комнате и едва уловимое поскрипывание старой тахты – мама с папой укладывались спать.

Тихо встав, я на цыпочках дошла до кровати, обернулась и завистливо посмотрела на Тоньку – та спала, отвернувшись к стенке.

За окнами снова посветлело – северные летние ночи короткие. Сон действительно все не шел, в голове то и дело всплывали фразы из их разговора – предел какой-то, что это? Гинзбурги, Жекино поступление… Может, я просто чего-то не знаю и не понимаю? Скорее всего, так и есть.

Глава 2

Через неделю я шла из института по Мойке. Лето щедро рассыпало вокруг солнечные искры – вода рябила крохотными ломкими гребешками. Я шла не торопясь, облизывая мороженое. На душе было легко и тревожно одновременно. Сессию я сдала на пятерки. Отец порадуется. Хотя… не то чтобы. Он, конечно, сделает вид, что так и должно быть – дескать, а как иначе, – но я знала, что он будет рад. И мама будет рада. И Тонька. И может быть, даже мой бедный братишка, если вынырнет из своих сумасшедших задач.

Недавно я застала его за странным занятием – он что-то писал в тетради, но страницы оставались чистыми…

– Жек, это что? – Мне казалось, что он водит по строчкам ручкой, которая пишет невидимыми чернилами или не пишет вообще.

– Тетрадь Пустоты, – отмахнулся он, но тут же осекся, будто сболтнул лишнего. Он посмотрел на меня внимательно. – Не бери в голову, ладно? И не говори отцу о том, что я тебе сказал, хорошо?

– Ладно, – я взглянула на него с удивлением. – А тетрадь Пустоты – это что?

– Ерунда, – снова отмахнулся он, – так, метафора просто, не думай. Извини, Сонь, мне

– Так ты же… э-э-э… водой пишешь? – Я кивнула на его тетрадь. – Не видно же ничего.

– Фосфоресцирующий раствор, – он чуть улыбнулся, – все хорошо, мне правда надо закончить.

Казалось, он был напряжен и ждал, когда я пройду мимо.

– Ладно. – Я пожала плечами и действительно постаралась выкинуть странную мысль из головы.

Тетрадь Пустоты? Фосфоресцирующий раствор? Бред какой-то.

Через пару дней Женя должен был ехать в Москву на медкомиссию. Документы он уже подал в Мюнхенский технологический университет – практически Мекка полупроводниковой физики, как у отца. Но почему-то туда брали только после серьезной медкомиссии, которую нужно было проходить в специальном центре в Москве.

За последнюю неделю братец как-то совсем сник и стал просиживать за учебниками сутки напролет. То один, то с отцом, то с Петром Семеновичем – отцовским коллегой, который то и дело заходил к нам в гости, чтобы заниматься с Жекой. Не знаю, платно или нет, но папа говорил, что Петька – математический гений. Хотя в последнее время отец его, как и всех остальных, называл исключительно полным именем.

И мне было искренне жаль Женька́ – казалось, он становился просто машиной для решения уравнений, роботом – безэмоциональным и холодным. Как папа. И когда он таким стал? Мне казалось, что в детстве я помнила его совсем другим – веселым, смешливым, играющим с нами в морской бой и поддавки. А ночью в разговоре с мамой он был… каким-то другим. Не таким, как в детстве, но все равно более живым, что ли. Меня так и подмывало сказать ему, что я слышала их тогда, когда они с мамой разговаривали как нормальные люди.

Тонька тоже ходила хмурая, у нее остался один хвост на пересдачу. Отец только закатил глаза и сказал:

– Чего еще от тебя можно ожидать…

Сестра ничего не ответила, но было видно, что она расстроена.

Так хотелось, чтобы все было хорошо. У всех и всегда. Чтобы дома никто не ссорился, никто никого не наказывал молчанием, не говорил гадости и не заставлял делать то, чего не хочется.

– Всем привет. – Домой я пришла часам к пяти, набродившись по городу.

– Нет, не поедешь! – услышала я из кухни голос отца, хотя обычно в это время он был еще в своем НИИ.

– И что ты мне сделаешь, – возразила ему сестра, – ну вот что? Я по-е-ду! На свои деньги! Я сама накопила. И ничего ты мне не сделаешь. Я уже взрослый человек.

– Пап… – послышался тихий голос брата.

– Я сказал, нет! – Отец заговорил громче. – Он – твой брат!

– Вот именно!

Когда я вошла, они стояли по разные стороны стола друг напротив друга, а Жека сидел с торца.

– Что тут стряслось? – в шутку спросила я, надеясь разрядить обстановку.

Но домашние не обратили на меня никакого внимания и продолжили ругаться.

– Он твой брат, мужчина и взрослый человек. Поэтому он поедет один. Сам. Это важное условие.

– Чье? – Тонька сверкнула глазами. – Ну чье? Твое? Ты что, истина в последней инстанции? Пап, ну серьезно?

– В предпоследней. Я даже обсуждать это не стану.

– И прекрасно! Я тоже не буду, поеду, и все!

Отец посмотрел на Женька́ и ехидно улыбнулся:

– А ты у него спроси. Хочет ли твой брат, чтобы ты везла его, как маленького, в Москву, а?

– Жень? – Тоня повернула к нему голову.

Жека сидел, опустив голову, и разглядывал собственные руки.

– Евгений? – спокойно спросил папа.

И как только брат поднял глаза, я уже знала, что он скажет.

Поняла это и Тоня. Не дожидаясь его ответа, она всплеснула руками:

– Господи! Да что ж такое! Ты же просто зомби! Прос-то зом-би!

– Не волнуйся. – Женек слегка улыбнулся. – Все будет хорошо, я справлюсь. Я уже взрослый, все будет хорошо.

Тонька стояла чуть не плача:

– Да я просто с тобой хотела, что такого? Просто тебя поддержать на этой дурацкой медкомиссии, что за требования в этой идиотской Неметчине?[3] Вместе было бы веселее.

– Я справлюсь. – Брат посмотрел на отца с опаской, как бы спрашивая: «Я все правильно сделал?»

Отец едва заметно кивнул:

– Справишься. Пора справляться.

Жека перевел на сестру просящий взгляд:

– Не стоит волноваться.

– Да идите вы все! – Тоня прошла мимо, нарочито задев папу плечом.

– Тонь… Тоня… – Я пошла за ней в комнату. – Что тут…

Она не плакала. Просто молча села на кровать и уставилась в окно.

– Тонь? – Мне было не по себе.

– Это все он, – обернувшись ко мне, процедила она сквозь зубы, – все из-за него!

Столько злости было в ее глазах… Она выплескивалась наружу, искажала лицо уродливой гримасой.

– Из-за кого? – не поняла я.

– Из-за отца! Мерзкая скотина! – прошипела она, брызгая слюной.

– Т-тоня… – Я опешила, на мгновение мне стало по-настоящему не по себе.

– Мы все – его рабы, мы должны ему подчиняться… – Она закрыла глаза и втянула носом комнатный душноватый воздух. – Как же я его ненавижу… не-на-ви-жу. Убила бы, если бы могла.

– Ты что такое говоришь-то? – Я ее не узнавала. Никогда не думала, что в ней может быть столько злости.

– Он делает из Женька марионетку, куклу! Разве ты не видишь, что тот боится его?!

Я растерялась:

– Да брось! Он, конечно, уважает отца, но чтобы бояться… Это вряд ли…

– И ты боишься! Пятерки вон таскаешь! И тренируешься на износ!

– Тренируюсь я для себя, Тонь, сама в сборную хочу, – вот уж не думала, что придется перед сестрой оправдываться, – и папа тут ни при чем. Что с тобой вообще происходит? Какая муха тебя укусила?

– Цеце, – огрызнулась Тоня.

Послышался дверной звонок.

Я посмотрела на наручные часы:

– Интересно, кто это?

– Папин дружбан Петр, – передразнила Тоня, – пришел вбивать Жеке в башку гранит науки.

Размашистые шаги брата по коридору, щелчок замка в прихожей.

– Я ключи дома забыла, – сказала мама. – Как дела? – и позвала: – Тонь, ты дома?

Сестра вышла в прихожую.

– Я договорилась насчет тебя, – улыбалась мама, не замечая, какими удрученными были наши лица.

– Договорилась? – Сестра подняла бровь.

В небольшой прихожей, оклеенной салатовыми обоями в мелкую полоску, все не помещались, поэтому брат сделал пару шагов назад, отходя в комнату, а я осталась стоять в узком коридоре. Отец выглядывал из кухни.

Мама всех оглядела:

– Что-то случилось?

– Так о чем ты договорилась? – спросил папа.

– Антонину берут вожатой в лагерь. – Мама посмотрела на сестру и перевела взгляд на отца, как бы спрашивая: «Все в порядке?»

– А разве я просила? – удивилась Тоня.

– Поедешь, – холодно сказал отец, – не все же тебе бездельничать! Каждый будет заниматься делом!

– Да

Он стоял немного в глубине комнаты и был виден только мне, Тоне и в профиль – маме. Понимая, что находится вне зоны досягаемости отцовского взгляда, Женька жалобно свел брови и, не отрывая глаз от сестры, прошептал одними губами:

– Пожалуйста, не спорь. Прошу тебя.

В его глазах читались мольба и отчаяние. И от этого напрягалась спина и лопатки каменели – что? Почему?

Тоня открыла было рот, чтобы возразить, но, увидев выражение Жекиного лица, сникла:

– Конечно, я поеду, мама. Спасибо, что договорилась. Когда смена начинается?

– Пятого августа, – похоже, мама не заметила этого немого разговора и просто была рада тому, что сестра не стала возражать, – как раз успеешь все закончить, досдать хвосты.

– Вот и отлично! – подытожил отец, выступая из кухни и с каменным лицом глядя на брата и сестру: – Никто не будет болтаться без дела. Софья на сборах, Евгений после поступления – со мной в лаборатории. И тебе, – он указал пальцем на сестру, – хоть какое-то дело нашлось.

Нелепо и странно, но я почему-то обиделась, глядя на Тоню с Жекой. Они… будто бы были заодно. Как два солдата против одного врага. Их что-то объединяло. Ненависть к отцу? Общая боль? Я вдруг почувствовала себя совсем чужой, не вписывающейся в крохотный кружок, состоящий из них двоих. И невольно хотелось «объединиться» с отцом и сказать, как и он: «Да-да. Нечего сидеть без дела!» Я посмотрела на маму и подумала: «Она что, ничего не видит и не понимает?»

– Ну, что все застыли? – Мама обвела нас веселым взглядом. – Все же так удачно решилось!

– Мне пора на тренировку, – не хотелось оставаться дома.

– Я заниматься, – брат быстро стрельнул глазами на Тоню.

– Пойду пройдусь, – буркнула она, опустив голову, не глядя ни на кого.

– И прекрасно! – холодно улыбнулся отец.

Я развернулась и быстро пошла собираться – мне хотелось поскорее сбежать из этой чертовой квартиры, которая вдруг напомнила мне тесную птичью клетку с проклеванным дном, которую мы выбросили на помойку, когда наш старый попугай Кешка тихо умер в ней от старости два года назад.

На тренировку – там была свобода. И воздух, и будущее. Что-то взрослое и реальное. И собственный клинок – продолжение тебя, твоя тень и защита. Там все было таким простым и настоящим. Сейчасным. Время в решающую секунду растягивалось словно резина, и победа зависела только от того, как быстро ты сможешь уловить эти крохи секунд, растянуть и наполнить собой. Тело слушалось мгновенно – все зависело от тебя. Чистая магия. Не то что тут – труха и пыль.

Впереди плыл и плавился июль, солнце поджаривало до ржавых пропалин скелеты жестяных крыш, дни давали стрекача, мелькали мимо. Тренировки, тренировки, тренировки… Я видела, как Вадим Петрович стал смотреть на меня – более заинтересованно, внимательно, критично. И стал ставить в спарринги со старшими и самыми сильными.

«Давай-давай, Решетникова, глядишь, и выйдет из тебя толк!»

Он говорил, что активно ведутся разговоры о том, что на Олимпиаде в Атланте введут женскую рапиру. Поэтому нам нужно быть готовыми. Этим летом в Барселону поехали только наши девчонки-шпажистки. И парни разнооружейники – рапира, шпага и сабля, но на следующую Олимпиаду…

«Готовься к Атланте, Решетникова, тебе будет двадцать три – самый возраст!» – говорил Петрович, глядя мне в глаза, и от этих слов внутри словно вырастали крылья. От уколов горело тело и появлялись синяки, но мне было наплевать, и я выматывалась на тренировках едва ли не до потери сознания.

Белые ночи укатились, июль перелистнул календарь середины года и поехал дальше.

Я снова шла по Мойке из родного института – летом после сессий он становился почти пустым. Оставались только те, у кого, как у меня, был допуск в спецзалы, ну и набивалась зеленая абитура.

Домой идти не хотелось. Жека съездил один в Москву, прошел все медицинские тесты, вернулся и снова не отрывался от книг. Отец с ним занимался еще усиленнее. Дома становилось совсем невыносимо – казалось, в воздухе тяжело повисли странная безысходность и тоска.

– Ну нельзя же быть такой бестолочью, Евгений, – говорил он, глядя на брата с недовольно-презрительной гримасой. – Не тупи, это же простые вещи. Еще три задачи. Логика, сын, ло-ги-ка! Просто включи мозги!

Женек сидел в отцовском закутке в гостиной на неудобной табуретке с напряженной спиной и безотчетно мял переносицу указательным и большим пальцами, а отец стоял, нависая над ним.

– Пап… – брат поднял глаза, пытаясь оправдаться, – я решаю задачи седьмой час, наверное, просто слегка запутался.

– Запутался? – усмехнулся отец. – Седьмой?

Он скрестил руки и стал пристально смотреть на брата, пока тот не съежился, вдавив голову в плечи:

– Прости, я сам не понял, что сказал.

– Вот именно, – холодно отчеканил отец, – Иди на кухню, выпей чай с сахаром, подкинь мозгам немного дров и приходи, продолжай. У тебя десять минут. А потом немецкий, некогда отлынивать. Сколько слов ты сегодня выучил?

– Двадцать, – отчеканил Жека.

– Всего-то?

Когда Жека вышел, я спросила у отца:

– Чего ты с ним так строго-то, а? Может, хватит ему уже… Он же мучается…

– Ты ничего не знаешь и не понимаешь. – Отец посмотрел на меня угрюмо. – Ты женщина, существо эмоциональное и нестабильное. Не пытайся сделать из брата нечто подобное. Он – отличник, мужчина, а значит, должен обладать волей. И стремлением. И силой. Характер закаляется в боях, а у него, – он кивнул на дверь, – какие бои? Смех один!

– А у тебя, – мне хотелось продолжить разговор, – разве у тебя были бои?

Отец чуть вскинул бровь:

– Бои? Ты смотри, верно подмечено! Буквально я, конечно, не воевал, если ты об этом, но отец бил и меня и брата за малейшую провинность. Мы дома по струнке ходили. И таких вопросов задавать не то что не смели – даже и не думали. Бои… вот тебе и бои. Я в пятнадцать лет уже работать пошел. И учился на вечернем, чтобы школу окончить, и в институт поступал сам, без всяких репетиторов, тушенку на книги выменивал. А ты говоришь, не было боев. Были, еще какие, Софья, еще какие! Так что не потакай брату, как сестра твоя полоумная, которая все мечтает из него своего персонального сыночка сделать. Он мужчина. Ему решения в жизни принимать серьезные придется. И, надеюсь, за многих людей тоже, если сможет стать лидером, а не размазней. А для этого нужны знания. И характер. Поняла?

Я молчала.

Не то чтобы я была с ним

– Софья?

– Да, пап, наверное, ты прав, все равно мне кажется, что ему… – я кивнула на дверь, – не очень хорошо.

Отец пожал плечами:

– Тяжело в учении – легко в бою. Ты ведь сама знаешь, ты же боец.

– Знаю.

Я действительно знала.

Ровно через десять минут в дверях появился брат с совершенно бесстрастным лицом, готовый к решению новой порции задач, и снова сел на неудобный табурет, ссутулившись.

– Мама, мама… – кричала Тонька, – ты что, НЕ видишь?! Ты сле-па-я?

Я только вошла в дом после вечерней тренировки, ощущая, как ноет правый бок от сильного укола Савиной, и стараясь не обращать на это внимания.

Ни Жеки, ни папы дома не было: они ушли на очередное заседание отцовской лаборатории. В последнее время отец часто таскал его с собой – дескать, там разрешали, а Женьке полезно. Мама с Тоней были на кухне.

– Он же издевается над ним! – продолжала Тоня, не замечая, что я стою в дверях. – Он же просто издевается над Жекой, мам! Ну хватит закрывать на это глаза, невозможно уже!

– Прекрати! – прикрикнула мама. – Перестань, слышишь! Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь ничего! Отец пытается сделать из него мужчину. Настоящего мужчину.

– Эй, я дома! – Я попыталась обратить на себя внимание. – О чем речь?

– Отвали! – гаркнула сестра. – Иди вон палкой своей маши, курица слепая, ничего не видишь и ничего тебе не надо!

– Тонь, ты чего? – опешила я, совершенно не ожидая от нее такого едкого тона.

– Перестань, – снова сказала мама, – и не разговаривай так с сестрой! Да что с тобой вообще такое творится?! Тебя как подменили!

– Это с вами что творится? – Тоня обвела всех глазами. – Отец постоянно издевается над твоим, – она чуть не ткнула маму в грудь пальцем, – сыном и над твоим, – она указала на меня, – братом, а вы рты позакрывали и молчите в тряпочку. Как будто ничего не происходит! Он же нормальный парень, ему восемнадцать лет, а он даже на улицу не выходит – сидит, не отрывая башки от тетрадок. Это что, нормально?

– Он же к поступлению готовится, – резонно возразила мама, – в один из самых престижных вузов Европы!

– Так что ему теперь, не жить вообще? – Тоня уставила руки в бока. – Жизнь, между прочим, состоит не только из учебы…

– Все, хватит! – Мама выставила вперед руку. – Хватит! Тебе заняться нечем? Пока ты живешь в этом доме, ешь здесь и спишь, ты будешь подчиняться правилам. Уважать отца и меня!

– Бред! – сестра всплеснула руками. – Просто бред сивой кобылы! Ненавижу вас обоих, слышишь?! – в отчаянии говорила она. – Ненавижу!

– Тонь… – Я оторопела. Никогда я не слышала от нее таких слов и не думала, что она способна бросить их маме в лицо.

– Ты пожалеешь об этом, сильно пожалеешь, – спокойно и с грустью сказала мама. – Уходи. Иди, куда хочешь, видеть тебя не хочу.

Тоня посмотрела на меня, столбом стоящую в дверях:

– Кукла безвольная!

И, оттолкнув меня, прошла мимо.

Той же ночью я проснулась и, собравшись в туалет, услышала шепот Жеки. Бросила взгляд на Тонькину кровать – никого.

Я аккуратно встала и неслышно подошла к шкафу, служившему перегородкой между нашими полукомнатами. Затаила дыхание, прислушалась.

– Жека, поехали со мной, – прошептала сестра, – я переведусь в Новосибирск. Я узнавала, это возможно и несложно устроить. Поехали. Там будет хорошо, я обещаю.

– Нет, Тонь, нет, – в ответ прошептал брат. – Я не могу.

– С чего вдруг? Ну с чего? – Тонька повысила голос.

– Тише, тише ты! – прошипел на нее Жека. – Я не могу, просто не могу. Это убьет отца, он на меня рассчитывает.

– Чертов зомби. – Ее шепот был не громкий, но злобный и отчетливый. – Он из тебя сделал робота, Жека. Господи боже мой…

– Тонь, ну… – Его голос потеплел. – Да не зомби я. Да и что мне делать – где? В Новосибирске? Ты серьезно?

– Абсолютно, – послышались резковатые нотки. – А что? Нормальный город. Ничуть не хуже Ленинграда. И уж точно подальше… – пауза, – от этих двоих. Поехали! Жить там будешь, Жека, жи-и-и-ить! Нормальной человеческой жизнью, а не сидеть за уравнениями. Ты ведь этого на самом деле не хочешь.

– Хочу, – быстро ответил брат.

– Нет, не хочешь! – Тонькин голос снова стал громче. – Я же знаю. Я помню, как ты в детстве хотел рисовать машинки и играть в хоккей, помнишь?

– Всем мальчикам нравятся машинки и хоккей, – спокойно сказал Женек, – но я уже взрослый мужчина и должен…

– Не могу это слышать! Не могу больше эту хрень слушать! Сколько можно? Если ты «взрослый мужчина», то что, перестал быть живым? Тебе нельзя хотеть чего-то своего?

– Нет, – ответил Жека, – но важно исполнять свой долг, а не следовать низменным желаниям, которые делают тебя слабым и беспо…

– Господи, какой беспросветный бред! Да, здорово он тебе мозги прокачал. Неужели ты и правда поступишь в Мюнхен, в этот физтех и умотаешь? Ты же не хочешь туда, Жек…

– У меня нет выбора, – еще тише, почти неслышно, сказал он. – Просто нет, Тонь. Это единственный выход, пойми. Может быть, когда я пройду это испытание, если пройду…

– Ладно, все. Все. Не могу же я тебя упаковать в чемодан и увезти. Хотя я бы это сделала, поверь.

– Все будет хорошо, – он попытался ее утешить. – Не волнуйся, я выдержу.

– Зачем он таскает тебя в лабораторию? – жестко спросила Тоня. – Что вы там делаете? И что это за тетрадь, в которую ты пишешь невидимыми чернилами?

«Тетрадь пустоты», вспомнилось мне. Я все еще стояла возле шкафа, забыв о том, что встала для того, чтобы пойти в туалет.

– Ерунда, – быстрый шепот брата.

– Это он тебе приказал? Это он…

– Никто ничего не приказывал. Успокойся. Это я сам! Сам. Моя инициатива. И вообще, не нужно об этом говорить, я не собирался никому показывать.

– В такой маленькой и густонаселенной квартире сложно что-то утаить.

Они оба замолчали. Потом снова заговорила Тоня:

– Я боюсь за тебя. Реально боюсь за тебя, братик.

Жека чуть усмехнулся:

– Братик… в последний раз ты меня так называла, когда я был маленьким. Я уже…

– «Взрослый мужчина», да-да, я помню. Я просто очень тебя люблю. И хочу, чтобы тебе было хорошо. А папаша наш – псих с непонятными идеями в голове. Имей это в виду.

– Брось, все будет хорошо.

– Не поступай туда, не поступай, Жень!

– Я очень надеюсь поступить, потому что в противном случае будет хуже. Намного хуже. Даже представить страшно, насколько. Он мой отец, и я должен.

– Правда, дело почти решенное. Только не смей говорить ни отцу, ни матери, слышишь? Пока нет подтверждения. А потом я даже спрашивать не буду, просто соберу шмотки и свалю. А что они мне сделают? Ну не прикуют же наручниками к батарее. Хотя… с них станется. Все равно уеду. Не могу я тут больше.

– Сонька одна останется, – тихо сказал Жека.

Стоя за шкафом, я сглотнула – во рту вдруг пересохло.

– Не пропадет, – Тонин голос был беззаботно-беспечным, – тем более, она у нас отцовская любимица – «у Софьи стальной характер, будущая чемпионка, Софья то, Софья сё», уже тошнит, честное слово.

– Да брось, ну что ж ты так, – укоризненно сказал брат. – Она хорошая. И любит нас.

– Я и не спорю, – сказала Тоня спокойнее, – просто констатирую факт: Сонька не пропадет. Да она и не живет дома почти – так, только ночует, в обнимку со своей рапирой. Же-е-ек, ну подумай еще, может, все-таки Новосибирск? Ведь это реальная свобода! Совсем другая жизнь начнется.

– Я не могу предать отца, – упрямо ответил он.

– Дурак!

– Тонь!

– Дурак и есть!

– Пошли спать, а? – В его голосе послышалась усталость. – Завтра рано вставать.

– Ты когда едешь? – Сестра перескочила на другую тему.

– Послезавтра.

– И сразу экзамен?

– На следующий день.

– Ладно, маленький Вжик, кажется, Дейл тебе больше не нужен, – с грустью сказала Тоня. – Не дай ему сломать тебя, Жек. Хотя, кажется, он уже…

– Ты мне всегда нужна, Тонь, – говорил он щемяще-тепло, – и всегда будешь нужна. Даже если будешь в далеком Новосибирске.

И мне стало так грустно. Мне он такого никогда не говорил, да и она тоже. Потому что слишком ревновала меня к отцу? Или к маме? Хотя всегда казалось, что со мной отец был таким же строгим, как и с ними, а мама – такой же отстраненной.

– Ладно, давай спать. Спокойной ночи, Жек.

– Ага. Спокойной ночи, – сказал он сонно.

Я услышала легкий шорох, мгновенно отлепилась от шкафа и, сделав пару шагов, легла в кровать. Сердце колотилось под ребрами, я замерла и услышала, как Тоня ворочается в своей постели, укладываясь. Через несколько минут ее дыхание стало ровным. Я подождала еще минут десять для верности и направилась в туалет. Проходя Жекину комнату, я приостановилась и посмотрела на брата – он дрых без задних ног.

Когда Женька улетал в далекий и таинственный Мюнхен, отец запретил нам его провожать и поехал с ним в аэропорт один.

Я думала, что у них с Тоней будет очередная серьезная ссора, но сестра только коротко кивнула и уселась за свой стол, уткнувшись в книгу. Мы все знали, что часть денег на билет до Германии отцу предоставила его лаборатория, и теперь все – и эта чертова лаборатория в том числе – ожидали от Женька поступления.

Мы с братом неловко обнялись, и я шепнула ему на ухо:

– Я тоже тебя очень люблю, маленький Вжик. Чип всегда с тобой.

Он посмотрел на меня немного удивленно. Затем радостно улыбнулся:

– И я тебя.

– Все, все, хватит этих телячьих нежностей.

Мама выдала брату «сухой паек», отец взял его рюкзак, а Жека подхватил большую сумку:

– Буду звонить по возможности.

– Обязательно звони, – мама чуть приобняла его за плечи, покосившись на отца, – сразу, как будет что-то известно.

– Хорошо, мама, – деревянненько откликнулся он.

– Пока, – кисло скривилась Тоня, стоя по-одаль.

– Пока. – Он старался на нее не смотреть.

Как только Жека ей ответил, она тут же ушла в свою комнату.

Папа открыл входную дверь:

– Ладно, все, ни к чему долгие проводы, вперед!

Брат поправил на плече тяжелую сумку, обернулся на нас с мамой:

– Я позвоню.

Дверь за ним закрылась. Я слышала, как загудел лифт, открылись двери на нашем этаже, закрылись и лифт поехал вниз.

Мы с мамой еще немного постояли в прихожей, а затем молча разошлись.

Дом погрузился в ожидание.

Женьку предстояло сдать несколько предметов на немецком, в том числе сам язык.

Он звонил редко и кратко. Я видела, как мается Тоня: она стала угловатой и молчаливой, слегка ссутулилась. Домой приходила как можно позже, а уходила довольно рано – впрочем, как и я. Поэтому виделись мы редко и перекидывались от силы парой слов.

Но вот наконец усталый жаркий июль закончился и брат вернулся – похудевший и замученный, но с победой! Он таки поступил в этот невозможный вуз, взяв какой-то грант. Теперь ему предстояло обучаться почти бесплатно. Остальное оплачивала отцовская лаборатория.

Все наконец-то выдохнули. И Тоня, и я повеселели. Повеселела даже мама и стала называть Женька молодцом-огурцом, готовить по возможности всякие вкусности.

Глава 3

Первого августа вечер стучал по клавишам крыш дробным дождиком, все провожающие ютились под зонтами, сбиваясь плотными стайками. Поезд уходил в восемь вечера.

Провожать меня пришли все, кроме мамы. Даже отец отпросился из своего видеопроката.

Я уезжала на месяц вместе с командой и тренером на нашу базу «Спорт-Юг» в Сочи, а Тонька с Женьком через пару дней отчаливали в лагерь на Ладожском озере под Петербургом.

Это была какая-то мистика, но и Тонька, и Жека ехали вместе.

Неожиданно отцовская лаборатория закрылась на весь месяц, и брату там было делать нечего. Работа вожатым – все-таки настоящая работа, а халявная кормежка плюс природа – почти отдых, за который еще и платят деньги. Небольшие, но все-таки.

Поэтому отец нехотя согласился – доводы были резонные.

К тому же сумасшедшее напряжение последнего года, полностью посвященное подготовке к физтеху, наконец закончилось. И закончилось именно так, как мечтал отец – его сын стал частью элиты элит. Хотя я время от времени вспоминала их с мамой ночной разговор: кто именно хотел Жекиного поступления – тот еще вопрос. И при чем тут его группа крови?

Тоня ничего не объявляла о Новосибирске – наверное, этот план провалился. Если честно, я не думала, что она была настроена всерьез. Так, досужие разговоры.

Мне было жалко, что брат уедет, но в то же время радостно. Может быть, дома атмосфера как-то потеплеет, а то ужасно надоело это постоянное напряжение. И так время, мягко говоря, неспокойное, неопределенное. И если в прошлом году мы еще ездили на сборы при полном финансировании Госкомспорта, то в этом часть оплачивали сами спортсмены, точнее, их родители. Те, кто мог, конечно. А могли не все. Мои выкрутились и оплатили, и

Мы стояли на перроне. Дождь капал с округлых крыш на рельсы, которые влажно поблескивали в вечерней полутьме.

Спортсмены загружались в вагоны. С нами ехала мужская команда, все вперемешку – шпажисты, саблисты.

– Ты звони, не пропадай там совсем, – отец, смущаясь, смотрел исподлобья. – Ну и тренируйся хорошо.

– Обязательно, пап, – мне уже не терпелось оказаться в поезде и под стук колес болтать с подругами по оружию или валяться на верхней полке, уткнувшись носом в книгу.

– До отправления десять минут, – послышалось рядом, и я глянула на часы.

– Ладно, мелюзга, – Тонька легонько щелкнула меня по носу, – наш олимпийский резерв, надежда и опора. Смотри там, порви всех на лоскуты!

Я усмехнулась:

– Еще как порву, не сомневайся. Вы тоже с братцем, – я кивнула Жеке, – отдохните там нормально. Ну и детей ваших отрядных не угробьте.

– Не волнуйся, – улыбнулся он, – мы с Тонькой, – он глянул на сестру, – банда, ты же знаешь!

– Банда! – Я тоже улыбнулась. – Я бы с вами с удовольствием поехала!

– Ну так давай, – засмеявшись, сказал брат, – будешь у нас физруком.

– Это если со сборной не выгорит, – я снова посмотрела на часы. Мы так могли болтать бесконечно.

– Выгорит, выгорит, – Жека подошел ближе и положил мне руку на плечо. – У меня получилось, и у тебя получится. Решетниковы – сила!

Хоть мы и стояли в сторонке, вокруг нас все равно сновали люди. Какой-то парень, бежавший мимо, нес в руках головокружительно пахнущий кулек с жирными пирожками и кричал: «Володька, я тут, тут!» Тоня сделала шаг в сторону, пропуская его, и встала рядом с Женьком.

Оказывается, они были почти одного роста – Жека всего на пару сантиметров выше. Тонька – длиннорукая-длинноногая, с медной кудрявой копной, с которой она вечно мучилась. Брат – коренастый, широкоплечий. У сестры карие глаза, а у Жеки, как у меня и отца, – серо-голубые. Они вроде бы очень разные, но в то же время между ними чувствовалась неуловимая общность очень близких людей. И снова я ощутила себя такой одинокой – лишней среди них.

– Ладно, народ, мне пора, – я по очереди обнялась со всеми.

Жека подхватил мою объемную сумку, я взяла чехол с рапирой, и мы вошли в вагон.

Место оказалось аккурат в середине вагона, верхняя полка – вот и отлично. Брат закинул сумку наверх:

– Все, я пошел?

– Береги себя, пожалуйста, маленький Вжик, – я обняла его крепко. – Отдохните там как следует.

– Провожающие, просьба выйти из вагонов, – послышался гнусавый голос полноватой проводницы, которая поглядывала на нас с интересом. Вероятно, думала, что Жека мой парень. – Уважаемые отъезжающие, приготовьте для проверки свои проездные документы.

– Ладно, отъезжающая, пока.

– Пока, – я кивнула ему, а затем помахала рукой, глядя, как он отдаляется по узкому плацкартному проходу.

В вагоне было светло и тепло, я смотрела в окно: отец, Тоня и брат остались по ту сторону грязноватого стекла. Мама не пошла – она никогда не ходила никого провожать, говорила: «Долгие проводы – лишние слезы».

Состав передернулся всем туловом и снова замер.

Я махала им руками, а они махали мне в ответ.

А когда поезд неспешно тронулся, мягко отплывая от платформы, их фигурки постепенно стали меньше и наконец провалились в вечернюю затуманенную хмарь. Я уткнулась лбом в стекло, за которым мелькали сначала знакомые улицы, потом незнакомые – и вот наконец окраина Петербурга сменилась лесной полосой, прореженной небольшими дачными поселками.

Ко мне подсела подружка-соперница Каринка Галкина, и мы начали обсуждать ребят-шпажистов, ехавших в соседнем вагоне.

Пять лет назад

Воспоминания расползаются раненой кровавой ватой, и сейчас невозможно четко восстановить последовательность событий. Они просто есть.

Холодная предрассветная тьма ложится тяжелым тулупом, сплющивая полустанок между мерзлой землей и сероватым гранитом небес. Январь, еще прянично-праздничный, держит за оконным стеклом станции облезлую искусственную елку, щедро увешанную пластиковыми блестящими шариками. Сама станция закрыта – свет от елочной гирлянды ложится отблесками на деревянный пол и скамейки.

Перетаптываюсь с ноги на ногу в попытке согреться – когда же откроют? Первая электричка должна быть скоро. Наверное, скоро. Держу в руках плотно упакованный в целлофан сверток. Надо бы его куда-нибудь положить… Шаг в сторону, шарю в одной мусорке – ничего подходящего. В следующей и еще в одной. Они слегка припорошены снегом. О, вот кажется… Достаю пакет, на котором написано «Ашан». В нем остатки какой-то еды, но не жирной и липкой – булки, крошки, всякая ерунда. Вытряхиваю все птицам на скамейку и кладу в пакет свой сверток – годится.

Прохаживаюсь туда-сюда, туда-сюда. Ноги гудят от почти двухчасовой ходьбы, но я не останавливаюсь. Хочется пить, да и к голоду я давно привыкла. На мне только скуфья и апостольник. Хорошо, хоть это успела надеть, а то бы и выбежала в одном подряснике. Но теплого ничего нет – ни полушубка, ни старого замызганного пальто, которое так и осталось висеть на крюке в келье и наверняка уже сгорело. Пока быстро шла, было еще ничего, но сейчас мороз дает о себе знать.

Хожу вдоль рельсов, как челнок, и в конце концов не выдерживаю, сажусь на ледяную скамью, откидываюсь и вытягиваю ноги – хо-ро-шо.

Полая круглая тишина накрывает меня, будто невидимая сфера, поднимаю лицо к равнодушному зимнему небу. Господь мой праведный, Господь милосердный… Закрываю глаза – колючий морозец мгновенно окутывает с головы до пят, но я не дрожу, ощущая приятное расслабление, позволяю холоду войти глубже. Тепло сходит волнами р-раз, р-раз… пытаюсь укрыться от надвигающегося спасения.

Может, все и закончится вот так? Неужели так просто? Я улыбаюсь… р-раз… снова волна. Теплу некуда бежать, оно сжимается, просит пощады и прячется в самом сердце.

Перед внутренним взором мельтешит недавний пожар: пока в толкотне и неразберихе сестры, послушницы и трудницы бросились спасать то, что все равно сгорит, я тихо убежала в лес. Хватятся меня в лучшем случае на следующий день – кому есть дело до беглой инокини? Невелика птица!

Приятный сонный туман окутывает голову, и поза уже не кажется неудобной. Я уговариваю сердце сдаться, не бороться, поддаться милосердной руке спасительного холода, нежно поглаживающей и убаюкивающей мою жизнь.

«А я прыгнул сегодня двойной аксель!»

«Убери сковородку с плиты, масло горит!»

«Рядом с московской квартирой есть хорошая гимназия».

«Тебе бросать фехтование никак нельзя, Соня».

«Давайте все домой… ужинать!»

«Скоро приеду».

«Люблю».

«Подожди нас».

«Уже завтра!»

Обрывки слов все короче и лепятся в бесформенный ком прошлой жизни. Этот ком растворяется в дрожи запоздалого январского рассвета, все

Тридцать лет назад

– Не спать, Решетникова! Не спать! – рассердился Вадим Петрович, заметив, как Каринка мастерски нанесла мне укол.

Я раздраженно подняла щиток:

– Да я…

– Все, Сонь, все, – он отмахнулся, – флаконд никуда не годится, опоздала. И что за ноги? Что за ноги? Для того чтобы правильно работать руками…

– …нужно правильно поставить ноги, – повторила я заученную фразу. – Вадим Петрович, я же… – Мне хотелось оправдаться.

Но тренер уже отвернулся, улыбаясь и кивая Карине:

– Молодец, Галкина, растешь на глазах!

– Да блин! – Я сжала зубы, досчитала до трех и довольно громко сказала: – Вадим Петрович, можно еще один бой? Пожалуйста.

Он повернулся, поправил очки на переносице:

– Иди, Соня, отдыхать. Ни на одних соревнованиях тебе не дадут второго шанса только потому, что ты захотела или попросила. Иди-иди. И на вечернюю тренировку не ходи – подумай о смысле жизни, поняла?

Ничего не было хуже, чем отстранение от тренировок. Ничего.

Я гневно посмотрела на темноволосую невысокую Карину. На самом деле я злилась не на нее, а на себя – руки-крюки, ноги – будто не свои. Что со мной не так? Понятия не имею.

Тренер на меня не сердился, он просто обо мне забыл, переключив внимание на кого-то более успешного. И от этого я злилась еще сильнее.

– Да, Вадим Петрович, – опустила я голову, – я соберусь.

Но он уже смотрел на Карину:

– Следующий с Кучмаковой. Оля, готовься… – потом снова глянул на меня несколько удивленно – дескать, что я тут еще делаю, раз мне велено было отправляться восвояси.

И я, съежившись под его взглядом, молча удалилась.

Настроение было препоганое. Быстро переодевшись, я вышла из зала и пошла к морю – благо, было недалеко. Хотелось забрести куда-нибудь в тень и просто посидеть немного в тишине, отдышаться.

На пляже было полно народу: объемные тетушки переваливались розовыми телами, ребятня плескалась у самого берега, мужчины заплывали за буйки, молодые мамаши жевали чебуреки… Я выглядела нелепо среди этой полуголой разномастной толпы – в спортивных штанах с чехлом на плече. Но на меня особо никто не обращал внимания.

Я шла дальше – к небольшому уступу в скале, куда почти никто не добирался, где было неприветливо и каменисто. Нужно было перескочить несколько раз с камня на камень, чтобы добраться до утеса. Для меня это было легко.

Быстро перепрыгнув все камни, я оказалась возле скалы и, предвкушая возможность побыть наедине, схватилась руками за небольшой выступ и подтянулась, чтобы залезть на большой камень и спрятаться в расщелине утеса.

– Ч-черт! – Я замерла. Оказалось, что я тут не одна – сидя прямо на камнях, миловалась парочка.

Мне стало досадно – что ж так не везет-то?! Даже тут!

Они целовались и вздыхали, руки парня скользили по груди девушки, ее голова запрокинута… Господи… я закатила глаза. И уже хотела отвернуться и тихо уйти, но вдруг заметила у парня родинку на шее справа возле ключицы и узнала его. Федя!

Внезапно острая заноза вонзилась в сердце. Я поморгала, думая, что могла ошибиться, и обернулась снова… Заноза кольнула опять.

Даже посмотрев внимательнее, я не смогла понять, что это за девица с ним. Он почти полностью закрывал ее собой: видна была только ее макушка, край скулы и часть плеча.

«Ну и пошел ты к черту! – ругнулась я про себя, услышав, как девушка томно вздыхает. – Тьфу!»

Оттолкнувшись от нагретого камня, я пошла обратно – они меня так и не заметили. Разумеется.

Родинка эта его… Я отмахнулась – все, забыть и не вспоминать!

Если честно, я сама была в недоумении. Конечно, я видела этого парня и раньше – московский саблист. В прошлом году его в Сочи не было, а в позапрошлом это был невзрачный мальчишка. И сейчас я не понимала, как так вышло, что он, такой угловатый и нескладный, вдруг превратился в симпатичного высокого парня. А картину завершали широкие плечи и весьма бойкая сабля. И, конечно, сводящая с ума родинка возле ключицы.

Теперь я постоянно себя одергивала, чтобы не заглядываться на него. И сейчас мне было грустно от того, что он там с кем-то целуется. Не со мной.

Я вернулась на базу, в корпус, и остаток дня хотела тупо проваляться на кровати, никого не видеть и не слышать.

Но, конечно, в комнату сразу же пришли девчонки после тренировки. Жили мы вчетвером – я, Каринка Галкина, моя вечная подружка-соперница, Оля Тарасова и Вика Плотникова.

Странно, несмотря на наше постоянное соперничество, никто так не умел поддержать, как эти девчонки. Поэтому, придя после тренировки, они тут же затарахтели, пытаясь меня растормошить. И уже за ужином стало веселее, образ целующегося Федора отошел за задний план, мы обсуждали меня, Каринку и шансы попасть на Олимпиаду в Атланту.

И тут мимо нашего столика прошли московские сабельники, среди которых был и Федя. Он на мгновение задержался возле нас, чуть наклонился и, взглянув на всех попеременно, весело подмигнул:

– Привет рапирам!

Каринка хихикнула:

– Привет саблям!

– Блям-блям-блям, – вдогонку рассмеялась Вика.

Я не удержалась и тоже захохотала – глупая, почти детская присказка, но было смешно.

Федор осклабился и пошел дальше. Ребята, которые его сопровождали, тоже хихикнули:

– Ну че, получил?

«Так тебе и надо, козлина!» – Я мысленно повеселела. Заноза не то чтобы совсем исчезла, но стала не такой жгучей и острой.

Вечер улегся на морскую темную гладь серым боком, желтоватые тучи поглядывали вниз, будто размышляя, проливаться дождем или обождать, поэтому воздух был пропитан теплой влагой. В зале было душно, несмотря на настежь распахнутые окна.

Каким-то удивительным образом после внушительной зарядки и двух тренировок в день у нас еще хватало сил на танцы. Они проходили редко, всего раз в неделю. Ходили не все – не поощрялось.

Стюардесса по имени Жанна

Обожаема ты и желанна…—

раздался высокий голос из динамиков, и мы с Вичкой, взявшись за руки, запрыгали невпопад, кривляясь и подпевая:

– Ангел мой неземной, ты повсюду со мной, стюардесса по имени Жанна!!

– Фух… – после песни мы, разгоряченные, плюхнулись на стулья.

Музыка сменилась, и заиграла медленная композиция. Я многозначительно посмотрела на Вику:

– Ну?

– Что? – Она сделала вид, что не понимает, о чем речь.

Постепенно на танцполе начали формироваться пары: кто-то плавно, а кто-то деревянно задвигался в такт.

– Ла-а-адно тебе, – протянула я. – Колька, Колька… вон он стоит, с пацанами болтает.

– Ну-у-у… – смутилась Вика и опустила глаза, – это же не белый танец, я

– Это чего это? – подзуживала ее я.

И тут же местный диджей объявил:

– На этот танец приглашают не только кавалеры, но и дамы!

– Вик, – посмотрела я многозначительно, – вот видишь, давай!

– Эх… – Она явно робела. – Ну…

– Давай-давай, ничего такого, потанцуете разок, и все, – мне хотелось, чтобы она решилась.

– Ч-черт, не могу…

Рядом с нами показались чьи-то темные штаны, ремень и футболка – я подняла голову.

– Привет, – с улыбкой сказал он и перевел взгляд на меня. – Соня, можно тебя пригласить?

– Э-э-э… – Я растерянно посмотрела на подругу.

В висках застучало, на мгновение показалось, что духота стала нестерпимо густой и плотной.

– Иди-иди. – Вика тут же ткнула меня в бок.

Я порывисто вздохнула, втягивая носом разморенный вечерний воздух, и встала.

Это был Сергей Рамарь, наш ленинградский шпажист, которого я знала сто лет. Щеки его горели. Такой же русоволосый, как и я, коротко стриженный и кареглазый, выше меня больше чем на голову.

Надо сказать, танцор из меня был так себе, а вот он хорошо двигался в такт музыке – плавно и легко.

– Гм… ты танцами занимался? – спросила я, чуть отстранившись и взглянув ему в лицо.

Его ресницы при свете цветных лампочек становились то золотистыми, то голубоватыми, то розовыми.

– Угу, – он кивнул, – параллельно с фехтованием долго ходил на бальные танцы, пока не пришлось выбирать одно из двух.

Я случайно наступила ему на ногу.

– Извини, я танцами не занималась.

– Ничего страшного, – он улыбнулся, слегка повернувшись, и его ресницы снова стали золотыми в желтом свете прожектора. – Если захочешь – я могу научить.

– Гм… – Я не знала, что ответить.

– Не прямо сейчас, – тут же уточнил Сергей.

Его руки держали меня за талию легко и уверенно, хотя чувствовалось, что он волнуется. Румянец не сходил с его щек, а крохотные капельки пота блестели на висках и возле бровей.

Зазвучали последние аккорды, и мы плавно остановились посередине зала.

– Спасибо за танец. – Он сделал шаг в сторону и церемонно поклонился.

Я хихикнула, поведя плечом:

– Не за что.

– Можно я тебя еще приглашу, когда медленная будет? – Он посмотрел на меня внимательно, выжидающе.

– Гм… можно. – Мне вдруг стало стеснительно и неловко, показалось, что на нас смотрит весь зал.

– Хорошо. – Он еще раз едва заметно поклонился и пошел к выходу.

Закончив танцевать, я подсела к Вичке, которая так и не пригласила Колю Камышина:

– Ну?

– Что «ну?» – обернулась я к ней, не зная, что ответить. – Ну потанцевали, и все, ты ж видела. Поболтали. Оказывается, он танцами занимался, представляешь?

– А. – Подруга смотрела в угол, где ее драгоценный Коля громко обсуждал что-то с приятелями, в числе которых был Федя. – Я просто дура, наверное.

И обе расхохотались.

Мы сидели на спортивных скамейках, а напротив в углу обосновалась целая компания ребят, в основном москвичей. Они стояли, держась как за перила, за хореографические станки, расположенные по трем сторонам зала, где занимались гимнастки, фигуристы и другие. Иногда там устраивались почти нелегальные танцы.

Я посмотрела в угол, на гогочущих парней, и у меня возникла идея:

– Слушай, давай на следующий медляк я приглашу Федьку Перепелкина, а ты своего Кольку, идет?

Странным образом танец с Сергеем придал мне уверенности, а заодно и какой-то бесшабашной злости на Федю.

– Серьезно? – Она аж открыла рот от удивления.

– Ага, – кивнула я. – Давай?

– Ну, раз так, давай!

Мы еще попрыгали пару быстрых композиций, и заиграли «Скорпионс», мне стало жарко… Уже?

Краем глаза я увидела, что сбоку Сергей отлепился от стенки и теперь направляется в мою сторону, и тут же вспомнила, что сказала ему недавно.

– Вик, – ткнула я подругу под локоть, – пошли, а то меня сейчас Рамарь пригласит.

– Фух, – выдохнула она, – пошли, – и мы направились в сторону ребят.

Серега в растерянности остановился на полпути. Я изо всех сил старалась смотреть не в его сторону, а вперед, на Федора.

Мы подошли к притихшим парням, которые глядели на нас с полуулыбками.

– Всем привет, – как можно беспечнее сказала я и бросила взгляд на Федю: – Можно тебя пригласить?

Он молчал. Остальные ребята не сводили с нас глаз. Притихла и Вика, стоявшая рядом.

Я растерялась, чувствуя, как жарко становится рукам и как сердце нервно колотится в груди.

– Меня? – преувеличенно громко спросил Федор.

– Да… – Я чуть потупилась, не понимая, что происходит.

– Меня?! – еще громче, со смехом в голосе спросил он, и все на нас обернулись. – Ну что вы, девушка, – он хохотнул, – я не танцую! – наклонившись прямо к моему лицу, он почти прокричал: – Я пою!

Я оторопела. Какая гадкая детская выходка!

Ребята захохотали. И те, кто был рядом с ним, и кто-то с танцпола. Вика стояла рядом, как молчаливый истукан.

Кулаки непроизвольно сжались, коленки ослабли, и я автоматически сделала шаг назад, потом развернулась и пошла обратно. В голове шумело, горячие слезы навернулись на глаза.

Нет, не смей! Нет! Даже не думай. Просто спокойно выйди из этого треклятого зала. Нет, не реви!

Я что есть силы прикусила губу и медленно пошла к выходу, хотя хотелось бежать со всех ног.

– Сонь, Соня… – услышала я позади невесть откуда взявшийся голос Сергея, который пытался меня остановить и которого я поначалу даже не заметила.

Уже выйдя из зала, я побежала по дорожке к корпусу и мимо него, на пляж – мне хотелось спрятаться от всех.

«Я не танцую! – В ушах все еще слышался Федин голос, от которого становилось брезгливо и гадко. – Я пою!»

– Сонь! – меня догонял Сергей.

Я быстро размазала слезы по щекам и, перейдя на шаг, сказала:

– Не ходи за мной.

– Соня… – Он все-таки догнал и пошел рядом.

Я остановилась, повернулась к нему, уже не стесняясь того, что плачу, и отрывисто спросила:

– Что тебе от меня надо? Что?!

В его лице было явное сожаление:

– Хочешь, я его убью?

– Хочу! – выпалила я.

– Отлично, – искренне сказал Сергей, – шпага у меня всегда под рукой!

Он смотрел на меня без тени улыбки.

Мы стояли на аллее, ведущей к корпусам. Вокруг никого не было – все либо готовились ко сну, либо умывались. Вокруг перешептывались деревья, ветер усиливался, и желтобрюхие тучи, тускло подсвеченные изнутри, закрывали небосвод.

Горечь подступила к горлу. Я смотрела в глаза напротив, в которых было и сочувствие, и тепло. Казалось, будто прорвало плотину… я уткнулась ему в шею и заревела.

Сергей прижал меня к себе:

– Ш-ш-ш-ш… ну тише, тише.

Я очень старалась не плакать. И чем больше старалась, тем сильнее рыдала.

– Пойдем. – Он положил мне

Там мы уселись под пляжный грибок, но не на скамью, а прямо на еще теплую гальку. Сергей легко приобнял меня за плечи. Я уже не ревела, и мы просто сидели рядом, слушая монотонный шум тихих волн.

Было ощущение, что мы будто застряли во времени и не знали, как быть и что делать.

– Сереж… – Я повернулась к нему вполоборота и положила руку на плечо. – С-спасибо тебе. Ты… очень хороший. – Слова давались с трудом.

– Сонь… – Он легко коснулся пальцами волос. – Ты… знаешь…

Он тяжело выдохнул, приблизившись к моему лицу, и… наступила тишина. Пушистая, как хлопья тумана, оседающие на желтом песке, густая, как душный кисель вечернего воздуха, и горячая, как будущее рассветное солнце.

Темень и боль покатились куда-то в прошлое, и вместо них возник свет.

Глава 4

Ночь укутала дождливым одеялом наши корпуса, затерянные в прибрежном Сочи. День истончился до последних минут, где я проваливалась в сон. Все становилось хрустальным и застывало в серебристом дожде, монотонно тарабанящем по крыше в ожидании первых рассветных лучей.

Утром на зарядке мы встретили московских ребят и… На физиономии у Феди красовался солидный фингал, который только начал наливаться цветом и расползаться.

Не поздоровавшись, он отвернулся.

Ого! Я повеселела. Неужели это Серега ему рожу начистил? Хорошо, хоть шпагой не проткнул, а то мог бы!

Направившись в корпус, чтобы переодеваться к тренировке, я подумала, какая я, наверное, мстительная гадина, раз вид Федькиного фингала меня так порадовал. Ужасно захотелось повидаться с Сережей. И поговорить, узнать обо всем. Неужели он и правда за меня… Внутри расцветали незабудки. Одновременно ощущалась тревога. Ведь это нельзя оставить просто так. Что же теперь будет с Сергеем? А с Федей?

– Уходи-уходи-уходи… Ремиз! Молодец! – Вадим Петрович поднял щиток, улыбаясь.

Мы стояли на дорожке. Я всегда любила нечетное число спортсменов на тренировке – тогда Вадим Петрович сам становился в пару с кем-то, а потом мы менялись по кругу.

– Смена! – крикнул он всем, и я перешла к Карине. – Работаем батманы: полукруговой и круговой. Завтра будем тренироваться с москвичами в качестве… – Он посмотрел в мою сторону. – Гм, товарищеского сближения сторон.

В первой паре лидер был очевиден. Каринка действительно как-то резко взмыла вверх, выбившись из середнячков, в которых сидела два последних года. Тренер был прав: руки у меня, конечно, длиннее, но в скорости она мне сейчас не уступала. Да и Вике тоже. Я была выше их всех, хотя они меня стремительно догоняли.

– Давай, – Вадим Петрович кивнул на меня.

«Хорошо. Все будет хорошо», – я выдохнула и, подняв рапиру, пошла к дорожке.

– En garde?

Мы кивнули.

– Allez!

Ангард. Шаг, два… Черт! Я не замечаю ее быстрый финт.

– Укол! – тренер внимателен и собран.

Жжет. Больно.

Я привыкла. Я давно привыкла.

Сквозь щиток я вижу безликую фигурку Карины. Я знаю, как она выглядит, знаю ее выражение лица, вижу ее – руки, ноги, точные быстрые движения, сильную руку. Чувствуй, чувствуй, чувствуй…

Вперед… мелко… шаг… сверху! Ловлю ее рапиру и тут же ухожу в контратаку… Да!

– Укол! – бесстрастно объявляет Петрович.

По одному.

«Соня, ты сильнее, сильнее, сильнее… скорость у вас одинаковая. Ладно, у нее чуть выше, но ты сильнее и жестче. И реакция у тебя лучше. – В своей голове я обычно разговариваю словами тренера, хотя именно так он никогда не говорил. – Давай!»

Устойчиво… подверни носок. Держи атаку, не давай… темп, темп! Не давай уйти… Ремиз! Достать… Ну!

– Ха!! – кричу я в выпаде.

Мы все так кричим.

– Укол!

После пятого укола я поднимаю щиток.

– Бой! – радостно говорит Петрович.

Карина тоже открывает лицо. Она расстроена, но не подает вида. Никто из нас не подает, когда проигрывает. Все знают – сегодня ты, завтра я, а послезавтра… время покажет. Чувствую, как внутри кипит чистое серебро, искрящееся радостью и светом. Как же это здорово, господи, как же здорово. Я улыбнулась, поднося к лицу и целуя в гарду самую верную мою подружку – рапиру.

К середине августа в Сочи зарядили дожди. Я созванивалась с родителями, они говорили, что в Петербурге аномальная жара, Жека с Тонькой плещутся на Ладоге с отрядными детьми. Я была за них рада. И скучала немного, хотя на скучание времени практически не оставалось. Утро начиналось с небольшой разминки и разогрева и заканчивалось просмотром теории. Гремела Барселона, и мы, впялившись в экран, следили за каждым микродвижением и своих, и других фехтовальщиков, особенно рапиристов. И молились, чтобы в Атланте включили в олимпийский вид и женскую рапиру.

А когда все умывались, укладывались и затихали, мы с Серегой сбегали на пляж, под «грибок». Целовались и болтали, болтали и целовались. Думали, что о наших отношениях никто и не догадывается.

Странно, но казалось, что именно он помог мне поверить. Даже не поверить, а… стать собой. И было совсем непонятно, как и почему – он ничего специального не делал, просто смотрел на меня восхищенными влюбленными глазами. От этого на душе становилось невероятно тепло, будто я вернулась домой. И этот дом внутри меня. Страх и неуверенность испарились, а на смену им пришло невероятное, головокружительное ощущение едва ли не всемогущества. Я выигрывала бой за боем – у Карины, у чемпионки Кати Лещихиной, у всех. И уяснила главное: нужно не «верить и надеяться», а приходить и брать свое. Только важно по-честному верить, что это твое. Просто обнаглеть и поверить. Никто такому научить не может. Ты просто остаешься один на один с собой и демонами собственных сомнений.

Это открытие меня удивило. И сразу же стало очень грустно – я поняла, почему наш классный Вадим Петрович – тренер. Именно тренер, а не чемпион. Он умел отдавать другим, учить других, но брать свое – нет.

Я приходила на тренировки победителем. Настоящим победителем. И каким-то непонятным образом все это чувствовали. Даже когда я проигрывала бой (а такое, конечно, случалось), это ощущение никуда не улетучивалось. Оно оставалось внутри.

Петрович однажды заметил:

– Что с тобой, Соня? За неделю ты будто на пару лет повзрослела.

Я тогда только пожала плечами:

– Не знаю, оно как-то само.

В хореографическом зале было, как всегда, жарко, но на это уже никто не обращал внимания. Я танцевала с Сергеем, а Вика со своим невысоким Колькой.

Музыка медленно лилась, оседая гитарной мелодией в вязкой духоте зала. На танцполе пар

За окном накрапывал мелкий дождик, попадая в ритм музыки. Я положила голову Сергею на плечо.

– Может, пойдем поболтаем под грибок? – тихо на ухо прошептал он.

– Пойдем, – моя щека коснулась его щеки.

«Грибок» стал нашим местом.

Вот и сейчас, не дожидаясь окончания композиции, мы вышли из зала, держась за руки, и направились мимо корпусов к пляжу.

– Соня?! – на аллее кто-то негромко окликнул меня. Голоса я не узнала.

Мы остановились, пытаясь разглядеть фигуру в тени:

– Да?

Черт, да это же тренер! Я вспомнила, как Карина с Аленой говорили, что он меня искал.

– Вадим Петрович? – удивилась я. Обычно мы с ним прощались за ужином до следующего дня.

– Я все не могу тебя найти.

Мы с Сергеем расцепили руки и стояли, не зная, что делать – то ли подойти к нему вместе, то ли…

– Привет, Серега, – Петрович подошел сам и кивнул моему кавалеру. – Извини, мне нужно поговорить с твоей дамой наедине.

– Хорошо, – Сергей застенчиво улыбнулся, посмотрел на меня и медленно пошел вперед.

– Пойдем, – кивнул тренер в сторону административного здания, когда Сергей почти скрылся из вида.

В густом влажном вечернем воздухе чувствовался сладко-горький запах южных цветов. Хотелось взять большую ложку, зачерпнуть этот вкусный аромат и законсервировать в какую-нибудь банку, чтобы открывать зимой и чувствовать лето.

– Вадим Петрович, – несколько раздраженно сказала я, – если это по поводу Сергея, так…

– Нет, – коротко ответил он.

Я замолчала.

Странное щемящее чувство появилось внутри – тревога вдруг разлилась по телу, сбивая дыхание и противно холодя подколенки.

– Гм… что-то случилось? – я остановилась.

– Да, – он взял меня за плечо, – тебе нужно позвонить домой.

– Зачем? – тревога под сердцем стала горячей.

Мы почти дошли.

– Соня… – Он посмотрел на меня так, будто у него разболелись все зубы сразу. – Сонечка…

Я сделала шаг назад, испугавшись его ласкового обращения больше всего, ведь он меня так никогда не называл.

– Да что случилось-то? – Тревога лихорадочно заколотилась о грудную клетку.

– Нужно позвонить домой, милая, – он опустил голову, – это про твоего брата.

– Про брата, – опешила я, ничего не понимая, – как это про брата?

В висках шумело, я пыталась сообразить, о чем он вообще говорит. Тонька же с Женькой не дома, а в лагере. Может, он что-то перепутал?

– Погодите… так мой брат, он же…

В горле пересохло, и я сглотнула вязкую слюну.

Вадим Петрович сделал шаг и снова взял меня за плечо:

– С ним случилось несчастье.

– С кем? – тревожный жар отхлынул от сердца, разливаясь муторной кипящей волной по груди, рукам, ногам…

– Евгений Решетников, он же твой брат? – спросил Петрович.

– Да, – мелко закивала я, – мой брат Евгений Решетников, но он сейчас не дома, они с Тоней в лагере… – Мне хотелось сказать, что домой звонить не нужно, что он не дома…

– Эх, Сонечка, моя дорогая, – тренер покачал головой. – Максим Иванович Решетников – твой папа?

– Да, – тревога мелкими каплями кипятка дошла до глаз – больно.

– Он звонил, сказал… – Вадим Петрович запнулся.

Я невольно поднесла руку к груди…

– Твой брат утонул, Соня.

Горло сдавило спазмом.

– Н-н-нет, в-в-вы, нав-в-ерное, чт-то-то не т-так пон-няли… – Я не могла говорить. Казалось, горячая боль затапливает меня изнутри – для воздуха не осталось места.

– Ох, если бы, дорогая, – продолжая крепко держать меня за плечо, он указал на административный корпус: – Пойдем, надо позвонить.

Я не сразу смогла оторвать непослушные, будто приросшие ноги от земли, чтобы сделать шаг.

– Пойдем, Сонечка.

– Не называйте меня так! – Я сбросила его руку и пошла быстрее. – Сейчас мы позвоним, и вы убедитесь, что это все неправда. – Мне хотелось злиться.

Он ничего не ответил. Мы дошли до начальственного корпуса и вошли внутрь.

– Привет, Соня, – в кабинете сидела и начальница комплекса и старший тренер.

– Здрасте. – Только зародившаяся злость мгновенно разлетелась на осколки: если бы это были ерунда и неправда, они бы тут не сидели.

– Вадим Петрович тебе уже сказал? – так же ласково спросила меня начальница.

Я ничего не ответила, посмотрела на нее хмуро и подошла к телефону.

«Утонул? – вопрошающе гаркнул голос внутри. – Как это может быть? Что значит утонул?»

Я набрала домашний номер – гудки. Тишина вялым комом повисла в воздухе. Ну же, ну… Краем глаза я видела, как сидящий за столом старший тренер – пожилой седой дядька – нетерпеливо трясет под столом ногой. Мне отчаянно захотелось крикнуть: «Прекратите!», но я просто закрыла глаза.

– Але? – на той стороне раздался незнакомый женский голос.

– Эгм… м-м-мам? – Я не знала, что сказать.

– Это кто? – сердито спросила женщина.

– Э-э-э… Соня. – Я не понимала, с кем говорю.

– Какая Соня? – переспросили с той стороны.

Я положила трубку – кажется, я просто ошиблась и набрала не тот номер.

Не оборачиваясь на смотрящих мне в спину людей, я набрала номер снова, на этот раз тщательно выверяя каждую цифру.

– Але? – Я снова услышала тот же незнакомый голос.

Что за ерунда?

– Это кто? – теперь задала вопрос я.

На том конце провода наступила тишина, потом прозвучало хрипловатое:

– Н-не знаю.

– Насть, Насть! Дай сюда, – заговорил рядом мужчина. Затем раздраженно произнес в трубку:

– Да?!

– Пап? – Я остолбенела.

– Сонька? – переспросил он, хотя в последнее время он называл меня Софьей.

– Пап… – Горло снова перехватило, и слезы, которых я раньше не замечала, потекли по щекам. – Пап… па-па… мне тут… ерунду к-какую-то про Жеку говорят, пап…

– С-сонечка, – его голос тоже задрожал, – это правда, дочь. Правда, правда.

– П-п-п-п… – я пыталась выговорить это слово и не могла, – …п-пррр-а-вв…

Огонь полыхнул внутри. Безжалостный, черный…

– П-а-ап…

– Милиция еще разбирается. Тоня тоже была там, она пыталась его вытащить, спасти…

– Пап… – Колени ослабли.

Господь милосердный, так это правда?

«Стоять!» – гаркнул голос внутри.

– Сегодня утром… – Отец продолжал рассказывать, но уши будто ватой заложило, и все звуки туманно расплывались, превращаясь в невнятный гул.

«Он утонул, он утонул… утонул…»

Как он мог умереть? Он же молодой и сильный? Умирают же старые, старше, чем вон тот седой тренер, который все трясет и трясет ногой под столом.

– Перестаньте… – вслух сказала я.

– Что? – переспросил отец.

Я обернулась к собравшимся людям и громко сказала седому дядьке:

– Перестаньте трясти ногой! Прекратите!

Все замерли.

– Соня? – слышался в трубке папин голос.

– Доченька, я уже говорил с твоей начальницей. Надо, чтобы тебя кто-то отправил в Ленинград, слышишь? Я тебя встречу.

– Да. – Я изо всех сил пыталась собраться с мыслями, но у меня ничего не получалось.

Искоса глянув под стол, я увидела, что нога больше не дрожит, и почему-то мне стало легче.

– Мне надо вернуться в Петербург, – для всех повторила я, отрешенным взглядом скользя по комнате и одновременно думая о том, что папа все еще называет наш город Ленинградом.

Начальница лагеря тряхнула головой и поправила очки.

– Могу я поговорить с твоим отцом? – Она встала, не дожидаясь моего ответа.

Я передала ей трубку.

– Да, Максим Иванович, это Лилия Борисовна, начальник комплекса. Да, мы с вами уже разговаривали. Еще раз приношу вам искренние соболезнования. Разумеется, мы сделаем все возможное. Конечно. – Она сделала шаг назад.

– Пап, а это… кто взял трубку? – снова заговорила я. – Кто у нас там дома? Какая-то женщина?

– Эт-то мама, – тихим голосом ответил он, – ей… кажется… она немного не в себе. Врачи говорят – шок.

– Врачи? Шок? Господи… А Тоня? Как там Тоня? – Мне даже думать не хотелось о том, каково сейчас сестре.

– Плохо, – честно ответил отец, – всем плохо. Приезжай.

– Хорошо, – спиной я вдруг ощутила присутствие других людей. Мне стало невыносимо неловко. Не хотелось, чтобы они все слышали. – Хорошо, я приеду, как только смогу, – сказала я как можно нейтральнее, – пока, пап.

– Пока.

Гудки.

Поезд лениво переваливался по рельсам, как медленная черепаха. Казалось, мы останавливались на каждом дохлом полустанке.

Боль еще только примерялась ко мне, обживая мою душу, будто новый дом, присматривалась, размышляя, хватит ли ей места, чтобы пожить, остаться подольше, вытесняя свет и радость. Черной старухой она ходила по пустым обугленным комнатам, довольно потирая руки, и неспешно раскладывала свои пожитки – мы теперь вместе надолго.

Еще на вокзале, перед посадкой, мы с тренером позвонили мне домой и сообщили, когда и чем я приеду. Отец обещал меня встретить.

– Ладно, Сонь, я пойду. – Петрович довел меня до вагона и помог загрузить сумку. – Сергею Рамарю что-нибудь передать? – спросил он, склонив голову.

– Сергею? – Я поймала себя на мысли, что не помню, кто это. Вспомнила. – А да, ну… не знаю, передавайте привет.

Мы не виделись с ним. Я попросилась переночевать в медпункте, в изоляторе, где сердобольная докторша накапала мне валерьянки. Тренер принес мне сумку с вещами, и рано утром мы уехали на вокзал, ни с кем не попрощавшись.

– Ясно, – хмыкнул Вадим Петрович, взял меня за плечо. – Сонь… ты держись, слышишь, держись, как только сможешь. Это нужно пережить. Пережить, понимаешь?

– Угу, – кивнула я, не глядя на него. – Спасибо вам за все. Я пойду, – и быстро зашла в вагон.

Сезон, билетов было не достать. Но Петрович все-таки уговорил какую-то проводницу уложить меня к себе в купе на вторую полку. Я даже не знала, сколько это стоило, но была ему бесконечно благодарна.

В окне мелькали пыльные от близкой дороги деревья с вертлявыми, привыкшими к ветру листками, крыши домов с палками печных труб, полустанки и большие станции. Я возвращалась домой.

Во мне бродила какая-то смутная надежда на то, что, может быть, меня встретит папа и выяснится, что это все неправда. Может, кто-то что-то перепутал и утонул какой-то другой Решетников. Или кто-то просто глупо пошутил. Например, Тонька. А что, с нее станется!

Поздним вечером, через монотонно-тягучие сутки пути, когда вагон устало подползал к платформе перрона, я увидела отца. Последняя тоненькая надежда на «выдумку и неправду» шлепнулась на рельсы, и по ней тут же проехались тяжелые безжалостные колеса.

Меня встречал ссутуленный бледный человек с провалившимися глазами.

– Пап… – окликнула я его из открытой двери вагона.

– Сонь! – На его лице мелькнуло подобие радости. – Что-то я запутался, не мог найти десятый.

Он подхватил тяжелую сумку, а я взяла чехол с рапирой и рюкзак.

– Долго ехали? – бесцельно спросил он.

– Гм… да, кажется, да.

Я видела, что он старается говорить бодро, и пыталась подстроиться под этот тон.

Это был совсем другой человек. Совсем другой. Снова называющий меня коротким именем. Живой.

– К-как мама, к-к-ак… а Женька, он… где?

– Т-тело еще в морге, на судмедэкспертизе, – отец шмыгнул носом, – завтра или послезавтра отдадут. Надо… столько всего надо сделать, а я один не могу. Не успеваю.

– В морге, – эхом повторила я, – те-ло… – Слова не укладывались внутри, оставаясь ненужными и чужими. – А мама? Тоня?

– Мама… – он вздохнул. – То плачет, то забывается. Я боюсь, как бы не повредилась рассудком. Тоня… Тоня тоже то кричит, то плачет, то меня во всем винит, то маму, то себя. Так что они нам не помощники сейчас. На тебя одна надежда, дочь.

– На меня?! – Я взглянула на него в недоумении.

– А на кого еще? – сказал папа раздраженно. – Некому больше. Теть Рита с бабушкой Ниной завтра приедут. Но они… – он пожал плечами, – что они… Приедут только и будут кудахтать да мать доводить.

– Гм… да…

Родители отца давно умерли, у него остался только старший брат, который как уехал в Норильск за «длинным рублем», так там и осел. Общались они редко – поздравляли друг друга с днем рождения, Новым годом, и все. А мамины мама и сестра жили в Красноярске, но общение было тоже не очень живое и теплое.

– А… что надо делать? – робко спросила я.

– Звонить всем… я не знаю, кому точно: его одноклассникам, учительнице, кто на похороны придет… Гроб заказывать, договариваться с… похоронным бюро, кладбищем. Надо место покупать. – Он тараторил, перечисляя. – Я не могу все один. Не могу…

– Пап… папа… – Я остановилась. – Пап, это правда все? Я… знаешь, поверить не могу.

Вокруг нас взбудораженно гудел вокзал – несмотря на позднее время, люди куда-то ехали, тащили чемоданы. Какая-то большая цыганская семья расположилась в центре зала, и дети с визгом носились, играя в догонялки.

Отец посмотрел на меня серьезно и, как мне показалось, сердито:

– Придется поверить, дочь, никуда не денешься. Я… сам его видел. Его тело.

– Боже… папа. – Я слегка зажмурилась. В голове тут же возник образ мертвого брата, лежащего на холодном металлическом столе.

– Поехали домой, – он чуть смягчился. – Мама… она не может смириться. Забывается. Я вызывал «Скорую» уже дважды – на второй раз сказали ехать в психиатрическую. Мы были там сегодня утром, врач выписал какие-то таблетки, она от них спит теперь почти все время. Тоне тоже хотели выписать, но она

– Кошмар какой-то, просто кошмар… – Мне все казалось, что я вот-вот проснусь.

Мы дошли до нашего старенького «жигуленка», и папа открыл дверь:

– Садись.

Я не плакала. Хотела, но не могла. Проходил день, за ним еще один… в мозгу колотилась и мельтешила только одна мысль: «Сейчас я проснусь, и все кончится, проснусь – и кончится». Но оно не заканчивалось.

Маму я не узнавала совсем – теперь это была сломленная пожилая женщина с сероватой дряблой кожей, одутловатым лицом. Ее рыжие волосы потускнели, будто пеплом подернулись, а глаза из ярко-карих стали неопределенно-серыми. Она таскалась по дому с растрепанными немытыми волосами, в ночной сорочке и накинутом халате – старуха.

В первый же вечер я спросила у Тони, что случилось и как это произошло.

Сестра сказала, что никто ничего не понял.

Они вместе с детьми из своего отряда пошли накрывать на стол перед полдником. А потом вроде его старшая вожатка вызвала. А потом… остальные пошли на берег, и там была его сандалия. Одна. Одна сандалия в камышах.

– Я… отправила двоих ребят из отряда за плавруком и физруком, а сама стала нырять, искать его. К тому времени, как мужики наши лагерные пришли, я его уже нашла. – Она говорила все быстрее и путанее. – Ненавижу открывать глаза в воде, терпеть не могу. Он был как белый кусок мрамора. Знаешь… – Она не замечала, как по ее лицу текли слезы и капали на майку. – Холодный. С закрытыми глазами, будто спал. Я дергала его, тормошила, сколько у меня у самой хватало сил. А потом, когда его вытащили, я трясла его. Трясла, чтобы проснулся, а он никак не просыпался, никак… Они делали искусственное дыхание, пытались привести в чувство. Но было уже поздно, слишком поздно.

– Тише, тише, – обняла я ее, прижала к себе, гладя по рыжим волосам, – тише, сестричка, я с тобой.

– Это я виновата, я, – бормотала она, уткнувшись мне в плечо, – моя вина. Все из-за меня.

– Тоня, Тоня, что ты говоришь, ну какое «из-за тебя»? Кто мог это знать? – Я пыталась ее утешить, но моих слов не хватало.

– Я себя ненавижу. Знала бы ты, как я себя не-на-ви-жу. – Ее глаза затуманивались злостью. – Ненавижу себя! Дура, дура, дура!!

– Перестань, – резче сказала я, – хватит, Тоня, слышишь! Только твоей смерти сейчас всем и не хватает? Что я буду делать одна? С папой? С мамой? Ты видишь, что с ней творится?

Она смотрела перед собой:

– Ненавижу этого ублюдка. Мерзкий подонок!

Я опешила:

– Ты о ком?

Она повернулась ко мне:

– Все из-за него! Мы хотели сбежать от него в этот лагерь проклятый, от него! И знала бы ты, как Жека не хотел возвращаться и не хотел учиться в этом гребаном физтехе! Ненавижу отца! С его вечными придирками, лабораторией этой проклятой, куда он Женька́ тащил… Почему он не сдох вместо брата? Почему бог так несправедлив, а?

– Господи, ты о чем? – Я замотала головой.

Внутри зарождался страх – может, сестра сходит с ума? От горя, как мама?

– Об отце! Из-за него все! Если бы он не был… – Она застыла, глядя на меня.

– Тонь? – Я сделала к ней шаг, обнимая. – То-о-оня…

Она обхватила меня обеими руками, уткнулась в плечо и затряслась в рыданиях:

– Н-ненавижу его! Н-нен-навижу! И себя!

– Ну перестань, перестань, – я поглаживала ее по плечам. – Все, все, перестань.

Но она плакала, будто старалась выплакать, вырыдать истерзанную душу, избыть эту боль, но все никак не могла.

– Давай ложись, – уговаривала я, – ну пожалуйста, ложись, я тебе валерьянки накапаю и корвалола.

Тоня прилегла на свою кровать, и я принесла ей лекарство.

Следующий день был совершенно сумасшедшим. Я делала то, чего не делала раньше никогда и надеялась больше никогда не делать, – звонила вместе с отцом в разные инстанции, задавая вопросы про поминки, размер гроба и что-то еще.

Из морга отец привез результаты судмедэкспертизы, в которых сухим медицинским языком было написано, что смерть Евгения Решетникова наступила в результате утопления в пресной воде.

Я смотрела на бумажку, и строчки расплывались перед глазами – кто это? Жека? Наш веселый Женек с ямочками на щеках, торчащими ключицами и внимательным взглядом серьезных серо-голубых глаз? Вот этот непонятный Евгений Решетников, утонувший в пресной воде, – это и есть мой брат?

Пару раз, забываясь, я оборачивалась, чтобы его позвать к ужину, о чем-то спросить или сказать, и встречала пустоту, которая смотрела на меня с серой безжалостной тоской.

Будничный день позднего августа с утра был хмурым, хоть дождь и обещали только к вечеру.

В доме толпились люди, что-то спрашивая, что-то говоря.

С вечера я нашла темно-синюю плиссированную юбку и черную водолазку, в которой мне сейчас было невыносимо жарко. Еще утром, глянув в зеркало, которое потом затянули белой простыней, я подумала, что эта взрослая чужая женщина, чье отражение я увидела в стекле, – точно не я, а кто-то другой.

Зато Тоня неожиданно похорошела в черном – ее кудри торчали в разные стороны и были вызывающе рыжими. Она стянула их резинкой, и яркость немного убавилась, но все равно ее нельзя было не заметить.

Гроб был простой: деревянный, лакированный, со светло-голубой атласной обивкой внутри.

Внутри гроба лежал парень, отдаленно похожий на брата, с абсолютно белой кожей и синеватыми губами. Его я узнала по короткому шрамику на подбородке, такому же, как у мамы, только с другой стороны, – в детском саду девчонка столкнула его с качелей, и те отлетели Женьке в лицо. А мама треснулась, когда еще маленькой перелезала через забор.

Одетый в почти новый строгий костюм, который он терпеть не мог, брат стал серьезным и взрослым в гробу.

Люди входили, выходили, что-то говорили. Цветы, цветы, цветы… все в черном, с бледными хмурыми лицами. Отец в галстуке и в брюках, мама в гипюровом черном платке, старая и седая. Она истошно кричала, когда опускали гроб, и я едва сдерживалась, чтобы не закрыть уши ладонями и не завизжать.

Пришли папины коллеги по лаборатории с конвертом – кто-то остался, кто-то пожал руку и ушел. Были мамины коллеги из универа. Приехали родственники, с которыми мне общаться совершенно не хотелось.

Пришел помощник нашего тренера, Валентин, и тоже вручил папе конверт – они собрали с родителями спортсменов. Потом подошел ко мне:

– Сонь, тут Петрович просил передать. – Он потер нос, видимо, стесняясь и не зная, что говорить. – Ты это… держись. Ну и рапиру не бросай. Вот.

– Хорошо, Валь, – спокойно ответила

Глава 5

Пять лет назад

– Вот те раз! – Мужской голос вторгается в мой уютный холод. Близко. Грубо.

Что?!

– Эй! – чужое ненужное прикосновение к плечу. – Эй! – некто дергает сильнее. – Ты живая, аль как?

Я стискиваю зубы и открываю глаза:

– Живая. Чего вы кричите?

– Тако не хватало мне тут окочурившейся монашки!

– Монахини, – поправляю я.

– Ну да все один хрен, – машет он рукой. Невысокий усатый дед с косо нахлобученной шапкой-ушанкой. – Пошли на станцию, а то околеешь тут. Может, дух у тебя и святой, а тело-то живое, бабье, мерзнет, как все. Да и одежка на тебе не по сезону.

– Спасибо, – принимаю привычно-смиренный вид, – спасибо тебе, добрый человек, только станция закрыта.

– Так сейчас и отопрем. – Он направился вперед. – Я дежурный и есть. – Он обернулся, оглядел меня с головы до ног: – Тебе, матушка, куда надобно в такую рань?

– В город, – я кивнула головой в направлении дороги.

– Понятно. А что ж ты одета-то так? Ни шубы на тебе, ни ватника какого.

– Приучай тело к строгости, – повторила я зазубренную фразу. – Меня вера согревает.

– Ну да, – он снова отвернулся и, шаркая, пошел к зданию станции.

Скрежетнул в простом замке ключ, ярко загорелся станционный свет, обнажив моргающую лампу в углу. Я зажмурилась, и мы вошли внутрь.

Тридцать лет назад

– Пап… – Я стояла в дверях с сумкой продуктов в руках. – Слушай, может, как-то…

И не знала, что сказать. Отец сидел на кухне с бутылкой и в полпервого дня уже был «тепленький».

– Сегодня воскресенье и девятый день. – Он поднял на меня взгляд. – Тоже мне, нашлась тут… алкоконтроль. Могу я сына помянуть или нет?

– Пап… так ты последние девять дней и поминаешь. – Я зашла на кухню и открыла холодильник, чтобы выложить продукты.

– Я деньги в дом приношу. Что вам еще надо?

Отец ходил на работу, но при этом пил каждый день. И не просто пил, а, приходя домой, накачивался до отключки, и меня это пугало. А мама пила таблетки и спала, спала, спала…

Щелкнул замок, в квартиру вошла Тоня.

– Привет, – безэмоционально сказала она, выглядывая из прихожей. Остановилась, посмотрела дольше, внимательнее, и кивнула отцу: – Давай-давай. Тебе водки еще купить?

– Да что ж такое! – вспылил он, пододвигая к себе стакан. – Еще один алкоконтроль! Отстань уже от меня! Сегодня девять дней по Жене.

– О! Теперь он стал Женей? Почему не Евгением?

– Тоня! – прикрикнул отец.

– Самое время нажраться с утра. – Тоня посмотрела презрительно. В последние несколько дней она разговаривала с папой довольно грубо.

Я ей об этом как-то сказала, на что она выдала: «Другого он не заслуживает! И не лезь ко мне – как хочу, так и разговариваю!»

Она прошла на кухню и, намеренно не замечая отца, открыла холодильник, пошарила глазами, закрыла.

– Значит, так. – Тоня уперла одну руку в бок. – Я перевелась учиться в Новосибирск и через три дня улетаю. Всем ясно?

– Ээээ… – Я открыла рот, вспомнив их с братом ночной разговор, который я как-то случайно подслушала. Значит, она это все-таки сделала.

– И тебя заберу, если захочешь, – она посмотрела мимо отца на меня, – пусть сами себе тут толкутся. Мать вот-вот с ума сойдет, а отец сопьется.

– Прекрати! – вскочил папа. – Не сметь! Не сметь так разговаривать! Что это еще за фокусы? Какой такой Новосибирск?! И когда ты успела?! Я тебя не опускал! Так что никуда не поедешь, забудь!

– Я тебя не спрашивала и спрашивать не буду. – Тоня смотрела на него с едва удерживаемой яростью.

– Я сказал «нет»! – Отец чуть не сорвался на визг. Сначала схватился за ремень на штанах, но увидел, что никакого ремня нет, а сам он в домашних трениках, пошел в комнату к шкафу и вернулся с ремнем в руках. – Я т-теб-бя! Я пока еще твой отец и могу… – Он занес руку.

– Пап! – крикнула я, выступая вперед. Первый хлесткий удар ремнем пришелся не по сестре, а по мне. – Ай! П-пап!!

– От-тойди, – он гневно брызгал слюной, – от-той-д-ди, я сказал!

– Нет! – кричала я, заслоняя Тоню.

Но, кажется, ей не было страшно. Сестра резко отодвинула меня так, что я едва удержалась на ногах, а затем дернулась и толкнула отца в стену.

– Даже не думай! Не думай, тварь, слышишь? – Слова вылетали через ее сомкнутые зубы змеиным шипением. – Я зна-а-аю, я все знаю. Суть пустоты познается в холодном разуме, да?

Я опешила, не понимая, о чем она говорит.

У отца расширились глаза, и он мгновенно отступил.

– Это ты убил его, ты – так и знай. Из-за тебя его не стало. И никакой ты мне не отец!

– Я… я… – Его лицо внезапно побледнело.

– Пап! – Мне показалось, что он вот-вот упадет в обморок. Я обернулась к сестре. – Что? Что ты говоришь такое?

– Не-на-вижу те-бя, – сказала она четко и по слогам, – и поверь, лучше тебе меня не держать.

– Нет… – Губы отца медленно шевелились, он смотрел на сестру совершенно потерянно. – Он не мог меня предать… не мог. Не верю.

Тоня брезгливо скривила губы:

– И это все, что тебя волнует? Серьезно?

– Слушайте, хватит! – теперь уже рассердилась я. – Можете объяснить, что тут вообще происходит? Вы о чем говорите? Кто кого предал? И в чем?

– Успокойся, – перевела Тоня взгляд на меня, – это все ерунда, полная ерунда. И сейчас уже ничего не имеет смысла. Жеки нет. Больше нет. И не будет уже никогда. Какая теперь разница?

– Я все равно ничего не понимаю и хочу понять.

– А, – она махнула рукой. – Так что, поедешь со мной в Новосиб?

– Нет, – я покачала головой, – мне нужно остаться тут, в Лесгафта.

Папа молчал, будто бы совершенно выпав из разговора. Он как-то ссутулился и съежился, прижавшись ближе к холодной летней батарее, отстраняясь от меня и Тони. Залпом выпил остатки водки, налил новую рюмку, чуть подрагивающей рукой переливая через край, и тут же выпил и ее. На столе остались растекающиеся кляксы.

– Ты всерьез думаешь, что вернешься к фехтованию? – хмыкнула Тоня, поглядывая на отца с отвращением. – И потом будешь вариться в общем котле с этими?

– Слушай, перестань, – мне стало жаль родителей, – они тоже потеряли сына, своего родного человека, а не только ты. Нельзя так!

– Еще как «льзя», сестричка, – она стиснула зубы, – еще как. Ладно, это дело твое. Каждый волен уродовать свою жизнь по собственному усмотрению.

В коридоре послышалось шарканье шагов – мама вышла из комнаты, дошла до кухни, увидела нас.

– Максим, – она чуть толкнула отца в плечо, – что ты с утра-то уже? Не рановато будет?

– Да пошли вы все на хрен! – Папа вскочил, с грохотом отодвигая посуду. – Дуры-бабы! Дуры, как есть!

– Ой! – Мама шагнула назад, не ожидая такой реакции.

Он схватил со стола бутылку, в пару широких шагов дошел до коридора, быстро надел старые сандалии и, уже открыв дверь, гаркнул на нас:

– Треклятые дуры! Все! Из-за вас все зло в этом мире! Из-за вас!

Он хлопнул дверью так, что старый косяк надсадно всхлипнул, а из угла посыпалась штукатурка.

Мама поморгала плаксивыми глазами, переводя взгляд с меня на Тоню и обратно:

– Что? Что опять? Что случилось?

Тоня оглядела ее с ног до головы – постаревшую, худую, в нестираной ночной сорочке:

– Иди ложись спать. Я тебе таблетки дам.

– Все нормально, мам, – я взяла ее за руку и посмотрела на сестру. – Да погоди ты! Может, позавтракаешь? Давай я тебе хоть бутерброд сделаю.

– Гм… не хочется, – мама закивала головой, – потом, может быть. Пойду полежу. Просрали квартиру, как есть просрали. Теперь-то что уж…

О какой квартире она говорит?

– Давай-давай, – сочувствие из Тонькиного голоса исчезло, – и таблетки выпить не забудь. И побольше, чтобы подольше проспать.

Мама этого не заметила. Склонив голову, она пошла обратно в комнату. Затем остановилась и обернулась:

– А чего отец-то?

– А дурак потому что, – как само собой разумеющееся, сказала сестра.

Мама поджала губы, но ничего не ответила, просто пошла обратно в комнату. И когда она скрылась за дверью, я уставилась на Тоню:

– Может, ты мне все-таки объяснишь, что происходит? Ты никогда так с родителями не разговаривала!

– Так у нас брат никогда и не погибал, – огрызнулась она и вздохнула. – Ладно, ерунда это все, забудь. Ты правда хочешь остаться?

– Да, – я с удивлением пожала плечами, – а что тут странного?

Мы так и стояли на кухне, не садясь за стол и не двигаясь с места. На столе, который показался мне каким-то липким и чужим, в тарелке все еще лежали куски подыхающего сыра и колбасы, валялись крошки и воняли размазанные пятна водки.

– Ну, удачи! – Она тряхнула рыжими локонами. – Наивняк. Думаешь вернуться в фехтование? Давай-давай. – Тоня чуть закусила губу. – Хотя, может быть, именно это тебя и спасет. Где бы мне такое фехтование взять? – Она огляделась вокруг. – Два дня. Всего два дня, и я уеду отсюда. И, надеюсь, никогда не вернусь.

– Тонь, – мне стало жаль ее. Я вдруг поняла, что за этой злостью кроется столько боли. – Ты хоть это – звони, что ли. И пиши и… я не знаю, что в таких случаях говорят. Как я тут одна останусь?

– Так поехали со мной. – В ее глазах снова появилась надежда. – Я и Жеку звала, – она сжала челюсти, – да что теперь. Что уж теперь… но тебе же необязательно тут киснуть.

– Знаешь, – я почувствовала, как в горле растет ком, – я иногда хочу его окликнуть, что-то спросить или сказать… а его нет. Помнишь, как он, маленький, носом шмыгал все время?

– А мама ругалась, – тут же продолжила она. – И все время ручки с карандашами жевал. Они и сейчас все покусанные.

– Ага, – усмехнулась я, не замечая, как по щекам потекли слезы, – так его улыбки не хватает и взгляда исподлобья.

– Все, Сонь, хватит, – резко оборвала она меня. – Хватит, иначе я не выдержу. – Она чуть покачнулась и сделала пару шагов в направлении комнаты. – Пойду собираться. Сегодня и завтра напросилась переночевать у ребят в общаге, чтобы не оставаться тут. А то я с ума точно сойду.

– Кошмар, – я прислонилась к стене, – не могу поверить, что ты вот так просто уезжаешь.

– И я не могу, – откликнулась она. – В последние десять дней вообще поверить не могу. Кажется, что вот-вот, и проснусь. – Тоня покачала головой. – Скорей бы уж. Ладно. Может, тебе станет веселее от того, что теперь эта комната будет целиком и полностью твоя.

– Не станет, – я пошла за ней. – Тебе помочь?

– Достань наш самый большой чемодан с антресолей, – она указала на нишу под потолком и направилась в комнату.

А я пошла обратно на кухню за табуреткой.

Десять лет назад

– Кирюш, давай быстрее, не копайся! – заглянула я в детскую. – Ну конечно!

Он сидел на кровати, натянув одну штанину, глядел в окно и почесывал затылок.

– Кира! – Я повысила голос. – Ну пожалуйста, котя, давай сегодня обойдемся без опозданий, а то перед учительницей уже неудобно.

– Ага, – он кивнул и сделал вид, что ускорился.

– Через две минуты завтрак, – объявила я, выходя в коридор. Стукнула в дверь второй спальни. – Ты просила разбудить в половине, – я на всякий случай глянула на часы, длинная стрелка замерла на шести, – сейчас половина.

– Спасибо! – донеслось из комнаты.

Я кивнула и пошла на кухню.

Муж стоял, опираясь на подоконник, спиной к холодному окну, в наушниках и пялился в маленький телик над холодильником.

Когда я вошла, он протянул мне чашку с кофе и стащил один наушник:

– Сливки я не добавлял.

Я улыбнулась:

– Спаси-и-и-бо… Ты такой у меня хороший!

Ощущение тепла и уюта разлилось внутри, я прислонилась к его плечу.

– Я раритет. – Он посмотрел на дверь: – Как там, горгона Медуза соизволит вставать?

– Ну, Федь… – теплое чувство вмиг улетучилось. – Может, вы уже наконец помиритесь?

Надоели их вечные перепалки, сил нет. Уже все сто раз было говорено и переговорено. И с ним, и с ней. Мы уже и разъехаться пробовали, но никак не получалось. Состояние перманентной «холодной войны» и не слишком теплого перемирия сменяли друг друга с завидным постоянством.

Он чмокнул меня в нос и пошел в комнату сына.

Открылась дверь другой спальни, из которой появилась заспанная Тоня:

– Бодрое утро! – Она в халате прошествовала в ванную и уже оттуда довольно громко спросила: – Многоликий Янус уже укатил на работу?

– Тонь! – резко крикнула я.

– Еще нет, – отозвался из детской Федор.

Тоня тут же метнулась туда.

Я закатила глаза и направилась следом, по дороге слышался голос мужа:

– И тебе, дорогая, доброе утро.

– Кирюш, все хорошо? – спрашивала сестра, полностью игнорируя Федора.

– Ага! – крикнул он. – Папа помогает мне одеваться.

Через минуту они оба объявились на кухне, и Федя тут же сказал:

– Всем до вечера, я пошел.

– Пока, – подмигнула я ему.

Он чуть повозился в прихожей и лязгнул дверным замком, уходя.

– Тонь! Ну сколько можно, честное слово! – я укоризненно глянула на сестру.

За окном колыхалось серыми тучами оттепельное январское утро. Отгремели новогодние, и,

Она ничего не ответила, только щелкнула кнопкой кофеварки.

– Кирюшку заберешь? – Я поддела ее локтем.

– Конечно, – улыбнулась она, – сегодня вторник.

Тонька последние пять лет работала дома. Она создала крохотную фирму, состоящую из нее, главного юрисконсульта и помощницы – молодой девчонки, занимавшейся бумажками. И теперь вела самостоятельно несколько некрупных компаний.

Я знала, что Кирюха с ней будет к вечеру сытый, довольный, со сделанной домашкой и сложенным на завтра портфелем.

У нее самой ни с мужиками, ни с детьми не складывалось, поэтому племянника Тонька обожала, была ему крестной и расплывалась в блаженной улыбке, если он ее называл «мам Тоня» (а так иногда случалось). И к тому же он был удивительно на нее похож. До смешного – те же рыжие вихры и карие глаза. Хотя карие глаза – от Федьки, у Тони – темнее. И ничего или почти ничего от меня.

В этом году в августе Кириллу исполнится десять. Мне не верилось – как эти годы пролетели? Ведь только-только его забирали из роддома… а вот уже какой лоботряс!

Когда я ходила беременная и выяснилось, что будет мальчик, Тонька умоляла меня назвать сына Евгением. Мы с ней даже крупно поссорились на этот счет, но я в кои-то веки была непреклонна и настояла на своем. Да и Федя сыграл свою роль, напрочь отказавшись называть сына именем моего покойного брата. Всерьез их конфликт начался именно тогда, хотя раньше, пока мы еще встречались, сестра постоянно говорила, что этот «московский приблудыш» мне не пара.

Как по ней – так мне никто был не пара…

Вечером после работы я ехала в набитом вагоне метро к родителям. Я не любила у них бывать, но хотя бы ездила, в отличие от Тоньки.

Каждый месяц я покупала им стандартный «продуктовый набор», как говорила сестра. Вот и сейчас, дотащив тяжелые сумки до парадной, я поставила их на скамейку и посмотрела наверх – на четвертом этаже висели наши пестрые занавески. Кухня.

Я вспомнила, как привела к родителям Федьку знакомиться. И как мне было неловко за них. Я откладывала это столько, сколько могла, и уже после того, как он сделал мне предложение, деваться было некуда. Помню, мама тогда спрашивала, как мы познакомились, и я сказала, что «знакомились» мы два раза.

Так, в общем, и было – я сидела в кафешке возле Русского музея, куда мы пошли с сестрой субботним весенним днем. Тоньке быстро надоело, и она умотала домой, а я решила пройтись по городу, но сначала зайти выпить чего-нибудь горячего. Я села за столик вместе с кофе и плюшками и услышала: «Привет. Э-э-э… здравствуйте… Решетникова? Соня?»

До сих пор непонятно, как так получилось, что он меня узнал, и еще менее понятно, почему вдруг решил заговорить?

– Хотел извиниться за детскую выходку, – уже потом оправдывался он. – На тех сборах я поступил с тобой гадко.

– Не то слово! – подтвердила я. – Только за что?

– Не за что, а почему… – Он тогда посмотрел на меня внимательно. – Знаешь, когда двадцатилетний дурак влюблен, ему до смерти страшно, что девчонка откажет или обсмеет его…

– Поэтому лучше обсмеять ее первому? Так, что ли? – Я была удивлена.

– Гм… типа того, – наморщил он лоб.

– Так, значит… – медленно сказала я, – двадцатилетний дурак был влюблен?

– Еще как! – Федя неожиданно покраснел.

– Интересное кино! – Я вдруг почувствовала, что мне нравится его смущать. – А что этот дурак делает в Петербурге? Если я ничего не путаю – ты ведь живешь в Москве?

Он усмехнулся:

– Дурак живет и работает в Петербурге уже год как. Переманил меня ваш город на Неве.

– Ух ты! – Я была удивлена. – И что, гм… – Я хотела сказать «дурак», но подумала, что это будет чересчур. – Ты… в смысле, кем ты работаешь?

– Я строитель, – улыбнулся Федор и тут же добавил: – Не в смысле кирпич на кирпич кладу, а инженер, который…

– Да я знаю, знаю, – я кивнула, – большой человек, в общем.

– Знаешь? – Он заинтересованно склонил голову.

– Я тоже строитель. – Было невероятно интересно наблюдать за выражением его лица.

– Ты?!

– Угу. Сметчик, – я почти расхохоталась, – представляешь?

– Нет! – Федя ошеломленно помотал головой.

Мы провели вместе целый день, до гудящих ног болтаясь по городу, разговаривали, заходили в кафешки, чтобы отдохнуть, и шли гулять снова.

Выяснилось, что фехтование он, как и я, бросил, правда на год позже, перед институтом. И так было понятно, но еще через год стало очевидным то, что никаких звезд ему не достать в этом виде спорта, а жить дальше как-то надо – поступать, учиться, получать профессию. Вот фехтование и закончилось.

Я ему вкратце рассказала о себе, что честно дважды пробовала вернуться, но перерывы были большие, а подружки-соперницы быстро ушли вперед, и, как говорится, мой поезд тоже ушел.

Мы тогда разошлись, так и не поцеловавшись, но, поднимаясь на лифте, я невольно потрагивала губы и улыбалась. А дома на меня тут же набросилась сестра, рассказывая, какая я бессовестная и как она за меня волновалась.

Снова мы встретились через пару дней, а потом еще и еще, и в конечном итоге, через без одного месяца год, я стала Перепелкина, а еще почти через год в компании Перепелкиных прибавилось – родился Кирюха.

– Ну пожалуйста, умоляю, пожалуйста, бога ради… – Тоня едва не стояла передо мной на коленях. – Пусть будет Женька, Со-о-нь, ну пожалуйста, пусть!

Но я не хотела, чтобы за именем моего сына тянулась такая история. И отказалась. Наотрез. И, кажется, именно это стало первой небольшой трещиной в нашей дружной семейной жизни, потому что с каждым месяцем, с каждым годом эта трещина становилась шире и глубже.

Я выдохнула, еще раз глянула на родительские окна и стала подниматься наверх.

– О! Привет, Сонька, проходи. А мы тебя как раз с матерью вспоминали. Думали, что-то давно не было нашей кормилицы. – Отец подхватил пакеты.

Не обращая внимания на его сарказм, я мельком оглядывала с детства знакомые стены – это было совершенно удивительно. Они остались такими же, они помнили всех нас – и Женьку, решавшего уравнения, грызшего карандаш, только-только поступившего в московский физтех, и меня рапиристкой, и Тоньку студенткой юрфака.

– Ба! – Отец повернул голову, шаря по пакетам. – Ну вот те раз! А мне? Что, даже малька нельзя было взять?

– Пап, я же сто раз говорила, что

– Все, все, – он замахал на меня руками, – хватит меня воспитывать, слышишь? Забыла, что это я твой отец, а не наоборот? Я же не алкаш, в самом деле! Я, между прочим, на работу хожу!

Пахло грязной закисшей тряпкой и липкой клеенкой, покрывавшей стол.

– Что вы тут ругаетесь? – В кухню вошла мама, она была в ночной сорочке и накинутом сверху халате. Жирные волосы бесформенно свисали немытой и давно не чесанной паклей.

– Да эт-то мы так…

Я закатала рукава и встала к раковине:

– Вы хоть это… посуду мойте иногда.

– Ох, вечно ты нас поучаешь, – мама обиженно выпятила нижнюю губу, взяла пакет с сушками и пошла обратно в комнату.

Я достала из пакета новую купленную губку, выбросила гнилую тряпку и начала мыть посуду.

Глядя на маму, я подумала, что для слабых горе становится броней – защитой от мира, в котором умирают твои дети. Потому что, когда ты счастлив, всегда есть риск это счастье потерять, а когда и так горюешь – куда уж дальше. Дальше несчастья упасть невозможно.

Я оглядела ее еще раз, оглядела кухню. Даже не верится, что когда-то тут было тепло и уютно. Пахло пирогами и росли трое детей.

Сейчас тут жили спивающийся алкоголик и несчастная растолстевшая баба, с утра до вечера тупо смотрящая сериалы.

После посуды я отдраила заскорузлую плиту и подумала о том, что в следующий раз надо вызвать клининг, а не самой упахиваться. Пусть заодно и окна помоют, и пол. Сейчас мне этого делать не хотелось.

– Ладно. – Я вышла в прихожую и взяла свою сумку. – Мне пора.

– Хоть бы посидела с нами… – донесся из комнаты обиженный голос мамы. – Понятно, у нас тут не хоромы, а все тот же поганый хрущ.

Опять она взялась за свои причитания! Сколько раз я уже от нее слышала про «старый хрущ, в котором они и помрут».

– Мне еще на другой конец города тащиться. – Я уже надевала пуховик. – Не обижайтесь, в другой раз.

Мне всегда было душно и тесно у них, и поэтому я старалась не задерживаться. Тяжко видеть, как те, кто когда-то был тебе близок, проваливаются в мутную трясину все глубже и глубже… и ты не в силах им помочь.

– Эх… – вздохнула мама, выходя в прихожую. – Ты заезжай.

– Угу, – кивнула я. Мне не хотелось ее обнимать. – Пока, пап, – заглянула я в кухню.

– Пока, – буркнул он в ответ.

– Мам! – Кирюха выбежал меня встречать, – Мам, мам… а мы с теть Тоней сырники делали. И я тоже делал. И жарил. Сам!

Я быстро разделась, присела и обняла его крепко:

– Ты мое чудо расчудесное!

И вдыхала его теплый детский запах с примесью сырников.

– Рыжик ты мой рыжик, – я поцеловала сына в нос, – давай я помою руки, и будем есть ваши волшебные сырники. Папа дома?

В прихожую вышла Тоня, а следом за ней и Федя. У обоих были хмурые лица – явно переругивались.

– Вижу, что все в сборе, – я посмотрела на них многозначительно. – Ужинать будем или как?

– Будем, – Тонька спокойно улыбнулась, глядя на Кирилла. – Да?

Он кивнул:

– Я уже ел, но еще съем – так вкусно получилось!

– Я не голодный, – Федя чуть дернул подбородком.

И сразу стало понятно, за кем осталось последнее слово в их споре или ссоре. Я вздохнула и закатила глаза – так надоели их вечные перепалки, которые, кажется, становились все более острыми и ядовитыми.

Ближе к ночи к нам в спальню забрел сонный Кирюха и объявил, что не может уснуть.

– Мам… – Он поднял на меня просительный взгляд.

– Ну, пойдем. – Я чувствовала через пижаму его детские плечики. – Пойдем.

Это была наша с ним тайна. Когда ему совсем не спалось, я брала его на руки и пела песенку, под которую он засыпал, когда был совсем маленьким. Ему было неловко – в свои десять он считал себя большим, «почти подростком», и стыдился того, что иногда просится «на ручки» и спеть песенку.

Я аккуратно усадила его к себе на колени, склонила голову на плечо:

– За печкою поет сверчок, угомонись, не плачь, сынок, там за окном морозная, темная ночка звездная… Те-о-мная ноч-ка зве-о-о-о-здная.

Он привычно потерся носом о мою ключицу, устраиваясь удобнее.

Я легко его поглаживала и чувствовала, как его тело потихоньку обмякает у меня на руках, расслабляясь. И радовалась тому, что пришел он за успокоением ко мне, а не к Тоне.

Глава 6

На следующий день с самого утра зарядила метель, и до работы я добралась белым кульком, припорошенным с головы до пят.

Уселась в свой уютный угловой закуток, обнимая ладонями теплую чашку, и, как только открыла рабочую почту, затрезвонил мобильник.

Хм… странно, Вичка.

Мы с ней не разговаривали уже, наверное, лет сто.

– Привет, подруга. – Я встала и пошла в вестибюль, увидев, как коллеги навострили уши. – Как дела?

– Привет. – Я чувствовала по голосу, что она мне рада. – Да все то же, все так же, все там же.

Она теперь работала вместе с Вадимом Петровичем – тренировала подрастающих фехтовальщиков, но в последние пару лет уже скорее не вместе, а вместо.

– Сонь, у тебя как со временем к концу следующей недели?

– Гм… а что?

– Все ж забывчивая ты клуша, – Вика выдержала паузу, – день рождения у Петровича, Сонь! Шестьдесят пять лет! Собираю вот народ на вечеринку.

– Слушай, точно! – Мне было неловко, что я забыла. Петрович, Петрович… как же время-то летит! Тебе помощь какая-то нужна? – спросила я бывшую подругу по команде.

– Сонь, можешь обзвонить человек десять? Только наших, больше никого, а я тогда буду возиться с теми, кто помоложе.

– Скидывай информацию, обещаю все сделать сегодня-завтра, – мне приятно было ей помочь.

– Супер! – Вика оживилась. – Тогда жди эсэмэску.

– Хорошо, пока, подруга.

Мы отключились.

Кому-то я дозвонилась сразу, кому-то оставила сообщения, а выйдя на обед, дозвонилась тому самому Сереге, с которым мы тискались далеким летом под крышей железного мухомора на пляже.

– Здравствуйте, мне нужен Сергей Рамарь.

– Добрый день, – ответил низкий мужской голос, – это я.

– Надо же! – Я его совершенно не узнала. – Привет. Это… ты меня не помнишь, наверное. Соня Пере… Решетникова.

– Сонька! – радостно воскликнул он. – Привет! Рад тебя слышать! Сколько ж лет прошло… Как сама? Как поживаешь?

Я

– Эгм… у меня все хорошо. Замужем, сын, работа. А ты? – Мне хотелось продолжить в том же духе.

– Женат, дочь, работа.

Я мельком подумала, что мне бы больше понравилось, если бы он не был женат. Мимолетное ощущение – наверное, ревность к нашим полудетским поцелуям под грибком.

– Ты где? Кем? Кто? – продолжил Сергей.

– Погоди… – Я поняла, что так мы можем разговаривать довольно долго, а я уже поднялась на четвертый этаж, где находилась наша столовка. – Я тебе по делу звоню.

– По делу? – удивился он.

– Ага. У Петровича же юбилей, шестьдесят пять лет. – Я топталась перед дверями, кивая входящим и выходящим коллегам.

– Да, точно.

– Так вот, – по-деловому продолжила я, – Вика Плотникова собирает всех через субботу на вечеринку, придешь?

– С радостью! – воскликнул он. – Куда? Когда? Сколько денег сдать? С женами?

– Да вроде без жен и мужей, – уточнила я, – так, только те, кого он тренировал.

– Понял-принял, – отчеканил Сергей, – Ладно, меня тут по работе уже зовут…

– Хорошо, – я смотрела через стеклянные двери столовки, как набирается очередь, – мне тоже пора идти.

– А ты будешь? – быстро спросил он.

– Буду.

– Это хорошо, – его голос замедлился и потеплел, – это очень хорошо.

– Ладно, пока.

Сегодня четверг, который вдруг перестал быть серым и скучным. И весь остаток рабочего дня я была несколько рассеянной, то и дело вспоминая последние сборы «до»… Шпаги, сабли и рапиры, рвение к победе, первые влюбленности и первые поцелуи. И как тогда было все «всерьез и навсегда». Смешные мы были, молодое дурачье. И это все было «ДО».

Дни проскальзывали песчинками сквозь пальцы один за одним. В начале следующей недели Федька умотал в командировку в Москву и звонил оттуда взбудораженный и радостный – там все складывалось удачно. И Тоня в его отсутствие была совершенно медово-елейной: колдовала на кухне, водила на тренировки сына, играла с ним, гуляла… В общем, делала все, что нужно, можно и даже больше. И в такой неожиданной идиллии я несколько опасалась неизбежного возвращения мужа.

Как раз накануне моего похода на день рождения Петровича Федька сообщил, что останется еще минимум на неделю.

– Это чего так? – Я расстроилась.

– Слушай, тут такие дела творятся, – заговорщически шептал он, потирая нос, – не ровен час, меня повысят!

Мы разговаривали по видеосвязи. И он сидел в своей старой комнате у родителей.

– Ого! Ничего себе! – новость была неожиданной.

Я шла с работы по направлению к метро. Вечер зажег уличные фонари, и они мягко подсвечивали искрящийся снег, который серебряно крутился, легко опускаясь на макушки и плечи прохожих. Рука без перчатки, в которой был телефон, замерзала.

– Поэтому придется остаться, – подытожил муж.

– Слушай, а если повышение, то куда и как? Неужели Прохорова сместят? – Я старалась говорить негромко, чтобы не привлекать внимания людей.

Дородный большой Прохоров был непосредственным Федькиным начальником, и выше него здесь никого не было.

– Понятия не имею, – Федя развел руками, – но чует мое сердце, что-то будет. Конечно, если я не окажусь полным болваном на ближайших переговорах.

– Не окажешься, – быстро сказала я. – Ты у меня умник-разумник.

– Ладно, ладно, – он улыбался, – когда у вас фехтовальное сборище? В субботу?

– Угу, – я кивнула, – всем передам приветы от тебя.

– Передавай! – Федя посмотрел куда-то в сторону. – Да-да, мам, сейчас иду, – и пояснил мне: – Ужинать зовет. Особенно Сереге Рамарю, если он вдруг заявится. Он мне правильно тогда рожу расквасил – джентльмен.

– Да уж, – я улыбнулась, – ладно, иди ужинать, до связи.

– Ладно, пока! – он отключился первый.

Субботний вечер барабанил по подоконнику дождем – было даже обидно. То, что вчера летело пушистым серебром, сегодня выродилось в серую слякотную пелену. В воздухе висела сырая туманная взвесь – оттепель. Дышалось холодными большими глотками, и было хорошо.

Я шла быстрым шагом от метро к ресторану, где все собирались на день рождения Петровича.

– Девушка! – услышала я голос позади и не сразу поняла, что обращались ко мне. – Де-вуш-ка! – голос был настойчивым. – Куда вы так торопитесь?

Я уже развернулась, чтобы сказать что-нибудь остренькое, и опешила… Передо мной стоял высокий мужчина и улыбался:

– Привет, Соня.

– Привет.

В коротком пуховике и шапке, глаза в сумерках черные. Улыбается.

– Сергей… ты такой высокий!

Он хохотнул:

– Да я, кажется, всегда таким был.

– Почти.

– Что, опаздываем? – Он предложил мне руку. – Цепляйся.

Я сунула свою руку в варежке под его локоть, и мы пошли вперед.

– Давно ты видела Петровича? – заговорил он первым.

– Ужасно давно. Тогда еще и в помине не было ни моего замужества, ни сына, хотя в этом году ему – я имею в виду сына – будет десять, зовут Кирилл.

– Моей Дашке летом девять стукнет.

Мы шли по Петроградке в сторону Карповки. Снег намок и погрустнел, став тяжеловесным и старым.

Сергей поддержал меня за руку, перепрыгивая лужу:

– Осторожно. – Потом он глянул вперед, меняя тему. – А кто придет? Московскую команду звали?

– Гм… Если честно, я не знаю, но, кажется, нет.

– Вот и отлично. – Он снова на меня посмотрел. – Тогда не будет того Федьки-саблиста. Неприятный тип.

– Э-э-э… – Мне казалось, что он меня дурачит. Не может быть, чтобы он не знал, что я теперь Перепелкина. Я ни от кого это не скрывала. Хотя… никому и не рассказывала. Ведь встретились мы с Федей уже сильно после фехтовальной эпохи. Только Вика знала, потому что была у нас на свадьбе, и все.

– Вот, кажется, пришли, – Сергей посмотрел на вывеску: – Тут?

Я тоже подняла взгляд:

– Да.

Он открыл дверь и пропустил меня вперед.

– О! Решетникова и Рамарь! – воскликнула Каринка. – Давайте заходите! Вы что… э-э… вместе?

– Нет, – переглянувшись, ответили мы в один голос.

– Привет-привет, – немного смущенно сказал Сергей, втискивая куртку в общий шкаф.

Под курткой оказались темные джинсы и светлый однотонный джемпер, под шапкой – кудри.

Из зала высыпал фехтовальный народ, все стали разглядывать друг друга и здороваться. Потом всей толпой мы вернулись обратно в зал, и я наконец увидела Петровича.

Сейчас это был седовласый человек в очках и с морщинами, аккуратно постриженный, раскрасневшийся. Его голубая рубашка была расстегнута на первые пару пуговок, а пиджак висел на спинке стула.

– Соня! – воскликнул он, увидев меня. – Сонечка! Как я рад! Ужасно рад, что ты пришла!

– Вадим Петрович! Сколько лет же с вами не виделись!

– Сколько? Лет двадцать?

– Около того.

– Как ты? Где ты? Семья? Дети?

– Все хорошо. Работаю в строительстве сметчиком, семья, муж, сын. В общем, все как обычно. Удивить нечем.

– И слава богу, и хорошо. – Петрович похлопал

Я понимала, о чем он.

– Ну а вы как? Я знаю, что все там же.

– Почти, – он улыбнулся, – вот молодежь на пятки наступает, да и я уже стал уставать. Старый, видишь, совсем стал.

Вокруг нас шумели люди. Кто-то подходил, параллельно здоровался и с тренером, и друг с другом. Те, кого я помнила девочками и мальчиками, сейчас были тетеньками и дяденьками. Усатыми, бородатыми или лысыми, располневшими, худыми, в дорогих серьгах и ботинках. Так странно…

Были тосты и поздравления, незнакомый парень, открывая бутылку шампанского, облил салат, и все хохотали.

Были и какие-то шарады с загадками. Вика носилась, как лошадь в мыле, уставшая и замученная. Мы с Каринкой пытались ей помогать. Кто-то ушел раньше, в основном молодежь, остальные остались на десерт и танцы.

– Разрешите вас пригласить, мадам? – возле меня нарисовался Сережа Рамарь.

Я вспыхнула, мгновенно вспомнив наши танцульки на сборах.

– Я по-прежнему танцую не очень, – начала я оправдываться, вставая с ним в пару, – несмотря на твои уроки, которые были сто лет назад.

– Ничего страшного, – он подал мне руку.

– Слушай, будто бы не было этих лет. – Я немного прикрыла глаза, стараясь вслушиваться в музыку.

– Только я стал еще выше, – пробасил он.

Мы плавно двигались в душноватом воздухе. Я чувствовала, как горят мои щеки, как рука касается его плеча, как от него хорошо пахнет каким-то древесным парфюмом с едва слышной ноткой сандала.

– Расскажи о себе, – подняла я на него глаза. Где ты? Кто ты? Кем работаешь, на ком женат?

– Хм…

Его ресницы так же, как когда-то давно, казались золотыми под светом верхних ламп.

– Я… – Он замялся. – Ну, скажем так, финансист, работаю в банковской системе.

– Ого! – удивилась я.

– На самом деле ничего особенного, вполне скучная профессия. Жена у меня… время от времени занимается ландшафтным дизайном, но сейчас все больше дочкой. Лучше расскажи о себе: кто ты? Кто твой муж?

Я едва не сказала, что мой муж Федор Перепелкин, но только улыбнулась, опустив голову к его плечу:

– Он работает в строительстве, как и я. И конечно, мы оба не кладем кирпичи.

Музыка закончилась, и мы пошли к столу, ощущая некоторую неловкость. Я мельком глянула на часы:

– Пора мне выдвигаться.

– Даже торта не дождешься?

Десерт немного запаздывал.

– Нет. – Я посмотрела на Сергея. – Муж в командировке, сына оставила на сестру. Спасибо за танец. И я… рада, что у тебя все хорошо.

Я встала и подошла к Петровичу, отвлекая его от увлекательной беседы с Вичкой.

– Мне уже нужно уходить, так что поздравляю вас еще раз. И спасибо… за все. – Я его приобняла. – За все. Я все помню, Вадим Петрович. Помню и по сей день благодарна.

У него на глазах появились слезы:

– Пусть все будет хорошо, Сонечка, пусть у тебя все будет хорошо. Заглядывай почаще.

– Буду, – сказала я в полной уверенности, что действительно буду, и посмотрела на Вику: – Пока, подруга. Звони, если что нужно, и давай вскорости увидимся.

– Договорились, – кивнула она.

Я вышла из-за стола, Сергей встал меня провожать.

– Очень рада была с тобой повидаться. И потанцевать. Будто снова окунулась в то далекое лето, – сказала я, уже стоя в верхней одежде.

– И я, – он с теплотой улыбнулся, глядя мне в глаза. – И правда, будто не было всех этих лет.

Я сделала шаг назад, снова заметив, как теплый рассеянный свет ложится на его блестящие кудри и ресницы и чуть виднеются ключицы в разрезе джемпера. Опустила глаза.

– Увидимся как-нибудь, – он подошел к двери и приоткрыл ее.

– Обязательно, – я вышла и, отойдя на пару метров, помахала рукой: – Пока.

– Пока, – он нырнул обратно в ресторан.

Еще по дороге к метро я позвонила Тоне и сказала, что уже еду домой. Потом сразу позвонила Феде, но он не ответил.

Из головы не шел образ Сергея – он и в юности был вполне симпатичным парнишкой, а сейчас вырос в шикарного мужика. Финансист? Интересно, что это значит? Ладно, надо выкинуть эту ерунду из головы, одернула я себя.

Затрезвонил мобильник – Федька.

Я обрадовалась и тут же отвлеклась от мыслей о Сергее, но говорили мы недолго – завтра Федя с мамой и отцом с самого утра планировали ехать на кладбище к бабушке с дедушкой.

– Я скучаю по тебе, – сказала я ему напоследок.

– И я, малыш, – ответил он, как мне показалось, несколько дежурно, – давай уже завтра поболтаем, ладно?

– Ладно.

– Не грусти, я скоро приеду.

– Хорошо. Спокойной ночи. – Я отвлеклась и стала разглядывать дома Петроградки.

– Пока.

Начало февраля размазывалось по оконным стеклам дождливой грустью, за понедельником наступил вторник. В последние несколько дней у меня появилось ощущение, что мы с Федькой, несмотря на то что оба говорим, как сильно скучаем друг по другу, на самом деле скучаем не так уж и сильно.

Пиликнула рабочая почта – пришло письмо с новым ТЗ от заказчика, которому я делала изменения и удешевления уже, наверное, раз двадцать.

– Проще построить дом из песка, – буркнула я в попытке придумать какой-нибудь завуалированно-едкий ответ.

Тут же зазвонил мобильник. Незнакомый номер.

– Да? Слушаю… – Я надеялась, что это не заказчик.

– Я очень рад, что вы слушаете, дражайшая Софья, не помню твоего отчества. – Я узнала бас Сергея Рамаря.

– Привет, – я улыбнулась веселому приветствию.

– Решил узнать, как ты добралась домой?

– Домой?

– В субботу вечером, – пояснил он.

Я усмехнулась:

– Сегодня вторник.

– Что, правда? – весело спросил он. – Так как ты добралась?

– Хорошо, в общем, ничего особенного. А ты? – Я вышла из общего помещения.

– Да вот подумал, – он заговорил чуть взволнованно, – может, мы увидимся? Например, сегодня? Ты где работаешь территориально?

– Э-э-э… – это было неожиданно.

Мимо по коридору проходил начальник отдела. Глянул на меня, остановился:

– Соня?

– Погоди секунду, – сказала я Сергею и закрыла трубку рукой, обращаясь к начальнику: – Да, Филипп Григорьевич?

– Как закончишь, зайди ко мне, есть вопросы по последнему проекту. Антонов мне письмо прислал, поговорим.

– Хорошо, пять минут. – Я опустила руку с трубки. – Даже не знаю… Сереж, слушай…

– Просто посидим в каком-нибудь милом ресторанчике, я тебя ужином накормлю, повспоминаем, как два старикана, «старые добрые времена».

Гм… Предложение было заманчивым, говорил он просто и уверенно. Я замужем, он женат. Посидим, поболтаем, и все.

– Ладно, уломал, речистый. Я работаю на «Старой Деревне» – можем встретиться у метро.

– Я на машине. Если пришлешь адрес и скажешь, в котором часу ты закончишь,

– Хорошо, давай тогда в шесть пятнадцать. И для меня будет повод уйти с работы, не особо задерживаясь. Я тебе эсэмэску адрес.

– Договорились! – Его радость была заразительной и приятной. – До встречи!

– Пока.

Я еще постояла несколько минут, попеременно глядя то на собственное отражение в большом окне широкого коридора, то на заоконную хмарь. «Поболтаем, как два старикана». Ну да.

Ненавязчивый легкий джаз плыл где-то под потолком, Этта Джеймс[4] пела о трагической неразделенной любви – «ее» холодности и «его» пылком сердце.

Столик был отгорожен витыми лозами от других таких же столиков, и приглушенный желтый свет рассеивался, задевая старую бахрому скатертей и штор.

– Никогда не была в этом месте. – Я оглядывалась по сторонам, натыкаясь взглядом на случайные предметы – старые угольные утюги, деревянные счеты и развешанные по стенам снимки давно умерших людей.

– Хороший ресторан, – Сергей тоже оглянулся, – немноголюдный, и кормят вкусно.

Моя скованность немного отпустила.

– Слушай, гм… – Я не знала, как спросить. – Ты э-э-э… все-таки кто?

– Что ты имеешь в виду? – невинно спросил он.

– Сереж… – Я посмотрела на него сквозь объемное меню.

Он встретил меня у офиса в назначенное время, и мне понравилась такая пунктуальность. Сказал, что знает, где можно отлично поужинать, махнул рукой, показывая, что припарковался за углом, и мы пошли.

А когда остановились возле шикарного серебристо-серого «Мерседеса», я от удивления просто рот открыла.

Он тут же распахнул дверцу:

– Прошу!

Я села, и мы поехали.

Не то чтобы мы с Федькой были нищими или нуждались в деньгах. Лихие девяностые давно миновали – и я, и сестра, и мой муж как-то нашли себе работу, благодаря чему смогли в складчину купить квартиру и жить если не припеваючи, то в среднем достатке. У Тоньки был свой «Форд», у нас с Федькой – один на двоих, на котором ездил исключительно он, я вполне довольствовалась метро и маршрутками, иногда такси. Такая же машина, как у Сереги, мне и во сне не снилась!

– «Мерседес»? Такой? – Я перескакивала взглядом с меню на него.

– Ерунда, – он мотнул головой, – мне просто нравятся хорошие машины. Сто лет копил и вот – купил.

Похоже, он говорил эту фразу не в первый раз.

– Ладно, не хочешь говорить – не надо, – я даже слегка обиделась. И уже пожалела, что пошла с ним ужинать. Тоже мне, тайный миллионер!

– Тут ягненок очень вкусный, – он протянул руку и чуть отодвинул мое меню, заглядывая в глаза. – Сонь, я скучный банкир, просто стараюсь это не афишировать. И действительно люблю хорошие машины. Ну что поделать, оказалось, деньги – это моя страсть, куда круче, чем фехтование. Для меня это абсолютно магическая субстанция – финансовые потоки и их трансформации. Вот так и получилось, что я люблю деньги, а они любят меня.

– Да-а-а… уж. – Я не знала, что сказать. Банкир? Вот тот Серега, с которым мы танцевали на дискотеке, болтали и целовались под грибком?

Он вздохнул:

– К сожалению, иногда они же, я имею в виду деньги, мне и мешают.

Я развела руками:

– Наверное, это нелегко. Для состоятельного человека иногда деньги – это бремя.

Он посмотрел внимательно, видимо, пытаясь понять, ерничаю я или нет. Но я и не собиралась ни шутить, ни язвить.

– Знаешь, – его лицо выражало удивление, – ты первый человек, кто такое говорит и при этом на двести процентов прав!

Я отложила меню:

– Знаешь, я за тебя искренне рада. Я всегда считала тебя каким-то особенным, с этой твоей запредельной вежливостью, тщательным соблюдением субординации, танцами, поклонами. Ты был не от мира сего, будто рожденный в прошлом веке.

Он расплылся в улыбке, смущаясь:

– Ну все, ты меня сейчас совсем э-э-э… превратишь в зефирку.

– Во… что? – Я хохотнула. Такое смешное словечко!

– В зефирку… – Он засмеялся тоже.

Эта его «зефирка» задала веселый тон вечеру, я совершенно расслабилась. Мы шутили, смеялись, вспоминали фехтование, проигрыши и победы.

Я поняла, зачем он меня пригласил – похоже, у него не очень много друзей и вообще в окружении людей, с которыми он может быть простым и настоящим, с которыми не нужно «держать лицо» и что-то из себя изображать. Чувствовалось, что рядом со мной он отдыхает.

– Слушай, давай как-нибудь повторим, а? – сказал он, когда мы уже шли к его машине.

– Давай, – не задумываясь ответила я, – было весело.

– Гм… может, послезавтра? – Сергей остановился. – После работы?

– Хм… – Я тоже остановилась. – Слушай, чисто гипотетически я не против…

– Конечно, если это никому и ничему не помешает, – тут же уточнил он. – Не будет ли твой муж возражать?

Я чуть дернула плечами – мне не понравилось его упоминание про мужа – и ответила в тон:

– А твоя жена?

– Нет, не будет, – лаконично ответил он.

– Хм…

Мы смотрели друг на друга, стоя посреди улицы. Влажный бархат оттепели легко касался щек, подбородка. Мимо нас проходили люди, едва не задевая локтями. Но почему-то мы не двигались.

– Сереж… – Я почувствовала, что краснею.

Этим вечером он не сделал ни одной попытки не то чтобы к сближению, даже банального флирта я не заметила. Никаких двусмысленностей или неадекватных комплиментов – все было ровно так, как запланировано: уютная дружеская встреча с воспоминаниями о былых временах. Ничего более. Но все равно мне показалось, что «послезавтра» – это как-то слишком часто.

– Вероятно, я слишком навязчив, – он посмотрел в сторону, сделал шаг назад, и мы пошли дальше. – Приношу свои извинения.

– Я… не хотела тебя обидеть…

– Нет-нет, конечно, нет. Ничего, как-нибудь в другой раз.

Вечер скукожился в скучную серость банального вторника, перестав быть особенным. Мне стало грустно.

Сергей молча довез меня домой.

Во дворе нервно дрожал свет фонаря, создавая неприятное ощущение напряжения.

Я вышла из машины. Он тут же вышел следом:

– Очень рад был повидаться.

– Как-нибудь увидимся! – я помахала рукой, подходя к парадной.

– Обязательно! – он помахал в ответ, дождался, когда я открою тяжелую дверь, и сел обратно в машину.

И, только укладываясь в постель, я поняла, что мы сегодня вечером не разговаривали с Федей.

Посмотрела на часы – почти десять.

«Привет труженикам Москвы и Подмосковья, – начала я строчить СМС. – И кто это про меня забыл сегодня? Если ты уже дрыхнешь – спокойной ночи».

Через полчаса, когда я, уже лежа в кровати, читала, пиликнул телефон: «Привет. Если ты не спишь – звони».

Я тут же нажала кнопку вызова, он ответил после первого гудка:

– Извини, замотался сегодня, тут у нас дурдом «Ромашка».

– Что случилось? – Я напряглась.

– Ничего критичного.

– Какое?

– Не уверен, что получится приехать в конце недели. – Его голос стал глуше.

– Федь! – воскликнула я. – Мы же… договаривались. Я уже и Кире пообещала. И ты ему обещал, помнишь?

– Помню, помню, Сонь, все помню. И умоляю тебя, давай без наездов, вот честное слово, только этого всего мне сейчас и не хватает для полной картины.

Я открыла было рот, чтобы что-то сказать… Мне не нравилось, как он говорил со мной.

– Хорошо, а когда ты приедешь? – спросила я максимально спокойно.

– Не знаю, – ответил он сухо.

– Э-э-э… – разговор покатился по каким-то странным рельсам. – Еще через неделю? Через две? Через месяц? Через год? Хоть какой-то ориентир. Мне же нужно что-то сыну говорить. Он скучает, про тебя спрашивает.

– Скорее всего, ему с драгоценной тетей Тоней вполне отлично! – сказал муж с раздражением.

Я удивилась. И рассердилась:

– Ты говоришь ерунду.

– Ладно, не обижайся. – Его голос потеплел: – Я правда зверски устал, вот и выплескивается.

– Но я-то тут ни при чем? Зачем на меня-то? – справедливо возмутилась я.

– А на кого мне еще? – странно ответит он. – Не на маму же с ее сердцем, в самом деле!

– Зашибись! – почти крикнула я. – Федь, ты вообще себя слышишь? Я у тебя что, мусоросборник твоей усталости и плохого настроения?

– Нет, – холодно ответил он, – поэтому спокойной ночи, позвоню, когда смогу разговариватьбезплохого настроения, – намеренно выделил он.

– Федь…

Гудки.

– Зараза! – Мне захотелось швырнуть в стенку телефон, но я сдержалась и снова взяла книгу.

Бесполезно. И пробовать уснуть – дохлый номер.

Я отложила книгу, взяла со стола ноутбук и уткнулась в сериал.

Через день от него прилетело весьма лаконичное сообщение: «Уточнил у руководства. Еще три недели, а не две. Сорри».

Вот же хрень! Я едва не ругнулась вслух. Собирался на пару недель, а оказалось на полтора месяца, и еще не факт, что эта чертова командировка не продлится дольше. И он так спокойно об этом пишет. «Сорри», блин!

Да пошел ты к черту! Я удивилась собственной злости – давно мой дорогой муж меня так не бесил.

Ну и ладно. Я вспомнила глаза Сергея, который расстроился, когда я сказала, что… а что я тогда сказала, думая, что чаще видеться – это слишком?

Я снова взяла мобильник: «Привет. Как твои дела? Если ты не передумал и свободен сегодня, то я с радостью проведу с тобой вечер».

«Отлично! – ответил он мгновенно. – В котором часу тебя забрать?»

Глава 7

– Сто лет тут не была, – казалось, что все тело впитывает тепло, зелень и солнце.

– Я тоже, – Сергей снял куртку и пиджак, оставаясь в голубой, безупречно отутюженной рубашке.

Вокруг все буйно цвело, необычно для начала февраля. Будто ты на другом континенте.

Мы ходили по субтропической оранжерее Ботанического сада.

Я смотрела на него с благодарностью.

– Знаешь, – он шел чуть впереди и обернулся, – ты тот человек, который меня знал, когда я еще был никем и ничем. И, кажется, тебя не слишком смутило то, что сейчас я скучный банкир. Не поверишь, но я даже физически чувствую, как рядом с тобой расправляются плечи. Давно забытое ощущение. Ужасно жаль, что так вышло, я тогда еще совсем молодой дурак был и не знал, как тебе помочь.

– Да как тут вообще можно было помочь? – Я немного напряглась. Мне не хотелось вспоминать про Жеку, мы уже выходили из оранжереи.

Уже поздно вечером, когда мы въехали в мой двор и аккуратно встали на свободном парковочном месте, он ко мне повернулся:

– Сонь!

– Сереж!

Смешно и неловко.

– Может… на следующей неделе? – Он едва-едва коснулся моего мизинца своим. – Тропики без нашего присутствия будут скучать.

Моя рука лежала на подлокотнике, а свою он держал на весу.

– Что? – спросила я, не убирая свой палец.

– Тропики, – чуть осмелев, он положил свой мизинец рядом с моим, – в Ботаническом саду. Мы же до них сегодня не добрались.

Я хотела убрать руку, но мой палец будто прирос к подлокотнику, не желая никуда сдвигаться. Черт, что я делаю вообще?

– Пальмы? Ужин? – Сергей смотрел прямо на меня, в его глазах светилась надежда. – Можно ужин прямо в пальмах.

Я хохотнула.

Его мизинец аккуратно, почти невесомо лег поверх моего:

– Или ужин на пальме?

– Сереж… – Спине стало жарко, волевым усилием я убрала руку. Он тут же отдернул свою.

– Или можно просто пошататься по городу, – продолжил он как ни в чем не бывало, но уже усаживаясь в водительское кресло, отдаляясь, отдаляясь… – Или я могу нигде не шататься, а сидеть в одиночестве в знакомом баре, тупо пялиться на бармена с серьгой в ухе и тихо напиваться, а потом вызвать своего водителя, чтобы он отвез меня домой. Занавес. – Сергей грустно вздохнул, снова переводя взгляд на меня: – Извини, Соня, я дурак, конечно.

Столько странной горечи было в его словах. Что же за жизнь у него такая, что ему так домой не хочется?

– Гм… может, во вторник? – тихо спросила я. – Понедельник уж слишком сумасшедший день.

– Вторник? – Он сначала не понял, о чем я, и тут же просиял: – Вторник? Господи, Соня, Солнечная Соня, это отличный день, просто замечательный! И будут тропики?

Его искренняя радость заставила меня улыбнуться:

– Запросто. А то они и правда заскучают и умрут. Мы же не можем их подвести, да?

– Точно не можем!

Пока я ехала в лифте, трогая горячий мизинец правой руки, мои щеки снова покраснели.

Ближе к ночи, устанавливая будильник на мобильнике на завтра, я поняла, что Федор мне сегодня вечером не писал и не звонил. Зато пришло СМС от Сергея, которое я пропустила:

«Доброй ночи». И смайлик в конце.

Я посмотрела на палец.

– Доброй ночи, – шепотом сказала я маленькому пальцу и не стала отправлять ответное сообщение.

Зыбкая, неровная почва, но не болото, а… пески? Теплые, белые пески, ласковые, шелестящие и зыбучие, они затягивали меня с головой.

Мы встретились в следующий вторник, потом в четверг, а потом снова во вторник – мы сидели в кино на последних рядах.

– Как школьники, честное слово, – прошептала я.

– Ага, – взбудораженно сказал он.

– Но мы будем вести себя прилично.

– Конечно!

В середине сеанса он легко наклонил свою голову к моей, и мы почти соприкоснулись висками. Я повернула к нему свою голову, и мы… соприкоснулись губами. Дыхание сбилось,

А потом мы шли к машине, держась за руки, он потянулся ко мне… и я наконец нашла в себе силы и мягко остановила его рукой:

– Сереж…

– Да? – он замер.

– Погоди, – отклонилась я.

Он вздохнул и отодвинулся.

– Мы… Слушай, я не знаю, как до этого дошло, но ты… понимаешь? – слова путались.

– Если честно, не очень, – он внимательно на меня смотрел.

– Ты женат, я замужем. И я не могу сказать, что я не люблю своего мужа. У нас сейчас не простой период, но… господи… – я потерла нос рукой.

– Ты жалеешь? – в его лице появилось напряжение.

– Гм… нет, – я не жалела о том, что мы целовались, но мне было жаль, что я в принципе допустила случившееся. – А ты?

– Конечно, нет, разве похоже? – он понял, что поцелуй не продлится, и сел удобнее.

Теперь мы останавливались в другом дворе, недалеко от нашего, где вечером почти всегда можно было найти парковочное место.

Помолчали. Сизая грусть разливалась в воздухе, разбавляя вечернее молоко горечью.

– Ладно… – Я окинула его взглядом: – Наверное, мне пора.

– Погоди. – Он взял меня за руку. – Соня… Солнечная Соня… Знаешь, я так называл тебя про себя на тех сборах в августе.

– Правда?

Это звучало очень тепло.

– Да, – он не отпускал.

– Сереж… – я аккуратно высвободила руку. – Ты ведь понимаешь, это все равно ничем хорошим не закончилось бы…

– На самом деле я женат весьма условно, – он невесело хмыкнул. – В моем положении официально разводиться будет не просто дорого, а о-о-о-чень дорого, поэтому мы с женой договорились, скажем так, о раздельном проживании и добровольно-принудительной дружбе с выполнением родительских обязанностей. И ее, и Дашку я обеспечиваю – никаких вопросов, но живем мы в соседних квартирах. И я дурак, намечтал тут себе. Кажется, я как влюбился в тебя тем сумасшедшим летом, так до сих пор разлюбить и не смог. И когда мы снова встретились на дне рождения Петровича…

– Ох, пожалуйста… – от этих слов сжималось сердце.

– Прости, – он прерывисто выдохнул, – не нужно тебе всего этого знать. На самом деле я рад… очень рад, что у тебя все хорошо, – он кивнул. – Рад. Пусть так и остается. Да-а-а… а тем летом я был так счастлив, что едва ли не сказал тогда спасибо этому дураку Перепелкину, который так с тобой обошелся, ведь благодаря ему ты увидела меня.

Сказать или нет? Я не могла сдержать улыбку.

– Да, ты права, наверное, это смешно, – он грустно покачала головой, не понимая, чему я улыбаюсь.

– Ох, господи, прости, Сереж, я не над тобой смеюсь, просто… Знал бы ты, кто мой муж.

– И кто же? – на его лице появилось любопытство.

– Не знаю, станет от этого тяжелее, веселее или как-то еще, но, в общем… Я замужем за Федей Перепелкиным…

Сергей открыл рот, закрыл, потом хохотнул:

– Да ладно!

– Угу, – мне самой стало смешно.

– Погоди… – он недоуменно крутил головой, – за тем самым Перепелкиным? Московским саблистом Федькой, который тебя на дискотеке отшил?

– За ним.

– Надо же! – он был искренне удивлен. – Поверить не могу! Как?

– Долгая история, – мне не хотелось рассказывать.

– Неисповедимы пути господни! – Сергей посмотрел в потолок автомобиля. – Не-ис-по-ве-ди-мы… – перевел взгляд на меня. – Что, неужели в самом деле? И ты… счастлива с ним?

Я почувствовала, что начинаю защищаться:

– У нас все хорошо.

– Соня, Соня… – Сергей откинулся на спинку, и лицо его поменялось. Теперь он выглядел как взрослый ироничный мужик, хорошо поживший, много чего повидавший и слегка от этой жизни уставший. – Солнечная Соня… не бывает так, бейб, что целуешься с одним, когда все хорошо с другим. Люди не приходят на занятое место просто потому, что прийти некуда. Люди приходят на пустое – на «открытую вакансию», так сказать.

Я рассердилась – тоже мне учитель жизни:

– Умудренный годами банкир, куда деваться! Я тебе не «бейб», понял?!

Он спохватился:

– Извини, я не хотел тебя обидеть. Наверное, просто…

– Но у тебя отлично получилось, – съехидничала я.

Молчание.

Пошел снег – сначала редкие снежинки, потом повалило гуще и крупнее, и через пару минут небо окутала пелена метели.

– Этим все и закончится? – поджав под себя ногу, он повернулся ко мне. – И ты снова пойдешь к своему Перепелкину?

– Похоже на то, – я взялась за ручку двери, – пойду к своему Перепелкину.

– Вот уже сейчас?

– Да.

– Вот так просто и быстро? Ладно, – кажется, до него дошло, что дальше говорить просто бессмысленно. – Я понял. Погоди минуту, послушай. Я понял, что ты сожалеешь и что все напрасно и зря, но хочу сказать, пока ты не ушла. Если тебе понадобится помощь, Соня, – хоть что-нибудь, хоть когда-нибудь или если в твоей личной жизни что-то изменится – позвони мне, хорошо?

– Хорошо. – Я понимала, что он говорит серьезно.

– Обещаешь?

– Да, обещаю. – Я посидела еще пару секунд. – Спасибо, Сереж.

Я вышла, дверца с легкостью захлопнулась, ставя точку.

Федька приезжал через два дня. Мне казалось, он заметит, поймет по моему виноватому виду, жестам или как-то еще. Хорошо, что у нас с Сергеем все не зашло слишком далеко.

«Спасибо тебе, драгоценный Боженька, что ты меня, дуру несусветную, уберег!»

В пятницу мы с Кирой топтались на перроне в ожидании скоростного «Сапсана», который медленно волочил тяжелые колеса и пришвартовывался к перрону Московского вокзала.

– Седьмой вагон, – я посмотрела на сына. – Соскучился, а, коть?

– Уж-ж-жасно соскучился. – Кирюха тряхнул рыжими кудряшками, и я в который раз подумала, что он ужасно похож на Тоньку – просто невероятно. И те же веснушки, и крупные передние зубы – до обидного он был «сын» тетушки, а не мой.

Поезд долго шипел и встал. Заиграла музыка, и десятки таких же встречающих задвигались, зашевелились в поисках нужных вагонов. Вечер ветрено качнулся яркими фонарями, просеивая белую пудру с небес.

Открылись двери, на перрон горохом посыпались первые пассажиры…

– Пап! Папа! – Кирилл увидел в окне Федю и замахал руками.

Федя тоже заметил сына: заулыбался, замахал ему в ответ. Потом посмотрел на меня… Фух… дрожь пробежалась по позвоночнику и осела где-то на кончиках пальцев.

Федор выволок чей-то чужой огромный чемодан, потом подал руку пожилой женщине и помог ей спуститься.

– Привет! – Я смотрела на него – живого, настоящего, такого далекого и одновременно близкого. Шарф распахнут, родинка его на шее… Красивый.

– Привет! – Он смотрел на меня искрящимися глазами. – Соскучился – сил нет!

Мы отошли чуть дальше, и он присел на корточки, обнимая сына:

– А я блины научился печь! И… еще на «фигурке» прыгнул двушку, и еще…

– Говорун ты мой! – Федя встал. – Давай-ка ты мне дома все расскажешь, ладно?

– Хорошо, – Кирилл схватил отца за руку.

Я держала сына за другую.

Так мы и шли к машине втроем. Было слышно, как скрежещет и прихрамывает одно сломанное колесико Федькиного чемодана. Оно мне не давало покоя. Ведь все хорошо, все-все ведь хорошо… только одно крошечное колесико… прокручивается не в такт и царапается об асфальт снова и снова, снова и снова. И ощущение такое, будто укусил червивое яблоко.

Семь лет назад

– Приходиши ли ко Господу добровольно?

Сквозняк вьется змейкой по деревянному грубому полу, босым ногам холодно. Я люблю этот холод.

– Да, честный отче, с Божией помощью.

До рассвета еще далеко, ноябрь кубарем катится к зиме – впереди темные времена. Для меня – свет.

Он приехал специально для обряда.

Сестры стоят тихо в сторонке, благоговейно глядя на лик священника. Молятся обо мне.

– Хощеши ли житие иноческое прияти и пребывати в сем монастыре во вся дни живота твоего в послушании, чистоте и нестяжании?

На мне длинная белая рубаха, волосы отросли и рассыпаются прядями по плечам.

Я верю тебе, Господь милосердный.

Зажмуриваюсь – обратного пути не будет.

А мне и не надо. Тут пройдет моя жизнь, ее остаток.

Свет свечи теплится в руке, и я поглядываю на этот крохотный огонек. Дунь – и он погаснет. Так легко, как чужие жизни, как моя собственная, ее мне не жаль. И теперь она мне больше и не принадлежит. Да, Господи?

– Хощу, честный отче, с Божией помощью.

Купол наполнен магией молитвы, она тихо струится благословением, будто из перевернутой чаши. Вокруг оранжевые язычки других свечей, в других руках. Большой день.

– Будеши ли пребывати в послушании Матери настоятельнице и всему Сестринству, даже до смерти?

– Буду, честный отче, с Божией помощью.

Поклон. Поклон. Еще поклон. Воздух становится елейным, густым, мир разделяет минуты «до» от минут «после» круглой паузой. И я чувствую присутствие Бога так полно и радостно, что становится страшно от его любви и силы.

Мы просто песчинки, пыль… «одни из малых сих».

Из-под купола изливается благодать, снисходя на головы смиренных. Мне же до смирения далеко, да, Отче?

– Обещаюсь пребывати в обители сей, в послушании, безропотно, чисто и в нестяжании, сохраняя обеты иноческие до смерти своей, с Божией помощью.

Ножницы.

– Постригается раба Божия Анфиса во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, в знак отречения от мира и послушания Христу.

– Аминь.

Десять лет назад

Муж замер, нависая надо мной в сладкой истоме, открыл глаза:

– Я – да, а ты?

– И я, – я притянула его к себе, обманывая и обнимая, – иди сюда.

– М-м-м-м… как же я все-таки соскучился. Пять недель воздержания – это, знаете ли, я вам скажу… – Федя аккуратно перекатился и лег рядом.

«Интересно, а как бы Сергей…» – мелькнуло у меня в голове. Я тут же уткнулась носом в плечо мужу, пряча глаза. Черт, лезет же всякая ерунда в голову.

– Все хорошо, малыш? – Федя погладил меня по волосам.

– Угу. – Я подвинулась ближе, вдыхая его запах. – Ты пахнешь пчелиным воском, – коснулась его груди, – и какими-то цветами.

Он весело хмыкнул:

– Ну хоть не козлом, а вполне девчачьим воском с цветами – думаю, это от того нового геля для душа.

– Наверное. Расскажи мне, как у тебя с работой? С повышением? Или не повышением? А то мы с тобой в последнюю неделю это практически не обсуждали. – Я пыталась «заговорить» внутреннее чувство вины, то и дело раздирающее меня когтями изнутри.

– Ты еще не засыпаешь? – спросил он, вставая и оборачиваясь полотенцем.

– Не-а. Завтра суббота, так что можно лечь позже. – Я смотрела на его фигуру в оранжевом свете настольной лампы. Да, наверное, они с Сергеем одного роста. Или почти одного…

«Заткнись!» – гаркнул внутренний голос.

– Супер! – Он уже стоял возле двери. – Я на секунду в ванную, потом ты, а потом поболтаем, хорошо? Мне есть что рассказать.

– О! – Я была заинтригована. – О-го-го! – и подняла палец вверх. – Повышение?

– Потомись пока любопытством, я скоро, – он быстро скрылся за дверью.

Когда Федя ушел, я плюхнулась лицом в подушку – она пахла им. Родно и уютно. А в голове мельтешил образ Сергея. Как он выглядывал из-за пальмы в проклятущих тропиках нашего ботанического, который я, кажется, буду ненавидеть теперь всей душой.

«Это пройдет, это пройдет, это пройдет», – твердила я про себя, будто молитву.

– Так вот, малыш… – Мы снова улеглись в кровать. Федя похлопал по груди, предлагая положить голову. – Дело серьезное, мне действительно предлагают повышение, причем сразу солидное. И по объему работы, и по объему зарплаты…

– Погоди, – я повернулась и посмотрела на него, – все-таки Прохорова сместят? Или…

– Нет-нет, – он махнул рукой, – Прохоров остается на своем месте, бери выше…

– Выше?

– Меня зовут в Москву, – отчеканил он, следя за моей реакцией.

– В Москву?! – повторила за ним я, будто попугай.

– Послушай… – он предупредительно выставил вперед руку. – Я пока ничего не ответил, но времени на раздумья дали всего неделю. Меня зовут на солидный проект, рассчитанный на три года минимум. Ехать нужно будет не завтра, а в середине июня. – Он видел мою растерянность. – И о самом главном – повышение зарплаты в три, Сонь, а с премиями и всякими бонусными плюшками в три с половиной раза. Можно ездить на служебной машине, так что «Форд» автоматически перейдет в твое безраздельное пользование…

– Ты ведь знаешь, я не умею… – робко промямлила я.

– Научишься, – сказал он уверенно, – и квартира трехкомнатная в Москве по такой ипотечной ставке, о которой никто и не мечтает. Уже готовая, Сонь!

– Это да… – Я потерла переносицу.

Новость свалилась сероватым предвесенним снегом на голову.

– Погоди… – Мне не хотелось говорить, но не сказать тоже не получалось. – А как же… тут же Тоня…

Муж тяжело вздохнул, блики света отразились на сжатых скулах.

– Мы ведь не можем оставаться тут, только потому что твоя сестра тут. Сейчас жизнь предлагает нам шанс, который выпадает далеко не всем и… – Он замолчал, лег на спину и заговорил опять: – Для меня это повышение много значит.

– Я понимаю. – Я задумалась. – Слушай, а если мы предложим Тоньке поехать с нами, как думаешь, она согласится? Мы ведь просто можем взять ее с собой?

– Сонь, – Федя опять ко мне повернулся. – Твоя сестра не кусок колбасы и не чемодан, мы не можем «взять ее с собой». У нее ведь должна

– Погоди… – Я его перебила. – А как тогда… Ведь у нее, кроме нас, никого нет – родители, ты ведь знаешь, не в счет, она с ними не общается.

– Я в общем-то предполагал нечто подобное. – Он вздохнул и посмотрел на меня серьезно и спокойно. – Сейчас не о Тоне речь. Я хочу эту работу, Сонь, и хочу, чтобы вы с сыном поехали со мной. Я зову тебя не в Мухосранск какой-нибудь, а в Москву, где хорошие условия. И Кире будет хорошо: и школа хорошая рядом, и «фигурка» в Москве есть. С той зарплатой, которая планируется, если хочешь, можешь вообще не работать, а полностью заниматься сыном. Хочешь – работай, на няню у нас денег хватит. Да и мама моя может помочь, опять-таки, насколько ты захочешь и как ты захочешь. И если уж твоей Тоне так приспичит, то пусть она перебирается в Москву тоже. Но жить мы будем отдельно. Сейчас я это совершенно четко понял, пока побыл холостяком пять недель без вас. Я действительно ужасно устал от наших с ней стычек. Просто раньше, когда во всем этом варился, не замечал, насколько, а когда пожил отдельно – понял, что больше так не могу. Я женился не на вас двоих, а на тебе. И хочу свою семью, состоящую из тебя, меня и Киры. Если захочешь еще ребенка или несколько – я буду только за.

– Гм… – Я не знала, что сказать, лежала, открыв рот, и хлопала глазами.

– Видишь, сколько раз я сказал «как ты захочешь». – Он сделал акцент на этой фразе.

Я притихла. Таким Федю я давно не видела. Сильным, категоричным. Таким он мне ужасно нравился и… не нравился совсем.

– К концу следующей недели мне нужно дать ответ. – Он чуть потянулся в кровати. – Ну что, спать?

– Гм… да, давай.

Разговор закончился внезапно.

Федя перекатился, наклонился надо мной, поцеловал – сначала легонько в нос, потом тепло в закрытые глаза и губы. И прошептал:

– И не ври мне. Я знаю, когда тебе бывает по-настоящему хорошо.

Я замерла, чувствуя себя кроликом в пасти удава.

Он снова поцеловал меня нежно и долго:

– Давай спать. Я люблю тебя.

– И я, – тут же эхом откликнулась я.

Удав медленно отпустил, смягчаясь, отодвигаясь, сворачивая кольца и уползая в теплое пододеялье.

А я почувствовала, как снова кровь приливает к низу живота – я хотела его. Такого сильного и моего.

Не выдержав, я притиснулась к его спине голой грудью и прошептала:

– Спать, говоришь? Хм… а почему бы не исправить мое глупое вранье прямо сейчас?

– М-м-м-м… – Федя взял меня за руку и потянул ее книзу. – Наверное, мы можем что-нибудь придумать.

Мы больше ни о чем не говорили – с понедельника все сосредоточились на работе и снова вливались в будничный режим.

За понедельником быстро подоспели вторник и среда. Я вышла с работы, кутаясь в шарф от ветра.

– Привет, – послышался знакомый голос.

По спине пробежали мурашки. Он что, шел за мной?

– Привет, – я обернулась, чувствуя, как сердце подкатывает к горлу, – ты… как тут?

– Ждал тебя возле работы, – пояснил он.

– Сереж, ты зачем здесь? Что…

– Может, пойдем куда-нибудь посидим, поговорим? – быстро сказал он.

– Извини, – мне не хотелось его обижать, – но мне нужно домой.

Он поднял воротник, защищаясь от ветра:

– Могу я тебя проводить до метро? А то стоим как… не знаю, два дурака.

– Хорошо. – Я развернулась, и мы медленно пошли вместе. – Так ты зачем?..

Он снова остановился. И я рядом с ним.

– Я лучше, – он посмотрел прямо мне в глаза.

– Что? – я заморгала, краснея.

– Я лучше Перепелкина. Сонь… Мы с тобой уже несколько дней не видимся, и… такая тоска, что скручивает в узел. – Он говорил с придыханием.

– Сереж…

– Я разведусь. Не мгновенно, конечно, но это возможно. Потеряю кучу денег, но и фиг с ними, еще заработаю.

– Погоди, – мне было странно это слышать, – ты что, серьезно?

– Абсолютно, – он сделал шаг назад, – я лучше Перепелкина. И умнее. И богаче. И… я люблю тебя. И тогда любил, и сейчас. Сонь, мы можем попробовать. Я обещаю сделать все, что могу. И даже то, что не могу, слышишь?

– Сереж… – повторила я.

Он продолжал говорить быстро:

– Дай нам шанс… мы ведь могли бы…

– Нет, – я чуть повысила голос, – я понимаю, что ты хочешь меня убедить, уговорить, но нет. Сережа, правда нет.

– Я лучше, – твердо повторил он, – пожалуйста, подумай, я смогу тебе дать то, чего Федька и в помине…

– Перестань о нем говорить, – мне стало обидно за мужа, – просто прекрати.

– Хорошо.

Мы переставляли ноги на месте, перетаптываясь с пяток на носки и обратно, будто ходили по этому разговору, как по кругу, все не решаясь его закончить.

– Послушай, – наконец сказала я, – я люблю его, своего Перепелкина. Даже если он не может мне дать того, что предлагаешь ты. Мне жаль, – мне действительно было жаль, – что все так случилось и обернулось, что мы оба это допустили. И, слава богу, не зашло дальше…

– Солнечная Соня… – Он улыбнулся через силу, и от этого стало еще очевиднее, еще больнее его поражение. – Я понял.

Ветер трепал его вихры.

Холодно. Мы стояли на обочине пешеходки, не обращая внимания на прохожих, тянущихся к метро. Я почувствовала, как ноги замерзают в сапогах и как обдувает и холодит шею, поправила шарф.

– Прости, Сереж, я…

Он светло улыбнулся:

– Ты мне уже пообещала, что если у тебя что-то изменится или понадобится моя помощь…

– Конечно! – Я тоже попыталась улыбнуться. – Обязательно. У меня есть твой номер. Только, пожалуйста, не ищи больше со мной встреч.

– Хорошо, – сказал он, делая шаг назад и направляясь в другую сторону. – У меня машина там. Пусть у тебя в жизни все сложится.

– И у тебя, – уже вдогонку сказала я.

Он почти спрятался в воротнике пальто и пошел от меня прочь размашистой походкой. Я недолго смотрела на резкие движения, ссутуленную спину и темные кудри, которые ветер трепал на ветру, а потом повернула к метро.

– Мам! Ма-а-ам! – с порога заверещал Кирюха, приплясывая на цыпочках. – А папа мне давал сегодня порулить! Представляешь? Я сам, сам ехал на машине, та-а-ак классно!

– Да ты что?! – все-таки детская радость – что-то невообразимое. – Погоди, дай я хоть разденусь. А где папа? Ах, да… – Я вспомнила, что Федя по средам

Я разделась и пошла на кухню – хотелось съесть что-нибудь горячее, ноги так и не отогрелись, да и вообще я прилично замерзла.

На плите стояла кастрюля, я ее открыла, принюхалась – господи, как прекрасно! Зачерпнула половником – рассольник! Пища богов. Все-таки Тонька умеет готовить! И как она все успевает?

На кухню вошла сестра и застала меня, черпавшую суп половником из кастрюли, на месте преступления.

– Сонь! Ну как ребенок, честное слово! – укоризненно сказала она.

– Есть важный разговор, – усилием воли я попыталась вернуть лопатки на место и держаться уверенно.

– М-м? – Она снова бросила на меня взгляд.

Я выдохнула, потирая пальцами виски:

– В общем, что тут ходить вокруг да около – Феде предложили очень хороший контракт с повышением. В Москве. И… мы переедем.

Она замерла, как змея перед броском. Внимательно глядя на меня, точнее, в меня. Выжидая…

– Что? – тихое стаккато.

– Тоня, пожалуйста. – Я старалась говорить максимально спокойно, но чувствовала, как внутри все колотится. – Феде предлагают очень много бонусов. И квартира сразу, и служебная машина. Такой шанс выпадает раз в сто лет, понимаешь? Ну, глупо не соглашаться. Поэтому…

– А я? – сказала она, не меняя позы и выражения лица.

– Тонь… Тонечка… Ты… – Я мямлила, не зная, что ответить. – Слушай…

– А Кира? – вдогонку спросила она.

Мне казалось, она меня сейчас ударит. Но она по-прежнему смотрела на меня – холодно и внимательно.

– С ним все будет хорошо, условия там будут точно лучше. И фигурное катание в Москве ничуть не хуже…

– Ты, наверное, не понимаешь, – она смягчилась, – это Федя тебе мозги промыл. Вы не можете уехать, у вашего сына здесь все: и школа любимая, и тренер прекрасный, и вы, и я. А там? Брось, даже говорить не о чем. Нельзя же новую непонятную работу променять на счастье ребенка. – Она махнула рукой вроде как с облегчением, думая, что мои слова – это не всерьез. – Я печенье вкусное купила, будешь?

Я опешила. Как быстро она сделала выводы, которые совершенно не соответствовали истине.

– Тонь… мы поедем. Решение уже принято, – собравшись с силами, сказала я.

– Ты серьезно? – она ухмыльнулась. – Ты это сейчас серьезно?

– Да, я же тебе сказала. Мы собираемся в Москву, где хорошие условия, а не в какой-то Мухосранск. – Я заметила, что повторяю Федины слова. – Это важно для моего мужа, а значит, и для меня. Если хочешь, перебирайся тоже в Москву, но жить мы будем отдельно.

– Он тебя загипнотизировал, что ли? Соня, очнись! – Тоня хлопнула в ладоши перед моим лицом. – Ты сама-то веришь в то, что говоришь? Ты совершаешь непоправимую глупость, и я просто не могу этого допустить. Если ты соберешься в Москву и заберешь с собой Кирилла, я расскажу твоему идиотскому мужу о твоем романе с Сергеем Рамарем.

– Что?! – Я вытаращилась на нее, подумав, что, наверное, ослышалась.

– Я расскажу ему о твоем романе, – безэмоционально повторила она. – А ты думала, я не знаю?

– Тонь, ты что? – Я не узнавала ее. Кто эта женщина? Может, мою сестру похитили инопланетяне, а вместо нее прислали злобную стерву? – Не ожидала я от тебя такого. Во-первых, у меня ничего с Сергеем не было, пару раз посидели в ресторане, – про поцелуи я предпочла умолчать. Во-вторых, если ты действительно это сделаешь, то может быть, мы с Федей и разойдемся, хотя вряд ли. А вот и меня, и Кирилла ты точно потеряешь. Неужели ты думаешь, что после такого мы с тобой будем разговаривать и уж тем более жить вместе? Так что Киру ты вообще не увидишь! – Я встала, чтобы выйти. – Кто ты? Я тебя знаю?

– Брось, – Тоня улыбнулась, снова став моей сестрой, – это я пошутила.

– Ничего себе! – Я тоже растерянно улыбнулась, внимательно вглядываясь в ее лицо. – Шутка так себе.

– Согласна. Ладно, извини, обещаю впредь исправиться. Вы ему уже сказали? – сестра кивнула в сторону двери.

– Нет пока. – Я не стала ей говорить, что я и Феде еще ничего не сказала, потому что решение это было принято мной только-только. Сегодня, когда смотрела вслед человеку с поднятым воротником и темными кудрями.

– Решение окончательное? – В ее взгляде снова появилась колючесть.

– Абсолютно! – На душе стало легко.

Федя, раздевшись, вошел на кухню и взял пульт от телика, чтобы его включить:

– Как у вас дела? Что это гм… Гор… – Он посмотрел на меня: – Тоня быстро сбежала к Кирюхе?

– Они пазлы пошли складывать, – пояснила я. – Но не только…

– Не только? – он поднял бровь.

– Федь, перед тем, как ты пришел, я сказала Тоне, что мы переезжаем в Москву…

Он замер с пультом в руке, удивленно улыбнулся:

– Да?!

– Угу, – кивнула я.

Он, не переставая улыбаться, аккуратно поправил мне волосы, нежно дотронулся пальцами до лба, брови, щеки… В его глазах плясало солнце:

– Спасибо, Сонька, я очень это ценю. И люблю тебя.

Вечер за окном уютно темнел, на секунду в голове возник образ Сергея, а следом за ним мысль: «Как вообще мне в голову-то пришло?. Но и мысль, и образ быстро распались на щепки, уступая место живому настоящему теплу. Я посмотрела на часы, которые подарил мне Федька когда-то на день рождения. И поняла, что теперь все правильно. Так, как и должно быть.

Глава 8

Пять лет назад

В небольшом квадратном помещении было жарко натоплено. Несколько примитивных лавок стояли вдоль стен, предполагалось, что на них будут сидеть ожидающие электричек и поездов люди. И я присела на одну, всем телом жадно впитывая живительное тепло:

– Как хорошо.

– Кхм… – Дед скрипнул другим ключом, открыл небольшую дверцу сбоку от окошечка кассы и посмотрел на меня подозрительно: – Деньги-то у тебя есть, сестрица, на билет?

Сняв ушанку, он обнажил круглую лысину по бокам, заросшую реденькими волосенками, и стал куцым, смешным, похожим на лесовичка.

– Есть, есть, – я кивнула, – а уборная у вас имеется?

Мне не столько нужно было в туалет, сколько не хотелось доставать деньги из пакета при нем.

– Только на улице, – он указал куда-то позади себя, – сразу за станцией. Сейчас ключ дам. – Он зашел в дверь, чем-то зазвенел, со скрипом открыл окошко кассы и протянул мне связку со смешным брелоком в виде мультяшного котика. – Только недолго и сразу верни.

– Хорошо.

Снова на холод не хотелось, но делать было нечего.

Туалет оказался промерзлой синей санитарной кабинкой, вонючей и тесной. Сделав необходимые дела, я отошла чуть подальше, ближе к лесной тропке, присела

Часы. Потрясла их, закрутила завод и прислушалась – тикают. Надела. Деньги. Два плотных ролика – доллары и рубли. Ролик поменьше – мелкие купюры. Как раз то, что надо. Паспорт и отдельно обложка, в которой, как в папке, лежало несколько фотографий.

Я вернулась на станцию и протянула дежурному ключи в кассовое окошко:

– Спасибо вам большое, добрый человек. Как вас зовут? Я за вас помолюсь.

– Коля, – отозвался дед, – ну, Николай то есть. – Он прошелся по мне взглядом: – Только на монашку…

– Монахиню, – снова поправила я.

– …ты не очень-то похожа.

– Отчего же? – Я посмотрела на него настороженно, внутри всколыхнулась тревога: – Разве вы не знаете, что тут женский монастырь недалеко?

– Кто же того не знает? – ухмыльнулся в усы дед. – Сколько тут живу, столько этот монастырь и стоит. Да только… – он почти высунулся из кассового окошка, – глаза у тебя, сестра, не монастырские.

Я улыбнулась как можно ласковее:

– Это отчего же, Николай?

– А вот этого я не знаю, – он пропал в окошке и через минуту вышел из двери. – За все годы, что я на станции дежурным служу, ни разу не было такого, чтобы монашка одна ночью в город собралась ехать. Зимой, да еще и без теплой одежи.

«Старый хрыч!» – едва не произнесла это вслух, но сдержалась и сказала совсем другое:

– Все бывает в первый раз, Николай. Не бери в голову, – я подошла к нему ближе. – Билет до города продашь? – и достала деньги.

Он ткнул пальцем в таблицу возле кассы, на которой были написаны расценки.

– Ого, как подорожало-то за пять лет!

– А ты что, пять лет никуда не ездила? – Он был удивлен.

– Нет, – честно ответила я, – как трудницей приехала, так и осталась. Вот, – отсчитала нужную сумму: – Так?

– Угу, – кивнул усатый дежурный. – Совсем у тебя одежи теплой нет? В электричке трястись два с половиной часа.

– Доеду как-нибудь. Господь поможет.

Он покосился на меня, покряхтел, пробормотал что-то, мол, свалилась тут на мою голову, снова зашел за кассу, покопошился там пару минут и вышел со старым ватником в руках:

– Вот. Не бог весть что, да лучше, чем ничего… Как зовут-то тебя?

– Сестра Анфиса, – кивнула я.

– Ну так считай, сестра Анфиса, что Господь тебе уже помог, – он положил ватник рядом со мной на лавку, – другого нет ничего.

– Ой, – мне было неловко, – спасибо, Николай, я… заплачу́. Скажи, сколько?

– А, – он махнул рукой, – откуда у тебя деньги-то? Заплатишь, так, верно, последние? Не надоть мне ничего. Да и старье это рваное, как запаска тут у меня висит, путя обходить. Только если ты и в самом деле монашка…

– Монахиня…

– Ну да. Так и правда помолись за меня. Николай Никифоров я, походатайствуй, так сказать, перед Богом, – он утер потеющий лоб тыльной стороной руки, – а то самому мне тяжко. Грехи не пускают.

– Хорошо, – ты…

Старая дверь скрипнула, и на станцию вошла дородная тетка в пуховом платке, тащившая за собой тяжелую сумку на колесиках:

– Привет, Митрофаныч, до города дай.

– Привет, Ильинишна, – он кивнул, явно раздосадованный тем, что нас прервали, и пошел обратно в кассу.

Женщина купила билет, беззастенчиво оглядела меня с ног до головы, покосилась на старый ватник и села напротив в дальнем углу.

Десять лет назад

Весна была замечательной. Как-то все стали спокойнее. И все успокоилось. Принятое решение о переезде неожиданно примирило всех.

Проскользнул март, расцвел мать-и-мачехами и одуванчиками апрель. Наши планы обретали очертания, проступая пока едва наметившимися штрихами реальности. Федя снова съездил в командировку в Москву и показывал по видеосвязи нашу будущую квартиру – к лету она будет полностью готова к заселению.

Мы выбирали мебель, подушки, одеяла и полотенца. Я удивлялась сестре – ее будто подменили. Она была вежливой и даже радушной с Федей. Оказалось, что они могут мирно сосуществовать и даже смеяться вместе.

Апрель сменил цветущий май, отгремели первое и девятое, май расцветал солнцем и теплом, у Киры заканчивалась последняя четверть.

– Слушайте, а почему бы нам не съездить в дом отдыха? – спросил как-то Федор за ужином.

Мы снова сидели на кухне все вместе, Кира стыковал друг к другу крошечные детальки лего, собирая сложносоставного динозавра.

– Дом отдыха? – спросила я. – Такие еще существуют?

– Еще как, – ответил он и посмотрел на сестру: – Тоня, к тебе это тоже относится. Все вместе поедем.

– Да? – чуть удивилась она. – А что, я только за.

– Костер, шашлычки, печеная картошка и свежий воздух. И коттеджи у них есть отдельные, и на Ладоге… озерцо… – Федя посмотрел на нас обеих и замолчал, видимо, вспомнив о нашем брате. – На самом деле можно найти другой дом отдыха, не обязательно возле воды…

Он явно стушевался.

Мне было страшновато поднять глаза на Тоню, но тут она тяжело выдохнула:

– Слушайте, перестаньте. Конечно, поедем! К тому же сейчас уже тепло! Купаться вряд ли будем, но просто побродить около воды – почему нет? И не надо на меня так смотреть, Сонь. Все в порядке. Да, в полном. Я не собираюсь всю жизнь избегать воды. А если мы поедем все вместе, то мне будет гораздо легче, так что…

– Ты серьезно? – осторожно спросил Федор. – Просто я уже оформил бронь, уж очень хорошие были условия, но ее, если что, можно отменить…

– Серь-ез-но, – с расстановкой сказала сестра, – не нужно ничего отменять. Давайте хорошо проведем выходные.

– Вот это классно! – Муж улыбнулся с явным облегчением. – Я сейчас принесу ноут, покажу вам все.

– Э-э-э… – я несколько растерялась.

– Давай, – уверенно произнесла Тоня.

– Ну «давай» так «давай», – согласилась я.

Через пару дней рано утром я стояла в гостиной и складывала в сумку остатки отдыхательного барахла, основное было сложено с вечера:

– Ребят, вы для нас как раз поляну накроете и все подготовите.

Кира с Федей одобрительно закивали.

– Это обязательно, – Федор посмотрел на сына. – Обеспечим вам костерок, шашлычок и печеную картошечку.

У Кирюхи загорелись глаза:

– Будем сидеть у костра и страшные истории рассказывать? Ты такие знаешь?

– Еще как знаю! – тут же согласился Федя. – Надеюсь, мама с теть Тоней тоже знают.

– Ох, у меня уже слюнки потекли, – в предвкушении произнесла я. – Ладно, сразу после работы и поедем.

Дом отдыха и правда появился в наших планах как-то внезапно, но все этому были рады и взбудораженно собирались. Сначала думали, что я отпрошусь на пятницу и понедельник, чтобы захватить больше дней – так у нас получился

В полном составе мы толпой высыпали на улицу и остановились у машины.

– Вещей берем, как недели на три, – бурчал муж, укладывая в багажник здоровенный чемодан и сумку. – Там что, камни?

Утро просеивало тонкие лучи сквозь майскую листву. Выходящие из парадной люди поглядывали на нас и спешили на работу. Мне тоже было пора.

– Давай не ворчи, – я шагнула к мужу и обняла его, – позвони, как доберетесь, ладно? Шины накачал? Заправился?

– Накачал, заправился, не волнуйся, – улыбнулся муж. – Спокойно работай, вечером увидимся. Ехать-то два часа с копейками.

– На Мурманке можешь встать.

– Не волнуйся, – Федя легко поправил мой выбившийся локон, – позвоним. Правда, там связь может быть так себе, так что ты не пугайся, если вдруг мы окажемся «вне зоны».

– Ладно, только все равно позвоните.

Какая-то странная тревога гуляла внутри.

Тоня стояла рядом:

– Все, давайте, а то Сонька на работу опоздает.

– Ничего, – резковато ответил Федя.

Я присела на корточки перед сыном:

– Пока, коть.

– Пока, – кивнул он. – Мы без вас картошку жарить не будем.

Тоня улыбнулась ему:

– Мы приедем часам к восьми-девяти. В общем, будет у тебя почти настоящий палаточный лагерь, в который ты хотел.

– Почти, – вздохнул он.

Кира мне все уши прожужжал, что хочет в лагерь как у настоящих скаутов. Мы думали ему найти что-то такое в Подмосковье на август, когда уже переберемся.

– Коть, я же тебе обещала. Значит, будет!

– Хорошо!

Я посмотрела на часы:

– Ладно, я и правда уже опаздываю. Пока.

– Пока, – он обвил меня руками и звонко чмокнул в щеку.

Сестра потрепала его по волосам:

– Все, будь молодцом, – и кивнула Феде: – Езжайте аккуратно.

– Хорошо.

Кирюха полез в машину на заднее сиденье.

– Пока, – Федька помахал рукой и сел за руль, – позвоню.

Он включил двигатель, скоординировал навигатор, пристегнулся, и машина тронулась с места.

Кира даже голову не поднял, уставившись в мультики на планшете.

На работе я первым делом договорилась с Филиппом уйти, как только разберемся с этим треклятым заказчиком, чтобы приехать под Приозерск не к темени. Ну кто назначает деловые переговоры на пятницу, в самом-то деле?! Тоня тоже обещала освободиться не слишком поздно, так что все шансы поужинать шашлыками с картошкой у нас были.

«Доехали хорошо, заселяемся. Домик отличный, почти у самой воды. Кирюха доволен, как слон, сейчас пойду узнавать насчет мангала. И по поводу лодок – тут в аренду можно взять».

Сообщение от Федьки пришло, когда я выясняла у начальника, скоро ли явится заказчик.

«Молодцы вы мои!» – отправила я им сообщение.

«Связь тут фиговая. Пойдем в лес гулять или лодку возьмем», – ответил муж через полчаса, и тут же по внутреннему коммуникатору меня набрал Филипп. Не успев ответить Федору, я взяла всю рабочую документацию и пошла в переговорку – встреча обещала быть долгой и нудной.

Глядя поверх реденьких волос заказчика в желтоватую стену, я думала о том, что мальчишки мои, наверное, в лесу гуляют или пошли на озеро, пока я тут сижу в душной комнате вместе с другими, такими же скучающими архитекторами и конструкторами.

Я еще не говорила о том, что собираюсь увольняться. Не хотелось видеть расстроенное лицо Филиппа, но тянуть уже было некуда. Неужели и правда переезжаем? Это какая-то новая эпоха. Может, сегодня Филу и сказать? Он вроде в прекрасном настроении с утра был, хотя этот чертов лысый перец настроение знатно может подпортить…

– Софья Максимовна, а вы как думаете?

Я дернулась, возвращаясь из мира собственных мыслей.

– Гм… – что вы имеете в виду? – Я сделала серьезную мину, не давая никому понять, что пропустила вопрос мимо ушей.

Сосредоточься, блин!

Я мельком глянула на часы – стрелки подбирались к двум дня, живот предательски заурчал, и я сделала глоток остывшего кофе.

– Поверьте, Иван Митрофанович, – у Филиппа напряглись желваки, – вся проектная документация проходит не одну проверку, не две, и даже не три…

– А я думаю, Филипп….

Господи, какой же гнусавый у него голос.

Когда наконец эта муторная встреча закончилась, был уже четвертый час. Есть хотелось зверски.

– Надеюсь, в столовке не все сожрали, – я толкнула локтем Кристинку, нашего веселого конструктора.

– И я, – она сделала шаг назад, пропуская вперед Митрофановича, который направился к выходу с каменным лицом.

Я закатила глаза.

– И не говори! – шепнула на ухо Кристина.

– Все, сейчас быстро поем, а то умру с голоду, и побегу к своим… – Мы вышли на лестницу, чтобы подняться на последний этаж в столовку.

Сзади нас нагнал Фил.

– Придется задержаться еще на полчаса, – вид у него был слегка виноватый, – надо обсудить. И ты, Сонь, тоже.

– Филипп Григорьевич… – я почти возмутилась.

– На полчаса, – он пожал плечами и побежал дальше.

– Блин, мои там уже в резиновых сапогах чвакают по майскому лесочку, – я вздохнула.

– Тогда надо быстрее поесть.

Пока мы стояли в очереди за едой, я написала и Федьке, и Тоне, а когда расправилась с не слишком горячим обедом, от сестры прилетело: «Освобожусь через час-полтора, тебя забрать?»

«Лучше давай встретимся дома. Не знаю, когда освобожусь», – честно ответила я, потому что прекрасно понимала, что обещанные начальством «полчаса» – выражение отнюдь не буквальное.

Федька молчал. Ну, да, наверное, они там по лесу прошлогодними листьями шуршат. Он же сказал, что связь фиговая.

Сконцентрироваться было невероятно сложно, мысли графитно и ломко крошились, перескакивали с одной темы на другую.

– Ладно, – наконец сжалился начальник и выразительно посмотрел на меня, – толку сегодня все равно от вас мало. Так что желаю плодотворно провести выходные, вернуться со свежей головой и решить все вопросы.

– Поддерживаю! – я вскочила, улыбаясь.

Усталость как рукой сняло. На часах было ровно пять.

Выйдя из кабинета, я тут же набрала Тоню:

– Ура! Меня наконец отпустили!

– Это, конечно, замечательно, – в ее голосе слышался скепсис, – но обрадовать тебя не могу. Я дома, но если поеду забирать тебя, встряну точно. Так что быстрее будет тебе приехать на метро. Но пока ты доедешь, будет самый пик, и на Мурманке мы встанем как вкопанные. Сейчас смотрю карту – все красное. Так что имеет смысл либо ехать чуть позже, хотя бы часов в восемь, либо завтра утром, лучше ранним.

– Да блин! – Я расстроилась. – Так хотелось сегодня посидеть у костра.

– Есть шанс. Ты с Федей

– Переписывались с утра, сказал, что у них все в порядке, дом отличный, и что-то там они насчет мангала и лодок пошли узнавать.

– Кира мне написал примерно то же самое. И что связь плохая.

– Да, я знаю. Тонь, что делать будем? – Я надевала плащ.

– Езжай домой, там разберемся. Может, чуть подрассосется, хотя вряд ли. Пятница же, все на дачи едут. – Доводы были веские.

– Ладно, я скоро. Пока.

– Пока.

Выйдя с работы, я неприветливо взглянула на подернутое сумеречной дымкой небо, оно неприветливо взглянуло в ответ. Я злилась и на Филиппа, и на этого лысого Митрофановича, который украл у меня веселье пятничного вечера.

В вагоне было так же душно, как и в офисе, и мысли опять не собрать. Странное ощущение поселилось внутри – не то тревога, не то просто досада на этот какой-то скособоченный день. В голове крутились битые рифмы каких-то глупых навязчивых песенок, которые я повторяла в сотый раз и никак не могла от них отделаться.

Снова отправила сообщение Феде: «Как у вас дела? Куда пропали?»

Тишина.

Бог с тобой, золотая рыбка. Наверное, стоит ехать утром, а не на ночь глядя. Дурацкая обида переползала на мужа, хотя он тут был вообще ни при чем.

Из метро я выходила совершенно уставшей, и ехать сегодня уже никуда не хотелось.

Подходя к парадной, я достала магнитку, но она не понадобилась – незнакомец придержал дверь для каких-то мужчины и женщины.

– Да, – грустно выдохнула последняя, – а я вечер пятницы хотела провести иначе.

– Вот и я, – быстро сквозь зубы сказал ее моложавый спутник в темно-синей куртке и покосился на меня.

Мы вместе вошли в лифт. Я слегка улыбнулась:

– Вы не поверите, и я.

Мне казалось, реплика была удачной, но они косо на меня посмотрели и замолчали.

Точно дурацкий день.

Лифт замер на моем этаже. Я вышла, следом за мной женщина, а за ней и двое мужчин. Стало как-то не по себе, я обернулась. Мы шли в одном направлении.

Я остановилась возле своей квартиры, они свитой замерли сзади. Стало страшно. Я снова обернулась:

– Что вам надо?

– Э-э-э… здравствуйте, – мягко сказал коренастый молодой в синей куртке. Он медленно достал блокнот из внутреннего кармана, посмотрел, – нам нужна Софья Максимовна Перепелкина? Это вы?

Шаг назад:

– Да. А вы…

– Следственный комитет Невского района, капитан юстиции Губарь Николай Игоревич. Это мой коллега, – жест в сторону высокого крупного человека, – оперуполномоченный Зелякин Валентин Андреевич и… – взгляд в сторону женщины позади, – Ольга Михайловна Ерошкина, наш штатный психолог. Можем мы поговорить с вами в квартире?

Ключи тихо звякнули в руке:

– Что?

Мужчины открыли удостоверения:

– У нас похоже, плохие новости, Софья Максимовна.

– Ничего не понимаю, – ключи странно холодили пальцы. – Не надо ко мне. Зачем? Что?

Я заморгала, отодвигаясь к двери.

– Софья Максимовна, – чуть улыбнулся Николай, сделав голос еще мягче и теплее, – вы ведь с работы пришли? Давайте зайдем в квартиру, и мы все вам объясним.

Я нажала кнопку звонка, зная, что сестра дома. Мошенники какие-то!

– Тонь, Тоня!!

– Да кто там, господи? – шорох шлепанцев с той стороны.

Щелчок замка.

– Чт-то… – Тоня уставилась на меня, потом на людей.

– Добрый вечер, – снова заговорил молодой, – меня зовут Губарь Николай Игоревич, – мелькнула красная корочка, – Следственный комитет РФ, Невский район Петербурга, представьтесь, пожалуйста.

– А-а-а-н-нтонина Решетникова. Максимовна, – Тоня стояла с ложкой в руках. – А ч-т-то?..

– Кем вы приходитесь Софье Максимовне? – куртка наклонил голову.

– С-сестра.

– Можем мы пройти и побеседовать? – высокий полицейский по-медвежьи перетаптывался на месте. – Я оперуполномоченный Зелякин.

Воздух вокруг будто слипся – неприятно и жирно.

– Ольга Михайловна Ерошкина, психолог, – подала голос женщина.

– М-м-м-гу… – ключи в руке потеплели.

Я отступила за порог, и следом за мной вечер втиснул этих людей к нам в дом, который враз стал холодным и чужим.

– У нас плохие новости, Софья Максимовна, – они остановились в прихожей. – Федор Семенович Перепелкин – ваш муж?

– Да.

Пространство стало кирпично-шершавым, а звуки – глухими и серыми.

– Может, мы можем пройти на кухню? Вы присядете… – Женщина с ласковым, но назойливым взглядом вышла чуть вперед.

– М-м-гм…

Свита разрозненно зашевелилась.

Подоконник, чайник, Федькина чашка. Звук маленького телика, сериал.

Медвежий большой полицейский берет пульт, выключает. Тоня в дверях.

– Присядьте, пожалуйста, – моргает психолог.

Дергаюсь от чужого прикосновения к плечу.

Плотный и жирный воздух вместе с ними просочился в квартиру и остался, быстро выгрызая уют.

– К сожалению, произошел несчастный случай, ваш муж найден погибшим, предположительно, он утонул в…

Стена напротив. Белая в тонкий рубчик. Обои. Мы их клеили кусками, потому что стена неровная и там такой вот пазик…

– Софья Максимовна, Софья…

Возле плинтуса рубчик. Там вон, в углу. И от этого неровный стык.

– П-погод-дите… – Тонин голос кажется писклявым.

– С-с-екундочку…

Там, где обои стыкуются с кафелем, отклеился край и завернулся.

– Возьмите, пожалуйста, – голубые глаза рядом. Чужие.

– Что?

– Вода, – теплый голос. – Дышите, Софья, дышите. Выпейте воды.

– Что?

– Я очень сожалею, – синяя куртка чуть распахнута, – но нам нужно задать вам несколько вопросов. Это необходимо.

– Необхо… Пого… Кира?! – жар. – Кира? Где Кира?! Где мой сын?!

– Ребенка пока не нашли, сейчас проводятся разыскные мероприятия.

– Н-нет, нет, нет.

Ключи. Сумка… Где сумка? Бог с ней, телефон.

– Что ты стоишь? – смотрю на Тоню. – Что ты стоишь? Сумка… телефон… ехать.

– Д-да-а, – она кивает, – д-да.

У нее дрожит подбородок.

– Нет-нет, – женщина с голубыми глазами снова берет за плечо, – Софья, погодите, там сейчас работают спасатели, водолазы, техника, мы подключили волонтеров. Сейчас туда нельзя. Позвольте им делать свою работу. Нельзя. Чуть позже. Позже…

Вязкий, как болото, воздух. Липкий. Паутина. Топь.

Им не получается дышать.

– Попейте еще.

– Кхм… – вода льется по подбородку, – в-в-воздух.

Горло сдавливает будто обручем.

Люди мельтешат пятнами. Кто-то открывает форточку.

– Какие мероприятия? Не найден?! – высокий Тонин голос. – Как это не найден?! А что вы тогда тут делаете? Надо же… ехать скорее, скорее…

– Мы сейчас все подробно расскажем, но сначала мне нужно задать вам ряд вопросов, хорошо? – Куртка смотрит на меня, игнорируя Тонины реплики.

– М-м-м.

Воздух оседает мелкой противной пылью. Ды-шать…

Внутри все становится таким медленным. А снаружи – быстрым. И хочется смотреть на стенку, на белые обои в рубчик и маленький пазик в углу.

Медвежий большой:

– Антонина Максимовна? Правильно помню? Можем мы пройти с вами в другую комнату и поговорить?

– Что? – почему-то Тонин голос сейчас кажется гадким. – Да. Нет, погодите… я хочу остаться с сестрой, я…

– Не волнуйтесь, – у Медвежьего бархатный голос, – с ней все будет хорошо. Обещаю. Пойдемте поговорим,

– Хорошо.

Тонина фигура исчезает в проеме двери, за ней выходит Медвежий.

Синяя куртка, квадратный подбородок и небритые скулы. Я вижу его близко. И не хочу смотреть в глаза.

– Можете назвать полное имя, дату рождения вашего мужа?..

– Перепелкин Федор Семено…

– Могу я присесть?

Воздуха мало. Мало. Я хочу уйти. Уйти от этого подбородка и теплых голубых глаз женщины, сидящей сбоку.

Вопросы сыплются короткими фразами, будто монеты в жестяную копилку.

На подоконнике Федькина кружка.

Где работал, чем занимался? Когда вы в последний раз с ним разговаривали? СМС? Можно посмотреть? Да, спасибо.

Почему он был на турбазе, с кем туда поехал? Почему не поехали вы? А сестра? Да, спасибо.

Кто мог быть с ними? Были ли у Федора Семеновича хронические заболевания, умел ли он плавать? А конфликты, долги, угрозы? На работе? Дома? А какие отношения были между вами? Измены? Его состояние в последнее время? Да, психическое. Физическое? Травмы? Проблемы с алкоголем?

Что он взял с собой? Собирался ли рыбачить? Поехал на машине? Своей? С сыном? Марка? Цвет?

А где вы были в это время? На работе? Сотрудники? Совещание? Да, хорошо. А ваша сестра? На работе? Кем?

Он все пишет и пишет в блокнот. Пишет, пишет…

Время то растягивается в резиновую бесконечность, то сжимается в частицы секунд.

– Погодите… – вдруг пришло облегчение. – Вы… же перепутали. Просто перепутали. К-к-акой сейчас год?

– Что? – квадратный подбородок дернулся.

– Это вы про Жеку, – киваю, – брат, мой брат. Он утонул в озере. На Ладоге, в пионерском лагере.

– Софья Максимовна… – Куртка переглядывается с Голубыми глазами.

Почему у нее такой навязчивый, цепкий взгляд?

– Софья…

– Не трогайте меня, – отдергиваюсь от приближающейся руки, – что вы трогаете меня все время? Зачем?

Мне хочется орать на нее. Пришли тут и говорят какую-то ерунду!

– Тонь! – кричу в комнату.

Наверное, я рехнулась или попала в прошлое.

– У вас утонул брат? – женщина отодвигается.

– Давно, я была на сборах. Или… Тонь, Тоня! – Шаги, силуэт в проеме. – Он-ни говорят, что Федя… и К-кира… но это же про Жеку, да? Про Женька́?

У нее бледное и какое-то старое лицо.

– Про Жеку же, да? Это же он утонул, да?

Садится на корточки рядом, близко-близко.

– Сонь… Сонька…

– Это не может быть К-кира… – слова застревают в горле, – н-не мож-ж-ж…

Слез нет – только жар. Сухой и колкий, как песок.

– Софья, выпейте воды, – назойливая тетка подает кружку, – выпейте.

– П-погодите, вы уверены, что это он? Может, э-т-то кто-то…

– К сожалению, да, по приметам и фотографиям. Мы обнаружили два телефона в домике, в который они заселились, – они принадлежали вашему мужу и сыну. Телефон мужа был запаролен, а вот телефон сына – нет. Там мы обнаружили фотографии, по ним стало понятно, что погиб именно Федор Семенович.

– Где… он?

– В морге Приозерска, но вам пока туда не нужно ехать. Мы скажем когда. Скоро, но не сейчас.

– Вы его видели? Вы уверены? – Это не может быть правдой.

– Лично я – нет, на месте работает другая следственная группа. – Он посмотрел на женщину, которая теперь просто молчаливо сидела рядом и участливо кивала.

– Может, ошибка? Это же может быть ошибкой, если вы сами…

– Не может, к сожалению. – Куртка вздыхает. – Я бы очень хотел, чтобы это было ошибкой, но работающий на месте следователь проверил все несколько раз.

– Бо-же… но Кира, ведь Кира… его… он… – Подбородок трясется, говорить трудно.

– Ребенка не нашли. Сейчас там работает большая спасательная бригада, водолазы, МЧС, волонтеры. Мы делаем все возможное, поверьте.

Не вижу лица. Стараюсь разглядеть, но не вижу – подбородок и куртка. Темно-синяя, как густое море.

– Он же… он же мог куда-то уйти? Он же… не обяз-зательно…

– Есть надежда. Нужно надеяться. И сохранять силы. Давайте продолжим. Расскажите, пожалуйста, о сыне, – он снова посмотрел в блокнот, – имя, возраст, рост. Опишите внешность, были ли какие-нибудь особенности – родинки, шрамы? Фотографии? В телефоне? Можно, пожалуйста? И мужа. Я сделаю несколько скриншотов, хорошо? Важно отметить время. Да. Во что был одет?

– Антонина Максимовна, – Медвежий возникает рядом, – мы можем вернуться к разговору? Да, пойдемте. Вы очень нам поможете. Конечно.

– Я скоро, – время откусывает мгновения, и Тоня исчезает – будто ластиком стерли.

Оглядываюсь. Страшно.

– Скажите, – стараюсь сфокусироваться на человеке рядом, – эт-т-то правда? Я не сплю? Это по-настоящему все?

– К сожалению, да. – В глазах стена. За стеной усталость и застарелая боль. – Но мы должны продолжить. Осталось недолго, Софья Максимовна. Умел ли Кирилл плавать? Боялся ли воды? Был ли склонен уходить далеко, играть один? У парнишки были конфликты с отцом, с вами? А с вашей сестрой? Может, с кем-то в классе? В школе, с учителями? Как он учился? Тренировки? Какие? Чем занимался? А там?

Есть ли у него какие-то хронические заболевания, приступы, особенности? Эпилепсия, астма? Что-то еще? В каком он был состоянии здоровья? А в психическом?

Как он реагирует на чужих? Может ли уйти с незнакомыми людьми? Может, есть родственники поблизости, у кого он может быть? А ваши родители, родители мужа? Есть ли у вас друзья, которые могли знать, куда они поехали?

Мир снова погружается в липкий туман.

Боль жгучим узлом ворочается внутри, выскребая живое, освобождая место для бездыханной пустоты.

– Спасибо, Софья Максимовна, вы нам очень помогли. Мы вынуждены уйти… – Куртка встает. – Одну секунду, – он выходит в прихожую. – Валентин, ты закончил? – возвращается: – Спасибо вам за помощь. Вот номер телефона, – достает карточку. – Если что-то вспомните, даже несущественное, – немедленно звоните.

– Можно я поеду с вами, пожалуйста? Можно?! – Стаккато отражается от стен, я не узнаю свой голос.

– К сожалению, нет…

– Мы поедем, – из коридора выглянула Тоня, – обязательно поедем! Вы же не можете нам запретить? Не можете?! – Она подошла.

– Конечно, нет, – в глазах полицейского появляется легкое раздражение, – но на место происшествия вас все равно не пустят. Там оцеплен периметр, работают люди, вам туда нельзя. Если хотите, можете приехать завтра утром, сейчас там делать точно нечего. Если будут новости, вы узнаете их первыми, обещаю. Можете остановиться в гостинице Приозерска, тут недалеко, но, пожалуйста, всегда будьте на связи. И сообщайте о своих перемещениях.

– Я могу остаться еще ненадолго. – Голубые глаза такие же навязчивые, но голос теплый, живой: – Если что-то нужно прояснить… Хочу убедиться, что с вами все будет в порядке.

– Они лодку собирались брать, – из ниоткуда всплывает воспоминание, – и насчет мангала узнавать. Мы вечером шашлыки хотели.

– Да, группа обнаружила пустую лодку, ее отнесло ветром к озеру на приличное расстояние.

Сердце то замирает

– Софья Максимовна, Антонина Максимовна, нам пора. – Медвежий выходит из коридора, добрый и неуклюжий. – Держитесь, берегите силы. Они вам точно понадобятся. Не нужно на ночь глядя в таком состоянии никуда ехать. Если хотите, поезжайте завтра, но не сегодня. Дайте себе время.

– Х-хорошо, – мне не хочется, чтобы он уходил, – может, вы останетесь? Ненадолго?

Медвежий кривовато улыбается краешком губ:

– Не могу, к сожалению, никак не могу. А вот Ольга Михайловна может ненадолго задержаться.

Голубые глаза, дежурная улыбка – я ей не верю.

– У вас есть еще родственники? Родители, которые могли бы с вами побыть, остаться на эту ночь? – мягко говорит она.

– Кхм… родители? – Тоня кашлянула, – мама сейчас лежит в психиатрической лечебнице, а отец-алкоголик в запое, так что они нам ничем не помогут.

– Понятно, – кивает женщина, в ее руках появился бумажный прямоугольник, – вот номер телефона, туда можно звонить круглосуточно. Это служба поддержки. Я тоже дежурю, но не всегда. Если станет совсем тяжело, звоните. Всегда можно поговорить.

– Угу, – шмыгает носом Тоня.

Я взяла визитку.

– Мне остаться, Софья? – Голубые глаза смотрят прямо на меня, будто вцепившись.

– Нет. – Мы с Тоней говорим одновременно.

– Хорошо, – глаза чуть сузились, хватка ослабла, – надо держаться.

Гости продолжали топтаться в прихожей.

– До свидания. – Синяя куртка оглядел меня. – Я сообщу, если будут новости. И вам обязательно позвонит следователь из Приозерска, скажет, когда нужно будет прибыть на опознание.

– Понятно, – вместо меня отвечает Тоня. – Я могу приехать с сестрой?

– Да, конечно.

– Вы меня слышите? – переспрашивает он. – Понимаете?

– Да.

– До свидания, – басом произнес Медвежий, продвигаясь к двери, – примите наши соболезнования.

– До свидания, – отдается эхом голос голубоглазой женщины.

Щелчок замка, дверь открылась. Клац. Громко. Закрываю уши руками.

Сжатый воздух встает вокруг меня стальной стеной, фигура Тони расплывается в сумеречной пелене и пропадает. Моргаю – помехи, рябь, ничего и никого нет. Тишина.

– Соня?! Соня… – Откуда-то издалека доносится голос.

Пытаюсь сфокусироваться на нем, но не могу: рваные круги заполняют собой все пространство.

– Тише-тише. Тиш-ш-ш-е…

Закрываю глаза – те же назойливые пятна мечутся под веками. Открываю.

– Соня?!

По позвоночнику изморозью пробегает страх. Внезапно чувствую, как на две части делится что-то внутри. Теперь есть я, которая в какой-то другой реальности катается по полу, воет в голос, и есть угрюмая тетка внутри – безэмоциональная и холодная, она управляет моим телом, вертит головой.

Зубы клацают о стакан с ледяной водой. Тетка пьет и озирается вокруг, обживаясь, – кукла, марионетка на ниточках. Может быть, так было всегда, а поняла я это только сейчас? Буратино, Пьеро.

Не нужна мне малина, лишь бы только

Мальвина обожала меня одного…

Не смешно, чушь какая-то.

Обрывки фраз, песенок и какая-то налипшая словесная муть плещутся внутри, как пластиковые бутылки на поверхности старого пруда.

Что она у меня спрашивает, что ей нужно? Кто это? Тоня? Она плачет? Кричит?

Вновь закрываю уши руками и сажусь на пол тут же, в коридоре.

– М-м-м-м-м…

За печкою поет сверчок,

Угомонись, не плачь, сынок…

М-м-м-м…

– Да очнись же ты!

На мгновение я и незнакомая тетка внутри сплавляются в одно. Мы смотрим на Тоню:

– Что? Что тебе надо?!

Глава 9

Время складывается мозаикой минут. Тетка обжилась в моей коже: ест булки с чипсами, запивает их водой из-под крана и колой. Ей никак. Ни холодно, ни тепло, ни мокро, ни грязно. Она просто есть.

– Да, мы давно собирались в дом отдыха всей семьей… Планировали с мужем и сыном переехать в Москву… Новая должность… Уже договорилась с гимназией… он занимается фигурным катанием… не знаю. Не знаю… Что? Родители? Мои родители? Помочь? Нет, они не могут помочь. Они… в общем, они не могут.

Она говорит с другим следователем, настоящим, из Приозерского следственного комитета. Следователя зовут Петром Петровичем, он такой же молодой, как тот, в синей куртке, ему лет сорок, он поглаживает недельную щетину и шмыгает простывшим носом.

Мы сидим в его кабинете, жарком и прокуренном. Батареи греют вовсю, хотя на улице уже тепло.

Внутренняя тетка задумчиво глядит, как следак запустил пятерню в волосы и на плечи его серой рубашки сыплется перхоть.

– Софья Максимовна… – кажется, он повторяет это не первый раз.

– А?

Так много одинаковых фраз – мне часто говорят одно и то же, я переспрашиваю одно и то же. Зачем?

Завтра опознание.

– Скорее всего, просто произошел несчастный случай, – старлей Петрович мнет угол протокола, – мы посмотрели по камерам: там видно, как ваши муж и сын заселялись на ресепшене и как потом Федор Семенович еще раз пришел туда оформить лодку напрокат.

– Да, они хотели.

– Все совпадает по временной шкале и с эсэмэсками вам с сестрой и дальше по времени самого происшествия.

– А К-кира? – внутренняя я пытается прикоснуться к реальности, но тетка отодвигает ее вглубь. – Ведь он может быть еще… жив? Может же?

– Пока тело не найдено, все возможно, – расплывчато говорит Петрович, – но, к сожалению, надежды мало. Тело пока не обнаружено: здесь илистое дно, водолазы будут работать еще несколько дней, а дальше мы вынуждены будем остановиться и наблюдать за береговой линией.

– Береговой? – переспрашивает тетка.

– Да, – кивает старлей, пытаясь втянуть воздух заложенным носом, – часто бывает так, что тело всплывает ближе к лету, когда теплеют и вода, и воздух.

«О ком он? К-к-ира? Тело?! ТЕЛО?!» – внутри я кричу так, что затряслись бы стекла.

– Понятно, – уныло сказала тетка.

«Что? Что он сказал?» – Она трясет меня.

– Перестань!

Тетка одергивается.

Мы приехали в гостиницу Приозерска утром, а сейчас уже четвертый час.

Две кровати, стол и убогое потертое кресло. Желтые обои в золотистых вензелях с жирными пятнами возле стола.

– Сказал, что несчастный случай. Завтра опознание.

– Я пойду с тобой, обязательно пойду. Ты… Соня-Сонечка…

– Тебе не обязательно идти, – теткой смотрю на обойные вензелечки, складывая из них мысленные узоры.

– Обязательно пойду! – Она подходит ближе, приобнимает, и от этих объятий делается душно, тесно.

– Как хочешь. – Тетка отстраняется, садится на кровать, ложится на подушку. Как есть, в одежде.

– Сонь… – Тоня смотрит с состраданием. – Надо поесть.

– А? – рассеянно кивает чужая баба внутри.

– Поесть…

– Я не хочу.

Ночь мелькает в окне черной занавесью. Тоня притащила валерьянку:

– Выпей.

Падаю на кровать и проваливаюсь в серое забытье. Под закрытыми веками мелькают цветные картинки нашей жизни: смеющийся рыжий Кирилл, румяный после «фигурки», Федька, чуть пританцовывающий утром на кухне в наушниках и

Холод сковывает их движения во сне, замедляя и отдаляя.

Эй! Э-э-эй! Э-Э-Э-Й!!!

Тишина. Открываю глаза. Темный потолок надо мной скукоживается бессонной мглой. Поворачиваюсь – сестра спит, закинув руку за голову.

Вчера Тоня позвонила родителям, рассказала о случившемся, и мать опять увезли в дурку, отец запил. Но мне совершенно все равно, будто речь идет о совсем чужих людях.

Рассвет теплеет желтоватым небом, я моргаю шершавыми изнутри веками. Солнечная рябь расплывается перед глазами.

Холодный металл тускло отсвечивает. Это место кажется до невозможности чужим и безликим даже для мертвых.

– Софья Максимовна, сейчас мы пройдем в просмотровую комнату, там вы увидите тело мужчины, предположительно вашего супруга Федора Семеновича… оно будет полностью закрыто простыней, затем…

Кажется, сегодня Петр Петрович простыл еще сильнее.

– Варенья малинового вам нужно с чаем или мед с лимоном.

– Что? – вздрогнул лейтенант.

– И коньяк хорошо, одну рюмку – не больше.

– Софья Максимовна, – сутулый старлей скривился так, будто у него болит зуб, – пожалуйста, сосредоточьтесь. Вы понимаете, о чем я говорю? Как вы себя чувствуете?

– Холодно, – я озираюсь, – почему везде эта противная зеленая краска? Так странно, правда?

– Софья… – Следователь устало вздохнул.

– Да-да, не волнуйтесь, я все понимаю. Мы пройдем в смотровую, где будет лежать тело…

– Прикасаться к телу ни в коем случае нельзя. Я могу попросить фельдшера достать нашатырь на всякий случай.

– Не надо, – тетка внутри делает шаг назад, – я не буду прикасаться.

Пахнет спиртом, синтетическим лимонным дезинфектором и чем-то сладковатым. Бездыханный воздух переливается ровным перламутром неоновых ламп. Взгляд отскакивает от блестящих холодных поверхностей. Кипенно-белая простыня, кафель, столы. Сутулый фельдшер с морщинистым лицом и пустыми глазами стоит рядом с высоким Петровичем.

– Сейчас вам откроют лицо мужчины, посмотрите, пожалуйста, внимательно. Предположительно это может быть ваш муж – Федор Семенович Перепелкин.

Киваю.

– Софья Максимовна, вы готовы?

«Закрой глаза, не смотри! – крикнула мне тетка. – Отвернись, слышишь? Я все сделаю».

– Да.

«Нет, это не может быть он, НЕТ!»

– Можно посмотреть на… ш-шею? У Фед-ди там родинка…

– Откройте, пожалуйста, область до ключиц.

Сутулый фельдшер сдвинул простыню ниже.

– Не торопитесь. Если нужно…

– Да, это он.

Губы совсем синие, и родинка из красноватой стала почти черной. Кожа какая-то резиновая на вид. Трогать нельзя. И будто немного отросли волосы.

– Вы уверены? По каким признакам вы…

– Н-н-не знаю, черты лица, – тетка пожала плечами, – и родинка. Это его родинка. Д-да, это он.

– Спасибо, – следователь закашлялся и кивнул фельдшеру, который тут же закрыл лицо простыней, – сейчас мы выйдем, и вы подпишете протокол опознания.

– Хорошо.

– Может быть, вам нужно время? – Его немного удивило мое спокойствие. – Дать воды? Или…

– Я могу посидеть? Немного. – Дергаю подбородком, подтягивая к плечу.

– Да, конечно.

Возле морга стоит старая лавка, а вокруг размеренно гудит ненужный июньский день. Сажусь, закрываю глаза, поднимая лицо к небу. Я хочу умереть. Сейчас.

– Софья Максимовна, могу я вас ненадолго оставить? Сейчас мы проведем опознание с вашей сестрой Антониной Максимовной. Вы очень бледная, может быть, все-таки попросить фельдшера дать нашатырь? Как вы себя чувствуете?

– Гм… угу.

– Софья Максимовна? – назойливо переспрашивает он.

– Все в порядке, – говорю чуть слышно и открываю глаза.

– Я за тебя волнуюсь, – Тоня подошла ближе. – Ты как?

– Что? – тетка повернула голову.

Мы – тетка и я – смотрели изнутри глазниц в окно, за которым легко умирал весенний день, одеваясь в синие сумерки. Тени длинными пятнами расползлись по комнате и замерли, готовые превратиться в тьму.

– Ты стоишь тут уже час и молчишь все время. Сонь…

– Что?

– С-с-соня… – полусонно моргнула она. – С-с-сонька… – Ее лицо искривилось гримасой рыданий. – С-о-о-онь… Эт-то ведь был Федька… Ф-ф-едь-к-к-а… – Она стала цепляться за мою одежду, за плечи. – Г-г-гос-с-споди… и К-к-кира… он-н-ни не мог-гут н-най-т-ти…

Тетка внутри меня не выдержала, разомкнула руки и…

– Т-тоня… – Невозможная гранитная тяжесть упала на меня сверху, и стало так тяжело и больно, что я рухнула на колени тут же, возле подоконника.

«Господи… это все правда? Это все правда?! Правда?!» Я озиралась, искала ту самую сильную здоровую тетку, но ее не было. Зажмурилась… Реальность настигла меня, схватив за шкирку и вытряхнув душу.

– Ф-ф-федя? И К-к-кира? И К-к-кира? К-кира? – не могу говорить связно.

– Т-тише, – Тоня пугается, мгновенно перестав плакать, – тише, тише…

– Тоня, – смотрю на нее, вцепившись в собственный свитер, – нет. Тонь, нет! Слышишь?! Нет! Нет!!! – Я кричу. – Нет, мать твою, нет, нет!!

Боль скручивает в узел, утыкаюсь лбом в пол, колочу по нему кулаками, потом ладонями, не замечая, как разбиваю костяшки в кровь.

– Ш-ш-ш-ш… – кто-то шепчет издалека. – Ш-ш-ш…

Я кричу… Кричу снова и снова…

Время захлебывается этим криком и замирает.

В голове звенит, тошнота подступает к горлу, густое безвоздушное небытие окутывает снаружи и изнутри, делая тело податливым, ватным.

Через какое-то время перед глазами замельтешили лица врачей, мне что-то вкололи в руку, но не больно. Обрывки фраз не складываются в связные мысли – белый шум.

Потом боль мутно отступает, сменяясь тупым оцепенением. Никак.

Внутренняя баба возвращается, тяжеловесно и неуклюже размещаясь внутри. Похлопывает меня по руке:

«Живы будем – не помрем. И нужно позвонить Федькиным родителям. Сегодня».

Мне все равно. Совсем все равно.

Следователь Петрович очень вежливый. И фамилия у него смешная – Павлов. Петр Петрович Павлов. Почему не Петров?

В башке постоянно крутятся всякие глупости – как мусор в колесе, грохочущий жестянками о железный обод. Песенки, шуточки. Я стала дергать головой, прижимать ее к правому плечу. Просто так, без какой-то цели. Ничего с этим не могу поделать. Тоня говорит, похоже на тик. Наверное, похоже.

Нас пустили на турбазу, но не очень близко к берегу.

Огромная палатка, люди, люди… портативные фонари, капюшоны, спальники, одноразовые тарелки, котелки.

Слышу, как переговариваются водолазы:

– Прошел вправо от буйка. Ила на метр, зря топчемся.

– Холодно сейчас, может, к августу всплывет.

– Там коряг и зацепов…

– Да видел я.

– И видимость почти нулевая. Ты сегодня еще на заход? Я отработал.

– Возьму стенку левее, вдруг повезет.

– Ну попробуй.

«Почему я не поехала с ними?! ПО-ЧЕ-МУ?!!» – зажмуриваюсь, закрываю уши руками – внутренний голос такой громкий, невероятно громкий, обвиняющий, большой.

– Вам плохо? – рядом оказался какой-то парень.

– Все в порядке.

– Вы вся побледнели, – с мягкостью в голосе говорит он, – поверьте, мы делаем все возможное и даже невозможное.

– Угу.

На меня смотрят. И хочется спрятаться под какой-нибудь куст. Они все время смотрят на меня как на раненого, но недобитого зверя.

– Это мать? – слышу глухой женский шепот.

– Да-да, кажется, она.

– Молодая

– Помоги ей Господь.

– Меня зовут Матвей, – снова заговорил парень, стоявший рядом, – я координатор поисковой группы. Мы всех подняли – егерей местных, рыбаков.

Чуть поворачиваю голову и поднимаю глаза.

– Здра…

Кхм-м-м-м… боль стискивает сердце раскаленными клешнями.

На чуть курносом носу веснушки, из-под круглой вязаной шапочки торчит курчавый рыжий локон.

Кира будет таким! Через десять лет!

– Простите… – он подхватил меня под локоть, – прос-с-стите…

Внутренняя тетка тут же возвращается на место:

«Ну-ка, сопли подобрать!»

– Н-ничего, – провожу рукой по лицу, вискам, будто снимая паутину наваждения. – Просто вы… похожи на моего сына.

– Наверное, немного, такой же рыжий, – смущается Матвей, – я видел фото. Простите. Мы ищем, продолжаем искать. Сейчас работают водолазы и береговые группы, задействованы десятки людей. Условия сложные, но мы не прекращаем поиск. Как только появится хоть какая-то информация, мы сразу вам сообщим.

Он делает шаг, два. Три… Идет дальше. Еще дальше. И рыжий локон растворился среди толпы людей.

Подошла Тоня:

– Пока ничего.

– Я знаю, – отвечает она. – Это и так ясно.

Смотрю на нее с удивлением.

Надо позвонить Фединым родителям. Сначала отцу, пусть он сам матери скажет. А я не могу ей сказать, просто не могу.

У меня постоянно кто-то что-то спрашивает. Одно и то же, одно и то же. Умел ли плавать? Во что был одет? Ладил ли с отцом? Куда мог уйти? А уехать?

А я все отвечаю, отвечаю и отвечаю.

Мутно… Муторно… Жизнь оставляет мне все меньше воздуха, выдирая из ткани бытия, словно обветшавшую ненужную тряпицу.

В домике обнаружили два телефона – и Кирин, и Федин. Все просмотрели, но ничего не нашли – ни любовниц у одного, ни ссор с одноклассниками у другого, ни странных переписок, ни удаленных сообщений, – ничего подозрительного. Оба – образцово-показательные муж и сын. Все их вещи на месте: майки, футболки, теплые куртки, рюкзаки, Кирина игра, даже картошка и сосиски, которые они собирались жарить на костре, и замаринованное мясо, взятое из дома.

Сложнее всего в отеле, когда все затихает. Внутренняя тетка уговаривает меня лечь в кровать, попробовать уснуть, и я ложусь. Но сон не идет. Стоит закрыть глаза, как я тут же окунаюсь в прошлое, в котором мы с Федькой фехтуем на зубных щетках и я пою сыну колыбельную, чуть подтрунивая над ним, потому что он уже большой.

Я не могу смотреть туда, поэтому открываю глаза, включаю настольную лампу и смотрю в серый потолок, изучая его мелкие трещины, словно морщины на незнакомом лице.

– Делать серьезные выводы пока рано, – хлюпнул носом вконец разболевшийся Петрович. – Пришли результаты вскрытия вашего мужа.

Мы сидим в его прокуренном кабинете – металлический шкаф возле двери, на столе компьютер и телефонный аппарат советских времен. На подоконнике пустая пепельница с остатками пепла по стенкам.

Ему плохо, он болеет и устал. Я не болею, не устала, мне даже не плохо, мне никак. И я завидую этому лейтенанту. Как же он счастлив, хоть этого и не знает.

– К сожалению, мы вынуждены свернуть активные поиски, – он прокашлялся, – водолазы полностью отработали дно, но ничего не обнаружили. Так же группы на суше. Если бы ребенок куда-то ушел от берега, то остались бы какие-то свидетельства – хоть фантик от конфеты, хоть что-нибудь. Но тут ничего. Совсем ничего.

Молчу. Смотрю то на его лысеющий лоб, то в окно.

– Впереди еще токсикология и другие анализы, но первые результаты показали, что у вашего мужа был сердечный приступ, а уже потом он захлебнулся.

– Гм-м-м… Это как? – подбородок сам дергается к плечу раз, другой.

– Софья Максимовна, – внимательно посмотрел Петрович, – вы в порядке? Можем продолжать?

– Эт-то, кажется, у меня тик, ничего не могу сделать, – мне становится неловко, – да, можем продолжать.

– Могу предположить, что произошел несчастный случай. Мы нашли перевернутую лодку, я вам говорил уже. Ваши муж и сын взяли ее напрокат – это подтвердил администратор – и отошли на ней на некоторое расстояние от берега. Возможно, что-то случилось: лодка перевернулась, они оба оказались в воде, вы же сказали, что сын не очень хорошо плавал. Думаю, ваш муж попытался спасти сына, но не смог. В заключении патологоанатома сказано, что смерть наступила от острой сердечной недостаточности рефлекторного характера при воздействии низкой температуры воды. Утопление вторично. К сожалению, все произошло быстро – холодная вода и стресс сделали свое дело. Так часто бывает весной или осенью, особенно весной. Сейчас, конечно, уже май, но вы же знаете, что едва-едва лед сошел.

Я знала.

– Но он был абсолютно здоров… – Тетка внутри закрыла мне уши прозрачными ладонями: «Не слушай, не надо. Не надо» – и сказала это сама, размеренно и четко.

– Патологоанатом подтвердил, – кивает уставший следователь Павлов.

– А… Кира? – Тетка не властна над моим тиком, и я снова прижимаю подбородок к плечу.

– Будем продолжать поиски. Не так активно, но все равно наблюдать за береговой линией, периодически прочесывать лес и ждать тепла. – У него чуть слезятся глаза.

– Тепла? – не поняла тетка.

– Кхм… тело может всплыть ближе к августу, когда вода сильнее прогреется.

– К августу… – Эхо. Просто звук.

– Понимаете меня? – моргает лейтенант.

– Да, – тетка плотно сжала губы, – все ясно.

– На основании справки от патологоанатома я выпишу постановление о выдаче тела для захоронения, и вы сможете забрать тело мужа.

Воздух сжимается, кажется, будто бежевые стены наползают на меня со всех сторон. Что он говорит? Почему он говорит это мне?

– В морге вам подробно расскажут, что нужно сделать, как заказать ритуальную транспортировку. – Судя по виду, больной Петр Петрович уже смертельно устал от нашего разговора.

– Хорошо.

«Забрать тело мужа, забрать тело мужа…» Смотрю мимо розоватого лейтенантского уха в окно… «Забрать тело…»

Господи, ну почему я не поехала сразу с ними, почему?! Этого всего не было бы! Не было! Не было?!

Хочется с размаху удариться головой о старый деревянный стол, но я хватаю себя за плечи, чтобы этого не сделать.

– Такое нелегко пережить, – вздыхает Петрович. Только сейчас вспоминаю, что такое же отчество было у моего давнишнего тренера, надо же! – Надо держаться, Софья Максимовна.

Я слышу это сто раз на дню, от всех. Держаться? Как это? Что это значит? Он говорит про то, что тело моего сына может всплыть от летнего тепла и мне нужно держаться?

– Вы знаете, – странным образом его голос меняется, – мой бывший одноклассник сейчас священник, служит в Петербурге.

– Священник? – Я иногда теряюсь в речи говорящего и не понимаю, эти слова адресованы мне или так, просто?

– Я напишу, – лейтенант

– Спасибо, – автоматически кладу бумажку в карман.

– Возвращайтесь в Петербург, Софья Максимовна. – Его голос звучит теплее, человечнее. – Я обещаю, что позвоню вам лично, если появятся хоть какие-то сведения. Мы не прекращаем поиски, просто переходим в другой режим.

– Я поняла, – встаю. – Спасибо. До свидания.

Мелкий дождик колко бьет за шиворот. Почему мы не можем отменить время? Или ускорить его?

– В какой режим, – кричит Тоня, – что значит «переходят в другой режим»? В какой? Что? Что ты молчишь? Я им перейду! Сто шкур с них спущу! Я все-таки юрист, мать твою, не абы кто! В режим они переходят!

– Прекрати! – спокойно говорит тетка изнутри.

– Они должны искать! Искать! А не сопли по тарелке размазывать. И ты тоже! – Она глянула косо.

– Хватит! – рыкнула я. – Надо… вот… – показываю ей бумажки, – надо Федю хоронить.

Она сразу замолчала, и все звуки, будто в замедленной съемке, стали глухими и ватными.

Тоня садится рядом на кровати:

– Господи… уже?

Тетка внутри отходит в сторону, оставляя меня одну. Кажется, я такая хрупкая, что сейчас рассыплюсь в пыль. Обхватываю себя руками, прижимаю голову к плечу:

– Я н-не знаю как, н-е-е зн-наю. Не могу…

– Ладно, ладно, – сестра приобняла меня, – мы справимся, слышишь, справимся. Уже официальное заключение есть?

– Он умер от сердечного приступа, а уже потом утонул. Бред какой-то. Хотя следователь сказал, что так часто бывает. – Тетка возвращается, устало ссутулив спину, и я чувствую, как выпрямляется моя. – Следователь сказал, что, вероятнее всего, что-то случилось и Федя пытался спасти Кирилла.

– Поверить не могу, что все это по-настоящему. – Она смотрит на меня, держась за горло. – Ты его родителям дозвонилась?

– Угу. Разговаривала с отцом. С мамой не могу.

– Ну и ладно, – Тоня махнула рукой, – не бери в голову.

– Они хотят похоронить его в Москве, там, где их бабушка с дедушкой.

– В Москве? – Сестра растерянно глядит на меня, словно не понимая, что я говорю. – Хрень какая-то. А ты что?

– Ничего. – Тетка пожимает плечами вместо меня.

А я силюсь крикнуть, что вообще не хочу хоронить, никого не хочу хоронить… но не могу – тетка держит меня за руки и за ноги. Крепко.

– И ты согласилась? – Тоня качает головой.

– Да.

– Вот дура! – Ее голос отражается от обшарпанных стен и отдается у меня в ушах – «дура… дура… дура».

– Иди ты на хрен! – я поворачиваюсь и ору: – И-ди-ты-на-хрен! Иди-те вы на хрен все!

Гнев огненной волной поднимается изнутри. Такой, какого я еще никогда не чувствовала. Мне хочется ломать мебель и крушить стены.

«Тиш-ш-ш-ш… тишшш-е-тише», – гладит тетка меня по голове.

– Прости, – шепчет Тоня, – прости… Просто как же… Кира?

– На хрен! – Я разворачиваюсь и выхожу из номера.

Иди! Куда-нибудь просто иди! Неважно куда, топчи асфальт, и-ди!

Я вернулась к ночи, уходившись до негнущихся коленей и темных звездочек в глазах. Рухнула на кровать и впервые за последнее время уснула без сновидений.

С Тоней мы не разговаривали.

Хоронили Федю и в Петербурге, и в Москве. Тело кремировали, а прах разделили по двум урнам. Его мама, серая и постаревшая вдвое, дала согласие, зная, что Кирилла еще не нашли. Отец поддерживал ее под руки, когда в прощальном зале крематория она стояла возле гроба сына. Меня под руки не поддерживал никто. Мы с Тоней просто шли рядом, а наш пьяный папаша плелся где-то в конце.

Не могу быть дома, просто не могу. Хожу из угла в угол, думая только об одном: я хочу умереть или проснуться. Но ни то, ни другое не получается.

Сажусь на кровать и не верю тому, что это та же самая кровать, на которой мы меньше двух недель назад занимались сексом с мужем, и мне было так хорошо и сладко в его объятиях.

Меня часто тошнит. Кажется, все время. Тоня отвела меня в местный психоневрологический диспансер – там молодая очкастая психиатриня сказала, что это реакция на сильный стресс, и выписала мне каких-то таблеток. Сильный стресс? Иногда мне хочется отрубить себе руки, потому что порой они бестолково и бессмысленно шарят рядом в поисках Кирюхиных рыжих кудрей. Сильный стресс?!

Время бессмысленно и нелепо. Оно течет для кого-то другого, для живых. Иногда, глядя в окно, я с удивлением обнаруживаю, что день сменяется вечером, а вечер – ночью. Как так? Я закрываю глаза, ложусь на кровать в черной водолазке и брюках – я не снимала одежду с позавчерашнего дня. Дня похорон. Пустоты столько, что мне ее не вместить и не осилить. Она огромной гранитной глыбой ворочается внутри, и ее острые каменные края стесывают все живое до холодного остова.

Где-то на изнанке век кляксами мельтешит позавчерашний день: запах свежей могилы, который оказался совсем не страшным, запах цветов и соленых слез чужих людей, мутные глаза отца, Тонины рыжие пряди, такие же, как у Киры, металлический отлив урны, в которую ссыпали теплый прах моего мужа. Глаза других людей, глядящие на меня исподтишка, и их резиновые губы, произносящие соболезнования.

Мама не пришла. С новым приступом ее увезли в психушку. Может, и я туда скоро попаду?

Время сжимается и разжимается. Я пью таблетки, прописанные очкастой, и падаю в глухой ватный сон, будто в пропасть, а потом выныриваю из него. Теперь мне почему-то постоянно хочется есть, и я пихаю в себя все подряд – зеленый горошек ложкой прямо из банки, следом шпроты, шоколадные конфеты с кока-колой, булки, чипсы с сосисками, пока снова не начинает тошнить. Иногда меня выворачивает наизнанку, иногда нет, потом выпиваю таблетки и снова засыпаю.

– Ну что? – спрашивает сестра.

– Что? – сонно моргаю я, не понимая, день сейчас или утро. Или вечер? Смотрю в окно – светло.

– Звонил следователь?

– Звонил, – вспоминаю я, – ничего нового. Сказал, что надежды на то, что Кира жив, практически нет. И что я могу через полгода подать заявление в суд для оформления свидетельства о смерти без тела. Но они мониторят береговую линию, да.

– Боже…

Я не захожу в Кирину комнату, эта дверь будто просто перестала для меня существовать. Кажется, если я в нее зайду, то мое сердце разорвется в клочья.

Я хочу умереть или проснуться. Иногда я думаю о том, что если у меня никак не получается проснуться, то остается только одно.

«Потерпи еще чуть-чуть, Сонечка, – уговаривает меня внутренняя тетка, – еще немножко, моя милая,

«Я не могу».

«Потерпи еще пару недель, если тебе не станет легче…»

«Не станет».

Глава 10

Пять лет назад

Электричка медленно подползает к перрону Московского вокзала. Я моргаю и сажусь, ощущая, как затекло тело. Несмотря на старый ватник старого станционного смотрителя, я все равно замерзла. И есть хочется. Сглатываю – когда я ела в последний раз? Вчера днем – давно.

Выйдя на перрон с нелепым ашановским пакетом в руках, пытаюсь сообразить, что же мне теперь делать.

Зачем я сбежала из монастыря? Это ведь не тюрьма, могла уйти и раньше. Я ведь как раз собралась поговорить с матушкой, а тут пожар. Просто совпадение. Нужен был какой-то знак, но… пожар?

Люди вокруг бегут, спешат по своим делам, смотрю на них, и хочется отвернуться, укрыться. За эти годы я совершенно отвыкла от того, что людей может быть много. Очень много. Кто-то глазел на меня – картинка действительно из ряда вон: монашеское облачение, старый ватник и пакет. Ну, да ладно.

Ищу глазами часы, чтобы понять, сколько времени, и не сразу вспоминаю, что часы у меня на руке. Почти полдевятого. Сначала нужно купить другую одежду и поесть.

Пройдясь вокруг вокзала, я обнаружила ларек «Теремка», купила два блина: один с грибами, второй с вареньем – и два горячих чая. И тут же все жадно съела. Господи, как вкусно! Ничего общего с монастырской едой – там все простое и постное. Есть, конечно, и сыр, и масло, но их всегда дают по чуть-чуть. «Приучай тело к строгости».

Согревшись и мгновенно осоловев от сытости, я пошла по направлению к мосту Александра Невского, разглядывая по дороге холодные витрины города, который почти успела забыть.

Пять лет добровольного заточения… и я снова вижу эти улицы, дома. Но как они уцелели? Как сохранились? Как продолжили свое существование? Тогда мне казалось, что если я исчезаю, то весь мир должен исчезнуть вместе со мной. Но он продолжил жить. Люди идут… Куда вы торопитесь? За чем бежите? Или от чего?

Я увидела, что небольшой полуподвальный магазинчик с одеждой уже открыт – то, что надо. Оказалось, что он круглосуточный и не закрывался. Продавались там дешевые китайские шмотки вперемешку с бытовым барахлом.

Под красноречивым взглядом продавщицы – золотозубой таджички – я купила себе относительно сносную одежку – белье, футболку, джинсы, свитер, негнущийся черный пуховик до колен, такую же черную вязаную шапку и зимние полуботинки, кошелек и внушительную квадратную косметичку. И объемный рюкзак. В это время я была единственным покупателем. Скептическое выражение лица продавщицы сменилось милой улыбкой, когда она увидела деньги.

Переоделась я тут же, за шторкой примерочной, сложила иноческую одежду в рюкзак и вышла на улицу, превратившись в совершенно незаметного человека. Возле ближайшей помойки аккуратно положила ветхий ватник, вспомнив старого станционного смотрителя: «Спасибо тебе, Николай, пусть не забывает тебя Господь».

Джинсы непривычно облегали ноги, холодя икры и щиколотки, я то и дело одергивала пуховик – казалось, что он слишком короткий, хотя на самом деле он был чуть ниже колен.

Голова слегка кружилась, и я не могла понять, почему – то ли от быстрой долгой ходьбы, то ли от непривычной еды, то ли от обилия людей вокруг.

Еще издалека я увидела купола Александро-Невской лавры и впервые загрустила о монастыре. Что там после пожара осталось? Где сейчас сестры? Молоденькая глупышка Евдокия, которая, кроме деревенской набожной матери и монастыря, и жизни-то другой никакой не видела и не знает.

И впервые после моего нелепого «побега» я задаю себе вопрос: что я буду делать «в миру»? Зачем я тут?

Время мне кажется растянутым и круглым, как одуванчик или мыльный пузырь. И таким же эфемерным. Я кажусь себе неповоротливой и неуклюжей внутри шероховатых минут, которые обволакивают меня, подчиняют мирским законам. Кажется, в монастыре было совсем по-другому.

Почти напротив входа в лавру автобусная остановка – несколько человек перетаптываются в ожидании транспорта. Постояв немного, сажусь на лавку, пытаясь припомнить, была ли эта остановка тут раньше.

Вытягиваю гудящие ноги – хорошо. Прикрываю глаза, облокачиваясь на толстое стекло с нарисованной рекламой. Да-да, чистите зубы этой пастой, и они будут белые, красивые, как свежепоставленный протез. Ухмыляюсь собственной глупой шутке. Вот бы и жизнь свою очистить какой-нибудь отбеливающей пастой с умопомрачительным запахом зимней свежести.

Голова затуманивается, я согреваюсь в новом китайском пуховике и теплых ботинках. Только коленям непривычно холодно.

Память подбрасывает монетки прошлого – р-раз, д-два… орел или решка?

Тот день для меня начинался с радости. Впервые за последнее время – с радости!

Десять лет назад

– Ну что, как ты? – спустя две недели Тоня стояла на кухне с чашкой кофе в руке.

Теперь она много работала, нам обеим находиться дома было тяжело.

Я посмотрела на нее и улыбнулась:

– Знаешь, сегодня как-то лучше, наверное, антидепрессанты действуют.

– Да? – с сомнением спросила она.

– Да! – я тряхнула головой.

– Что, правда? А вот на меня нет, – она вздохнула. – Господи, как же я хочу, чтобы это просто закончилось, – она потерла виски, – просто за-кон-чи-лось.

– И я.

Странно, но мне было ее не жаль. И никого не жаль: ни себя, ни даже Киру с Федей. Сочувствие будто враз закончилось. Осталось лишь желание покоя и темноты. Глухой густой темени, такой, как тяжелые волны черной Невы, в которой нет никого и ничего.

– Прошло две недели, – сказала я внутренней тетке, – и две недели назад я думала, что все либо станет легче, либо… закончится.

Пусть закончится. Пожалуйста. Пусть это будет сегодня.

На сердце было легко.

– Пойду прогуляюсь, – я вышла в прихожую.

– Соня… – Тоня посмотрела на меня внимательно. – Может, и я с тобой?

– Нет, не надо, – сказала я довольно резко.

– Сонь… – сестра посмотрела на меня подозрительно… – ты это, без глупостей.

– Да брось, – я уже одевалась.

– Погоди… может, выпьешь со мной кофе? – Тоня с туркой в одной руке и чашкой в другой встала в дверном проеме.

– Господи… – мне вдруг послышался Федькин смех, как раньше, когда он утром пританцовывал, целовал меня в лоб, вручая эту чашку.

Голова закружилась, я сначала оперлась рукой о стену, потом села на небольшую скамейку в прихожей.

– Тебе плохо? – Она посмотрела встревоженно.

– Да… нет, это… это я Федора вспомнила. Как он кофе пил по утрам. Знаешь, все кажется, что он сейчас войдет сюда и…

– А мне все кажется, что зайдет Кирилл, – сестра посмотрела на меня, – я так хочу его обнять. Я так скучаю,

«Маленький мой золотой рыжик», – я едва не сказала вслух, что скоро мы с ним увидимся. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть.

– Ладно, – я выдохнула и встала, – пойду поброжу по городу.

Я вышла на улицу в той же одежде, в которой была дома – я теперь часто ходила в одном и том же, но мне было все равно. Только накинула сверху куртку: снова похолодало.

Город ждал дождя. Тучи сгустились, и небо стало таким низким и близким – кажется, подними руку – и дотронешься. Скоро.

Напоследок я решила навестить родителей – попрощаться.

Мама лежала в психушке на Удельной, сначала я решила съездить туда.

Так странно было ехать в одном вагоне с живыми людьми, потому что я себя такой не ощущала. Какой-то странный призрак, по стечению обстоятельств застрявший в телесной оболочке. Дышалось легко впервые за долгие кисельно-мутные дни. Ощущение близкого конца давало невероятную легкость и свободу. Скоро.

– Мам…

Меня пустили. Не в палату, а в специальную комнату для посетителей.

Она улыбалась, глядя на апельсины, которые я купила по дороге:

– Как там Тоня? А Женечка?

На ней был застиранный больничный халат, волосы немытым комом упрятаны под чужую короткую косынку.

– Что? – показалось, я ослышалась.

– У него же аллергия на цитрусовые, так что вы ему много не давайте, а то обсыплет, – она перевела на меня взгляд.

Он не показался мне ни безумным, ни стеклянным.

– Мам, ты что? – Я дотронулась до ее руки. – Женя давно умер, почти двадцать лет назад.

– Гос-с-с-поди, – она всхлипнула, – гос-с-с-поди… Ну, что, что ты такое говоришь, Тонь? Прекрати сейчас же! – Ее голос из плаксивого мгновенно сделался гневным, как и взгляд. – Все ненависть твоя, ненависть… Пожелтеешь от желчи, Тоня! Почему ты нас так ненавидишь, а? Сто лет ведь прошло, сто лет! Никак все не успокоишься… Да и, господи, что было-то? Не было ничего! Не было!

– Мама, – я не понимала, о чем она, – я Соня, посмотри, я же Соня. Ты о чем говоришь? Что было? Чего не было?

Она моргнула раз, другой… Лицо разгладилось:

– Сонька? А, ну да, ну да. А мне что-то примерещилось.

– Как ты, мам? Совсем плохо тебе?

– Да нет, – она пожала плечами, – врачи тут хорошие, капельницы, уколы. Я же не буйная какая, просто не в себе, как видишь. Тебя вот с Тонькой перепутала.

Я улыбнулась – сейчас она говорила, как нормальный человек.

– А когда домой?

– Да бог его знает, – она пожала плечами.

Я все всматривалась в ее глаза – странным образом они менялись – то были просто уставшими глазами обычной женщины, то становились какими-то чужими и больными, без возраста и смысла.

– Мам, – я взяла ее за плечо, – мамочка, я… тут поеду кое-куда, надолго, ты не обижайся, если не буду приходить.

– В командировку отправляют? – На ее лице промелькнуло любопытство.

Я усмехнулась:

– Да, в командировку.

– Поди ж ты! – было непонятно, то ли она рада, то ли сердится. – Скажи хоть Тоньке, пусть заходит с Женьком, ладно?

Я сглотнула подступивший ком:

– Папа будет приходить.

Она раздраженно отмахнулась:

– Заливать зенки он будет, а не приходить. Да и шут бы с ним.

– Гм… да… – Я не знала, что еще сказать. Посмотрела по сторонам – небольшая комнатка с деревянной скамьей и смотровым окошечком на двери. Мне стало как-то зябко, не по себе. – Ладно, мам, – я встала, – мне пора.

– А? Ну хорошо, – она тоже встала.

Я всматривалась в ее образ, стараясь запомнить, и где-то под этой оболочкой видела совсем другого человека – на двадцать пять лет моложе – веселую, красивую рыжеволосую женщину, пританцовывающую на кухне, пекущую быстрые субботние оладушки к завтраку.

Шаг. Объятия. Запах немытого тела и молочной подгоревшей овсянки.

– Я люблю тебя, мама.

– И я тебя, Тонечка. Ты на папу не сердись.

Я отстранилась:

– Хорошо, мам. Пока. Выздоравливай скорее. И апельсины ешь.

– Спасибо, – она поправила косынку на голове, – жаль, тут пирожных тех не дают, ну ты помнишь, наших? – я кивнула. – Жеку одевай теплее, похолодало.

– Ладно, – стоя у двери, я помахала ей рукой, – пока.

Я вышла в прохладную духоту сгущающегося в небе ливня. Казалось, воздух искрит и потрескивает от пыльного напряжения: когда же, когда? Скоро.

Отец… я поймала себя на мысли, что давным-давно не называла его папой ни вслух, ни про себя. Водка его почти доконала. И в скором времени, похоже, доконает окончательно – он не остановится. Ехать к нему совершенно не хотелось. Я и не поехала.

Я расхаживала по платформе в ожидании электрички, размышляя, куда податься – на Невский или… Петроградку? Васильевский? Мне хотелось попрощаться с городом.

Еще день назад я зашла к нотариусу и оформила завещание, переписав все свое имущество на сестру.

Возникло странное ощущение их присутствия – Феди и Кирюхи, – будто я просто гуляю по городу, захожу в кафешки и вот-вот вернусь домой, к ним. И одновременно страшное, но будоражащее чувство близкого реального сумасшествия, когда топчешься на пороге, на самой кромочке… еще полшага – и провалишься в неконтролируемое безумие. Скоро.

Немного пошатавшись по людному Невскому, я поехала на Ваську. Там совсем другой Петербург – там живут чокнутые островитяне, седовласые дамы в шляпках и дядьки, которые, здороваясь, приподнимают кепку или шляпу. Там воздух наполнен влагой до краев и всегда ветрено.

Когда я выходила с Василеостровской наверх, от Тони пришло сообщение: «Ты где? Когда будешь?» Я не стала отвечать, сунула телефон в карман куртки и там же обнаружила клочок бумаги. Достала:

«Храм Трех Святителей вселенских. Васька, 6-я линия, отец Александр».

Что это?

Я поморгала, не понимая, откуда это взялось? И что это вообще?

– А, это же следователь! Петр Петрович Павлов! – неожиданно я сказала вслух, вспоминая простывшего лейтенанта.

«Трех Святителей вселенских», – я усмехнулась. – Ну да. А почему не пяти? Или семнадцати? Или ста пятидесяти девяти? Бред какой-то.

Скомкала листок и выбросила в ближайшую урну.

Дома, дома, калитки, арки, проходные дворы, аптека Пеля, башня Грифонов с циферками. Внутри теплело от воспоминаний – когда-то с Федькой мы приходили сюда загадывать желания, я знакомила его с Петербургом, его тайными закоулками и секретами.

Я просто брела по городу, ощущая себя почти бесплотной. Тенью. Небо, утробно урча грядущей грозой, носило надо мной тонны непролитого дождя.

Этот храм возник передо

На табличке была надпись: «Памятник архитектуры. Церковь Трех Святителей вселенских».

Я посмотрела на часы – до вечера было далеко. Белые ночи уже прошли, но день заканчивался все равно поздно.

«Ладно, если ты такой настойчивый». – Я смотрела на открытые двери, обращаясь к храму, как к живому человеку.

И вошла, осторожно ступая по каменному полу.

Ни с каким батюшкой мне встречаться и разговаривать совершенно не хотелось. Просто постоять немного в тишине перед тем, как я отправлюсь к «своим».

Я встала возле стены и прикрыла глаза, вслушиваясь в негромкие звуки храма, расходящиеся эхом во все стороны.

– Нехорошо, – услышала я где-то поблизости полушепот, по-видимому, обращенный ко мне.

– Что? – Я открыла глаза.

Рядом со мной возникла пожилая сухонькая женщина, одетая во все темное.

– С непокрытой головой нехорошо, – она посмотрела сердито.

Я пожала плечами и развернулась к выходу:

– Извините, я уже ухожу.

– Так это, ты, дочка, просто платочек-то надень, че ж сразу уходить-то? – Она смягчилась и указала пальцем на стол у входа, на котором лежали свечки, маленькие иконки и коробка, в которой было навалено пестрое тряпье – судя по всему, платки.

– Спасибо, – я все еще шла к выходу, краем глаза заметив, что в дверь вошел мужчина в длинной одежде. Ряса? Сутана?

Мы поравнялись как раз возле стола.

Он приподнял коробку и протянул мне:

– Вы не волнуйтесь, они чистые, у нас каждый день стирают.

– Что?

– Платки, – он легко улыбнулся.

– С-спасибо, я действительно уже ухожу.

– Да? – мужчина огорчился. – Жаль, остались бы на службу.

Чуть выше среднего роста, лет сорока или около того, хотя… с бородкой этой козлиной не разберешь, сколько лет человеку. Глаза словно хрустальные – светло-голубые, ясные.

– Я отец Александр, – он кивнул, отступая на полшага.

«Отец Александр, отец Александр…» – крутилось в голове. И я вспомнила – это же с той бумажки!

– Надо же, какое совпадение! – сказала я скорее для себя, чем для него.

– Совпадение? – Он заинтересованно склонил голову набок.

– Да… мне о вас рассказывали… – Я услышала, как в сумке зажужжал мобильник, поставленный на виброрежим. – С-секунду.

Тоня. Конечно, Тоня, больше некому.

Я уже открыла рот, чтобы сказать этому невесть откуда взявшемуся отцу Александру: «Спасибо-до-свидания» – и взять трубку, но почувствовала, как он легонько дотронулся до моего локтя:

– Погодите, пожалуйста.

– Что? – я бросила мобильник обратно.

– Вы… – он чуть замялся. – Откуда вы обо мне слышали? Не знаю почему, но, кажется, это важно.

– Я…

– Как вас зовут? – перебил он.

– Гм… Софья.

Я не очень понимала, зачем я здесь вообще и почему все еще разговариваю с этим странным парнем в черном одеянии? Мне пора домой. Домой.

Он посмотрел на меня взволнованно:

– Софья? Вы знаете… кажется… мне о вас тоже говорили.

– Обо мне?! – сказать, что я удивилась, значит ничего не сказать. Я даже чуть посторонилась и обернулась, пытаясь понять, мне ли он это говорит.

– О вас, – отец Александр тепло улыбнулся. – Может быть…

В сумке снова зажужжал телефон.

– Вы извините, мне пора идти, – я показала на сумку.

Он снова придержал меня за локоть:

– Можем ли мы с вами поговорить? Недолго, буквально несколько минут?

Телефон жужжал настойчиво и, как мне показалось, со злостью.

– Хорошо, – я согласилась, уж очень он был настойчив. Достала телефон, – извините, я должна ответить, – и в трубку: – Что?

– Ты… где? – сестра действительно злилась.

– В церкви.

– Где?!!

Тоня как никто знала, что я отношусь к вере весьма скептически, а уж к церковным служителям и подавно.

Я покосилась на священника:

– Перезвоню. Не дергай меня.

И отключилась.

– Вы знаете, к нам ходит одна женщина, Надежда, это она мне о вас говорила. – Он пошел вперед, увлекая меня за собой.

– Надежда? – Я искренне пыталась покопаться в памяти, чтобы найти хоть какого-то человека с таким именем в моем окружении. – Вы, наверное, меня с кем-то путаете.

– Возможно, – мы дошли до скамьи, он указал на нее: – Присаживайтесь. Но, похоже, все-таки нет. Могу я вам задать трудный вопрос?

– Гм… задавайте.

– Вы потеряли близких недавно? – В его лице было много сострадания.

– Откуда вы знаете? – Я отстранилась, глядя на него круглыми глазами.

«Может быть, я уже сошла с ума? Просто чокнулась и не заметила?» Холодный липкий страх прошелся по спине неприятной дрожью.

– Надежда и рассказала о вас. Очень сердобольная женщина.

Стало совсем не по себе и захотелось сбежать.

– Я… не знаю никакой Надежды и…

– Ее племянник – мой бывший одноклассник, Петр, служит в органах, – почти скороговоркой, – так что вы не думайте…

– Э-э-э… – до меня начало доходить, – Павлов? Лейтенант Павлов?

– Да, – быстро кивнул отец Александр, – он вскользь упомянул о вашей трагедии, когда говорил с тетей, а она – моя прихожанка.

Я посидела еще пару секунд молча, потом встала:

– Да, все так и есть, но мне и правда пора.

Он тоже встал:

– Поверьте, я знаю, что вы чувствуете.

– Откуда? – я окинула его взглядом.

– Я терял близких людей, – отец Александр опустил глаза, и с расстановкой повторил: – Я знаю.

– Никакие разговоры их не вернут, – сказала я то, что думала.

– Это правда, но… Софья, пожалуйста, останьтесь на службу. Вам надо остаться.

– Меня ждут, – отрезала я.

– Вы хотите с собой что-то сделать? – спросил он напрямую, и я отшатнулась от этого вопроса.

– С чего вы взяли?

– Вы слишком спокойны, слишком сосредоточенны, как человек, который уже принял решение. Подумайте, – его лицо стало предельно серьезным, – те, кто лишает себя жизни, попадают в ад на веки вечные. Конечно, это не котел с чертями, но неужели вы думаете, что Господь вам простит самоубийство и дарует счастье встретить близких? Это очень тяжкий грех – взять на себя право решать, жить вам или нет.

Я опешила:

– Да я…

– Я вижу, потому что сам был на грани, – он встал между мной и дорогой к выходу, – я был там же, где и вы сейчас. Мой путь к Богу был совсем непростым.

– И что, вам полегчало? – со злостью спросила я.

– Да, – искренне ответил он, – и вам полегчает, даже если вы в это сейчас не верите.

– Не верю, – я покачала головой.

– Вы их там не встретите, – над куполом раскатисто громыхнуло, и отец Александр посмотрел наверх: – Гроза. Поймите, Софья, если вы сейчас это сделаете, то расстанетесь с ними навсегда.

Его слова вползали в сознание едким сомнением.

– Не могу, – я посмотрела на священника с мольбой, – я просто не могу жить дальше. Правда не

– Верю охотно. Каждый день как пытка, – сказал он тише, – но тогда уж будьте с собой честны – вы хотите уйти не потому, что так сильно скучаете, а просто потому, что сами больше не можете.

– Да, и что? – почти выкрикнула я. – Какая разница?

– И, конечно, вы вините себя, что не были с ними в тот момент, что, возможно… если бы… то… все было бы иначе. – Он даже не спрашивал, а просто говорил вслух то, о чем я думала постоянно. Наверное, он действительно был на моем месте.

– Мне надо идти, – я почувствовала, что если не уйду сейчас, то могу передумать, – извините, – и пошла по направлению к двери.

На сердце снова легла тяжесть, свинцовая ноша надежды и сомнений. Я оставила его стоять, а сама просто выбежала из храма.

За церковными дверями ошалело падали крупные капли начинающегося дождя. Дыши. Дыши, пока можешь. Я хочу домой, господи, как же я хочу домой. Только теперь я не знаю, где мой дом.

Глава 11

Пять лет назад

«Отче наш, сущий на небесах!

Да святится имя Твое;

Да приидет Царствие Твое;

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…»

Слова молитвы произносились легко, привычно.

Куда идти? Что делать? Я предала сестер, не оставшись с ними в пожарище. Я предала себя и свою веру. Но почему-то это было так легко! И тени сомнения не возникло.

За спиной затихал звон колоколов лавры.

Я вспомнила, как в ту самую ночь мне снилась маленькая Тонька, а потом в келью постучала перепуганная сестра Евдокия. Казалось, прошло уже несколько дней, если не больше.

Медленно открыв глаза, я снова огляделась – остановка, на которой продолжали стоять люди, но уже совсем другие. За спиной лавра, напротив гостиница «Москва».

Ноги замерзли, и тело затекло от неудобной позы, я отлипла от холодного стекла – снова посмотрела вперед и улыбнулась: «Спасибо, Господи».

Гостиничные узкие коридоры, сплошь устланные ковровым покрытием, создают ощущение глухого маленького пространства, словно в норе. От лифта налево? Нет, направо. Раз, два, четыре, восемь – вот она, 1218. Прикладываю карточку к двери – щелк.

На три дня – не знаю, понадобится ли мне больше.

Кровать непривычно мягкая, с белыми-белыми простынями.

Обнимаю подушку, зарываясь в нее носом. За пять лет так легко забываешь о привычных вещах. В монастыре, будучи трудницей, я спала на матрасе, став послушницей, а потом инокиней – на досочных нарах, покрытых не слишком толстым соломенным топчаном. Но тогда мне было все равно – хоть на гвоздях. Белье, правда, всегда было чистое, но стираное-перестираное.

А тут, в гостинице, горячую воду можно не экономить, а мыться сколько угодно, просто стоять под упругими струями – роскошь, о которой никто из нормальных людей и не догадывается! Махровые полотенца вместо хлипких простыней, пахучий шампунь, кондиционер для волос…

Проведя в ванной добрые полтора часа и вымывшись дочиста, я надела новое белье, майку, легла в кровать и, подумав, что вряд ли усну, тут же провалилась в теплую уютную темноту.

Продрыхнув пять часов кряду, я проснулась в середине дня и подумала, что пора бы что-то делать. Учиться снова жить мирской жизнью. Прямо внизу оказался магазин электроники. Я разжилась новеньким, не слишком дорогим, но, как мне показалось, слишком большим телефоном и новой сим-картой. Два номера я помнила наизусть.

Жизнь в миру была суетливая и громкая. Порой хотелось закрыть уши руками. Оказывается, люди так много разговаривают. Зачем?

Я ходила по Невскому, глазея на прохожих, витрины, плотный поток машин, а в голове автоматически повторялись молитвы – одна за другой. Я скучала по тишине монастыря.

Город гудел, заснеженный и юный. Молодые парочки держались за руки, несмотря на мороз. Какой-то грустный мужчина стоял с букетом нежно-розовых роз на перекрестке, поглядывая по сторонам. Я так давно не видела мужчин, не считая священников.

Повертев новый телефон в руке, я почти дошла до площади Восстания, так и не решаясь позвонить. Господь всемогущий, да набери ты этот треклятый номер!

Я уже и не помнила, когда так сердилась в последний раз.

Два номера… Первый набрать так и не смогла, поэтому зашла в тихий дворик, села на заснеженную лавку и набрала второй. Гудки…

– Але? – ответили с той стороны.

– А… – горло сжал спазм.

– Але? – чуть более сердито.

– П-п-привет, – пульс зачастил в висках. Снимаю шапку, расстегиваю пуховик. Жарко.

– Привет, – тишина. – Гм… с кем… вы… кто?

Желтоватые стены неизвестного дома обступают меня каменным кольцом. Во рту неприятно и сухо, но я все же говорю:

– Сестра Анф… Соня. Пере… Решетникова.

…И не узнаю свой голос.

– К-кто?! – изумленный шепот: – Сонька?

Улыбаюсь. Незнакомые стены со своей облупившейся штукатуркой и шершавыми трещинами вдруг стали роднее.

– По-г-годи… Это правда ты? Откуда? И как? – Голос зазвучал мягче и теплее. – Ты где?

Слезы бежали по щекам:

– Я в городе. Долгая история.

– Увидимся?

– Да.

Так трудно привыкать к своему имени снова. Я не помню, когда оно перестало быть моим? Не в постриг. Раньше, намного раньше.

Мы договорились встретиться завтра вечером.

В вагоне метро было уже людно – не самый час пик, но почти. Я инстинктивно старалась забиться в угол, чтобы ко мне никто не приближался. Было непривычно и душно – столько людей вплотную друг к другу… Каждый раз, когда кто-то случайно касался моей спины или задевал локоть, плечо, мне хотелось съежиться или дернуться в сторону – слишком много чужих касаний.

Выйдя из метро, я не знала, как быть, поэтому зашла в магазин и на всякий случай купила торт, чтобы не идти к отцу с пустыми руками. И тут же об этом пожалела – ну зачем мне этот дурацкий торт в самом деле?

Тревога наваливалась на плечи все больше. И больше… И больше. И я чувствовала, что невольно дергаю плечами, пытаясь сбросить с себя невидимое косое коромысло, от которого было виновато и тяжело.

«Помоги, Господи…»

Подойдя к самому входу, по давно забытой привычке я подняла голову, чтобы увидеть на нашем этаже кухонные шторы в яркие яблоки и… увидела белые жалюзи.

Ключа от парадной у меня не было, поэтому пришлось дождаться, пока одна крупная женщина, выходя, откроет дверь – и я смогла проскочить внутрь.

Я узнала старую обшарпанную лестницу. Лифт был тот же, только надписей и приклеенных жвачек внутри прибавилось. А вот входная дверь была другой. Хм, неужели отец сделал ремонт?

Удерживая за веревочку коробку с

Тишина.

Еще раз… Я посмотрела на часы – почти половина шестого. Может, его просто нет дома? Или дрыхнет пьяный.

С той стороны послышались шаги, глазок потемнел, и раздался осторожный женский голос:

– Кто там?

– Э-э-э… – Я опешила. – Женщина? У отца? – Здравствуйте, мне нужен Максим… Иванович Решетников. Он тут живет. Или… жил пять лет назад.

Щелкнул замок, дверь аккуратно приоткрылась до щелочки. В ней показалась молодая женщина с круглым лицом и прямым светлым каре, в растянутой толстовке, домашних штанах, стоптанных шлепанцах. Любопытные глазки скользнули по мне – она увидела, что я одна и не собираюсь вламываться, и открыла дверь пошире. Запахло супом и свежей стиркой.

– Здравствуйте, – я старалась быть милой, – меня зовут э-э… Софья, я тут жила раньше, а Максим Иванович – это мой отец.

Из глубин квартиры послышалось:

– Мам, там кто? – к женщине подбежал мальчик лет трех и схватил ее за колено.

Сердце дрогнуло, старые шрамы разбередила старая боль. Мальчик.

Он смущенно отвернул личико, когда я ему улыбнулась.

– Иди в комнату, – строго сказала женщина, – я сейчас приду, – и посмотрела на меня. – Вы знаете, мы снимаем эту квартиру. Второй год уже. Хозяйку зовут Антонина…

– Да-да, это моя сестра, – обрадовалась я, – а Максим Иванович…

– Мам… а что это за тетя? – Малыш не уходил, продолжал держать ее за ногу.

– Иди в комнату! – отцепила она его.

Мальчик отстранился, но остался стоять, беззастенчиво разглядывая меня, как могут только дети.

– Вы извините, – женщина начала злиться, – никакого Максима Ивановича я не знаю. Договор аренды у нас в порядке, платим вовремя. Если хотите что-то спросить, обратитесь к Антонине, тем более если вы сестры.

Последнее она сказала с ухмылкой, показывая, что явно мне не верит.

– Хм… понятно, – я растерялась и отступила на шаг. – Спасибо. Извините.

– До свидания, – женщина дежурно улыбнулась.

– Пока-пока! – мальчик со стеснительной улыбкой помахал мне пухлой ладошкой.

Дыхание перехватило – Кириллу сейчас было бы почти шестнадцать.

Дверь уже почти закрылась, как тут…

– Погодите, – я спохватилась, понимая, что в одной руке все еще держу дурацкий торт. – Вот, возьмите, это вам.

Женщина посмотрела на меня с подозрением.

– Берите, берите, – мне хотелось освободиться от нежеланной ноши. – Обычный торт, только что из магазина, не волнуйтесь.

Дверь снова приоткрылась – краем глаза я заметила незнакомые обои в прихожей. Снова вкусно запахло едой.

– С-спасибо, – она бережно взяла коробку за донышко, – если хотите, могу дать телефон Антонины.

Почувствовав, как пальцам становится легче, я захотела отмахнуться и сказать, что тот у меня есть, но улыбнулась и ответила:

– Буду очень признательна.

Номер оказался совсем не тем, который я помнила.

Десять лет назад

Тучи, столкнувшись тяжелыми лбами, снова громыхнули раскатисто и долго. Я постояла на церковном крыльце буквально минуту и, медленно спустившись по ступеням, побрела к метро.

Дождь хлынул внезапно, целыми ведрами прохладной воды, шумно тарабаня по крышам и водосточным трубам.

Одежда на мне промокла практически мгновенно.

– Погодите… погодите… – позади послышался голос, и я, обернувшись, остановилась.

За мной бежал отец Александр:

– Погодите, Софья, – он остановился в двух шагах. – Послушайте меня, Христом заклинаю. Послушайте человека, который был на вашем месте.

Дождь заливал его черное длинное одеяние, лицо, бороду…

– Поверьте, вам туда не надо! Вы должны жить. Если хотите встретить своих близких, вам нужно прожить свою жизнь. Пройти отмеренный Господом путь в смирении. Думаю, мы не случайно встретились. Сегодня служит отец Никодим, а я заехал буквально на полчаса перед дорогой. Сам Господь меня привел…

Столько света было в его глазах, столько неподдельного волнения. Откуда? Я же ему никто.

Я тоже быстро заговорила:

– Понимаете, дома каждая вещь: тарелки, чашки, одежда, стены эти проклятые… а в Кирюхину комнату я вообще заходить не могу. И жить больше не могу…

Дождь, стекая по щекам, сливался со слезами.

– Я знаю, знаю, я все знаю, – кажется, он плакал вместе со мной, – вам не нужно оставаться дома, иначе вы просто сойдете с ума, лишитесь рассудка.

– Но… как же… – Я не понимала, к чему он клонит.

– Уезжайте в монастырь, – он смотрел мне прямо в глаза, – Софья, я знаю, как вам плохо, настолько хорошо знаю, что вы даже представить себе не можете. Я ведь не родился священником, у меня была жена. И две дочери.

– Господи… – Я отшатнулась.

Дождь между нами серебрился в равнодушном свете фонаря, поблизости не было ни души. Город опустел.

В зажатой под мышкой сумке злой осой опять зажужжал мобильник. Тоня.

– Не оставайтесь дома, потому что это невыносимо – уезжайте в монастырь, – повторил отец Александр. – Я знаю один очень хороший, как раз сегодня собирался туда – лекарства отвозить для пожилых сестер. Он здесь, недалеко, под Петербургом, поживете, сколько захотите – я приятельствую с матушкой, она святая, милая женщина. Она вас примет, я походатайствую. Просто побудете, поживете – в окружении сестер, с Господом все легче будет. Я точно знаю.

– В монастырь? Но я ведь не монашка…

– Это неважно. Там живут не только монахини, есть послушницы, трудницы… Дайте себе шанс, – в его взгляде застыла мольба, – и мне.

– Вам? – Я видела его чуть размытый силуэт – дождевые капли застилали глаза.

– Да, – кивнул отец Александр, – дайте возможность вас спасти. И быть самому спасенным.

От дождя становилось холодно, мы оба промокли до нитки. На какое-то мгновение этот человек показался мне ослепительно красивым – его одежда отяжелела от влаги, с темных бровей мелко капал дождь.

Он так ревностно боролся за мою, уже никому не нужную жизнь… Зачем?

– Я… не знаю, – душа металась в сомнениях. Внутри что-то будто бы повернулось. Я знала, что, если останусь, боли впереди будет много, но вера в то, что «там» я их встречу, растаяла. Он прав.

– Ну… хорошо, – странным образом мне стало жаль этого человека. – Спасибо вам за участие, я… у вас есть адрес? Я, может быть, поеду в этот монастырь.

Он легко улыбнулся:

– Не поедете. Завтра вы передумаете и уже никуда не поедете, останетесь дома, а к концу недели вас может не быть в живых. Если не раньше. Софья, прошу вас…

– Что? – Я почти рассердилась, – Что вы от меня хотите? Что предлагаете? Перенестись в этот волшебный монастырь прямо сейчас?

– Да, – так просто ответил он.

– Что?!

Дождь вокруг будто бы становился тише. Тучи вылили свои запасы и теперь монотонно бурчали, съеживаясь.

– Я ведь и правда сегодня вечером планировал туда поехать. Я могу… и хотел

– Я… погодите…

– Поживите там пару недель. Всего пару недель, Софья. Монастырь – не тюрьма, вас там никто держать не станет, вы сможете уйти в любой момент, если захотите. Просто попробуйте.

Дождь становился все реже и реже.

– Не могу, – я пожала плечами, – я не могу. У меня сестра.

– Вы можете поехать в монастырь вместе, пригласите ее с собой. Софья… неужели Господь от вас так отступился?

– Я не знаю, – мне стало тяжело от этого долгого разговора, – был ли он хоть когда-нибудь со мной.

– Бог всегда с нами, – отец Александр склонил голову. – Теперь я точно знаю, это только мы можем от него отойти. Прошу вас, Софья, поедемте.

– Да у меня и нет ничего с собой, – с удивлением обнаружила я, – я вся в мокром, даже смены белья нет.

– Это мелочи, в монастыре все есть, – он подошел чуть ближе, не коснулся меня, но стал рядом и развернулся в сторону храма. – Пойдем?

В монастырь? Сейчас? Я?!

Да, наверное… – мысль была холодной и колкой, как заледеневшее на холоде белье.

«Умереть? И так легко от всего избавиться? А пожить-ка ты не хочешь, милочка? Каждый день вставать с постели и себе не принадлежать? Искупление, долгое и трудное. Твоя сестра была лучшей матерью твоему сыну, чем ты. А муж хотел сбежать в Москву – хороша жена, да?» – Грозный голос хлестал израненное нутро раскаленными прутьями вины, – и если бы ты хоть что-то с этим сделала, никто бы и не поехал в этот проклятый дом отдыха. И не погиб».

Дрожь противно и мелко колотила вдоль позвоночника, но я и не пыталась ее унять. Мы снова подошли к церкви.

Он протянул руку к дверям:

– Я попрошу женщин дать вам сухую одежду – у нас часто собирают для малоимущих, можно будет переодеться.

– Мне нужно позвонить, – почему-то мне стыдно было поднять на него глаза.

Господи, что я делаю? Куда собираюсь? Какой, к чертям собачьим, монастырь? Кому я там нужна и на кой хрен? Может, этот мужик просто так сутану напялил и на самом деле маньяк, который отвозит таких дур «по дороге в монастырь» в лес, творит с ними непотребства и закапывает там же втихаря?

– Остаться с вами? – Он понял, что я собиралась звонить сестре. – Или, может, по дороге поговорите?

– Я… – Мной вдруг овладела тяжелая усталость и какая-то тупая мерзлая леность.

– Если хотите, я могу с вашей сестрой побеседовать, – осторожно предложил отец Александр, – и все ей объясню. Она может к вам присоединиться в любой момент – ей, вероятно, тоже тяжело. Не так, как вам, но все-таки.

– Она не поедет.

Я достала телефон – в недрах сумки он остался сухим. Отошла чуть дальше, увидела семь пропущенных – все Тонины, – выдохнула и нажала «вызов».

– Ты где? – Голос встревоженный и злой. Никакого «привет».

– Тоня, – было ощущение, что из меня просто выпустили воздух и я говорю едва ли не шепотом, – Тонь…

– Ты где? Когда приедешь?

Голова кружилась. Душно. Дождь почти закончился, влажный воздух застревал в легких.

– Т-тоня… – Я оперлась одной рукой на парапет, пытаясь другой расстегнуть куртку. Меня затягивало в какой-то муторный водоворот. Язык стал неповоротливым и шершавым. – Т-тонь… я… – вдох, – я… Т-тонь, – я… п-приед-д-ду… с-ск… – вдох, еще один… – пальцы цепляются за кирпичи парапета и, сдирая кожу, проскальзывают, слабеют. Телефон, выскользнув, падает в лужу, и земля вдруг оказывается слишком близко. В сужающейся темноте тошнотворно мелькают зелено-огненные кольца. А затем стихают, гаснут.

Чьи-то руки подхватили меня за плечи, где-то далеко-далеко послышались голоса:

– Софья? Софья?

– Вызвать «Скорую»?

– Женщине плохо.

– Погодите.

– У меня с собой валидол есть.

– Софья?..

Темнота отдаляет голоса, в ней мне становится уютно, легко… и очень быстро – никак.

Глава 12

Пять лет назад

По привычке я хожу в черном – уже не представляю себя в другой одежде. Волосы поседели и отросли, теперь они болтаются прямыми патлами до лопаток. Смотрюсь в зеркало – когда я видела себя в последний раз? В кельях не положено, ванная комната на этаже тоже без зеркал – нечего собой любоваться. А тут – в полный рост, гляди не хочу.

Кажется, я сильно изменилась за эти пять лет. А кто не изменился бы? Зачем я покинула монастырь? В миру у меня никого нет. Как никого? Мама, отец, сестра. Только где они сейчас?

По дороге обратно в гостиницу зашла в монастырскую лавку, купила хлеба, а сейчас отламываю от него потихоньку по кусочку, глядя в экран телефона, которым не умею пользоваться.

Как ни крути, а Тоне звонить придется, хотя бы для того, чтобы выяснить, где мама с отцом.

Она все еще меня ненавидит?

Ладно. Сколько у нее сейчас времени?

Выдохнув, набираю ее «старый» номер, который знала всегда наизусть. Гудок. Второй…

– Кхм… кто это? – Голос кажется почти испуганным.

– Тоня? – Я непроизвольно улыбаюсь. Так радостно слышать ее. – Это я, Соня. Привет.

– Э-э… Привет, – пауза, – ты… зачем звонишь? Ты где?

Я не знала, что ответить. Зачем звоню? Зачем я звоню?

– Я… гм… в городе. Приехала с сестрами по церковным делам, – почему-то соврала я. – Хотела заодно навестить мать и отца. Ну и на кладбище съездить. Если бы ты была здесь, мы могли бы увидеться.

– Незачем нам видеться, – холодно буркнула она, – и я не здесь. Отец… умер полтора года назад, квартиру я сдала. Мать лежит в дурке, соображает еще меньше обычного. Ну а где кладбище, ты знаешь.

Я опешила:

– Погоди… папа… умер полтора года назад? Как это?

– Очень просто, – хмыкнула она, – как многие алкаши умирают – от цирроза печени.

– Почему ты мне ничего не сказала? Тонь, ты что? Я бы приехала. На похороны, проститься. Я бы молилась за него.

– Ну, сейчас помолись, кто тебе мешает? Ты когда обратно?

– Поверить не могу! – Я действительно не могла в такое поверить. – Как же так, сестра?

– Да какая я тебе сестра после всего? – со злостью сказала она. – Вон у тебя сестер теперь, хоть косой коси. Сколько их? Двадцать? Пятьдесят? С ними и общайся.

– Это ведь и мой отец тоже, Тоня. – В голове все никак не укладывалось.

– К сожалению, твой, – она и не думала сдерживаться. – Но не мой.

– В смысле? – Я потрясла головой. – Как это не твой?

– Ой, я тебя умоляю, – устало

– Где он похоронен? Я хочу сходить к нему на могилу. И в какой клинике лежит мама? – Я поняла, что взывать к состраданию бесполезно.

– Дались они тебе! Ты когда обратно? – снова спросила она.

– Ч-через пару дней, – врать было трудно. За долгие годы я привыкла говорить только правду. – Тоня, Тоня, злости много в твоей душе.

– Ну зато ты теперь у нас святая! – огрызнулась она.

– Неужели мы будем всегда так грызться, – покачала я головой, было искренне жаль, – и никогда больше не увидимся? Мы ведь одни друг у друга остались.

– Вспомнила! – фыркнула Тоня. – В Питер я не вернусь. Тебе деньги от продажи квартиры нужны? На них я мать содержу, перевела ее в частную клинику с хорошим уходом, чтобы реже ездить.

– Нет, денег мне не надо. Скажи, где она лежит – хочу ее навестить. И где могила отца? Это правда? Ты не врешь, он правда умер?

– Это твой номер телефона? – вместо ответа спросила она.

– Монастырский, – мне совсем не хотелось говорить, что я ушла.

– Пришлю на него информацию. К матери, если хочешь, иди, но это бесполезно – она уже давно мелет чушь. И скорее всего, тебя не узнает.

– Тоня… – мне было жаль, что мы так поговорили спустя столько лет.

– Возвращайся в монастырь, тебе там самое место хм… сестра! – Последнее слово она сказала с ядовитым сарказмом. И тут же отключилась.

Да уж, отлично пообщались!

Может, она права? Что мне делать в миру? А в монастыре меня всегда примут: снова начну с трудницы, это неважно. Главное, мне там всегда будут рады.

Я чувствовала, что устала от событий, людей, разговоров, от шума – этого в городе слишком много. Легла на мягкую кровать – роскошь! Было стыдно перед Богом за то, что лежать на мягком мне нравилось. Надо бы перелечь на твердый холодный пол, но было лень, и я этой лени не сопротивлялась. Свернувшись улиткой и обняв подушку, я сквозь сон услышала, как пиликнул мобильный – наверное, это Тоня прислала адреса.

Десять лет назад

– Осторожнее… – Темнота за сомкнутыми веками сгущалась, становилась живой. И снова погружаться в нее мне не хотелось, – Софья, Софья?

Я приоткрыла глаза.

– Слава Господу! – улыбнулся отец Александр.

Я попыталась встать, чувствуя, как ноет локоть и болит голова.

– Тихо, тихо, – он почти дотронулся рукой, пытаясь остановить меня, – не так быстро, а то снова упадете. Как вы себя чувствуете?

– Гм… бывало и лучше, – голос был будто осипший.

– Верю.

Я огляделась – это было какое-то помещение – кажется, внутри храма. Я полулежала на лавке, под головой была небольшая подушка.

– Софья, – вздохнул отец Александр, – вариантов не очень много. Я в прошлом был фельдшером «Скорой помощи», поэтому знаю, о чем говорю. Выбирайте сами: я могу вызвать «Скорую помощь» и отправить вас в больницу. И, конечно, сообщу о том, что вы собираетесь самостоятельно уйти из жизни. Вас обязательно заберут и положат в клинику. Это я знаю точно. Или… мы уезжаем сегодня в обитель. Выбор за вами. Просто так вас отпустить, зная, что вы можете покончить с собой, я никак не могу. Господь мне этого не позволит. И не простит. Вы уж не обессудьте.

Все еще было холодно, но уже не трясло. Одежда на мне постепенно подсыхала. Кто-то снял с меня мокрую куртку и завернул в старенький, но чистый большой теплый платок.

– Я пообещала сестре, что приеду, – беспомощно сказала я.

– Я могу попросить прихожан заехать к ней и рассказать, в чем дело. Она знает, что вы собирались свести счеты с …?

– Нет, – быстро ответила я.

– Не поверю, – покачал головой отец Александр, – такие вещи трудно не заметить.

– Ведь она действительно утром спрашивала у меня… – вспомнила я.

– Значит, она могла и заподозрить что-то, – он задумался. – Странно, что она вас так просто отпустила из дому. Так что, Софья, поедем в обитель? Или…

– Монастырь лучше психушки, – я пожала плечами, – что тут выбирать? Только знаете… я вот понять не могу, почему вам настолько не все равно?

Он тяжело вздохнул:

– Потому что когда-то один священник так же спас меня. Отец Митрофан. Теперь он мой духовник и наставник. Если бы не он, сидеть бы мне сейчас вместе с бесами вне Господа. Даже представить страшно.

– Вы и правда верите в ангелов и бесов? – я чуть усмехнулась. Кажется, силы начали ко мне возвращаться.

– Не в такой сказочной интерпретации, разумеется. А в другой, более глубокой, – да, верю. Ох… – он вздохнул, – тяжкое испытание приготовил для вас Господь.

– Если я сейчас с вами поеду, сестра меня не простит, – я посмотрела на него внимательно, – точно не простит.

– Со временем, конечно, простит. Вы не делаете ничего дурного, пока не сделали… а просто дошли до крайней степени отчаяния. Но Господь и в такие дни с нами, даже если мы этого не замечаем. Ну так что, с вашего позволения, я попрошу знакомых прихожан поехать к ней? И как только они вернутся, сразу вам и сообщу, да?

– Х-хорошо, – я закрыла глаза, уткнувшись лбом в колени, – может, я попробую ей еще раз позвонить?

– Только ваш телефон в лужу упал и экран треснул. Но попробовать всегда можно. Оставьте себе платок, чтобы не мерзнуть, а уж в обители вам одежку подходящую подберут, хорошо? – Отец Александр встал. – Давайте по возможности поторопимся. Если помните номер сестры и хотите позвонить, то можно с моего телефона.

Но я не помнила.

– Такое бывает, – с сочувствием сказал он, – последствия стресса, да и в обморок вы упали.

– И… что делать теперь?

Священник пожал плечами:

– Вставайте потихоньку, и поедем. А к ней заедут. Адрес свой помните?

Я назвала адрес.

– Вот и хорошо, – он его повторил, – ну, поехали?

– Вот прямо так? – мне все еще не верилось.

– Да, – легко сказал он.

Когда мы шли к машине, я чувствовала себя старым опустошенным мешком, бесконечно усталым и вынужденным жить по какому-то странному сговору высших сил. Откуда ты взялся на мою голову, отец Александр?

В стареньком «Фольксвагене», проседающем на ухабах бездорожья, я смотрела в окно и, завернувшись в чей-то теплый пуховый платок, дремала. Где-то далеко позади осталось утро, в котором я ощущала светлую радость близкой смерти. Как все перевернуто в моем мире, в котором жизнь – пытка, а смерть – награда. Разве так должно быть?

Когда мы уже подъезжали,

– Да? – он сбавил скорость. – Да-да, хорошо. Да. Спасибо, Петр. Очень тебе признателен. Храни тебя Господь. Да, загляни через денек. Благодарю тебя от всего сердца. – Он повернулся ко мне: – Ну вот, съездили прихожане к вашей сестре, все благополучно. Выглядела расстроенной и рассерженной, но вполне спокойной. Знаете, – он быстро посмотрел на дорогу, потом снова на меня, – я так и чувствовал, что все обойдется.

– Она меня возненавидит, – я так устала, что мне было уже все равно. Безразлично абсолютно все.

– Она поймет, – утвердительно кивнул он, – не сейчас, со временем, но поймет.

– Ну, да…

– Вы, главное, помните, – сказал отец Александр настойчиво, – сегодня вы спасли себе жизнь.

Я хмыкнула:

– Лучше бы я своего сына и мужа спасла.

– Я буду молиться за них, – выдохнул он, – всей душой.

Я завернулась в платок и молча уткнулась в окно. За мертвых остается только молиться.

Пять лет назад

Пиликнула эсэмэска: Тоня прислала адрес клиники и название кладбища с указанием могильного места.

Вот же дрянь! Я скрежетнула зубами – давно я так не сердилась! Как она могла? Как же она могла не сказать о смерти отца? Полтора года? Так давно? Вспомнила: тогда я была едва ли не блаженной – новоявленной инокиней всего пару месяцев после пострига. И делала все, что велено. Благочинная была ко мне строга, как и ко всем, а вот матушка Агафия – добра и благосклонна. Повезло мне с монастырем, прав был отец Александр. Он всегда оказывался прав. Во всем.

Мне хотелось поехать на Васильевский, я знала, что, так или иначе, его там встречу – не сегодня, так завтра. Для священников и монахов время течет совсем иначе, легко проходится по тебе молитвенной иноходью, грея благостью сердце.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную»[5]. Мне стало стыдно за эту внезапную вспышку гнева.

Голова шла кругом – я не знала, что делать. Сомнения валились на плечи тяжелыми камнями. Зачем я вернулась? Что я буду делать в городе? На что жить? Имеющихся денег на какое-то время хватит, если жить скромно, – может на год или даже больше, а что дальше? Где работать? Сметчик из меня уже никакой, за пять лет все сильно изменилось. Зато я неплохо теперь умею доить коров и коз, печь хлеб, скоблить деревянные полы и мыть посуду.

Я посмотрела на часы – было не очень поздно, а за окном уже темнело – короткие зимние дни давали мало света, зато долгие ночи вдоволь наполняли душу тягучей сизой тоской. Даже в молитве с ней было трудно совладать.

Наверное, сегодня к маме ехать уже поздновато – неизвестно, до которого часа там пускают. Да и далеко – пока доберусь. В номере сидеть не хотелось, поэтому я отложила в сторону изъеденную буханку, оделась и вышла на улицу.

Улицы полнились людьми – от площади Александра Невского я пошла сначала по Невскому, потом свернула на небольшую параллельную улочку – потише, поспокойнее. Мир вокруг стал холоднее, дыхание вырывалось в мороз клубками зыбкого тепла и тут же растворялось в вечерней сутолоке. Я с удивлением обнаружила, что снова вышла на Невский и иду быстрым шагом, скользя взглядом по домам и витринам магазинов. Пожалуй, стоит купить еще хоть какую-то одежду. И… стоп. Я остановилась напротив вывески с надписью: «Парикмахерская». Ладно, ерунда… я прошла мимо, но минут через пять вернулась.

Не думай – просто заходи.

– Здравствуйте, – я озиралась по сторонам, – э-э-э… можно ли у вас подстричься?

– Гм… да, конечно, – девушка-администратор захлопала огромными, явно накладными, ресницами и растянула яркие губы в улыбке, – сейчас посмотрим, – наклонилась вперед, – Кать, ты свободна?

Откуда-то из глубин парикмахерской вышла румяная полненькая Катя, оглядела меня:

– Да, могу взять.

– Пожалуйста, – сказала администратор и снова хлопнула ресницами, – проходите.

Катя посадила меня в кресло и по-деловому осмотрела седоватые патлы, перебирая их пальцами:

– Как вы хотите?

Я поеживалась от чужих прикосновений: в последний раз меня касалась матушка Агафия, благословляя, да и то едва – скорее держала руку над головой, чем дотрагивалась.

– Гм… – я растерялась. – А можно покороче?

– Запросто, – улыбнулась Катя, – люблю короткие стрижки. Насколько коротко?

– Я… не знаю, – мы обе смотрели в зеркало. – А как вы думаете, мне пойдет совсем короткая стрижка? Раньше у меня такой не было, максимум каре. А сейчас вот… отросло.

– Не то слово, – Катя убрала мои волосы назад и взъерошила их спереди. – Давайте я вам пикси сделаю, будет просто улет!

– Э-э… – Я снова едва ли не съежилась.

– И покрасимся, да? – она продолжала смотреть на меня в зеркало. – Гм… темный оттенок – точно нет, будете выглядеть лет на десять старше, лицо бледное, вам тепленький блонд пойдет, только не солома, без желтизны.

– Э-э-э… давайте попробуем.

– Отлично! – улыбнулась девушка. – Идемте мыться.

Через пару часов на меня из зеркала смотрела совсем другая женщина. Я не могла понять, идет мне новый образ или нет. Скулы стали выглядеть более острыми, а лицо перестало быть таким бледным, шея стала длиннее и заметнее, глаза – выразительнее.

– Класс! – Катя укладывала передние пряди, – ну просто не узнать, правда?

– Это точно! – шею и уши непривычно обдавало холодком. – Спасибо вам большое… – я едва не сказала: «Храни вас Господь». – Где можно платить?

Этой ночью мне не спалось, я крутилась и вертелась на мягкой кровати, чувствуя, как позвоночник неприятно изгибается. В итоге я перебралась на пол, где было гораздо тверже и немного прохладнее, и заснула.

Проснувшись рано уже по привычке, я наскоро умылась и встала на колени для молитвы. Но, начав про себя повторять давно знакомые священные слова, я поняла, что не могу. Просто не могу. Слова повторялись сами, автоматически.

Электричка сонно стучала колесами в утренней кисельной темени – мамина клиника находилась в пригороде, совсем недалеко. Надо бы хотя бы на время компьютером обзавестись или научиться пользоваться интернетом на телефоне – во внешнем мире без доступа к информации совсем кисло.

Войдя в ворота вместе с подъезжавшей машиной, я долго трезвонила в дверь, на которой было небольшое смотровое окошко.

Наконец в нем показалось внимательное молоденькое личико.

– Здравствуйте. Вы что-то хотели? – Женские глазки скользнули по сторонам и на меня.

– Здравствуйте, я к Решетниковой Анастасии Владимировне, можно ее увидеть?

– Эгм… – медсестричка открыла дверь, пропуская меня в небольшой предбанник: – Подождите тут, пожалуйста.

– Хорошо, – я сняла шапку и расстегнула пуховик.

Девушка, одетая в бирюзовый медицинский костюмчик, заторопилась к другой двери, достала из кармана магнитную таблетку и хотела было открыть, но

– А вы ей кто?

– Дочь, – я коротко кивнула, – младшая дочь. Меня просто давно не было в городе, я надолго уезжала.

– Сейчас спрошу у врача, – она проскользнула внутрь, и дверь тут же захлопнулась.

Стены предбанника выкрашены в теплый безликий беж, на окнах белые, едва заметные решетки.

Через полчаса я подумала постучать в дверь с магниткой, но та открылась сама, и ко мне вышла другая женщина: постарше, в белом халате, высокая и сухая, как палка.

– Добрый день, – она широко улыбнулась, но улыбка вышла натянутой и неискренней, – меня зовут Валентина Николаевна Глебчик, я лечащий врач Решетниковой Анастасии Владимировны. Вы хотели ее видеть?

– Да, – я несколько растерялась, – это моя мама.

– Гм… за последние несколько лет ее навещала только одна дочь, – Валентина Николаевна скользнула по мне взглядом. – А документы у вас есть?

– Вот, пожалуйста, – я достала паспорт. – Здесь фамилия другая – я была замужем.

– Угу, угу, – покивала доктор, перелистывая страницы.

Мне была непонятна такая подозрительная дотошность:

– Можете позвонить моей сестре Антонине, наверняка у вас есть ее номер, – чуть резче сказала я. – Я просто хочу встретиться с матерью, с которой не виделась пять лет. И узнать о ее состоянии, это не запрещено?

– Ну что вы, нет, конечно, – доктор улыбнулась еще более картонной улыбкой и поправила очки на переносице, – просто ваша мама в довольно тяжелом состоянии…

– Тяжелом? – переспросила я. – Что…

– Не то чтобы… – тут же осеклась врач, – посттравматическое стрессовое расстройство в ярко выраженной степени плюс старческие сенильные изменения. Мы ведем поддерживающую терапию, стараемся максимально обеспечить сохранность когнитивных функций, но, как вы сами понимаете, врачи все-таки не боги. Хочу вас просто предупредить, чтобы вы были готовы – она может вас не узнать или с кем-то спутать. Условия у нее превосходные – палата на двоих с полным уходом. Ваша сестра об этом позаботилась, так что вы можете не беспокоиться.

– Понимаю, но все-таки хочу ее увидеть, – я посмотрела в сторону палаты. – Могу я?..

– Разумеется, – доктор бросила взгляд на медсестру. – Ирина все оформит, – только, пожалуйста, не долго – десять, максимум пятнадцать минут, потрясения вредны для ее слабой психики.

– Хорошо.

– Пожалуйста, проходите, у нас есть комната для посетителей.

Меня быстро провели по коридору, выкрашенному в такой же бежевый тон, и я оказалась в комнате с большим столом, прикрученным к полу, и скамейками по двум сторонам. На стенах была нарисована лужайка с деревьями по краям и голубенькие небеса с ангельскими кудрявыми облачками.

Я подписала какие-то бумажки, медсестра Ирина отсканировала паспорт и ушла. Я наконец сняла пуховик, села и уставилась в окно, тарабаня пальцами по столешнице.

– Ма… ма… – я не сказала вслух, а просто пошевелила губами. – Боже…

Медсестра в бирюзовом костюмчике привела в комнату чью-то бабушку. Такую старую и совершенно седую. Сколько ей лет? Восемьдесят? Девяносто?

– Проходим, – бодро скомандовала девушка. – Присаживайтесь, Анастасия Владимировна, тут кое-кто хочет вас навестить.

Женщина села и посмотрела на меня выцветшими глазами. Когда-то они были такие же яркие, как и волосы. Сейчас на голове вились серебристые, коротко стриженные кудри с легким налетом ржавчины. Она сильно располнела, на ней были серые растянутые спортивки и голубая, широкая, словно распашонка, футболка.

Сердце болезненно сжалось – нет, эта чужая старуха с расплывшейся фигурой и одутловатыми дряблыми щеками не может быть моей матерью. Ей ведь еще нет шестидесяти. А этой… я смотрела внимательно:

– Привет. Мама, это ты?

Медсестра так и осталась стоять как вкопанная. Я обратилась к ней:

– Вы будете присутствовать при нашей встрече? Моя мама настолько больна или опасна? Или я для нее?

Та смутилась:

– Извините, я по привычке, – и быстро ушла, оставив дверь открытой.

Я встала и плотно закрыла ее, снова села за стол:

– Мам? Это я, Соня. Узнаешь меня?

Женщина посмотрела внимательно и сердито отвернулась к окну:

– Зачем ты пришла?

Я поежилась от ее колючего взгляда. На вид она не производила впечатления сумасшедшей – немолодая, сильно уставшая женщина, может чуть заторможенная, но на этом все.

– Эгм… – Я не ожидала такой «встречи». – Тебя навестить. Как ты тут?

– Нормально, – буркнула она и отвернулась еще сильнее. – Лечат меня, кормят и даже выводят гулять. Тут сад большой фруктовый, к осени сливы с яблоками. В прошлом году ранетки посадили.

– Ранетки – это хорошо, – я улыбнулась, вспомнив, что при монастыре тоже был сад и крохотные яблочки там тоже росли.

– Это тебя Тонька заставила? – Мама посмотрела в упор.

Я была рада, что она узнала меня спустя столько лет. И почему мне сказали, что она ничего не соображает?

– Нет, конечно, я… сама. Просто меня долго не было, я…

– Знаю, знаю. Отсиживалась в каком-то монастыре, пока сестра тянула за всех. Ну и как, стала святой? – Она снова отвернулась.

– Мам, погоди… – Я опешила. – Ты не помнишь, что случилось? У меня погибли муж и сын, тебе ведь и самой тяжело далась смерть внука после Женьки…

Стало жарко – я стянула с себя свитер. Казалось, она просто повторяет Тонины слова.

– А, все отговорки, с каких это пор у тебя муж с дитем? – она махнула на меня рукой, – И брата сюда не приплетай. Могла бы помочь, между прочим, а то что они по углам мыкаются?

– Э-э… кто? – Я чуть отстранилась.

Страх горячей змеей пополз по позвоночнику, разливаясь к лопаткам.

– Женя с Тоней, – с напором сказала она и чуть хлопнула по столу рукой. – Ну а я тебе о чем?!

– Мам… мамочка, – так тяжело было столкнуться с безумием. Стало невероятно жаль ее. – Ну что ты такое говоришь? Я знаю, что это очень тяжко, но… Женька ведь умер давным-давно. Он утонул летом в лагере, помнишь?

На миг она задумалась, пытаясь заглянуть внутрь себя, посмотрела на меня настороженно, потом качнула головой и едва заметно улыбнулась:

– Не городи ерунды. Какой лагерь? Сейчас что, Советский Союз? Ему же поступать, готовиться надо, медкомиссию проходить. И дальше… Идти дальше… Спасаться и нас спасать… Всех. За всех… – Она поджала губы. – Так-то!

– Мам…

«Господь, за что ты с ней так?»

Теперь я поняла, о чем меня предупреждали и Тоня, и врач. Для нее, кажется, все смешалось, хотя выглядит она вполне нормальной.

– Ну что? – Она выдохнула.

– Э-э-э… – Я не знала, о чем говорить дальше. Что-то доказывать и спорить с ней было совершенно бесполезно. Да и зачем? Чего я этим добьюсь? – Мам, ты не волнуйся, я вернулась и теперь обязательно помогу Тоне.

Она глянула исподлобья:

– Не врешь?

– Конечно, помогу, – я энергично закивала, – все будет

– Она на двух работах крутится, – мама покачала головой, – брата надо поднимать, отец-то спился совсем, вот и приходит редко. И на свою жизнь ей время тратить некогда.

Да уж… Тонька тоже, наверное, наплела ей с три короба, чтобы не рассказывать о том, что она давно уже живет в Новосибирске. Две работы, брат… Хотя, скорее всего, про «брата» – это уже мамина отсебятина.

– Мам, как тебе здесь? – Я попробовала перевести разговор. – Тебя никто не обижает? Как кормят? Где ты живешь? Что ты делаешь целыми днями?

Она закусила щеку и привычно ее пожевала, задумавшись:

– Так, а что… нормально кормят, еда как в детском саду – пюре с подливой и компот. Палата на двоих, соседка… нормальная, дура только. В общем, жаловаться не на что. Лишь бы в сад погулять пускали. Жду вот весны – уже скоро, еще пара месяцев, и холоду конец. Телик тут есть, можно со старперами в нарды поиграть, я научилась, так что все хорошо.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, к нам заглянула медсестра – показались бирюзовый костюмчик и любопытные глазки.

– Все в порядке?

– Да, – обернулась я.

– Лучше уже заканчивать, – медсестра Ирина постучала по наручным часикам.

– Хорошо, – я кивнула и повернулась к маме, – строго у вас тут. Почти как в тюрьме.

– Закрытое отделение, – она неопределенно пожала плечами. – Ну а что ты хочешь!

Я вспомнила, что в монастыре было примерно так же – посетителей впускали далеко не всех, только с благословения матушки и ненадолго, но там ассоциаций с тюрьмой совсем не возникало.

– Мам, – я взяла ее за руку, лежавшую на столе, – что тебе принести в следующий раз? Может, что-то вкусного хочешь? Или книгу?

Рука была безвольная и вялая, с обкусанными ногтями. Мама, стесняясь, высвободилась и положила ладонь к себе на колени.

– Может, тех пирожных вкусных, – она подняла глаза, – помнишь на углу булочную? Такие трубочки хрустящие с белым кремом внутри там были. Когда Женек из школы ходил, я просила его купить, помнишь? Упокой господи душу его.

Боль натянутой струной отозвалась внутри, но губы сами растянулись в радостной улыбке – она вспомнила.

– Да-да, мамочка, я помню, трубочки с белковым кремом. Я куплю, я обязательно куплю.

В дверь постучали более настойчиво.

– Мне пора, мам. Ты… не сердись, не обижайся на меня, ладно?

– А, – она махнула рукой, тяжело поднимаясь из-за стола, – кто ж на тебя обижаться-то будет. Ты только брата с сестрой не бросай.

Я выдохнула, снова стало грустно:

– Не буду, мам, обещаю тебе.

– И ладно. И заглядывай хоть иногда.

– Хорошо, – я открыла дверь, пропуская ее вперед.

Нас тут же встретила Ирина, которая посмотрела на маму:

– Ну как вы пообщались, Анастасия Владимировна? Все хорошо? Не тревожно? Не подколоть?

– Нет-нет, – мама улыбнулась медсестре, – все хорошо, не беспокойся, деточка.

– Ну, тогда пойдемте в палату, – девушка взяла маму под руку, – скоро уже обед.

– Пока, – я помахала ей, – в следующий раз трубочки привезу.

– Пока, – вяло ответила она и отвернулась, позволив медсестре себя увести.

Электричка в обратную сторону тащилась еле-еле, подолгу останавливаясь на каждой станции, и мне казалось, что вместе с ней и время становится таким же клейким, вязким, постоянно делая ненужные остановки.

«Богородице Дево радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших»[6].

Когда от собственной мамы осталась только тусклая оболочка, можно обратиться к Иисусовой. Дева Мария Пречистая всегда добра, милостива и рада тебе. С ней куда проще, чем со своей.

Глава 13

Десять лет назад

– Я тебя ненавижу! Просто не-на-ви-жу! – Она кричала в трубку.

– Ну погоди, пожалуйста… Тоня… послушай же. У меня телефон разбился, честно. Я упала в обморок возле храма. – Я звонила ей уже не в первый раз и говорила почти одно и то же.

– Эти еще… придурки христианские, таскаются сюда смотреть, жива я или сдохла. Скажи своему преподобному, чтобы прекратил немедленно, а то я в следующий раз их в ментовку сдам, слышишь? – В ее голосе слышалась искрящаяся ярость.

– Хорошо, я скажу, Тонь… Тоня…

– Что ты там делаешь? – перебила она. – Монастырь? Сонь, серьезно? Вот на полном серьезе – монастырь? Или ты, как мамаша, совсем чокнулась? – Она не стеснялась в выражениях.

– Здесь совсем не так, как дома, здесь легче. – Я разговаривала по общему мобильному телефону. – Ты тоже приезжай, вдвоем нам будет еще легче и лучше. Здесь очень доброжелательные люди.

– Бред, – перебила она меня, – как быстро тебе промыли-то мозги, а!

– Тонь, не надо так…

– Любовник твой звонил, – резко перевела тему она.

– Кто?! – Я не поняла, о чем она говорит.

– Рамарь Сергей, помнишь такого? Ты с ним шашни крутила, пока муж твой ненаглядный в московской командировке был. Что, забыла уже, святая София?

– Прекрати ерничать, – начала я сердиться.

– Другого ты не заслуживаешь, – не сбавляла она оборотов. – Так вот, звонил, спрашивал, чем помочь. Я ему написала название твоей богадельни, просила съездить мозги тебе на место вставить.

– Тоня, все не так, все совсем не так. Мне жаль, что… – Я понимала: оправдываться глупо, но не могла не говорить. – Прости меня, сестренка.

– Сестренка?! – Гнев выплеснулся наружу. – Да иди ты хрен, сес-трен-ка, – передразнила она, – все, отбой, боженьке привет передавай. И не звони мне больше – ни слышать, ни видеть тебя не хочу.

– А…

Она бросила трубку. Я хотела перезвонить, но потом передумала – что толку? Пусть хоть немного остынет.

Я вернулась обратно в административный корпус.

– Как твои дела, Софья? – из своего кабинета вышла матушка Агафия.

Она была высокая, статная, затянутая в черные одежды. Треугольник белого лица. Высокий клобук на голове. Наверное, в молодости она была красивой – выразительные карие глаза, обрамленные густыми ресницами, смотрят всегда с теплом, лаской. Как ей это удается? Сколько ей лет? Шестьдесят? Нет, наверное, меньше.

– Спасибо, уже лучше. Тут у вас так тихо, спокойно. И все время что-то делать приходится, это очень помогает, отвлекает. Можно я еще немного поживу?

– Конечно, дорогая, – улыбнулась матушка, – не тяжко тебе с нашим монастырским режимом? Не голодно?

– Гм… нет, знаете, даже хорошо. Иногда правда сладкого чего-нибудь хочется, – улыбнулась я ей в ответ.

– Это со многими так, – она кивнула, – скажи благочинной, что я даю благословление, чтобы тебе можно было взять больше варенья. И хлеба бери вдоволь. Трудишься ты исправно. Молиться получается?

– Пока не очень, – я была с ней откровенна.

– Ну ничего, ничего, – матушка положила мне руку

– Спасибо вам, матушка Агафия, – я видела, как мне стараются помочь.

Когда я приехала сюда, у меня с собой было только то, что на мне, сумка со всякой дребеденью, ключи от дома, паспорт, сломанный мобильник и не слишком много наличности в кошельке.

Мне дали чистую одежду и личные вещи, включая зубную щетку и белье, и поселили не в монастырской гостинице в комнате на восемь человек, а в свободной келье – маленькой, зато отдельной. Обращались со мной приветливо и по-доброму, но в душу не лезли, за что я была искренне благодарна.

– Господь уберег тебя, не дал случиться греху страшному, – она вздохнула. – Все будет хорошо, Софья, оставайся столько, сколько захочешь. Старайся молиться, и постучится к тебе в душу Господь. Я твердо в это верую. Нет такой души, чтобы не была обласкана Божией милостью.

– Только вот сестра меня ненавидит, – я показала на мобильный телефон, – разговаривала с ней сейчас.

– Э-эх, – вздохнула настоятельница, – похоже, злобы много в ее душе, нет у нее сил с горем своим совладать. Что уж сделаешь – остается только молиться. Да держаться подальше, чтобы самой снова во тьму не окунуться. Не давай ей столкнуть тебя с пути светлого. Когда-нибудь она поймет. И примет свою участь, уготованную ей Господом.

Научения про свет и тьму казались мне чересчур, но я спокойно выслушала и чуть поклонилась – не очень верилось в то, что Тоня поймет.

– Спасибо вам.

– С Богом, – матушка погладила меня по плечу и пошла дальше.

Я посмотрела на телефон. Несколько дней назад меня должны были похоронить.

Боли стало больше. И от этого… не то чтобы легче, но я ощущала себя живой благодаря ей. Боль заменила жизнь, став подружкой, сестрой и матерью. Я с ней просыпалась и с ней засыпала. Боль монастырской стеной отгораживала меня от мира, делая неуязвимой. Что еще может со мной случится? Разве осталось хоть что-то, чем можно меня напугать? Я больше не боялась смерти – ни своей, ни чужой, – а что может быть страшнее?

После разговора с Тоней я поняла, что у меня по-настоящему не осталось никого. Совсем. Но и это ледяное одиночество меня тоже больше не пугало.

Никогда раньше я не жила в таком режиме. Ранние подъемы, постоянный труд, простая еда, простая одежда – полная аскеза во всем. Я смотрела на монастырских сестер и не понимала, что движет ими. Как и зачем каждая из них пришла в монастырь?

Дни похожи один на другой, ночи становятся холоднее. Я уже не вспоминаю о том, что Кире нужно взять в школу, сделать уроки или пообедать, отвыкаю от ощущения рядом живого Федькиного тепла, но иногда ловлю себя на том, что, намывая котлы в трапезной или выковыривая из гнезд напольного свечника восковые огарки, перебираю внутри наше прошлое, выискивая в нем их улыбки, словно драгоценности, и всматриваюсь, погружаюсь в них снова и снова. И они отпечатываются раскаленным свинцом на сердце.

Постепенно я становлюсь частью сестринства. Рядом хорошие люди, очень разные, молчаливые, но неизменно добрые ко мне. Только благочинной, сестре Марии, я не нравлюсь. Наверное, потому что матушка ко мне, на ее взгляд, слишком благоволит.

Зима наступила неожиданным снегом в середине октября. Темным утром я вышла во двор по дороге в трапезную и остановилась в изумлении. Крупные хлопья, вихрясь, падали с небес, быстро устилая землю белым, оставляя прошлое позади, укрывая землю чистым снежным покрывалом, давая шанс новым дням стать другими. Я подставила лицо летящим снежинкам, которые тут же мокро ложились на щеки. Внезапно стало чуть легче. Боль немного ослабила свою когтистую хватку, отпуская душу из стальных цепких пальцев.

«Спасибо тебе, Господи!» – слезы сами текли из глаз. Впервые за долгие, длинные недели и месяцы. Искренняя благодарность лилась из сердца невероятным облегчением.

«Благодарю тебя, милостивый Боже». Я обращалась к Нему внутри себя, свято веруя.

Благодарность была искренней.

В тот же день я пошла к игуменье с просьбой о послушничестве.

Пять лет назад

Кажется, он стал ниже ростом. Появились залысины и сеточка морщин вокруг глаз.

Улыбается, мельком меня оглядывая.

– А ты думал, что я приду в скуфье и апостольнике? – улыбаюсь в ответ.

– Гм… в чем?! – конечно, он не понимает.

– Монастырских одежках.

– Если честно, была такая мысль.

Мы стоим возле ресторана, в котором когда-то – в другой жизни? Сто лет назад? – праздновали день рождения нашего старого тренера по фехтованию.

– Ты нарочно выбрал это место? – склоняю голову, смотрю внимательно.

– Да не то чтобы, – пожимает плечами. – Так совпало. Пойдем?

И мы заходим внутрь.

Интерьер полностью поменялся – того места уже нет. Теперь тут что-то крафтово-лофтовое – металл и потертое дерево. Модное, красивое, но другое. Впрочем, какая разница?

Молоденькая официантка, замотанная в длинный передник, принесла нам по меню. Я верчу его в руках, не очень понимая, что с этим делать и что вообще можно заказать. Отвыкла.

Молчим.

Сергей уткнулся в меню, я смотрю ему через плечо, где за барной стойкой молодой бармен с пиратской серьгой в ухе кокетничает с посетительницей.

Зачем мы встретились?

– Может, котлетки из лосося со шпинатным соусом взять? Выглядит заманчиво.

– А? – я раскрыла меню. – Да, наверное.

– Э-э-э… а тебе все можно есть? – смотрит с легким сомнением.

– Да, а почему нет?

Чувствую неловкость, хочется встать и уйти.

– Знаешь, короткая стрижка очень тебе идет, – он снова оглядывает меня. Сейчас я вижу взгляд настоящего мужчины, от чего страшно стесняюсь и краснею.

Пять лет на меня никто не смотрел так.

– Может, пива? – похоже, он пытается меня немного растормошить. – Тебе можно?

– Мне все можно, – это начинает немного раздражать.

Напряжение нарастает, сжимаясь внутри лофтовых стен некрашеного кирпича. Он не знает, о чем со мной говорить и как. А я не знаю, о чем говорить с ним.

За последние годы я в основном разговаривала с Богом, с умершим сыном и мужем. С мертвыми проще, они тебя слышат лучше живых.

– Как твои дела? – наконец выдавливаю я из себя. – Жена? Дочь?

– Развелся, – он слегка кивает, – почти удалось мирно договориться. Дочь… придурковатый подростковый возраст, но без сумасшедших перегибов. Как говорится, все штатно.

– Подростковый возраст… – Я автоматически считала, сколько было бы сейчас Кириллу – пятнадцать с половиной, а его дочка вроде на год младше. Даша, кажется… или Дина? – Развелся… – смотрю на его правую руку, на безымянном пальце кольцо.

Сергей тяжело выдыхает:

– Снова женился.

– Поздравляю!

Принесли пиво – нефильтрованное пшеничное и «Гиннесс».

Я осторожно

– За встречу?

– Да уж! – морщинки лучами разбегаются от его глаз. – Этот мир все-таки полон неожиданностей.

Я делаю пару глотков, стараясь прочувствовать давно забытый вкус, – когда-то темное было моим любимым.

– После долгого перерыва не опьянеешь? – Сергей косится на меня.

– Наверное, опьянею.

Он так далеко от меня, невероятно далеко. Смотрю в его глаза – такого же теплого карего цвета, как я помню. Он совсем чужой. И дело вовсе не в его новой жене – странно, но ни тени ревности не шевельнулось в душе. Просто сейчас между нами такая пропасть, что ни перейти, ни перелететь.

Улыбаюсь, вспоминая, как он водил меня в Ботанический сад и… прикосновение мизинчиками в машине.

– Сонь… – отставляет наполовину опустошенный бокал со светлой пшеничкой. – Ты… надолго и…

Слова даются ему с трудом.

Теперь тяжело выдыхаю я:

– Не знаю, Сереж, пока не знаю. Так получилось, монастырь все-таки не тюрьма и каждый волен уйти, когда захочет. Но дело даже не в этом. Просто…

– Ты… ушла из монастыря? – удивленно спрашивает он. – Насовсем?!

– Не то чтобы… – тут же тушуюсь я.

Как ему сказать? И что? И как это объяснить, если я и сама ничего не понимаю.

– Я… не знаю пока. Если честно, я просто сбежала. Нелепо совершенно, но так получилось.

– Ничего себе! – он кивает. – Давно? Почему?

– Эх… – уже жалею, что мы увиделись. – Мне бы хотелось эти вопросы обойти стороной.

Молчим. Кажется, он понял, что я не настроена обсуждать собственное бегство.

– Может, тебе помощь нужна? – наконец осторожно спросил он. – Деньги? Или еще что-то? Мое обещание остается в силе, несмотря ни на какие женитьбы. Ты была мне другом с самого детства, им и останешься навсегда. Может, слишком пафосно звучит, но так и есть, – он оттирает выступившие капельки пота со лба. – Помнишь, я говорил, что ты всегда можешь на меня рассчитывать? Так вот – ничего не изменилось.

– Спасибо, Сереж, – напряжение чуть ослабевает. – Деньги у меня есть, как раз те, твои. Трачу я очень экономно. Я… – снова смотрю на бармена, потом опять на Сережу. – Даже не знаю, как сказать… За пять лет мир сильно рванул вперед, а я даже новым телефоном пользоваться не умею, не говоря уже про то, что в профессии я безнадежно отстала. Я пока хочу попробовать побыть в миру и посмотреть, что будет.

– В миру… – задумчиво качает головой, – так странно звучит. Чем я могу тебе помочь, Соня?

Легкий сквозняк обнимает за плечи, и я поеживаюсь:

– Помоги мне снова научиться жить. Проще говоря, вписаться в эту новую жизнь, которой я не знаю.

– Хорошо, – он чуть дернул плечами, – я могу тебе выделить в помощь толковую девочку, на которую можно скинуть разные мелочи, да и остальное тоже…

– Слушай, – смущаюсь, откидывая непривычную мне челку назад, – это, наверное, обременительно и дорого и…

– Брось, – машет на меня рукой, – и не обременительно, и не дорого. Я, к сожалению, недоступен двадцать четыре на семь, потому что у меня есть разные обязательства, да и не хочу тебе обещать то, чего не смогу сделать. А вот помощница – это хорошая идея. Как тебе? Она толковая и исполнительная. И кстати, очень инициативная.

– Спасибо тебе, Сереж, – смотрю на его руки, лежащие на столе, хочу дотронуться, просто в знак благодарности, но робею.

Короткий неуверенный жест… и он берет мою руку в свою сам:

– Я очень рад, что ты вернулась, Соня. Очень рад и невероятно зол!

– Зол? – высвобождаю пальцы из его ладони.

– На полгода раньше… хотя бы на полгода, – дергает подбородком и отворачивается к окну.

Я понимаю, о чем он:

– Ты… любишь ее?

Молчит, глядя в окно, крутит и крутит на пальце кольцо:

– Соня, Соня, солнечная Соня, я всего лишь мужик. И уже не юный.

– А она молодая и красивая? – Я не хочу его поддеть, просто спрашиваю.

И он это понимает:

– Моложе на двенадцать лет, красивая и глубоко беременная.

– Вон как… – становится понятнее.

– Да, Сонь, так.

Ему горько, я вижу. Делаю еще пару глотков – хмельно и уютно. Клубок тугих нитей внутри если не расправляется совсем, то слабеет.

– Мне правда ужасно жаль, что все так, Сереж.

– А мне-то как, – он чуть поморщился. – Ладно. Жизнь все равно всегда оказывается мудрее живущего, – достает телефон, смотрит в экран. – Это теперь твой номер, верно? – Он нажал кнопку вызова, и у меня затрезвонил мобильник в рюкзаке.

Спохватилась, вытащила:

– Да, похоже на то.

– Вот и отлично, – он снова бросает взгляд на экран, теперь понимаю, что он смотрит на время, – завтра пришлю тебе помощницу. Имя у нее как раз подходящее – Варвара.

Не очень понятно, к чему подходящее. Я поднимаюсь первой:

– Спасибо тебе огромное, Сереж. Пойдем?

Мы так и не заказали никакой еды.

– Да, пойдем, – с некоторым облегчением сказал он и встал.

Не могу спать на кровати. После первого раза, когда я просто продрыхла несколько часов как убитая, ночью улечься не могу. Теперь мне кажется, что этот мягкий матрас меня задушит: падаю в него, как в могилу, пробую уснуть, но неизбежно перебираюсь на пол и по привычке сплю на твердом. Но уже хотя бы перестала вскакивать в полпятого утра. Надо еще научиться есть нормальную еду, а не хлеб всухомятку.

Я долго не могла понять, откуда раздается звук – все никак не привыкну к звонку своего телефона. Оказывается, это уже третий вызов.

– Добрый день, Софья Максимовна…

– Да, здравствуйте, – я откликнулась на незнакомый голос.

– Татьяна Викторовна сказала вам позвонить. Я теперь…

– Кто?! – мне показалось, что ошиблись номером.

– Татьяна Викторовна, личный помощник Сергея Евгеньевича, – продолжала девушка, – меня зовут Варвара…

– А-а, – вспомнила я вчерашний разговор с Серегой. – Да-да.

– Вам когда и где удобно встретиться? – Девушка повеселела.

– Давайте сегодня, может, через час или два? Вам как удобно?

– Гм… – Она замялась. – Важно, как вам удобно. Я подъеду, куда и когда скажете.

Даже так…

– Давайте тогда через час в вестибюле гостиницы «Москва».

Я хотела немного собраться с мыслями, чтобы понять, о чем разговаривать с новоявленной помощницей, и думала – звонить или не звонить Тоне.

– Хорошо, – быстро согласилась она. – Как мне вас узнать?

– Хм… – я подошла к зеркалу. – Короткая стрижка, светлые волосы, темно-синие джинсы и черный свитер.

Наверное, надо купить еще одежды.

– До встречи, – отчеканила девушка и положила трубку.

Из близкой лавры послышался перезвон колоколов. К утренней службе.

Зачем я так глупо сбежала из монастыря? Матушка бы меня и так благословила уйти. Наверное…

Что я буду делать тут? Может ли

А может быть, стоит сказать Тоне, что я остаюсь в Петербурге, и попросить ее выселить к черту жильцов из нашей квартиры, чтобы не снимать чужую? Но жить там я все равно не смогу. Нет, не смогу.

Я чувствовала себя калекой – что-то внутри сломалось и никак не хотело чиниться, приспосабливаться к новой жизни. В монастыре это было незаметно. Почти незаметно. Сестры… те, кто счастлив в вере, – слишком аутичны, те, кто в смятении и поиске, – слишком подавлены и депрессивны, а такие же, как я, воспринимающие жизнь как искупление, – слишком поглощены собственной виной и боятся любой человеческой близости как огня. Поэтому в монастыре контакты были минимальны и в основном на бытовом уровне или связаны с обсуждениями церковных книг или с совместной молитвой.

Вчера вечером я продлила номер в отеле еще на три дня.

Туманная паутина мира никак не хотела распутываться в путеводную нить. Странным образом она обрела четкие очертания только той ночью, когда я с деньгами шла до станции, а потом ехала в электричке сюда. Доехала. И что дальше?

В вестибюле мягкие кресла стояли стройными рядами, повернутые спинками друг к другу, образуя небольшие уютные уголки. Между креслами были расставлены столики, на которых горели небольшие светильники – и если бы не высоченный потолок и гул голосов, то было бы больше похоже на уют.

Жарко – я вспотела в теплом свитере.

– Здравствуйте! – ко мне подошла девушка, высокая и улыбчивая, в веселой шапке с помпоном и длинном пуховике. – Я Варвара.

– Здравствуйте, – я указала на кресло. – Вы раздевайтесь, тут душно очень.

Она тут же сняла с себя верхнюю одежду, осталась в темно-серой узкой юбке немного ниже колен и просторном голубоватом свитере. Белокожая брюнетка с карими чуть раскосыми глазами и вежливыми манерами. На вид лет двадцать шесть – двадцать восемь.

Она достала блокнот, ручку и посмотрела на меня внимательно:

– В чем и чем я могу вам помочь?

– Гм… – Я несколько растерялась от такой решительности и достала свои заметки. – Я тут… набросала несколько пунктов, но мне точно нужна будет помощь…

– Разумеется, – легко кивнула девушка.

– По образованию я строитель-сметчик, но не работала по специальности пять лет, поэтому понятия не имею, какие сейчас требования к моей профессии, в каких программах работают сметчики? Что и как считают?

Варя быстро записала за мной и тут же сказала:

– Я могу все выяснить, а заодно найти курсы по тем программам, которые вам понадобится изучить, годится?

– Да, – мне понравился толковый подход, с которым она оценивала ситуацию.

– Мне нужно подыскать квартиру для аренды. Недорогую, можно однокомнатную или студию, но аккуратную и в пешей доступности от метро, лучше центр.

Она снова что-то записала в блокноте:

– Сроки и суммы?

– Неделя, максимум дней десять, сумма… Если честно, я понятия не имею, сколько сейчас…

– Я поняла, – Варвара остановила меня жестом. – Я предоставлю всю информацию, которую смогу найти, а вы уже будете решать. Уяснила, что вам не нужен дорогой элитный вариант.

– Нет, не нужен, – подтвердила я.

К нам подошел толстоватый лысеющий мужчина в помятом вчерашнем костюме и сказал сально заискивающе:

– Доброе утро, милые дамы…

Я закатила глаза со вздохом:

– Доброе. Вы нам очень мешаете. Мы не заинтересованы ни в кофе, ни в чае. У нас здесь деловая встреча, так что всего наилучшего.

Улыбка мгновенно сползла с его лица:

– Тоже мне, фифы питерские!

Он гордо развернулся и пошел к стойке регистрации.

Варвара покосилась на меня со смесью уважения и легкого удивления:

– Классно вы его отшили!

– Да-а… – я несколько смутилась. – Ладно. Что еще? Да, вы знаете, тут еще деликатное дело. У меня мама лежит в клинике в пригороде. Я хочу узнать побольше о самой клинике, о стоимости пребывания и вообще… Даже не знаю, что еще. Это возможно?

– Разумеется, – она и глазом не моргнула. – Сергей Григорьевич сказал моему руководителю, что любое ваше указание не обсуждается, а исполняется. Моя задача – знать, какие рычаги задействовать. И если я сама не могу что-то сделать, то перепоручу либо нашей системе охраны, либо другим структурам.

– Ого! – Я искренне удивилась. Мне хотелось спросить у этой исполнительной Вари, кто же на самом деле «Сергей Григорьевич», ведь это же мой старинный приятель Серега Рамарь, потому что я так и не знала, где и кем именно он работает. Тогда говорил «банкир, финансист», и все.

Варя протянула листок:

– Напишите название клиники, если знаете, или адрес. Или…

– Хорошо, – я быстро написала адрес. – Ну-у… пока вроде все.

– А как насчет банковской карты? – деловито спросила она.

– Современному человеку так много всего нужно, оказывается… Да, наверное, и карта мне нужна.

– Отлично, – девушка захлопнула большой блокнот, – на какой мейл вам прислать отчет?

– Ах, да, – я улыбнулась, – компьютером я не пользовалась последние пять лет, и у меня его нет, как и электронного адреса. Тот, который когда-то был, наверняка уже давно закрыт. Да я и мобильным-то толком пользоваться не умею.

– Принято, – она доброжелательно кивнула. – Если удобно, я могу сейчас показать простые вещи, – Варя кивнула на лежащий на столе телефон, – и тогда организую вам планшет и все на нем покажу, годится? Без Сети сейчас, конечно, никуда.

– Похоже на то, – я вздохнула. Мне неожиданно понравилось вливаться в новую реальность – будто струя свежего воздуха.

– Так вот, давайте я вам расскажу. – Варя ловко взяла плоскую коробочку, которую-то и телефоном назвать было сложно.

И где-то через полчаса коробочка внезапно зазвонила, когда Варя мне объясняла, как вызвать такси через приложение и отследить движение автомобиля.

– Здравствуйте, – послышался знакомый голос, – могу я поговорить с… э-э… С… сестрой Анфисой?

– Извините, – я встала и отошла к большим окнам и пыльным унылым растениями в здоровенных кадках. И уже в трубку сказала, – это я, Тонь.

Ее звонок был для меня полнейшей неожиданностью.

– Как дела? – почти гаркнула она.

– Все хорошо, – я не поняла, зачем она звонит, рассердилась и прикрикнула в ответ: – Ты можешь говорить нормально? Иначе я просто положу трубку.

Она осеклась и выдохнула:

– Ты к матери ездила?

– Да, – я тоже выдохнула.

– И?

Я разозлилась еще больше:

– Что «и»? Что ты от меня хочешь? Да, ездила, да, наша мать совершенно сумасшедшая, что еще ты хочешь услышать? Это все и так очевидно и, похоже, тебе давным-давно уже известно. К отцу на кладбище собираюсь сегодня. До сих пор не могу поверить в то, что он умер полтора года назад, а ты

– Ну сегодня убедишься, – вставила она. – Видела бы ты его в последний год – сама бы пожелала смерти. Он совсем опустился.

– Если бы ты сказала, то, может, я бы и увидела… – Губы сами сжались, скулы напряглись.

– Ну, если бы ты осталась хм… «в миру» – да, представляешь, я такие слова тоже знаю, – то, может быть…

– Если бы я осталась в миру, то было бы уже пять лет со дня моих похорон, Тоня, – ответила я в тон. – Мы можем препираться до бесконечности. У каждой из нас есть свои болевые точки, давай не будем на них нажимать. Это глупо, бессмысленно и тяжело. Если ты звонишь что-то спросить или узнать – спрашивай.

Она замолчала. И спустя какое-то время:

– Ну, во-первых, как пойдешь к отцу – имей в виду, там двойная могила. Вторая для матери. Я купила сразу два места.

– Зачем? – не очень поняла я.

– Догадайся с двух раз, – съязвила она, – или ты думаешь, наша сумасшедшая мать будет жить вечно?

– Ладно, понятно, – выдохнула я.

Помолчали.

– Как ты вообще? – буркнула она.

Такого вопроса я не ожидала и очень ему обрадовалась:

– Справляюсь потихоньку. А ты как?

– Живу как-то, – ее голос зазвучал спокойнее.

– Как твой Новосибирск? Может, вернешься?

– Зачем? – снова ощетинилась она. – Чтобы торчать в Петербурге, где все напоминает о другой жизни?

– Может быть, мы… – горло перехватило, и на глаза навернулись слезы, – попробовали бы снова пожить вместе? Мы еще не такие старые тетки с тобой, а?

– Хм… – она задумалась, – а как же твой монастырь?

Я и забыла о том, что не рассказала ей о своем уходе:

– Н-ну не знаю, это же не тюрьма, в самом-то деле. Там люди пребывают добровольно.

– Я подумаю, Сонь, – ее голос зазвучал глуше. Было слышно, как она, вероятно, не до конца прикрыв трубку, сказала кому-то: – Привет, коть, грей на двоих, я заканчиваю, – и тут же мне, – но думаю, что, скорее всего, из этого ничего не выйдет – слишком много всего произошло между нами.

Горячая волна прокатилась по телу, и волоски встали дыбом от этого «коть».

– Т-т-тоня… т-ты с кем это говоришь? – Я подумала, что, наверное, у меня галлюцинации.

– Что ты имеешь в виду? – в недоумении спросила она.

Перед глазами замелькали кадры прошлого. Непрошено и больно.

– Ты кому-то сказала, чтобы грел на двоих? Или я перепутала? Или ослышалась? Ты… не одна живешь? С… ребенком? У т-тебя появился ребенок? – Кажется, у меня трясся подбородок, я коснулась его рукой, поглаживая, чтобы унять дрожь.

– Ой, Сонь… – устало выдохнула сестра, – это соседская девочка, она у меня обедает по средам и пятницам, когда я дома. Все еще не могу не готовить на целую ораву. У нее только мать, которая пропадает днями на работе, вот она ко мне и шатается. Я не хотела, чтобы ты ее слышала.

– Ее я и не слышу, – я провела по лбу пальцами, снимая с лица наваждение, будто паутину, – просто ты сказала «котя», как я когда-то называла Киру…

– Иногда проскакивает, – в ее голосе слышалась тоска, – не только у тебя есть свои демоны, Соня.

Помолчали. Жар потихоньку стекал с меня, вплавляясь в пестрый ковер отельного вестибюля.

– Ты всерьез собираешься вернуться? Уйти из монастыря? – спросила Тоня с сомнением в голосе.

– Я… не знаю, – вместо жара внутри поселилась пустота.

– Я в командировку приеду через полтора месяца и могу тебя навестить, ну, если ты хочешь. Вам же… можно выходить?

– Конечно, можно, – я улыбнулась.

– Ладно, – кажется, она не знала, что еще сказать, – может, мы серьезные решения отложим до осени, как думаешь?

– Почему ты мне не сказала о смерти отца? – Я не могла не задать ей этот вопрос, раз уж мы в кои-то веки можем говорить более-менее нормально.

– Злилась сильно, – сказала она, – разве это не очевидно?

– Тонь, но это… слишком, – я покачала головой. – Слишком даже для твоей злости, мне от этого больно. Он умер для меня только сейчас.

– Когда злятся, то хотят причинить боль, – ее голос стал механическим, – ты сбежала в свой монастырь, бросила меня одну.

– Это не так, совсем не так… – хотя по большому счету она была права. – И к тому же я звала тебя с собой. Давай не будем спорить, все равно сейчас ничего изменить нельзя. Расскажи мне, как умер отец.

– Как я и говорила, от цирроза печени, как и все алкаши. В Боткинской больнице. Ничего особенного. К концу своей никчемной жизни он уже вообще мало что соображал.

– Наверное, заеду на кладбище к отцу сегодня, может и… к нашим. Жаль, что они на разных похоронены.

– Как раз не жаль, – в ее голосе появился сарказм, – не хватало им еще в одной земле лежать!

Я случайно бросила взгляд на кресла и спохватилась, увидев сидящую в одном из них Варю:

– Ой, слушай, извини, мне уже пора бежать.

– Ты когда возвращаешься? – быстро спросила она.

– Куда? – я уже направилась к креслам.

– В монастырь, разве нет?

Тишина.

Что мне ей сказать? Я топталась посередине, так и не дойдя до кресел. Не дойдя, остановившись посередине, в безвременье, «между».

– Сонь?

– Завтра, – выдохнула я, так и не решившись сказать ей, что монастырь сгорел, а я сбежала, – завтра рано утром.

– Отлично! – быстро бросила она. – Я осенью приеду, тогда и поговорим.

– Я тебе до осени еще позвоню. Обязательно позвоню.

– Хорошо. Пока.

– Пока.

Я быстро сунула мобильный в карман и подскочила к девушке:

– Прошу прощения, это сестра.

– Конечно-конечно, – барышня улыбнулась, и на ее щеках появились симпатичные ямочки.

Параллельно я думала о том, что на самом деле здорово, что мы с Тоней хоть как-то относительно спокойно и мирно поговорили. Но тут же стало грустно и стыдно – я не сказала ей, что ушла, а она собралась ко мне приехать осенью. Ну почему у нас с ней всегда все не слава богу?

– Софья Максимовна?

– Да-да? – я снова сфокусировалась на Варваре. – Слушаю.

После общения с Варей у меня появились свежесозданный электронный адрес, на всякий случай заведенная соцсеть и еще пара разных аккаунтов. Мы сходили в банк и разобрались с тем счетом, который когда-то был, и сделали новый.

Голова шла кругом – современный человек настолько привык жить в паутине информационных нитей, которые окутывают его с головы до ног, что даже этого не замечает. Считается, что все это делается для удобства, но никто и не задумывается о том, какое огромное количество времени и ресурсов тратится на обслуживание всех этих «энергосберегающих» конструкций.

Я молилась все реже

– Варя, могу ли я вам давать какие-то поручения? Например, куда-то съездить? Отвезти-привезти? – Мы вышли из банка в оттепельный зимний день, обложенный серой хмарью, будто ватой.

– Разумеется, – она даже слегка удивилась, – у меня ненормированный рабочий день, по условиям контракта не более сорока часов в неделю. Если больше, то платится двойной тариф, но обычно до такого не доходит.

Мы шли по проспекту, под ногами хлюпала каша из талого снега и реагента.

– Понятно, – мне стало интересно, сколько стоят ее услуги, но я постеснялась спросить, – тогда можете ли вы заехать в определенный магазин, купить пирожных, я расскажу, каких, и отвезти моей маме в больницу? Скорее всего, в палату вас не пустят, но передачу точно заберут.

– Да, конечно, – она остановилась, достала из сумки телефон, – запишу в заметки. Отвезти нужно сегодня или можно завтра в первой половине дня?

– Конечно, можно завтра.

Почти стемнело, хоть на часах всего пять с копейками, – на кладбище ехать уже поздно. Поеду завтра утром.

Вернувшись в отель, я рухнула на кровать – мирская жизнь утомляет гораздо больше, чем монастырская, полная бесконечных послушаний. Энергию отнимают не сами дела, а постоянное беспокойство о них. И чем больше я делала для того, чтобы остаться в миру, тем больше мне хотелось вернуться в монастырь. Я знала, что если действительно вернусь, то меня примут – с разговорами, расспросами, увещеваниями и наставлениями, но примут. Снова определят в трудницы, и мой духовный путь начнется практически заново, но это неважно.

Вечер я посвятила покупке одежды, от чего устала еще больше. Снова поужинала монастырским хлебом и, завернувшись в одеяло, как в кокон, легла в кровать. Пустота серой тоской разлилась внутри. Та выжженная пустыня, которая после смерти Киры и Феди медленно-медленно превращалась в сад, зарастала травой в молитве и послушании строгому распорядку дня. Но теперь без ежедневной заботы этот сад высыхал и съеживался.

Утром я проснулась в кровати – впервые за последние дни я не сползла среди ночи на пол.

Глава 14

Семь лет назад

«Пади на лицо твое!»[7]

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную».

Головой в пол, руки раскинуты в стороны. Белая рубаха глаженая, крахмальная и деревянная. Холод гуляет по спине.

Пол каменный, и я дышу на него, будто на могилу. Осознание приходит не сразу – с дыханием. Это и есть моя могила – той, которая любила, страдала, улыбалась и плакала для людей, с людьми.

Густой ладанный воздух храма давит на плечи, погребая под собою людей. Краем глаза вижу подошву ботинка и уголок рясы – отец Александр приехал специально на постриг и стоит со свечой, строгий и благостный. Свечной свет, отражаясь, теплится в его зрачках. Хорошо, что он тут – мой духовный проводник к Господу.

Мы верим в то, во что хотим верить. Уверовать несложно, если ты к этому стремишься. Так же, как и разувериться.

«Я не знаю, какая я буду завтра. Но сейчас я здесь. И я вся Твоя, Господи. Прими меня всю, что есть».

Больше я себе не принадлежу, отдаю свою волю в Его руки.

Архиерей бросает ножницы на пол:

«Хочешь?»

Меня окутывает страх. Обратной дороги уже не будет:

«Хочу, отче».

Снова бросает:

«По доброй ли воле?»

«Да, владыка».

И еще раз… И в третий раз я уже не боюсь.

Наконец он говорит: «Постригается раба божия Анфиса…»

Отныне у меня новое имя.

Матушка настоятельница его выбрала – для монастыря оно редкое, непривычное, но на мой день рождения выпали святцы Анфисы Римской.

День назад, когда я уже ждала пострига, позвала она меня на беседу после трапезы.

«Радости в тебе мало, дорогая Софья, – игумения взяла меня за подбородок, – боли много, труда и послушания тоже много, только без радости в вечные врата не постучишься. Господь – это не только испытания, но и благость. Тихая радость от благодати его. Поэтому и имя у тебя будет тихое, цветущее, по имени великой святой, оно поможет тебе в иноческом пути».

Вот она радость, стучится в сердце. Будто груз грехов падает вниз, вместе с отстриженными локонами.

Определенность, причастность – всегда радость.

Сестры помогают мне надеть скуфью и апостольник поверх белой рубахи – я теперь одна из них. И это новое, будто новая кожа ложится пока чуть непривычно и кривовато, болезненно приживаясь на старые шрамы.

У матушки Агафии в глазах слезы умиления. Более святой и светлой души я не встречала. Она верует настолько истово и полно, что где-то на самом дне души прячется зависть к этому большому светлому чувству.

«Благословляю тебя, сестра Анфиса», – шепчет она мне, принимая в объятия.

Я смиренно опускаю главу, не замечая, как плачу.

Пять лет назад

– Привет, пап.

Хлипкая ограда, самый простой памятник, обычная надпись: «Решетников Максим Иванович», даты рождения и смерти. Он умер летом – время смертей.

Вокруг не топтано – некому ходить.

– Не осталось у тебя никого, – киваю камню.

Я вдруг подумала, что мы с мамой так и не поговорили о том, что отец умер, и я даже не знаю, знает ли она. И вот она рядом – ее будущая могила. Даже камень надгробный есть – с именем и датой рождения. От этого становится как-то не по себе. Будто… все уже готово. Это как накрытый стол, за которым тебе ждут. Но я стараюсь об этом не думать, снова возвращаясь к могиле отца.

– А я молилась о тебе, как о живом, – у меня с собой ничего нет, чтобы убрать могилу, – а ты вон уже где… с Господом. Вместе с Женьком нашим, навсегда молодым, с внуком и зятем.

Сырые небеса уныло смотрели сверху.

Наверное, так и закончится наш род – неоткуда больше будет ему продолжаться. Мы с Тонькой вряд ли родим детей. Она не сможет. А я… какие мне дети. Да и не от кого.

«Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго новопреставленнаго раба Твоего Максима…»[8]

Слова молитвы проговариваются привычно легко. Столько раз я их повторяла – и вслух, и про себя, вымаливая господнюю милость для сына и мужа. Теперь вот для отца. Для меня он новопреставленный.

Звук мобильника в кладбищенской тишине кажется оглушительно

– Здравствуйте! Мне сейчас не очень удобно говорить, могу я вам перезвонить позже?

– Конечно, – с легкостью соглашается она, – всю информацию я отправила вам на почту. Звоните, когда будет удобно.

Цельным и целым снова стал мир после пострига. Но сейчас он, будто камень, вновь раскололся надвое – с молитвой и без.

А я где-то посередине.

На сердце тяжесть – не знаю, от чего. То ли от этой куцей могилки, неприметной и заброшенной, которая быстро сровняется с землей и уйдет в небытие, словно она сама стремится поскорее стать забытой. То ли от собственной неустроенности, которая опять поселилась внутри.

Хочу зайти к отцу Александру. И стыд такой, что выжигает нутро, – решусь ли?

Вернувшись к отелю, я вспомнила, что нужно перезвонить помощнице, и набрала ее:

– Здравствуйте, Варя.

– Добрый день, – быстро откликнулась девушка. – Удобно говорить?

– Да-да.

– Я отвезла вашей маме пирожные, купила ноутбук и скинула вам на почту всю информацию, которую нашла: варианты по квартирам и несколько разных курсов по сметному делу.

– Ого! – Я немного удивилась. – Так быстро!

– Это не сложно, – судя по голосу, ей приятно мое удивление. – Я могу подъехать, когда скажете – сегодня или завтра, и все подробно объяснить, если нужно.

– Сегодня? – Я посмотрела на часы, около двух часов дня. – Да, можно сегодня, если вам не трудно, а то сама я вряд ли разберусь.

– Конечно, – Варя тут же согласилась. – Отель «Москва»? Могу подъехать к вам часа через полтора.

– А вас к маме пустили? – Я перевела тему – об этом хотелось узнать в первую очередь.

– Нет, как вы и говорили, – продолжила она, – но сегодня у нее была ваша сестра, мне санитарка сказала. Я как раз их застала на выходе.

– Э-э-э… Что? – Я остановилась посреди дороги. – Погодите…

Мне показалось, что ее голос доносится издалека. Что она такое говорит? Сестра? Какая сестра? Тоня же в Новосибирске.

Грохот моста с едущими по нему многотонными машинами. Пронесшийся мимо чей-то смех, смех…

– Софья Максимовна?

Откуда она говорит?

– Погодите, Варя, – я подношу трубку плотнее к уху. – Как сестра? Какая? Я… ничего не понимаю. Вы, наверное, ошиблись, моя сестра сегодня не могла быть у мамы.

– Да? – Голос все еще далекий. – А санитарка мне сказала, что это дочь Анастасии Владимировны с сыном.

– С сыном?

Кто-то прошел мимо и слегка задел меня локтем:

– Станут тут посередине!

Я выдохнула с облегчением и пошла дальше, переместившись к краю тротуара.

– А, ну тогда точно ошибка. У моей сестры нет детей. Да и живет она далеко.

– Хм… странно, – Варя на том конце снова стала громкой, – может, санитарка что-то напутала?

Лопатки будто стянуло стальными скобами, я никак не могла отделаться от этого тянущего ощущения:

«Сестра с сыном», «сестра с сыном»…

– Так я приеду? – переспросила девушка.

– Конечно, – я пыталась передернуть плечами, но вдруг чувствовала, как незримая тяжесть перемещается выше, выше, к шее, к затылку. – Варя… а как они выглядели?

– Женщина высокая, рыжая, с короткой стрижкой и парень такой же рыжий, очень на нее похож и тоже довольно высо…

Гул… Жар тюкает в затылок, колени подкашиваются – я пытаюсь найти опору, но рука проскальзывает в воздухе. Он, неплотный и по-странному горячий, подкатывает к горлу тяжелыми спазмами. За закрытыми глазами все серое и ватное. На ресницах бьется мокрый и соленый пульс.

– Расступитесь… рассту…

– Женщине…

– «Скорую»…

Время сменилось памятью – я снова на парапете храма Трех Святителей. Влажный воздух после ливня окутывает меня незримыми объятиями. И голос отца Александра, отрывистый и встревоженный.

– Н-не надо «Скорую», – отодвигаю чьи-то руки, возвращаясь в смерзшееся сегодня. Приподнимаюсь на локте, опираясь на холодную землю. – Э-т-то так быв-вает со мной. Вс-се хорошо.

Подбородок трясется, слова вырываются наружу с трудом.

Телефон? Где мой телефон? Шарю глазами:

– Телефон? М-мой…

Пожилой мужчина в старомодной кепке протягивает мне:

– Наверное, ваш?

– Да-да, – хватаю, нажимая кнопки. Экран тускло загорается – слава богу.

Мужчина и женщина разом протягивают мне руки – помочь подняться. Хватаюсь и, стараясь не сильно тянуть, встаю на ноги.

Земля сразу едет назад, но я делаю глубокий вдох, не давая себе упасть, чуть расставляю ноги, чтобы стать устойчивей.

«Женщина рыжая и парень такой же…»

Резко втягиваю зимний воздух. Еще… и еще…

– Вы где живете? – интересуется мужчина, заглядывая в глаза. – Может, вас проводить?

– Н-нет, спасибо, – пытаюсь совладать с голосом. – Тут недалеко, я уже оправилась, не волнуйтесь.

«Сестра с сыном, с сыном, с сыном…»

С пуховика грязью стекает талый снег. Сжимаю в руках телефон – только бы не сломался.

– Вы уверены? – переспрашивает назойливый престарелый джентльмен.

– Да, не волнуйтесь, – начинаю злиться. – Спасибо вам большое. Спасибо за все.

Взгляд падает на колокола лавры – они недвижимы в январской мокряди.

«С сыном…»

Господь Всемогущий…

Иду в сторону отеля, на ходу снимая грязный, разодранный на локте пуховик, чувствую липкую сукровицу на ладони. Правое колено саднит – джинсы неприятно липнут к нему.

Останавливаюсь отдышаться, смотрю в экран телефона – два неотвеченных от Варвары. Перезваниваю:

«Абонент временно недоступен».

И на мгновение ледяной ужас колюче врывается в сердце: может, я просто сумасшедшая? Может, я не заметила, как двинулась умом, и сейчас… у меня галлюцинации? Или мне все снится?

«Отче наш, иже еси на небесех…»

Снова нажимаю на кнопку вызова… Гудок прерывистый.

– Алло?

– Варя? – Я закрываю второе ухо, чтобы лучше слышать. – Вы где? Я…

– Я в метро, – говорит она через хрип прерывающейся связи, – еду к вам. Е-д-д-у… в метро.

Телефон хлюпает и замолкает.

Ладно. Она едет. Значит, она существует. Наверное…

Я смотрю в телефон на список контактов – два Тониных номера, Сергей и Варвара.

Время тянется, словно резина, движения кажутся медленными и неловкими. Выбрасываю пуховик в большую мусорку перед отелем, проходящая мимо женщина подозрительно покосилась на меня.

Не поднимаясь в номер, сажусь в вестибюле в кресла для ожидания и замираю с телефоном в руке. Какое-то время просто сижу, тупо уставившись в одну точку. В голове стучат вопросы, на которые ответов нет: «Что это?», «Как такое может быть?», «Тоня?», «Откуда?». Нет, не может быть. Девушке показалось. Но она сказала: сестра, рыжая… с сыном. И он рыжий. Господи. Дыхание сбивается. Как это? Как? КАК? Нет-нет-нет, НЕТ! Ей показалось. Мне показалось. Всем показалось. Кто-то точно сумасшедший. И, наверное, это я. Я.

Позвонить Тоне? Куда уж проще – набрать номер и все выяснить, но… Боже, с каким, на хрен, сыном? Это могла быть какая-то другая женщина – мало ли на

Смотрю на Тонькино имя, высвечивающееся на небольшом экране… и нажимаю кнопку вызова рядом с именем «Сергей».

Отбой после первого же гудка и следом эсэмэска: «На совещании. Что-то срочное?»

«Да».

Через пять минут:

– Привет, Сонь, что случилось?

– Сереж… – так радостно было слышать его голос. – Мне очень нужна помощь. Кажется, я с ума схожу…

– Сонь… – в его голосе почувствовалось легкое раздражение. – Ну правда, что ты…

– Погоди, – я поняла его, – это не метафора и не шутка. Мне очень страшно.

– Что случилось-то? – он напрягся.

– Я не хочу тебя отрывать от важных дел, но… мне нужно поговорить вместе с тобой и твоей помощницей.

– Она что-то накосячила?

– Нет-нет, совсем нет, – я закивала. – Долго объяснять и не телефонный разговор. Касается меня, моей сестры и… – я чуть запнулась, – моего погибшего сына.

– Ничего себе! – на том конце связи я услышала удивление. – Это потерпит до вечера? У меня правда важные переговоры.

Мне хотелось, чтобы он появился здесь мгновенно, телепортировался, но я сделала глубокий вдох:

– Конечно, Сереж, набери меня, пожалуйста, когда закончишь.

– Хорошо. Пока.

Я закрыла глаза и чуть съехала в кресле, провалившись в мягкий плюш.

«Мам, я буду олимпийским чемпионом, вот увидишь!»

«А мы с теть Тоней блины печем!»

«Нам точно нужно переезжать в Москву, мам?»

В собственной голове вижу его рыжие кудри, такие же, как у сестры, карие глаза, ямочки на щеках, когда он хохочет – заливисто и звонко.

Его теплая шейка под руками, и пушок вдоль лопаток, я одеваю его на линейку в первый класс, ему шесть лет.

Солнечное лето гонит нас на берег Ладожского озера. Тоня и Федя сидят поодаль в тени под грибком, а мы с Кирой валяемся на подстилке.

– Мам, сделай мне рельсы-рельсы… – Его плечики розовеют, даже когда он намазан защитным кремом с головы до пят.

– Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… – начинаю я.

– Только без «вжик-точки», – он уже смеется.

Я прохаживаюсь по его спинке: «Вжик-вжик-вжик…»

Он выворачивается ужиком и хохочет.

Заоконный вечер улегся тяжелым сукном сумерек поверх этого бесконечного серого дня.

– Варвара, расскажи подробно. Вот максимально, насколько возможно – даже не по минутам – по секундам. Все, что вспомнишь. – Сергей сидит напротив, внимательно вглядываясь в лицо девушки.

Она сосредоточенно вспоминает, периодически поглядывая на меня:

– Софья Максимовна дала мне поручение отвезти ее маме в больницу пирожные.

– Так и есть, – я посмотрела на Сережу.

– Я их купила, – продолжила Варя взволнованно, не понимая важности момента, – сначала позвонила в клинику, уточнила часы посещения, потом поехала. Софья Максимовна сказала, что к Анастасии Владимировне могут не пустить, но наверняка разрешат передать…

– Угу, – кивнула я.

– А дальше очень подробно, – потребовал Сергей.

Мы сидели в ресторане отеля – Серега прискакал, как только смог, и заявил, что страшно голодный, вот мы тут и оказались. Я тоже ощущала голод, но аппетита не было совершенно.

– Я приехала, подождала перед отделением, пока мне откроют, – продолжила девушка.

– В котором часу это было?

– Гм… в половине одиннадцатого, – она утвердительно кивнула, – плюс-минус пять минут.

– Ясно, дальше, – он говорил спокойно.

– Меня спросили, кто я и к кому. Я сказала, что принесла Анастасии Владимировне передачу по поручению от вас, – Варя посмотрела на меня.

– Кто тебя встретил?

– Медсестра, такая невысокая полноватая, лет, наверное, тридцати, с короткой стрижкой.

Сергей глянул на меня.

– Понятия не имею. В прошлый раз была какая-то другая.

– Хорошо. Откуда знаешь, что медсестра?

– Да я… – смутилась Варвара, – вообще-то не знаю, просто так подумала, она сидела за столом на посту. Кто еще это мог быть?

– Ясно.

– Там справа пожилая женщина пол мыла, я ей улыбнулась и поздоровалась, – продолжила девушка, – а за медсестрой открылась дверь, из которой вышли женщина и подросток.

Я сжала зубы, помотав головой:

– Н-не понимаю. Не знаю.

– Погоди, – остановил меня Сергей. – Варь, давай-ка вспомни подробно – откуда вышли эти женщина с подростком? Как они выглядели? Что говорили? Все, что ты помнишь. Все-все.

– Женщина гм… не очень высокая, но выше меня. В… – она закусила губу, – бежевом пальто. По виду, в дорогом. Средних лет. Волосы короткие, кудрявые. И она чуть подталкивала вперед парня. Он был одет гм… в куртку… не могу точно вспомнить… в темную такую, кажется синюю. Я еще заметила, что они очень похожи – оба рыжие, и он такой же кудрявый, как она. Поэтому и решила, что мама с сыном. Кажется, женщина была чем-то встревожена или расстроена. В общем, хмурая какая-то.

– А парень? – спросил Сергей.

Варя пожала плечами:

– Парень как парень – обычный подросток, ничего примечательного, просто рыжий. Я их совсем недолго видела. Они прошли мимо.

– Так откуда ты и как поняла, что…

– Женщина, которая полы мыла, остановилась, отставила швабру и сказала: «Сегодня толпа у Решетниковой. То никого нет, то сразу все». Я у нее и спросила, мол, а что, эти люди тоже были у Анастасии Владимировны? Она ответила, что это дочка ее с сыном. И что они высокомерные – никогда не здороваются, не то что я – вежливая, – Варя немного покраснела на последних словах. – Вот, собственно, и все.

– А где в это время была медсестра, с которой ты сначала разговаривала? – задал следующий вопрос Сергей.

– Так она пошла относить пирожные в палату, – быстро ответила Варвара.

– И?

– И все, – кивнула девушка, – медсестра пришла, сказала, что все в порядке и я могу отчитаться о выполненном поручении. Санитарка снова взяла швабру. Я сказала «до свидания» и ей, и медсестре и ушла.

– А эти, рыжие, просто прошли мимо тебя, и все? Не останавливались, ничего не говорили тебе, медсестре, друг другу?

– Гм… нет, женщина мельком на меня посмотрела, и все, а парень просто пошел к выходу.

– Я так понимаю, их видели и медсестра, и санитарка тоже? – Сергей был невероятно дотошным. – Не только ты?

– Да, – Варя пожала плечами, – не только я.

– Варвара, – начальник посмотрел на свою подчиненную строго, – это очень важно – ты точно видела этих людей? И не была с похмелья, после вечеринки или…

– Нет, конечно, – в голосе девушки зазвучала обида, – я правда видела рыжую женщину и подростка с ней.

Сергей уставился на меня:

– Есть идеи?

– Мы чокнулись все одновременно? Галлюцинации? Инопланетяне? – я хмыкнула: – Какие уж тут идеи, Сереж.

– Ладно, – он едва ли не просканировал Варвару взглядом, – на сегодня поручений у тебя больше нет, езжай домой. Только никому ничего не рассказывай, хорошо?

– Хорошо, – девушка смотрела на нас огромными глазами. – Это опасно?

– Не волнуйся, никакого криминала

– Да, Сергей Григорьевич. – Варя встала из-за стола. – Я пойду?

– Выпишу тебе премию за работу в суровых условиях. – Сергей явно хотел разрядить обстановку.

– Спасибо, – улыбнулась девушка и обратилась ко мне: – Я вам, правда, так и не рассказала про квартиры и курсы.

– Может, завтра или послезавтра, – я бросила взгляд на новенький ноут, лежавший на столе, – спасибо за компьютер.

– Не за что, – она кивнула. – До свидания.

– До свидания.

Когда Варвара ушла, я посмотрела на своего старинного друга:

– Что скажешь?

Он пожал плечами:

– Понятия не имею, но выясню, в чем дело.

– Как? – я прикоснулась к столовым приборам, которыми не воспользовалась.

– А это не твоя забота. Я же все-таки бо-о-о-льшой начальник, – он взглянул на мои руки.

Я обняла себя за плечи, чувствуя, что мерзну.

– Я ведь… Сереж… это не может быть Кирилл. Никак не может, да и Тоне – откуда ей тут взяться? Я разговаривала с ней день назад, и она сказала, что в Петербург не собирается.

– Ты же видела его тело, верно? – он смотрел на меня понимающим теплым взглядом.

Я удивилась его вопросу:

– Нет, но… Федя… его же нашли. И присутствие Киры тогда было доказано – все его вещи остались на месте – телефон, игры, кроссовки – все!

– Господи, не дай бог это кому-то пережить, – он на секунду закрыл глаза, содрогнувшись. – Как представлю своих девчонок… Прости, – Сергей легонько коснулся моей руки. – Прости.

Чувство нереальности происходящего не покидало меня. Это было почти физическое ощущение, я то и дело моргала и подергивала головой.

– Сонь… – он убрал руку и посмотрел: – Ты… что делаешь?

– А? – Я тоже взглянула на собственную руку – оказывается, я чуть отросшим ногтем большого пальца со всей силы давила на другой палец. И теперь это место с красными полулуньями от ногтя заметно распухло. Когда Сергей заметил, мне стало стыдно, а потом… – Я боюсь сойти с ума, Сереж. – На его лице не было улыбки. – Я действительно боюсь сойти с ума. Чокнуться. Или уже чокнулась. Вот и тыкаю себя, проверяю – реально это или нет. Боль она, знаешь, будто бы отрезвляет, ничем другим я это объяснить не могу. Твоя Варвара не могла знать, что Тоня рыжая. И что Кира тоже был рыжим, я ей этого не говорила. Я вообще не говорила, что у меня есть сестра.

– Дай мне пару дней, – он отвел одну мою руку от другой: – Обещаю тебе – я узнаю все, что смогу. А могу я не так уж мало. Скорее всего, это просто дурацкое совпадение, твоя Тоня не единственный рыжий человек на планете. А санитарка могла и ошибиться.

– Да-да, я тоже так подумала. Скорее всего, какая-то женщина пришла не к маме, а к другой пациентке, – я снова погладила себя по плечам – все никак не могла согреться, – но когда твоя Варя сказала, что «сестра с сыном»…

– Я понимаю… – коротко вжикнул лежавший на столе телефон. Сергей быстро глянул и положил обратно. – Мои.

– Тебе надо идти, – я не стала задавать вопросов.

– Да, девушки мои заждались, – он кривовато улыбнулся.

– Девушки? – переспросила я.

– Дочь после развода живет со мной, – пояснил он, – долгая история. Ну и жена, да.

Мне стало неловко – отрываю человека от семьи:

– Извини, мне просто… мне совсем не с кем об этом поговорить.

– Глупости, – Сергей встал, – с кем еще тебе об этом разговаривать? Солнечная Соня, мы с тобой были друзьями, ими и останемся, раз большего у нас все равно не случилось.

– Ты какой-то раритет, Сереж, – я была ему искренне благодарна, – таких, как ты, уже не делают, – вздохнула я.

– Да уж, – он слегка усмехнулся. – Поверь мне, дорогая, ты знаешь только одну мою сторону. Ладно, может, парочку, но далеко не все.

– Может, это и к лучшему? – я тоже встала.

– Несомненно, – он нашел глазами официанта и кивнул ему, а когда тот подошел, быстро сказал: – Мы очень торопимся.

Молодой официант тут же метнулся в другой конец зала к кассовому аппарату.

Через две минуты парнишка уже улыбался щедрым чаевым, а мы вышли из ресторана в отельный вестибюль.

– Спасибо тебе, Сереж, – мне ужасно не хотелось оставаться наедине со своими мыслями и сомнениями, но я понимала, что он не может сидеть со мной вечно.

Вокруг нас шумно суетилась большая компания молодых ребят-туристов, которые развалились в креслах, хихикая и поддергивая друг друга.

Мы отошли чуть дальше, и он раскрыл руки:

– Обниматься не запрещено?

Он был почти таким же высоким, как Федька. Пах чем-то теплым, хвойным, рождественским. Как же давно меня никто не обнимал! Сердце застучало быстро и гулко.

– Все будет хорошо, Сонь, слышишь, – прошептал он над ухом, дотрагиваясь до волос.

– С Божьей помощью, – я отстранилась.

– Ну да, – растерянно кивнул он, – у тебя же имейл есть?

Я показала на небольшой ноут, который держала в руках:

– Мне Варя завела, сейчас этим и займусь.

– Отлично, как только я что-то узнаю, сразу тебе позвоню-напишу. Ты пока задействуй Варвару, переезжай в квартиру, а то что ты в отеле-то этом сидишь, – он обвел глазами вестибюль.

– Спасибо, Сереж, – благодарности и тепла было много.

– Да ладно, брось, – он уже направился к выходу, поднял руку, – до скорого.

– Пока.

– Господь Всемогущий, Отец мой небесный, прости, не покинь…

В номере я пододвинула стул ближе к столу, освободив себе пространство для молитвы, и положила первый земной поклон:

– Владыко Господи небесе и земли, Царю веков! Благоволи отверсти мне дверь покаяния, ибо я в болезни сердца моего молю Тебя, Истиннаго Бога, Отца Господа нашего Иисуса Христа, Света миру: Призри многим Твоим благоутробием и прими моление мое, не отврати его, не опрости мне, впавшей во многая прегрешения. Ибо ищу покоя и не обретаю, потому что совесть моя не прощает меня…[9]

Мне было жарко. Лоб то и дело касался пола, губы шептали, вторя голосу, разливавшемуся в душе. Я молилась, чувствуя, как изнутри наполняюсь светом. Это было так радостно, привычно – и забыто. Зачем я покинула монастырь?

Не отворачивается от нас Господь. Это только мы можем от Него отвернуться.

Жгучий стыд за отступничество выворачивал наизнанку, и я каялась, просила прощения. Чем я вообще думала? Господь милосердный, чем я думала, когда убегала?!

Это было правдой, но… В темной глубине я чувствовала, что заполняю душу колючим стыдом, чтобы не осталось места надежде

После бесконечно длинного дня, начавшегося с кладбища, ночь провисала бельевыми веревками, пустыми и мокрыми, в липкой тревоге. Мои покойники держали крепко.

И поскольку уснуть все равно не получалось, то остаток ночи я провела в обнимку с новеньким ноутбуком, вспоминая, как нажимать на кнопки – буду настраивать систему под себя.

Все эти годы я мирилась с тем, что ты уготовил мне, Господи… пять долгих лет.

Десять лет назад

– Гм… да… – качает головой, – видок у тебя так себе.

– Привет, – смотрю на нее, будто не видела пару лет, хотя на самом деле виделись мы всего пару месяцев назад.

Молчим.

Я только-только стала послушницей и испросила у матушки Агафии благословления на визит сестры. Она дозволила Тоне войти на территорию монастыря и прогуляться по саду.

– Тонь, – я поправляю платок, – ты приехала рассказать, как плохо я выгляжу?

На мне вещи, одолженные в безвременное пользование у сестер, – длинная, серая, в мелкую клетку юбка длиной почти в пол, внизу простая рубаха, сверху растянутая синяя кофта на старомодных костяных пуговках и жилетка на два размера больше. Черный платок.

– Я уезжаю, – взгляд исподлобья, – не могу больше. Или окажусь в дурке, как мать, или покончу с собой, или припрусь к тебе под крылышко – тот же дурдом, только звучит как будто бы благороднее.

– Куда? – ничего не отвечаю на «дурдом».

– Опять в Новосибирск, – она крутит головой, инстинктивно пытаясь сбросить свой платок. – Как ты можешь носить все время эту дрянь?

– Я уже привыкла, – я улыбаюсь.

Мы прохаживаемся по монастырскому саду, я еще даже не послушница и вольна выходить за ворота без благословения, но стараюсь придерживаться внутреннего распорядка и правил.

– Господи, бред, просто бред! – Тоня останавливается. – Ты это серьезно, Сонь? Ведь мы…

– Да, я помню, – останавливаюсь вслед за ней, – только я собиралась самоубиться, а ты этого и не заметила. Это смертный грех, так бы я к сыну и мужу точно не приблизилась. Даже представить жутко, что это у меня вполне могло получиться. Если ты пришла снова говорить на эту тему, то напрасно.

Молчит. Поворачивается и идет по дорожке:

– Мне просто очень тяжело жить. И тяжело видеть, что тебе жить легче.

Усмехаюсь:

– Ты и понятия не имеешь, как я себя чувствую на самом деле.

– Тогда зачем? – недоумевает она. – Зачем тогда, Сонь?

– Искупление, – удивляюсь ее непониманию. – Я не спасла их, не сумела уберечь. Почему же я должна искать легкой судьбы? Ты не мать одному и не жена второму – твоя совесть как раз куда чище моей.

– Ой, я тебя умоляю, – закатывает глаза, – наслушалась тут своих сектантских проповедей.

– Брось, – указываю на лавку, – можем сесть, если хочешь. Какие уж там сектантские проповеди…

Из-под ее черного платка торчат рыжие кудри – огненные и яркие в серо-будничной осенней хмари. А под импровизированной юбкой (кусок ткани на тесьмах, обернутый вокруг бедер) длинные ноги в узких джинсах. Она всегда была красивой. И всегда одна – как так вышло-то?

– Слушай, – мне хочется спросить, – а почему у тебя никогда не было ни парня, ни мужчины?

Она снова останавливается:

– Что?

– Знаешь, я сейчас подумала, что ты ведь очень красивая, намного симпатичнее меня, а парня у тебя вроде никогда и не было. Как так получилось?

– Ерунда, – задумывается, – и если ты не знаешь, это не значит, что у меня никого не было. Я просто не рассказывала.

– Да? – смотрю с сомнением. – А почему?

– Мы что, сейчас будем говорить о моей несложившейся личной жизни? – возмущается Тоня.

Откровенно говоря, я не понимаю, зачем она приехала, и не знаю, о чем говорить. Мы стоим возле лавки, так и не садимся. Она вздыхает. Я вздыхаю. Между нами пропасть их смертей. Их жизни нас связывали, их смерти – развязали.

– Мне жаль, что все так, – наконец говорю я.

– Ты что, тут навсегда? – В ее лице сомнение, сожаление.

– Пока не уверена, но похоже на то, – пытаюсь улыбнуться.

– Кошмар! – кривится она. – Ты уже монашка или еще нет?

– До монахини мне еще далеко – это не экзамен и не быстрый путь. Но я и не тороплюсь.

– Гм… да, – Тоня разводит руками. – Как может человек так сильно поменяться всего за несколько месяцев?

Развожу руками:

– Жизнь меняет. И смерть тоже.

Она разворачивается в обратную сторону:

– Я уезжаю послезавтра. Не знаю, как долго мы не увидимся. Думаю, что очень долго. Мне работу предложили. Хорошую.

Вокруг нас топорщат узловатые ветки облетевшие яблони. Поздняя осень наполняется неспешной вдумчивостью и тишиной. Я уже привыкла к размеренности монастырской жизни, к строгому распорядку, а главное, к тому, что не нужно ни о чем думать, не нужно принимать никаких решений – тебе говорят, что делать и как, ты ничего не решаешь сам. И это так освобождающе легко!

– Как мама? Как отец? – спрашиваю я, чувствуя легкий налет вины.

– А, – она отмахивается, – отец все так же бухает, того и гляди сопьется, мать в дурке. Что тут говорить!

– Как же они останутся, если ты уедешь? – мне неловко спрашивать.

– Ты же уехала, – с нажимом говорит она, – и ничего. Тебя же это не остановило. Меня тоже не остановит. Я нашу квартиру сдала и перевела мать в платную клинику. Ну как клинику – там что-то среднее между дуркой, санаторием и домом престарелых.

Подходим к вратарне.

– Спасибо, что рассказала, – мне и хочется с ней распрощаться, и не хочется.

– Обращайся, – в голосе сарказм. – Слушай, неужели ты и правда готова провести тут всю жизнь? – Тоня подергивает плечом, оглядывая обитель – простой деревянный храм, двор в размякшей осенней грязи.

– Поживем – увидим, – что я еще могу ответить? – Пока я отсюда уходить не собираюсь.

Мы входим внутрь, где Тоня снимает с себя черный платок и длинную юбку.

Сестра Макрина, несущая послушание во вратарне, поглядывает на ее огненные локоны с любопытством. Я тоже. Конечно, я не забыла, как выглядит моя сестра, но все равно смотрю со странным любованием, стараясь запомнить ее образ. Наверное, мы действительно еще долго не увидимся. Мне нравится в ней все: рыжая копна волос чуть ниже плеч, узкие джинсы, стройные ноги. Кажется, она похудела – заострился подбородок и четче обрисовались скулы. Мне хочется ее обнять, я подхожу ближе, но так и остаюсь стоять:

– Береги себя, Тоня, и прости меня за все, пожалуйста.

– А, – она шмыгает носом совсем как в детстве, – пусть твой бог тебя прощает. Ты мой телефон помнишь?

Киваю.

– Позвони,

– Хорошо.

– Я серьезно. Если соберешься уйти из своей богадельни, – она не стесняется говорить при монахине, – позвони.

Сестра Макрина с удивлением встает из-за прилавка.

– Тебе пора, – мне становится неловко.

– Да уж точно, – кривится Тоня и берется за ручку тяжелой двери. – Ты хоть не болей тут, – толкает ее всем весом и делает шаг за ворота. – Пока.

Слезы подступают к глазам – увидимся ли мы вообще когда-нибудь?

– И ты не болей, – едва успеваю сказать я ей вдогонку. И крещу в закрытые двери: – Пока, сестра.

Глава 15

Пять лет назад

Звезды через пустые глазницы вываливаются из темного черепа ночи – минуты медленные, как мерзлая недвижная смола. Я хочу домой. Просто – домой, к маме. У меня давно нет ни дома, ни матери, и я так скучаю. Мысль перескакивает – хоть бы все остались живы после пожара в монастыре. Как там матушка Агафия?

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную… Господи Иисусе Христе…» Губы шепчут мантрой вечную молитву… «Господи…»

Телик немного помогает отвлечься, «забить эфир», но через час бесконечного мелькания картинок меня физически начинает тошнить, в глазах рябит, и голова наливается тяжелой болью. Нажимаю на кнопку пульта, и экран милосердно гаснет, снова оставляя меня в пустоте боли и надежды. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий…»

Измученное сознание выключается в восьмом часу утра, когда весь мир бодро чистит зубы, собираясь на работу. Смутно, будто через пелену в коротком сне, я вижу своего длинного Федьку на кухне с чашкой кофе в руках и наушниками на голове – он смотрит новости стоя, опираясь на угол стола, и слегка улыбается, когда я вхожу в дверь.

И тут я просыпаюсь с ошпаренными глазами и больным комом в груди.

За шторами бледнеет утро.

Первым делом я схватила телефон – сообщение от Варвары:

«Здравствуйте, Софья Максимовна, в любой момент могу к вам подъехать, если нужно».

Надо бы сказать, чтобы перестала называть меня по имени-отчеству, а то звучит как-то нелепо.

От Сергея ничего. Я чуть с ума не сошла, но писать ему не стала – он знает, что я волнуюсь, а значит, без толку его торопить.

День ворочал медленными лопастями, пока я то снова засыпала, то пялилась в телик, бесцельно переключаясь с канала на канал, пробовала изучать присланные помощницей квартиры, то ходила за продуктами – хлебом, сыром и водой.

Телефон зазвонил почти в восемь вечера.

– Привет, – я очень ждала его звонка.

– Привет. – По голосу я поняла, что он не один. – Сегодня не смогу надолго, но нужно увидеться. Сможешь ко мне подъехать?

– Да. Куда?

– Петроградка.

– Скинешь адрес? – Я уже надевала ботинки.

– Такси не вызывай – встанешь, весь город стоит. Езжай на метро, – отрывисто говорил Сергей, – тебя встретит Варвара и проведет ко мне.

– Хорошо. Выхожу.

Только садясь в метро, я поняла, что на мне нет верхней одежды, и вспомнила, что выбросила грязный разодранный пуховик в мусорку.

Какая сейчас погода? Мозг будто отключился – конечно, я помнила, что сейчас зима, но насколько холодно – понятия не имела. Оттепель или тридцатиградусный мороз? Наверное, что-то среднее?

Выйдя на Петроградской, я пыталась понять это, но так и не смогла – все чувства притупились и спрятались, и я просто осознала, что не чувствую температуры на улице. Совсем.

Нужный адрес я нашла быстро. Не новое, но хорошо отреставрированное здание, на фасаде красовалась строгая табличка: «Финансово-консалтинговая группа».

Варя меня встретила на крыльце:

– Здравствуйте, Сергей Григорьевич вас ожидает.

– Здравствуйте, – я кивнула девушке, – спасибо.

За большой деревянной дверью в кабинете внушительного размера Сергей Григорьевич сидел за столом в сером строгом костюме, голубой рубашке и темно-бордовом галстуке. Я даже слегка растерялась, с трудом узнав в этом солидном бизнесмене моего фехтовального дружочка Серегу Рамаря, с которым мы тискались сумасшедшим влюбленным летом под грибком.

– Э-э… привет.

Он невольно окинул меня взглядом – темно-синие джинсы и черный, уже в затяжках свитер – очень унитарная одежка.

– Привет, – он тут же радушно улыбнулся, – проходи, садись.

Я подошла ближе, но осталась стоять:

– Даже не знаю, как к тебе обращаться теперь.

– Ой, да ну тебя, – Сергей рассмеялся, – завязывай. Обычно я так тоже не хожу, но сегодня с утра была важная встреча, так что пришлось.

– Сереж… – Мне хотелось услышать все, что он узнал.

– Погоди. – Он снял трубку стационарного телефона и нажал пару кнопок. – Вань, зайди ко мне. Да, по нашему вопросу. Ага, сейчас, – трубка клацнула, и Сергей уставился мимо меня в стену, устало моргая, – че-т замаялся я сегодня, – перевел взгляд на меня. – А ты как?

– Гм… – Я не знала, что ответить, чувствуя, как плечи сковывает странная стеснительность. Не привыкла я видеть его таким. – Спала плохо. Точнее, почти вообще не спала.

– Охотно верю, – он вздохнул, – сейчас придет Ванька и все нам расскажет.

– Ванька? – не очень поняла я.

– Ага…

Короткий глухой стук в дверь.

– Заходи! – громко крикнул Сергей.

В кабинет вошел совершенно лысый приземистый человек с папкой в руках. Лет пятидесяти или чуть моложе, одетый в костюм, но без галстука. Пара верхних пуговок белой рубашки были расстегнуты. Круглые щеки, небольшие глазки и нос картошкой – типичный деревенский босяк в безупречно сидящем на коренастой фигуре пиджаке. Сергей привстал и пожал человеку руку:

– Рад тебя видеть.

Мужчина покосился на меня вопросительно.

– Это Софья, мой старинный друг, и дело это – ее дело. Так что можно, а точнее нужно, говорить полностью открыто. Степень доверия относительно этого дела – сто процентов. – Сергей посмотрел на меня: – А это Иван Васильевич Вереняк – руководитель службы безопасности и наш надежный друг.

– Ну уж и Васильевич сразу, – широко улыбнулся лысый мужчина, тут же обнажив симпатичные ямочки на щеках.

– Ладно, просто Иван, – кивнул Сергей.

Иван аккуратно протянул мне руку:

– Очень приятно.

– Взаимно. Можно просто по имени?

– Да-да, конечно.

Я непрерывно смотрела на папку.

– Разговор будет долгим? – уточнил Сергей.

– Гм… – задумался Иван, – зависит от обстоятельств, может, за час управимся.

– Тогда пошли в глухую переговорку, а Катюша нам чай или кофе организует, – Сергей встал.

– С конфетами, – неожиданно совершенно по-детски улыбнулся Иван, – и печеньем.

– А как же!

– Если честно, дело странное и мутное. – Иван открыл папку.

В комнате без окон стояли несколько столов с настоящей травой, будто растущей из центра стола. Мы сели за один из них – небольшой, на четверых.

Я чуть пододвинулась,

– Могу я задавать вам вопросы? – деликатно спросил Иван.

– Конечно, – я быстро закивала, – любые.

– Хорошо, – он явно обрадовался. – Скажите, сколько детей было у ваших родителей?

– Трое, – я удивилась, – я, старшая сестра и младший брат. Он погиб, давно уже.

– Антонина Максимова Решетникова – ваша сестра? – Иван сверялся с бумажками в папке.

– Да.

– А Евгений Решетников…

– Брат, который погиб. Он утонул, когда ему было восемнадцать. – К горлу подступил ком.

– Других детей у ваших родителей не было? – Бумажка прошелестела и легла на стол.

– Насколько я знаю – нет. – Его вопросы казались странными. – А что?

– Отец – Максим Иванович Решетников, умер полтора года назад от цирроза печени, а мать – Анастасия Владимировна Иванищева, сейчас Решетникова, жива и содержится в закрытом пансионате?

– Да, Иванищева – это ее девичья фамилия, – я не понимала, куда он клонит.

– Это я просто уточняю чтобы определить реальность – то есть чтобы понять, что та информация, которую я нашел, соответствует действительности. – Он положил еще один лист на стол. – Ваша сестра – это дочь вашей матери.

– Разумеется, – я начала сердиться, – как и я, как и мой брат.

– Вы не поняли, – мягко возразил начальник службы безопасности. – Ваша старшая сестра Антонина первый год своей жизни была Антониной Иванищевой, как и ваша мама, с отчеством Владимировна, а уж потом ваш отец удочерил ее, и все стали Решетниковыми.

– В смысле? – Я тряхнула головой.

– А вы не знали? – сначала он тоже удивился, но потом еще раз посмотрел на меня. – Да, похоже, не знали: – Антонина не является биологической дочерью Решетникова Максима Ивановича.

– Э-э… а чья же она? – Я зажмурилась на секунду.

– Этого я, к сожалению, не знаю, – немного смутился Иван, – но если нужно, попробуем выяснить, хотя столько времени уже прошло. Во всяком случае, она точно дочь Анастасии Владимировны. В ее первом свидетельстве о рождении та записана как мать, а вот на месте отца стоит прочерк.

В груди образовался странный холод – как так? Выходит, что Тонька не родная сестра мне? Точнее, не совсем родная? Интересно, а она знала? Может, поэтому она так ненавидела отца, потому что он ей был вовсе не отец?

Тут же вспомнились хлесткие фразочки, которые он то и дело отпускал в ее адрес. Впрочем, она не оставалась в долгу.

– Погодите, в каком первом свидетельстве о рождении? И откуда тогда отчество?

– Первое – то, которое было выдано в ЗАГСе при рождении и которое было аннулировано при удочерении вашей сестры Максимом Ивановичем Решетниковым. Антонине были присвоены его фамилия и его отчество, предыдущее отчество – Владимировна, – скорее всего, ваша мама дала ей по своему отчеству, ну либо ее биологический отец действительно носил это имя.

– Обалдеть! – Я сидела, раскрыв рот.

– Слушай, Сонь, – понизил голос Сергей, – ты уверена, что хочешь, чтобы я все это слышал? Я могу уйти и оставить тебя наедине с Иваном, он тебе все…

– Пожалуйста, не уходи, – посмотрела я на него просительно, – одна я с этим не справлюсь.

– Кхм… – кажется, Ивану стало неловко, – в общем, это только верхушка айсберга, я думал, что вы об этом знаете. Дальше будет еще страннее. Рассказывать?

– Конечно, – я едва не задела рукой чашку с остывшим кофе.

– Почему я, собственно, спрашивал, сколько в вашей родительской семье детей – такое ощущение, что в мире, а точнее в Новосибирске и Петербурге, есть две разные Антонины – одна Решетникова – та, что в Новосибирске, а вторая Иванищева – в Петербурге. Притом что на фото это один и тот же человек, мы прогоняли через систему распознавания лиц, хотя фото их паспортных данных отличаются. Несущественно, но все-таки. Вот… – Он выложил на стол одно фото – скан паспорта – чуть размытое и увеличенное.

– Да, это Тонька, – здесь она была такой, какой я помнила в ее первый и единственный приезд в монастырь: копна волос, худая тонкая шея и заостренный подбородок.

– Уже хорошо, – слегка улыбнулся Иван и выложил на стол второе фото. – А это?

Такой же немного размытый скан, с которого на меня смотрела женщина чуть постарше, с короткими кудряшками и более пухлыми щеками и губами.

– Хм… кажется, тоже Тоня, но повзрослевшая и… знаете, может, поправилась немного и губы теперь попухлее.

– Ну, губы пухлее сделать – это сейчас раз плюнуть. Как, в общем, и поправиться, – он указал на первую фотографию: – Вот это Антонина Максимовна Решетникова, и по документам зарегистрирована по месту проживания в Новосибирске на улице Кирова. А вот эта, – он ткнул в следующий скан, – Антонина Владимировна Иванищева, которая проживает в Санкт-Петербурге на улице Радищева, дом три.

– Гм… это же недалеко от площади Восстания? – Я нарисовала в голове карту.

– Да, близко.

– Значит, она знала, что мой отец ей не родной. Но… погодите, как же так может быть? – кивнула я на оба снимка.

– К вашей маме, – продолжил Иван, не отвечая на вопрос, – приходила вот эта женщина, – он указал на фото с короткой стрижкой, – я спрашивал у Варвары. И либо это сестра-близнец вот этой, – Иван ткнул в другое фото, – либо это один и тот же человек, что более вероятно, либо… мы имеем дело с чем-то необъяснимым. Но мало ли что в жизни бывает, я уже ничему не удивляюсь. По крайней мере логических объяснений всего два.

– А мальчик? – Голос предательски дрогнул. – Варвара говорила, что с рыжей женщиной был какой-то подросток. О нем что-нибудь известно?

– Выясняем, – лаконично ответил Иван, – не так много можно сделать за сутки. И, похоже, мы только в начале пути. Но начало это странное.

– Очень, – я передернула плечами, поглядывая на зеленую траву, росшую из небольшого углубления в центре стола. Перевела взгляд на Сергея: – А что дальше?

Сергей посмотрел на руководителя службы безопасности:

– Что дальше, Вань?

Тот чуть развел руками:

– Все по плану – сейчас рано делать какие-то выводы. Слишком мало информации и слишком уж она разрозненная. Женщина из Новосибирска могла просто давно оттуда уехать и поменять фамилию, а какой-нибудь нерадивый клерк забыл выписать из регистрационного реестра, пока не выяснили место работы ни одной, ни второй. Да и много еще всего. Самое главное – какова цель?

– Парень, – мгновенно выпалила я. – Кто тот рыжий парень, которого видела Варвара? И кто та женщина? Она правда Тоня, моя сестра? А мальчик… он, – я запнулась, – понимаете, у меня погиб сын пять лет назад – утонул. И он был таким же рыжим. А тут вдруг… такое совпадение.

– Дела-а-а… – вздохнул Иван, – скорее всего, конечно,

Мне было тяжело вспоминать, но рассказала я обо всем максимально подробно. И про Киру, и про Федю. И про то, как я едва не оказалась на том свете, но потом, задержавшись на этом, я отправилась в монастырь, а она – в Новосибирск. Отец спился, а мать в закрытом пансионате.

– Я вам искренне соболезную, – Иван склонил голову, – и как только появится новая информация, я вам дам знать, – он посмотрел на Сергея, – через тебя или напрямую?

Тот чуть пожал плечами:

– Думаю, что напрямую лучше, если я буду нужен – подключай.

– Добро, – Иван собрал все бумажки обратно в папку и встал. – Ну что, на этом пока вынужден с вами распрощаться.

– Погодите, – растерялась я, – а что мне делать? Я… ведь могу просто позвонить сестре и все выяснить. Если честно, мне так и хотелось сделать с самого начала.

– Звонили? – быстро спросил Иван.

– Нет.

– Вот и отлично, – выдохнул он. И не звоните, пожалуйста. Пока не звоните. Надо все выяснить. До этого никаких контактов с э-э… Антониной Максимовной. И, пожалуйста, не ходите в клинику к матери. И Варваре поручения относительно родственников не давайте. Хотя бы какое-то время.

– Хорошо, не буду, – робко сказала я.

– Вы о чем говорили с сестрой в последний раз и как?

Я полностью пересказала наш разговор – остановились мы на том, что я возвращаюсь в монастырь, а она так и сидит в Новосибирске и, возможно, осенью мы увидимся. И кстати, про то, когда я возвращаюсь в обитель, она спрашивала довольно настойчиво.

– Понятно, пусть пока эта легенда и существует. Вы в монастыре, Антонина Максимовна – в Новосибирске, – Иван улыбнулся. – На этом пока все, будем копать дальше, – он встал и направился к выходу, затем остановился. – Ну, рад был познакомиться.

– До свидания, – я смотрела на его коренастую фигуру, – буду ждать от вас вестей.

– Надеюсь, не заставлю вас ждать долго, – он снова обаятельно улыбнулся и толкнул дверь. – Всего доброго.

Когда мы остались одни, я заметила, что Сергей глянул на часы.

– Тебе снова нужно бежать?

– Угу, – он вздохнул, – жена на девятом месяце, родит со дня на день, поэтому… Да и старшая дочь… что говорить, подростковый возраст в самом разгаре, так что всем не скучно.

Мне стало неловко за то, что он будто бы извиняется:

– Слушай, я не хотела тебя обременять…

– Я уже большой мальчик, Сонь, ничем ты меня не обременяешь, – в его голосе послышалось раздражение.

– Извини.

– Глупости, – он отодвинул стул, и мы оба направились к выходу. – Теперь Ваня будет с тобой связываться напрямую, парень он надежный.

– Спасибо, Сереж. – Мы остановились возле лифта. – Если честно, у меня все это в голове не укладывается.

– Гм, да… Но ты пока ни о чем не думай. Странностей, конечно, много, но мало ли, вдруг этому всему есть какое-то разумное объяснение.

Когда мы вышли из здания, Сергей чуть потоптался на крыльце:

– Тебя подбросить куда-нибудь? Или вызвать такси?

Я понимала, что он торопится:

– Езжай спокойно к жене и дочке. Не волнуйся, все хорошо. – Было видно, как он напряжен.

– Ладно, – он оглядел меня с головы до пят, – у тебя деньги есть?

– Еще много, Сереж, тех, что ты дал, – я хотела дотронуться до его руки, но не стала.

– Держи меня в курсе, – кивнул он, поднимая воротник. – Пока.

Сбежал с крыльца и направился к стоянке.

Я поежилась – ветрено. Вспомнила, как он приезжал ко мне в монастырь, когда я уже была послушницей. В нас обоих тогда было столько печали, что хватило бы на полмира. Тогда он сделал робкую попытку вернуть меня, забрать с собой. Но, как только начал говорить, сразу понял, что это бессмысленно.

Тогда мне было безумно жаль его. Не себя. Жалость к себе давно отсохла загрубевшей коркой. Тогда Сергей едва ли не насильно всунул мне три скрученных денежных рулончика: рубли, доллары и маленький с мелкими купюрами вперемешку.

– Пожалуйста, оставь себе, – говорил он мне, – как залог моего спокойствия. Да, я знаю, и ты знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне, но я живой, а значит, в любой момент могу стать мертвым, и тогда тебе положиться будет не на кого. Это не твоя, а моя гарантия того, что, если вдруг что-то случится, на первое время у тебя будут средства к существованию.

– Сереж…

– Прошу тебя. Просто пусть лежат – не понадобятся так не понадобятся. Да, и не вздумай отдавать – я сделал пожертвование на твой монастырь в три раза больше.

И я взяла.

Меня мучила совесть – я, наверное, должна была рассказать об этих деньгах матушке, отдать в пользу монастыря, избавиться от них, но… я так этого и не сделала, а просто о них «забыла». Долгое время они висели кульком, примотанным с оборотной стороны днища кровати, и при редких визитах матушки или благочинной это было незаметно, тем более что келью я содержала в образцовом порядке. Монастырь у нас был с доверительной теплой атмосферой. В кельи, конечно, то и дело заглядывали, но без особого рвения, особенно если пару раз убеждались в том, что и порядок, и аскетичность соблюдены. А уже потом, когда я стала инокиней и «переехала» в другую келью, ближе к сестрам, обнаружила под подоконником дыру, чуть расширила ее и положила туда все – деньги, свои часы и паспорт.

Я ехала в отель, а из головы все не выходила эта аномалия двух Антонин. Кто это? И… зачем? Кто живет в Петербурге? Тоня? Моя Тоня? Тогда кто остался в Новосибирске? Или не остался? И почему разные фамилии? И отчества? И парень этот? Ведь не может же быть, чтобы это был Кира. Да ну, в самом деле, бред сивой кобылы!

Я досадовала, что не спросила полный адрес.

Время сплющилось пасмурной лепешкой будничных дней, в которые я пыталась занять себя до предела: купила одежду, не особо обращая внимание на стиль, посмотрела вместе с Варей несколько квартир, выбрав, на ее взгляд, самую странную – недорогую однушку на Сенной, в которую тут же заселилась. Расположение у нее было идеальное – близко к метро и хорошему продуктовому. Меня вовсе не смущала крохотная кухонька, в которой разместилась и душевая кабина. Зато спальная комната была большая и светлая, со свежим ремонтом, удобной кроватью и новой мебелью.

Я то и дело поглядывала на телефон, боясь пропустить звонок или сообщение от Ивана, но он не звонил и не писал. И минуты становились жгуче-длинными,

– Привет.

Я рада была его услышать:

– Привет, Сереж! Ты… как?

Стоя на кухне, я формовала и укладывала тесто для последнего «подхода».

– У меня вчера родилась вторая дочь, Сонь. – Его голос был теплым и радостным. – Немного раньше срока, но все хорошо, назвал Софьей.

– Господи помилуй, – испугалась я. – Зачем? Ты что?

– Давно уже решил. Не только из-за тебя, само имя мне тоже очень нравится. Красивое, звучное.

– Даже не знаю, что сказать, – я зажала трубку под ухом, чтобы сполоснуть руки.

– Можешь поздравить. И мама, и девочка чувствуют себя отлично, – продолжил он.

– Поздравляю, – спохватилась я, – от всей души! Я правда очень за тебя рада!

– Я тоже рад, но звоню тебе по другому поводу. Есть новости по твоему делу. – Его голос зазвучал глуше.

Я выключила воду, пошла в комнату и села на диван.

– Ты же говорил, что Иван будет со мной связываться, – сердце тревожно застучало, – что-то не так? Он узнал что-то такое…

– Теперь я не знаю, что тебе ответить. Нам нужно встретиться, не телефонный разговор.

– Только скажи – в любое время, – я глянула на часы, которые показывали прямую линию – короткая на шести, а длинная на двенадцати. – Сейчас?

– Приезжай в офис, – коротко сказал он. – Ты уже переехала?

– Угу, на Сенную. Так что буду скоро.

– Отлично… – Сергей не отключался. – Сонь…

– Что? – между лопатками заерзал колючий холод.

– Новости странные, – неопределенно сказал он, – весьма странные, поэтому… нужно быть готовой.

– Еду, – просто ответила я и отключилась.

Та же глухая переговорка, как мне объяснили в прошлый раз – это значит полная звукоизоляция и конфиденциальность. Коренастый Иван в том же костюме и светло-розовой расстегнутой рубашке. Сергей – в джинсах, здоровенных ботинках и толстовке, как тинейджер. По его лицу было видно, что он либо мало спал, либо очень перенервничал. Скорее всего, и то, и другое.

В комнату меня провела чопорная секретарша, и когда я вошла, они привстали и поздоровались. Сергей молча указал на стул рядом.

У обоих лица серьезные и немного растерянные.

– Слушайте, – я села, посмотрела на обоих, – что слу-чи-лось? – Голос внезапно перестал слушаться, став хриплым.

Было ощущение, что невидимый шар, сотканный из густой черной патоки, висел в воздухе, расширяясь и заполняя собой все пространство. Он будто наливался неотвратимой тяжестью беды, все больше и больше расползаясь по аккуратной переговорке, наваливаясь на симпатичные столики с травой посередине и удобные стулья.

– Да что?! – переспросила я, разозлившись.

– Мне нужно задать вам несколько сложных вопросов. – Иван положил папку на стол. – Могу я?

– Спрашивайте все, что угодно, – я посмотрела не на него, а на Сергея.

– Вы говорили, что ваш сын погиб, утонул вместе с мужем. Вы… видели их тела? Как они были похоронены?

– Они… – Я поморщилась от нахлынувших воспоминаний. – Тело Федора… я была на опознании, а потом его кремировали, прах разделили на две урны. Одну забрали его родители в Москву, вторая захоронена тут, в Петербурге. А тело Киры так и не нашли. Следователь сказал, что, скорее всего, «зацеп» или легло в ил. Мы просто оформили справку о смерти. В основном этим занималась Тоня, я оформила на нее генеральную доверенность, когда ушла в монастырь.

– Ясно, – кивнул Иван, – то есть тела сына вы не видели?

– Кхм… – В горле запершило. – Нет.

– Я понял, – покачал головой Иван, – значит, эксгумация невозможна. Мы установили слежку за местонахождением Антонины Иванищевой и… помните того парнишку, которого Варвара видела в клинике?

– Да… – мгновенная холодная дрожь барабанной дробью пробежала от груди к животу и осела там ледяным тяжелым комом.

– Мальчика зовут Евгений Владимирович Иванищев, по документам она его опекун. И вот… фото.

Громко! Так громко! Щелк… ЩЕЛК… ЩЕЛК! Ложатся на стол листы плотной фотобумаги, и пальцы этого человека нестерпимо громко касаются стола.

Ком в животе мгновенно становится огненно-горячим, и кажется, он вот-вот разорвется, а я вместе с ним разлечусь в жженую черную пыль.

– М-м-м….

– Сонь… Соня… – где-то над ухом, но гулко, невнятно.

– М-м-м…

Рыжий. Кудрявый. Нет пухлых щек, заостренный подбородок. Обернулся, смотрит почти что в камеру.

В глазах будто слипается, плавясь, шершавый песок.

– М-м-м…

В незнакомой толстовке с капюшоном. Джинсы. Худой и длинный.

– С-сон-я….

Ком наливается кипящей болью. Красные кляксы падают на фотографии рядом… Еще и еще…

– Боже, Соня! – лицо Сергея бледным пятном – близко.

Трогает, вытирает щеки.

Чья-то рука отодвигает фотографии, размазывая ржавые кляксы:

– Врача?

Я хватаюсь за снимки:

– Нет, нет.

На стол снова падают кровавые капли.

– Соня! – Сергей чуть потряхивает меня, развернув к себе. – Погоди! Ты…

– Что? – Я смотрю на него сквозь странную пелену.

Плечи стянуты – тяжело.

– Ты плачешь кровавыми слезами, – в его глазах неподдельный испуг. – Что? Что?! Врача? Ты узнала этого мальчика? Это…

– Это Кирилл, мой погибший сын, – выдыхаю и чувствую, как начинаю дрожать.

– Ого! – слышится со стороны. – Я тоже об этом думал, но…

Я не сразу вспоминаю, кто этот лысый человек. Он кажется таким ненужным и чужим здесь.

Глаза жжет.

– Офигеть! – Сергей гладит меня по щеке, вытирая слезы. – Сонь… Соня, ты уверена?

Смотрю на Ивана:

– Откуда эти фото? Это же… Кира. Такого просто не может быть. Это он, только подросший. Ему бы сейчас как раз было пятнадцать… почти шестнадцать лет. Или я сошла с ума, как моя мать, – слова вылетают с дрожащим сипением.

На столе высыхают размазанные коричневатые полосы.

Я держу фотографии в руках, продолжая их рассматривать. Слез больше нет. Только горячий ком тяжело ворочается где-то внутри.

– Вы себя как чувствуете, Софья? Может быть, мы продолжим в другой раз? – смотрит с сочувствием Иван.

– Нет, сейчас. Расскажите все, что вам удалось выяснить, – не могу выпустить из рук фотки, пытаясь дышать.

– Хорошо. – Начальник охраны снова открывает папку. – По документам…

– Погодите, – Сергей встает, – сейчас приду. Не начинайте без меня.

В глухой переговорке тихо. Чуть жужжит одна из белых ламп, и монотонно гудит кондиционер.

Чувствую в носоглотке привкус железа. Не могу оторвать взгляд от снимков, на которых мой Кира.

– Правда так сильно похож? – указывает Иван.

– Очень.

Сергей открывает дверь и впускает женщину средних лет с подносом.

На подносе бутылка, пузатые бокалы и что-то съестное в хрустальных вазочках.

Резкий запах лимона кажется мне слишком ярким.

Женщина ставит поднос и молча выходит.

Сергей садится рядом со мной и протягивает пачку влажных салфеток:

– Ты как вообще? Как себя чувствуешь? – и к Ивану: – Плесни нам всем по чуть-чуть. Господи, я ни

Я с удивлением смотрю на стол, который все еще в ржавых разводах, вытираю его влажными салфетками – красные.

– Я т-тоже никогда не в-видела.

Мне хочется неотрывно смотреть на фотографии – кажется, я пытаюсь впитать, выгравировать этот образ на изнанке сознания. Усилием воли усмиряю дрожь – мне нужно время. Немного. Я хочу понять, схожу ли с ума. И… что это вообще такое. И стараюсь вести себя спокойно, чтобы этот Ваня из службы безопасности рассказал мне все, что знает.

– Как вы? – заботливо спрашивает Иван, бросая на меня быстрый настороженный взгляд, и разливает темный янтарь коньяка по бокалам.

– Л-лучше, – я стараюсь глубоко дышать, – рассказывайте.

Теплый запах шоколада, дубовой корки и чего-то терпкого смешивается с лимонной яркостью.

– Держи, – Сергей вкладывает мне в пальцы круглый бокал на короткой ножке. – Давай-давай, надо.

Зубы стучат о стекло, и я делаю большой глоток, чувствуя только запах – не вкус.

– Еще. – Сергей смотрит на меня внимательно.

Глотаю еще.

– Ну как?

– Н-не знаю, – челюсть, кажется, продолжает трястись, я сжимаю зубы.

Иван наливает еще:

– Софья, я сейчас все расскажу, только вам нужно немного прийти в себя. Выпейте еще.

Пью.

Дрожь постепенно сползает вниз отжившей змеиной кожей. Вместо нее рождается злость, которую я не испытывала никогда в жизни.

– Иван, расскажите подробно. Мне правда уже лучше.

Он вглядывается в меня и кивает:

– Как я уже сказал, у мальчика есть свидетельство о рождении, его официальный опекун – Антонина Владимировна Иванищева. Он тоже Иванищев, Евгений Владимирович, проживают они вместе. Он называет Антонину мамой, учится в лицее. И учится, надо сказать, хорошо. Занимается футболом.

– Футболом? – усмехаюсь. – Странно… Жека, наш погибший брат, любил футбол, а мой Кира занимался фигурным катанием и показывал хорошие результаты, – я выдохнула. Казалось, во мне не осталось воздуха. – Я не знаю, что сказать, просто не знаю. Если это Кирилл, то… как?!

– Тех фактов, которые уже есть, хватит на то, чтобы подавать на официальное расследование, хоть, как я уже сказал, эксгумацию провести и не удастся. Я не знаю, что движет вашей сестрой. – Иван открыл папку и выложил на стол еще несколько фотографий: Тоня с короткими кудряшками, почти такими же короткими, как у парня, и с сумкой под мышкой куда-то торопится. Тоня с этим же парнем вместе стоят возле машины, снова Тоня…

Я хотела называть рыжего парнишку Кирой и… не могла.

– Так вот, продолжил Иван, – по факту Антонина Максимовна Решетникова продолжает жить и работать в Новосибирске. Она снимает там квартиру, и соседи даже периодически встречают ее. Работает она юрисконсультом в одной новосибирской небольшой конторе, как выяснилось, удаленно, но совершенно легально, создавая максимальную иллюзию присутствия. Так же Антонина Владимировна Иванищева работает в Петербурге. И тоже удаленно. Живет очень уединенно – ни подруг, ни друзей, все свободное время посвящает ребенку, которого называет сыном.

– Боже, какой-то бред, – провожу руками по лицу, пытаясь встряхнуться, – просто бред. Или сон.

– К сожалению, нет, – Иван смотрит на меня с сочувствием. – Может, вам чаю горячего или кофе?

– Возьми конфету, – Сергей указывает на стол.

– Угу.

– Так вот, – Иван берет большую конфету и кладет передо мной, – она явно делает что-то незаконное и точно об этом знает. Подстраховывается со всех сторон, как юрист. Дальше действовать нужно очень осторожно, потому что если она заметит что-то опасное или подозрительное, то в лучшем случае сбежит куда-нибудь вместе с ребенком – скажем, в Петропавловск-Камчатский или Иркутск, снова сменив фамилию, и найти ее будет намного сложнее. Похоже, она знает многие юридические «ходы и выходы».

– А в худшем случае? – Злость внутри становится более наполненной и яркой.

Иван прямо смотрит на меня:

– В момент опасности человек может запаниковать и убить свою жертву. Конечно, если этот мальчик – жертва, хотя непохоже, но никто не знает наверняка. Пока слишком много неизвестных вводных. Ведь вам же никто не сказал в семье, что Антонина – приемная дочь вашего отца.

– Да.

Мгновенно вспомнилось: я на полу перед дверью, слушаю разговор родителей. Тем душным разваренным маем, после которого мы разъехались: я на сборы, а они с братом – работать в лагерь. И тогда Женька для меня остался навсегда восемнадцатилетним.

Они не знали, что я все слышу, и отец сказал что-то такое, мол, не хочу, чтобы Тоня повторяла твои ошибки или твою судьбу. И про какой-то предел. Чей предел? Какой предел? Тогда я не поняла, о чем это он. Может, отец тогда говорил про то, что мама родила сестру рано и неизвестно от кого?

– Что же делать? – внезапная слабость накатывает душной волной.

– Для начала ДНК-тест. – Он достает из папки небольшой пакет, – Внутри капсула – в ней стерильная палочка. Соберите, пожалуйста, слюну и снова положите в капсулу. Если вы не против, конечно.

Молча делаю все, что он сказал.

– А… – киваю на мальчика на фото, снова не решаясь назвать его Кириллом.

– У него мы уже взяли в школе, под видом стоматологического осмотра, не волнуйтесь. Это безопасно. Результаты будут в течение пары дней. Это самый быстрый.

– И что значит опекун? – усталость тянет вниз. – Нет, я знаю, что значит это слово, но… откуда опекунство?

– Выясняем, – Иван косо поглядывает на Сергея, – важно действовать осторожно, чтобы Антонина ничего не заподозрила, а значит, быстро не получится.

– Н-неужели… – я беру фотографию в руки, – эт-то может быть правдой? – Слезы снова подступают к глазам. Вглядываюсь в снимок – нет, нет, нет. Одергиваю себя. – Вы знаете… н-наверное показалось. Этот мальчик… может быть она просто взяла рыжего мальчишку такого же возраста из детского дома и сделала из него и Жеку и Киру сразу. Не похож, теперь мне кажется, что не похож.

Иван и Сергей растерянно смотрят друг на друга. Сережа кладет руку на плечо:

– Ты не торопись, Сонь, ничего пока не говори. Забери с собой фотографии, рассмотри подробно, а там и тест ДНК будет готов.

Он говорит со мной как с маленькой или сумасшедшей. Уже хочу возмутиться, но… может быть, я и правда сошла с ума?

Я поднимаю на него глаза и снова начинаю плакать, тут же беру салфетки и вытираю… Но на этот раз слезы не красные, а бледно-розовые.

– Сереж, мне страшно.

Мне действительно страшно. Кажется, я потерялась в себе, в собственной боли и надежде. Я очень хочу, чтобы этот мальчик оказался Кириллом. И не хочу. И боюсь.

– Солнечная Соня, – он садится ближе, не стесняясь Ивана, и кладет мою голову

– Конечно, – смущенно кивает тот, – может, я вас отвезу домой? Если хотите, попрошу Варю или еще кого-то с вами пока остаться. Выяснить нужно еще очень много всего. Но то, то ваша сестра непростая женщина, – это точно. Сейчас важно понять, насколько непростая. И, как вы верно сказали, откуда у нее опекунство на этого ребенка. Да и кто он на самом деле.

Я вдруг вспоминаю: Сергей сказал, что у него дочь родилась, отстраняюсь и смотрю на него:

– Ты вообще чего тут сидишь? Иди домой, Сереж, иди. К жене и дочкам. Будь с ними. Не сиди тут, я справлюсь. Правда, все хорошо. Если что – я Ивана попрошу, – смотрю на лысого руководителя службы безопасности. – Можно ведь?

– Конечно, – легко соглашается тот.

– Поэтому давай, нечего со мной болтаться, у тебя новорожденная девочка. И старшей пятнадцать, ты им нужен. И… знаешь, единственное, в чем я не сомневаюсь, так это в том, что Тонька его любит. Кем бы он ни был. Она обожала брата и моего сына тоже.

– Ладно, – он внимательно вглядывается в мое лицо. – Не плачь так больше. И звони мне, ладно?

– Хорошо.

Он глядит на Ивана:

– Я поехал. Доверяю Софью тебе.

– Не волнуйся, все будет в лучшем виде, – тот склоняет голову.

– И не сомневаюсь. – Сергей оборачивается от двери: – Ну пока.

– Пока.

Глава 16

По пути домой, пока мы стоим в пробке, я украдкой поглядываю на плечистого Ивана, уверенно держащего руль одной рукой, и спрашиваю:

– Сергей вам рассказал обо мне?

– Гм… – Он включил поворотник, чтобы перестроиться в другой ряд, который двигался чуть быстрее. – Вероятно, он рассказал только то, что мне необходимо знать.

– Что именно? – Я пытаюсь отвлечься, чтобы не думать о фотографиях, лежащих в рюкзаке, о которых все равно думаю.

– Что вы его давний друг и что вы долго отсутствовали, – он мельком глянул на меня, – что у вас погибли ребенок и муж пять лет назад. И о том, что Варвара видела вашу сестру в клинике у матери. Думаю, этого достаточно.

– Я была инокиней, – сказала я, глядя в окно.

– Кем? – не понял Иван.

– Монахиней. Жила в монастыре под Петербургом эти пять лет. И неделю назад… – Я задумалась. – Да, уже неделю, когда в монастыре начался пожар, я сбежала.

– Зачем? – Иван на мгновение повернул ко мне голову. – Из монастыря же, наверное, можно просто так уйти? Или нельзя?

– Можно. – Я не ожидала такого вопроса. – Наверное, просто уйти мне было бы очень стыдно.

– А ушли в монастырь после смерти…

– Да.

– Монахиня? Настоящая? – Похоже, ему было любопытно.

– Инокиня, – поправила я, – хотя для мирских это одно и то же. А с Сергеем, – я чуть запнулась, – не знаю, будет ли это раскрытием тайны, – мы вместе фехтованием занимались. Он шпага, я рапира. А муж мой был саблистом.

– Надо же! – покачал головой Иван.

Про наш скромный роман на сборах я не стала распространяться.

Я держала руки на рюкзаке, чувствуя, как фотографии внутри жгут мне ладони через плотную ткань. И больше всего на свете боялась того, что, когда окажусь условно «дома» и снова загляну в рюкзак, вместо них будут какие-нибудь дурацкие вырезки из журналов или просто бумага.

А от следующей мысли дыхание замерло, застыло вязкой смолой внутри. Часть меня хотела, чтобы эти фотки оказались бумагой, а я – буйной сумасшедшей. Потому что если этот мальчик – мой сын, то… что? И… как?!

– Приехали, – машина мягко затормозила. – Этот адрес?

– А? – я оглянулась вокруг. – Да, кажется да…

– Кажется? – Иван вышел из машины.

– Я живу тут пару дней. – Адрес был у меня записан, и я точно помню, что именно его и продиктовала, когда мы выезжали.

– Проводить вас до квартиры? – предложил Иван.

– Проводите, если не сложно. – Мне не хотелось оставаться одной. И чем ближе становилось неизбежное одиночество, тем больше этого не хотелось.

Казалось, пока есть хоть кто-то рядом… он подтверждает мое существование. И я держусь за присутствие этого человека – свидетеля моей жизни. Это свидетельствование не дает мне скатиться в бездну безумия.

Мы поднялись по лестнице, я открыла дверь:

– Может, зайдете? Ненадолго.

Иван посмотрел на часы:

– Да, можно.

Я облегченно вздохнула – тьма одиночества немного отступила, свернувшись безобидным черным котенком в углу.

Как только мы вошли, я тут же достала фотографии из рюкзака – они были именно теми, которые я положила туда в переговорке. На них был все тот же высокий худощавый рыжий подросток, так сильно напоминающий подросшего Киру. Включив везде свет, я положила их на стол в комнате и обратилась к Ивану:

– Чаю выпьем? С… – Я вспомнила: – Ой, у меня же хлеб подошел давно, надо в духовку поставить. Подождете минутку?

– Конечно, не торопитесь, – он снял ботинки, повесил пиджак и прошел в комнату.

Я быстро вымыла руки, завозилась с тестом, поставила чайник. Через пару минут выглянула в проем двери.

Комната была странной конструкции – в небольшой нише возле окна, глядящего во двор, стояла кровать – ее чуть отгораживал стеллаж с пустыми полками, поставленный поперек. Дальше шел диван с синей обивкой, чуть засаленный по углам, напротив – тумбочка с телевизором. Ближе к прихожей и кухне – круглый старомодный стол и три стула с витыми ножками.

Иван сидел на диване, глядя в свой телефон. Чем-то он мне напоминал нашего Вадима Петровича – наверное, спокойными, аккуратными движениями, в которых читались деревенская неспешность и уверенность. В нем не было суеты. Я оглядела его с макушки до аккуратных серых носков. Первая пара пуговиц рубашки расстегнута – тонкая жилка коротко бьется возле ключицы.

– Иван? – окликаю.

– А?

– У меня тут все немного странно устроено – в кухне только разделочный стол, за которым я работаю, а обеденный в комнате – поможете отнести?

– Конечно, – подскочил он.

Суечусь, открывая по очереди ящики в поисках чашек – не помню, не знаю еще, что где лежит.

– Вы… не торопитесь, – чуть касается моей руки, – все хорошо, мы никуда не…

Это легкое прикосновение, это простое человеческое тепло…

И душа будто выворачивается наизнанку, все напряжение этого вечера враз превращается в густой кисель – я хватаюсь за него, цепляюсь, как за спасательный круг, и начинаю по-бабьи реветь.

– Тише, тише, – пугается он, подхватывает меня сильными руками, в два шага доводит до дивана, усаживает. – Софья, Софья…

А мне все равно – плачу взахлеб, уткнувшись в его теплое плечо,

И эти слезы не кровавые – вода.

Обнимает меня, прижимая к себе:

– Все будет хорошо, все как-нибудь…

Чуть отстраняюсь, глядя на тикающий пульс в вороте рубашки. И темная теплая волна поднимается откуда-то снизу живота к груди, расходясь легкой мятной рябью.

Выдох…

– Ч-что? – Он чуть ежится.

Еще выдох…

Никто не прикасался ко мне последние пять с половиной лет, даже я сама. Просто смотрю на него. В него. В его губы и глаза.

– Софья?

Мне хочется этих губ, глаз, рук, тепла, жара – чего-то земного и настоящего. Не божественного, а человеческого, простого и грешного. Но живого, живого, живого…

Сама тянусь к нему, целую. Он отвечает, поддаваясь моему желанию. Обнимаю плотнее, крепче, мне хочется больше. Дальше… зачем эта рубашка? Стаскиваю с себя кофту, футболку… Ближе, к нему ближе, больше, больнее…

– С-с-софья. – Голос изменяет ему, дыхание рваное. Но все-таки он отстраняется, аккуратно берет меня за обе руки и отводит от себя.

– Иван… – я снова пробую обнять.

– П-погоди, – он все держит меня за руки, мягко, но сильно.

– Пожалуйста… – слово само слетает с языка.

– Нельзя, – еще больше отстраняется он, – н-нельзя.

– Ты женат? – я не замечаю, как перехожу на «ты».

– Нет, – он быстро мотает головой.

– У тебя кто-то есть?

– Нет.

– Я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, – он тоже переходит на «ты», – но с клиентами категорически запрещены любые…

– Я не клиент.

– Ты близкий друг Сергея, – кивает он.

– Не клиент.

– Я не могу…

– Ладно, – я сдаюсь. Жар отступает. Свет размывается и бледнеет, становясь почти невидимым. Отпускаю его. – Прости.

Смотрю мимо него – за окном у самой рамы колышется заледеневшая ветка. Ветер гонит ее к окну, до которого она все никак не может дотянуться. Только чуть маячит рядом, попадая в ореол света. Тепло дразнит ее иллюзорной близостью, от чего она покрывается прозрачной ледяной коркой. И весной уже не расцветет.

Иван встает, я тупо оглядываюсь вокруг – футболка. Надеваю. И кофту тоже, хоть мне и жарко. Хорошо хоть, лифчик не сняла.

– Я… – Он не знает, как быть. – Могу тебя оставить одну? Все будет в порядке?

– Конечно. – Мне холодно и стыдно, хочется, чтобы он побыстрее убрался. – Все будет в полном порядке.

Выходим в маленькую прихожую, он молча надевает свои безупречные туфли на свои ноги в безупречных носках и снимает безупречный пиджак с вешалки – весь такой «с иголочки», аж тошно. И правильно, на фига ему спать с сумасшедшей бабой!

Молча тянусь к дверному замку, он делает шаг назад, преграждая мне путь:

– Ты женщина Сергея. Я не могу.

Я даже рот открыла от удивления:

– Да ты что! У него молодая жена только что родила! И у нас с ним ничего нет. Сто лет назад на сборах мы целовались, сидя на берегу, да и все.

– Он любит тебя. – Иван смотрит на меня внимательно.

Усмехаюсь:

– Да… кто тебе…

– Сергей жесткий волевой мужик, но таким, как с тобой, я его никогда и ни с кем не видел – ни с первой женой, ни со второй. Так что я в это лезть точно не буду. В лучшем случае лишусь работы, в худшем – головы. А и то и другое мне пока дороги.

– Э-э… – Я стояла, оглушенная его словами.

Он сам отщелкнул хлипкий старый замок:

– Я позвоню, как будет готов тест, или раньше, если мои ребята нароют что-нибудь еще.

– Хорошо, – я кивнула, – извини… те еще раз, это была случайность.

– Я понимаю, – он ступил за порог, – не стесняйтесь звонить, Софья, – он тоже снова перешел на «вы».

– Да-да, Иван, – я подстроилась, даже не думая ерничать, – спасибо.

Еще шаг, еще один… и дверь закрылась. Собачьей холодной пастью клацнул замок.

Я вернулась в комнату – черное одиночество медленно выбралось из угла и без спроса улеглось на плечи.

Я зажгла везде свет, включила телевизор в комнате и крохотный радиоприемник на кухне. Пошла замешивать следующую порцию теста не на хлеб, на пирожки – нужно было что-то делать.

В монастыре я была самой безотказной послушницей: бралась за любую работу – чем больше, тем лучше! Тогда это спасало. Вот и сейчас мне важно было чем-то занять себя.

«Не думай, – я добавляла муки, – нет, не думай!»

Я знала, что в комнате на столе лежат фотографии. И знала, что рано и ли поздно стану их разглядывать…

На одной фотографии парень смотрел в сторону вполоборота и казался младше своего возраста – Кирилл. Мой Кирилл. А на другой… казался совсем незнакомым мальчишкой. Симпатичным, взрослым и не моим.

«Матерь Божия, заступница…

с горестью сердца обращаюсь к Тебе,

не презри меня в час моей немощи,

Ты, которая всегда заступаешься за нас,

не оставь меня, не предай меня в руки врагов,

не дай мне погибнуть в моих грехах…»

Ночь для меня закончилась – я то молилась, то снова смотрела на фотографии, пытаясь отыскать и одновременно не найти черты моего сына в бледноватом лице рыжего паренька, почему-то живущего с этой непонятной женщиной, которая… является моей сестрой?

К полудню следующего дня я напекла больше сотни пирожков. Часть с квашеной жареной капустой и часть с повидлом. Ничего другого дома не было. В глазах рябило.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную… Господи Иисусе…» – монотонно я повторяла и повторяла молитву, чувствуя, как ломит спину и усталость сгибает меня пополам.

«Как твои дела, Соня?» – пришло СМС от Сергея.

«Все хорошо, жду вестей от Ивана. Как у тебя?» – тут же ответила я, вспомнив, как Иван вчера сказал, что Сергей меня любит.

Я поежилась. Не нужно меня любить. Никому. Не сейчас. Никогда.

«Тоже все хорошо, работаю. Сонька моя такая смешная, маленькая очень. Я уже и забыл, что дети бывают такими крохотными».

«Переназови дочь. Я серьезно, Сереж, это имя приносит несчастье».

«Глупости, все будет хорошо. Пока. Не пропадай».

– Дурак, – вслух ругнулась я, глянув в духовку – последняя партия пирожков почти пропеклась, и делать новые было не из чего – закончилась мука.

Заснула я только часов в семь вечера: присела на диван, чтобы выдохнуть, и тут же отключилась. Проснулась ближе к пяти утра следующего дня от того, что шея затекла в неудобной позе. Я завернулась в плед, упала на подушку и про-дрыхла еще полдня.

Мне хотелось как-то ускорить минуты. Я чувствовала, что утопаю в болоте времени, которое затягивает меня в вязкую воронку безумия. Шесть фотографий – шесть

И чем больше я вглядывалась, тем больше мне казалось, что я тоже там, внутри их мира, нахожусь рядом, вижу и слышу, как они движутся, как что-то говорят друг другу. И это близкое безумие наступало на пятки, подбираясь все ближе и ближе. Еще чуть-чуть, и я растворюсь в этих фотографиях. Останусь навсегда незримым призраком, их воздухом… И было страшно от того, что я этого хочу…

Иди. Просто вставай и иди.

Отец Александр. Больше некуда. И не к кому. Или сразу в психиатрическую лечебницу.

Выходи из дома, иди.

Мной двигал страх. Лютый страх сумасшествия.

Я знала, что отец Александр примет меня любую, что бы ни случилось. Как и матушка Агафия.

Просто чтобы не сойти с ума – иди!

Как же тяжело оторваться от этих проклятых картинок! Вот он идет с рюкзаком на одном плече, думает о чем-то своем, может, в школу, может, из нее… и кажется, рыжеватый пушок уже пробивается над верхней губой. Боже, мальчик мой, я иду рядом с тобой, с тобой, с тобой… Нет-нет, не может быть, НЕ МОЖЕТ ТАКОГО БЫТЬ! Руки задрожали, и я выронила фотки на шершавую поверхность стола.

Сердце бухнуло колоколом – уходи!

Каким-то нечеловеческим усилием воли я отодрала себя от фотографий, быстро оделась. Рюкзак, кошелек, мобильник, шапка, фотографии оставь на столе – все, иди. Оставь их, оставь и иди!

Почему не поехала тогда в этот проклятый дом отдыха? Сколько миллионов раз я задавала себе этот вопрос и не находила ответа.

В вагоне метро пахло машинным маслом, чьими-то духами и мокрой шерстью маленькой собаки, которую здоровый мужик, сидящий рядом, держал в переноске на коленях. Людей было не очень много, но они все-таки были, и мне стало спокойнее – если я не встречу отца Александра в храме, то буду кататься до позднего вечера по всем веткам метро – все лучше, чем дома.

Поднявшись по длинному эскалатору, я вышла в холодный январский вечер. Было не поздно, около семи. И единственное, чего мне сейчас хотелось, – это дойти до храма и посмотреть в теплые, всепрощающие глаза. Он поймет, он обязательно поймет, не может не понять.

Я шла ровно той же дорогой, которой пришла в этот храм летом пять с половиной лет назад, но тогда я нашла его случайно, а сейчас…

В глубине кармана глухо пиликнул мобильник.

Иван: «Здравствуйте, Софья, пришел тест ДНК, проверяли три раза. Отправляю результат».

Дальше колесиком крутился мутный квадрат изображения файла, который все никак не хотел загружаться.

Я остановилась посередине дороги и пялилась в экран. Ну… Ну же…

Наконец… так что это? Образец один, образец два… является с вероятностью 99,9 процента… что? Матерью? Ма-терь-ю?

Крохотные буковки и циферки плясали перед глазами. Пустота внутри становилась широкой и гулкой. Погоди… погоди-погоди… что же тут все-таки написано? Какие образцы? Один… да, два… с вероятностью…

Я нажала кнопку вызова – гудок, еще…

– Здравствуйте, Софья, – вежливый такой.

– Иван, – было не очень хорошо слышно, – Иван, я… если честно, я…

– Вы видели результаты? – быстро спросил он, и стало слышно лучше.

– Да. Там сказано, что 99,9 процента… но я все равно ничего не понимаю, – я расстегнула пуховик – жарко.

– Софья, вы где?

– На Ваське, иду к храму. И если честно… в этом анализе… погодите… 99 процентов. Это…

Сердце толкнулось о ребра и распалось искрящимся светом.

– Это…

Света так много… так ярко. Так больно! Так счастливо и больно… Господь мой…

– Ваня, этот мальчик, это же… Кира, да? Это Кирилл?

– Похоже на то.

Тут же перед глазами всплыли образы из отснятых кадров – рыжеволосый парнишка. Зачем я оставила фотки дома?

– Как?! – прокричала я в трубку сквозь серебристую светлую пелену, окружавшую меня. – Как это может быть? Господи, он живой? Жи-вой? Не могу поверить. Не могу поверить – ЖИВОЙ?! КАК?!

Свет мгновенно растаял – я вспомнила маленький гроб, уезжающий на полозьях в печь крематория. Кого же я хоронила и… как так может быть? Все эти пять с половиной лет мой мальчик был… жив?

Держись!

Свет отступил, я почувствовала мутную дурноту. И, уже зная, что могу потерять сознание и упасть, сжала зубы и сделала глубокий вдох – держись, слышишь!

– Т-тоня?! – спросила я в трубку.

– Все не просто, Софья – я хотел встретиться с вами завтра утром… Новости неутешительные.

– Где они живут? – мутные пятна замелькали передо мной…

Нет, ты не упадешь! НЕТ! Держись!

Я пошарила глазами в поисках скамейки – безрезультатно, дошла до ближайшего крыльца какого-то здания и села на ступеньки.

– Вам не нужно туда ехать, мы продолжаем выяснять, но…

– Где о-ни жи-вут? – раздельно и по слогам.

– Софья…

– Я не клиент, Ваня, совсем не клиент, слышишь?! Это мой сын, МОЙ! Я не знаю, как такое может быть, и очень боюсь, что уже давно сошла с ума и мне все это мерещится или снится. Но если это так… Пожалуйста, слышишь, пожалуйста, я умоляю тебя, умоляю… скажи мне, где он живет, мне нужно к нему, очень нужно…

– Нет, Соня, не сейчас! – отчеканил он. – У тебя, мягко говоря, очень странная сестра! Она тебя похоронила.

– Э-э-э… что? – Я опешила. – Это как?

– А вот так! – почти крикнул он. – На Благовещенском кладбище есть могила, куда Женя Иванищев, якобы ее сын, который на самом деле твой, ездит навещать маму и папу. И это совсем не та могила, где захоронен его прах. На том надгробии два имени – твое и Федора. И ваши портреты – все «по-настоящему» и красиво. И опекунство у нее над парнем по поводу несвоевременной кончины его матери.

Я потрясла головой:

– Быть не может! Этого просто быть не может! Это шутка какая-то, что ли? Или ты все придумал?

– И зачем мне? – устало выдохнул он.

– Н-не знаю.

– Поэтому не нужно тебе пока никуда ехать, Соня, дай нам спокойно сделать свою работу и все выяснить до конца, а дальше вместе решим, как действовать. Я хотел все это обсудить с тобой и Сергеем завтра.

Я сникла, тупо уставившись в дом напротив.

– Иди спокойно в храм, потом домой и ложись спать – утро вечера, как говорится, мудренее. А завтра поговорим. Утром я узнаю, что

– Ладно, – сложно было не согласиться.

– Вот и отлично! – Иван явно обрадовался. – Тогда до завтра.

– До завтра, – я завершила звонок. Посидела еще пару секунд, встала и пошла.

Не в храм. Прости, отец Александр. Домой, к фотографиям. Я хочу быть с ними, хочу быть с ним. Этого не может быть, но вот оно – есть! Проверяли трижды…

Тоня, кто ты? И зачем это тебе?

Трясясь в душном вагоне, я думала о сестре.

Зачем тебе?

И вспомнила, как она упрашивала меня назвать сына Женей, когда он только родился, как плакала, молитвенно складывая руки на груди, и как я почти поддалась на ее уговоры, пока муж не сказал жесткое «нет». И мы все-таки назвали новорожденного мальчика Кириллом. Перепелкин Кирилл Федорович – Федька еще смеялся, что к такому важному имени-отчеству веселая фамилия Перепелкин будет как раз кстати.

Господи, как можно было такое скрыть? Он тогда не утонул? Мой мальчик. И она что… знала это? Ужасные мысли скользкими змеями ползли в голову.

Ответов не было, а от догадок становилось жутко. А мой отец? Он действительно умер? От цирроза печени? А мама и правда сумасшедшая? И от кого она родила мою сестру?

Тоня, Тоня… Как такое вообще возможно? Или, может, в лаборатории все-таки напутали? А памятник? Мой памятник? Она стала называть его Женей и сказала, что я умерла? Зачем? Господи боже мой… Или она сумасшедшая? Или я? Или мы обе?

Я чувствовала, как меня начинает знобить – то ли температура, то ли непонятно что. Кости ломило и выворачивало. Может, я просто заболела? Мысли липкими угрями ползали внутри, и я чувствовала, как они обвивают смыслы, ускользающие от меня.

Выйдя из метро, я продолжала перескакивать от одной мысли к другой, будто с ветки на ветку. Они разворачивались разными картинами и догадками внутри, и я не понимала, где правда и есть ли она вообще.

Пройдя минут пятнадцать-двадцать, я остановилась. А оглядевшись, поняла, что не знаю, куда иду. Дома вокруг были незнакомые. И улица довольно тихая – явно не Гороховая и не Садовая. Ерунда какая-то… Я подошла к ближайшему дому и взглянула на вывеску: улица Радищева.

Радищева?! Ну конечно. Внутри снова разлилось светлое тепло – я сама не поняла, как сюда приехала. Я села на «Василеостровской» и, вместо того чтобы перейти на красную ветку, просто вышла на «Восстания» и дошла сюда. А ведь изначально ехала обратно, домой.

Когда мы разговаривали в переговорке, Иван упоминал, что в Новосибирске Тоня живет на улице Кирова, а в Петербурге на Радищева. И номер дома какой-то очень простой – три, или… пять? Во всяком случае, что-то точно до десяти или даже до пяти, но точно не двузначное число. Всего девять вариантов. Сейчас это совершенно отчетливо всплыло в памяти. Поэтому я и оказалась на Радищева. Просто чтобы найти своего сына. И я его найду.

Начну с дома номер пять. Я не знала номер квартиры, но, наверное, их не так много – обойти все? Или… что? Задрав голову вверх, я разглядывала незашторенные окна, в которых горел свет, – за одним из них живет мой сын. Я знала, что, пока не увижу его своим глазами, пока не дотронусь до него живого, не поверю в то, что это правда. И мне было не страшно встретиться с сестрой. Злость на нее то вспыхивала синим пламенем внутри, то опадала сизым пеплом, то загоралась опять, но любовь к сыну и огненно-горячее желание его увидеть перекрывали все.

Покружив возле одного дома, я перешла ко второму и, то приближаясь, то отступая, старалась заглянуть в светлые проемы – никого знакомого не обнаружила, перешла к следующему – номер три, литера А.

По-хорошему, наверное, нужно ехать домой, как и советовал Иван, а завтра… Я почувствовала, что подмерзаю.

Сзади мне мигнула фарами машина, въезжающая во двор – я стояла у нее на пути. Ретировавшись, я отошла назад и… узнала автомобиль. Это был «Пежо» с фотографий, которые лежали на старом деревянном столе в съемной квартире, – небольшой, темно-серый, сейчас казавшийся в темноте абсолютно черным.

За рулем сидела Тоня.

Глава 17

Машина въехала, и я пошла следом. Тоня посмотрела на меня один раз, другой… и остановилась, не доехав до парковочного места. Открыла окно, снова меня внимательно оглядела:

– Привет, Сонь.

– Привет.

Мы смотрели друг на друга, будто видели впервые. В каком-то смысле так оно и было.

– Что ты тут делаешь? – спросила она. – Ты же вроде уехала обратно в монастырь?

– А ты? – в тон спросила я. – Ты же вроде живешь в Новосибирске?

Она слегка усмехнулась:

– В общем, я должна была это предположить. Не могло же быть всегда так.

– Ты о чем?

Тоня посмотрела по зеркалам, вперед и кивнула мне:

– Садись в машину, поговорим.

– Где Кирилл? – Я сжала челюсти. – Я хочу его видеть. И пришла за ним.

На мгновение ее лицо застыло, правый глаз нервно дернулся:

– Садись, я тебе все расскажу, мы стоим на проезде.

Я продолжала стоять:

– ГДЕ МОЙ СЫН?!

– Да садись ты, господи! – прикрикнула она. – Что на улице истерику устраивать?!

– Ладно…

И я двинулась в сторону пассажирского места, огибая машину с капота.

Хлопок водительской двери – она открылась, шаг… два, три… Сестра подошла ко мне с полуулыбкой.

– А-а-гм…

Голова вспыхнула изнутри болью. В глазах заплясали ржавые всполохи света.

– Тихо… – чей-то далекий шепот.

Еще один удар… всполохи выросли в огненно-зеленое пламя между бровями.

– Гм-м-м… Т-т-тонь… – оборачиваясь, смутно вижу ее бледное лицо. – Т-тонь…

– Коза тупая…

Хватаю руками влажный питерский воздух, он проскальзывает в пальцах – не зацепиться, – пытаюсь ухватиться за край машины… соскальзываю…

Толчок… гребу руками вперед и вбок, тело не слушается, сползая безвольной тряпкой в снег.

– Кхм… хрр-р-р… – Стон в горле клокочет и не может вырваться наружу, колени стукаются о холодный вычищенный асфальт.

Боли от третьего удара я уже не чувствую – только слышу чавкающий звук и через секунду скатываюсь вниз, холод в левом боку, а дальше накрывает темный вязкий туман.

У-у-у-у-у…

Сознание возвращается вместе с болью, монотонной и густой.

У-у-у-у…

Не могу понять – это вокруг темно или я еще не открыла глаза. Не открыла.

Не открывай. Прислушайся. Дыши. Медленно и мелко. Нестерпимо хочется кашлянуть. Чувствую привкус крови во рту. Кашляю.

У-У-У-У…

Тут же стискиваю зубы,

Я лежу в машине. Мы едем.

Пробую потихоньку двигаться. Руки связаны за спиной, плечи неудобно вывернуты, лежу щекой на жестком коврике. Душно. Пахнет шинами, кровью и еще чем-то искусственно-химическим – то ли растворителем, то ли бензином. Машина едет быстро, на ухабах меня подбрасывает, стукаюсь скулой о неудобный край коврика. Пуховика и шапки на мне нет – только кофта, джинсы, ботинки.

Отодвигаю голову дальше, стараясь не обращать внимания на боль. Щиколотки тоже стянуты – пытаюсь согнуться пополам и сесть, но не получается. Волнами накатывает тошнота, перед глазами, словно размазанная промокашка, мельтешат световые блики. Господи, что это?

Куда мы едем? Прислушиваюсь – тихо. Только звук мотора. Сколько мы уже едем? И куда? Сколько я пробыла без сознания? Она меня убьет? Мне стало страшно и за себя, и за Кирилла. Хотя его, скорее всего, она не тронет.

Приспосабливаюсь лежать так, чтобы не слишком подлетать на ухабах – моя сестричка не заботится о том, чтобы ехать аккуратно. В памяти всплывают дни, когда мы с ней были детьми.

Как-то мы вырезали снежинки из цветной бумаги на Новый год. И я канючила у нее последний синий листок:

– Ну дай мне, дай… Ты уже вон сколько вырезала!

– Отстань! – огрызнулась она и отвернулась, продолжая ловко орудовать ножницами.

Мне было пять лет. Ей – шесть с копейками.

– То-онь, ну дай, ну пожа-а-алуйста, – мне очень хотелось последний лист.

– Н-на! – Она развернулась, резко ткнув ножницами воздух близко-близко к моему животу.

– А-а! – Я отпрянула в ужасе и тут же побежала жаловаться маме, которая потом долго и нудно отчитывала Тоньку за дурацкие шутки.

Но мне в далекие пять лет стало по-настоящему страшно – из-за ледяной безжалостной ярости, которую я увидела в ее глазах. Хотя только сейчас стало понятно, что это было тогда.

По-настоящему страшно мне было и сейчас. Только теперь не к кому побежать и пожаловаться.

Где-то через час или чуть меньше машина замедлила ход, мы повернули, и под шинами зашуршала проселочная дорога.

Она везет меня в лес. Господи, она везет меня убивать.

Как глупо, как нелепо и глупо… Я подумала о своей странной жизни, которая, скорее всего, сегодня оборвется, в которой все случилось и все не случилось.

Медленнее, еще медленнее… повернувшись несколько раз в разные стороны, мы остановились, Тоня (если за рулем была она) вышла, потом села снова, мы проехали еще чуть-чуть, встали, и мотор заглох.

Я думала, что она сразу откроет багажник, но нет – я так и осталась лежать скрюченной в остывающей машине. Болело все: голова, вывернутые и затекшие руки, плечи, стянутые ноги.

«Господь, Отец мой…»

Несмотря на боль, я уже начала дремать в холодной духоте багажника, но тут он внезапно распахнулся, и я невольно вскрикнула – фонарик светил мне в лицо. Ярко.

– Жива? – спокойно и даже участливо спросила Тоня.

Свет слепил глаза, и я ее не видела – только ощущала присутствие и слышала голос.

В голове зазвенело от морозного свежего воздуха.

– Ладно, пойдем. – Она убрала фонарь и разрезала ножом скотч на щиколотках, помогая сесть. – Давай вылезай, я держу.

– М-может, и руки заодно развяжешь? – спросила я и не узнала собственный голос – он был какой-то низкий, клокочуще-хриплый. Я закашлялась.

– Рановато пока. – Тоня снова посветила фонариком. – Тебя надо перевязать.

Я встала на слабые ноги и, озираясь по сторонам, попыталась понять, где мы и что происходит вокруг. Чувствовала запекшуюся щекочущую кровь на шее и корками в носу.

Чуть поодаль в окнах небольшого дома горел свет, проваливаясь желтоватыми пятнами в нетронутый снег. Вокруг было абсолютно тихо. Как в монастыре по вечерам.

– Сонь, не тупи! – Тоня подтолкнула меня в сторону дома. – Давай двигай. И не вздумай побежать – калитка закрыта, а у меня топор в руках.

Я опустила глаза и увидела блеснувшее лезвие небольшого топорика. Кивнула и пошла по условной тропинке, на которой виднелись только ее следы, то и дело загребая ботинками снег.

Дом был маленький, аккуратный, обшитый светлой вагонкой.

– Осторожно, порог высокий, – предупредила она, и я перешагнула, – лампочка перегорела.

Мы вошли в небольшой предбанник, гулкий и холодный. В луче фонарика я заметила мотки волосяных веревок, сложенную поленницу дров, шторку, как в ванной, возле стены и сундуки, поставленные друг на друга. Внутри предбанник оказался обычными деревенскими сенями, которые выглядели старше, чем могло показаться снаружи.

– Проходи. – Тоня захватила мотки, положила себе на плечо и толкнула вторую дверь.

Я переступила еще один высокий порог, и мы вошли в дом.

Комната была почти квадратная. Под потолком горел теплый приглушенный свет, расползающийся неуместным уютом из-под оранжевого тканого абажура с бахромой. У стены – современный бежевый диван с подушками вместо подлокотников и два таких же кресла, ближе – прямоугольный стол со старой лавкой с одной стороны и тремя аккуратными стульями с другой и с торца. Посреди комнаты стояла беленая печка.

– Ну, как тебе? – улыбнулась сестра.

Это вполне могло бы сойти за поход в гости, если бы не мои стянутые за спиной запястья, за которые Тоня меня легонько придерживала.

– Гм… – Я вновь обвела взглядом комнату и заметила напротив входной двери кухонный уголок: плиту, раковину, открытые полки с посудой и старую, но отреставрированную горку белого цвета.

– Помнишь, предки все на домик копили, да так и не накопили. Подохли раньше. – Она огляделась. – А я вот купила. Мы тут часто с Жекой бываем – от города недалеко и к станции близко. Сейчас тепло нам организую, – Тоня отошла куда-то за печь, – тут и небольшой генератор есть, и котел.

Она провозилась с десять минут вне зоны видимости, что-то загудело.

– Кхм… – мама-то жива. – Я чувствовала, что говорить больно. Каждое слово чугунным гулом отдавалось в затылке.

– А, ну да. Надеюсь, ненадолго, – она чуть шмыгнула носом, снова огляделась. – Сейчас быстро нагреется, но печь все равно затопить нужно. Генератор – это временно, а нам тут с тобой…

– Г-господи, Тонь… За что ты их так ненавидишь?

– За все. За себя уже почти нет, а вот за то, что они убили Жеку, ненавижу люто! – со злостью сказала она.

– Что?! – вырвалось у меня. – Ты… о чем?

Она ко мне повернулась и, глядя в глаза, произнесла четко и по слогам:

– О-ни у-би-ли на-ше-го бра-та.

– Тонь, что ты такое говоришь?! – я заморгала. – Как они могли его убить, он же утонул. Несчастный случай на реке. Ты же сама

– Была, была, – совсем другим тоном спокойно сказала она, легко подтолкнула меня, взяла стул и поставила его перед диваном. – Садись. И не дергайся. Я все расскажу.

Я задумалась о том, что как-то просто подчиняюсь ее приказам, совсем не сопротивляюсь.

– Сонь, ну бесполезно, вот честное слово, – сказала она, будто прочла мои мысли. – Так что просто садись, я тебя привяжу и посмотрю башку твою тупую – рану обработать надо.

– Руки болят, – пожаловалась я, – они действительно затекли и болели, – и голова.

– Тут какие-то таблетки должны быть. И бинты. Я потом посмотрю, садись.

Я села на стул. Сначала Тоня тщательно привязала щиколотки к ножкам, потом отодрала скотч, которым были стянуты закоченевшие и посиневшие руки за спиной. Я тут же застонала – кровь резко хлынула к несчастным конечностям.

– Ну ладно, ладно… – Тоня чуть помассировала мне кисти, предплечья, плечи. – Давай вот так попробуем. – Она выровняла мне руки по бокам и плотно примотала вместе с туловищем к спинке. – Трудозатратное это занятие, нужно сказать!

– Офигеть! – выдохнула я.

– Фу… – Она посмотрела на меня строго. – Разве можно монашке так говорить, а?

– Инокине.

– Какая, на хрен, разница? – Она похлопала меня по плечу. – Сейчас таблетки поищу. И нужно все-таки печь затопить, да и обогреватель включить! Бензинового генератора надолго не хватит.

Она ушла куда-то за печку, где, видимо, был проход в другую комнату, и вернулась оттуда с коробкой. Затем поставила ее на стол, выкатила здоровенный старый масляный обогреватель, разместила его по центру комнаты и подошла ко мне с коробкой, в которой оказалась простенькая аптечка:

– Сиди спокойно, я посмотрю. – Тоня откинула мне волосы назад. – Кстати, стрижка тебе куда больше идет, чем те вечные патлы. Наклонись чуть-чуть.

Я послушно наклонила голову.

– Ага, вот так. – Тоня аккуратно прикасалась к волосам и коже головы.

Я зашипела от боли.

– Ну что? – Она отклонилась, глядя на меня. – Почти на макушке все рассекла, прилично так. Придется потерпеть. Не ори только. Хотя бог с ним, ори сколько влезет – все равно ни до кого не докричишься. Даже если соседи приехали – без толку, отсюда никто не услышит.

Я не орала, пока она поливала мне голову перекисью и зашивала стянутые края раны обычными иголкой с ниткой.

– Пока так сойдет, – кивнула Тоня. – Лучше, чем было, поверь. Давай еще пару таблеток анальгина жахни… и кстати, у меня есть коньяк, между прочим, хороший – клиент подарил. Неделю уже, наверное, в машине со мной катается – все никак домой не отнесу, а сейчас в самый раз будет.

Она подмигнула и вышла.

Я закрыла глаза – сюр какой-то, вперемешку с артхаусом. Голова болела, но не так сильно, как в машине. К страху тоже, оказывается, можно притерпеться. Он странным образом растворяется в простых действиях твоего мучителя и перестает быть таким огромным. Зачем она меня сюда привезла? Если бы хотела убить, то, наверное, уже бы это сделала. Перевязала голову, которую сама же и расквасила, за таблетками вон пошла…

И о Кире мы не говорим. Почему? Ведь она знает, что я знаю.

Хотелось в туалет, хотелось пить, спать и чтобы всего этого не было, а мой сын – был. Я не спрашиваю у нее ничего. Боюсь? Кажется, я боюсь не ее, а услышать ответы. Она ведь за этим меня сюда и привезла. Ей эти ответы нужнее, чем мне.

Вернувшись, она подошла и положила мне в рот две таблетки, потом поднесла бутылку с водой к губам:

– Давай, заглатывай. Да не бойся ты, это анальгин.

Я выпила чуть ли не половину бутылки:

– Тонь, мне в туалет надо.

Она оглядела меня с ног до головы:

– Потерпишь. Разматывать тебя долго.

– Размотай меня, я никуда не денусь. Ведь ты зачем-то привезла меня сюда. Это твой дом? Расскажи мне про Кирилла. Как он? И почему ты…

– Я тебе так рот заклею, – сердито произнесла она, отхлебнув из той же бутылки, – если будешь много болтать. Я же тебе сказала, все узнаешь. Ну или не все.

Она подошла к печке, открыла заслонку и начала возиться с дровами и щепой.

– Ты меня убьешь? – Я внимательно на нее смотрела.

– Н-не знаю, – она помотала головой, будто бы речь шла о чем-то совершенно пустяковом. – Пока не знаю, правда. Дрова, зараза отсырели. Мы, когда дом переделывали, специально печь оставили, очень она нам понравилась. Жека дрыхнет на ней, когда приезжаем, – вон, смотри, лежанка тут какая. Он говорит, что как настоящий «Ванька-дурачок» из сказок, лежит на ней, – сестра посмотрела на меня строго. – Ну скажи, чего ты приперлась в Питер? Вот чего? Сидела бы в своем монастыре, грехи за весь наш род поганый замаливала и горя бы не знала.

– Был пожар. – Я неопределенно пожала плечами, будто сама в этом сомневалась. – И я сбежала, хотя вроде и не собиралась. Само как-то получилось. Сейчас думаю – будто кто-то позвал. Может, Кирилл?

– Он давно уже не Кирилл, прекрати его так называть! – она втянула воздух. – Всегда терпеть не могла это имя! И если бы не муженек твой придурочный, сразу бы назвала его настоящим именем – Евгением. Я знаю, это он настоял.

Похоже, печь потихоньку разгоралась – я почувствовала сладковатый запах сгорающего дерева.

– Не только он, я тоже этого не хотела. Не желала ему Жекиной судьбы.

– Судьба-то одна, – значительно кивнула сестра, – он как в воду вошел, так потом так же из нее и вышел.

– Что ты такое говоришь? – Я снова почувствовала жажду. – Дай еще попить. И развяжи ты уже меня, руки затекают!

– Ах ты моя принцессочка! – передразнила Тоня, подбрасывая дрова. – Руки у нее затекают, пить ей хочется… У нас все хорошо было! Все хорошо было без тебя, мерзкая ты тварь!

– Тонь… – Я опешила от ее ярости.

– Стихни! – У нее зажужжал телефон, Тоня достала его из кармана и отправила сообщение. – Теперь приходится ему врать! Главное, чтобы он сюда не приперся, а то с него станется. Связался с какой-то девицей в школе, один раз ее уже сюда таскал, тискались тут по углам.

– Тонь… Тонечка, покажи его. Пожалуйста, умоляю. У тебя же есть фотографии, наверняка есть. Умоляю, покажи.

– Уже и развязывать тебя не надо, а? – Она прошла мимо меня и снова плюхнулась на диван.

– Пожалуйста… – Мне очень хотелось его увидеть.

– Сказала же – потом. Сначала ты мне все расскажешь. И только правду, Соня, это в твоих интересах. Откуда ты узнала? И как?

Я и не собиралась врать:

– От Сергея Рамаря, такой у меня был

Тоня чуть наморщила лоб:

– Это с которым ты шашни крутила? Господи, а ему-то зачем?

– Не крутила я с ним, да и случайно так вышло – когда мы разговаривали по телефону, я тебе сказала, что завтра возвращаюсь в монастырь с сестрами. На следующий день я никуда не вернулась, а его помощница – ну, Сергея – увидела тебя с Кириллом…

– Называй его Женей, – она проскрежетала зубами. – В последний раз предупреждаю.

– Ладно, с гм… – я запнулась, – Женей в больнице у мамы. Ей санитарка ляпнула, что ты дочь Решетниковой, а К-кир… Женя твой сын. Ну и дальше…

– И я тоже дура, не удержалась, поперлась на следующий же день, как ты сказала, что отвалишь обратно в свою богадельню! Нужно было хоть пару дней переждать! – Она с досадой цокнула. – Санитарка, говоришь? Вот же уродина старая, лучше бы полы чище мыла, а не языком чесала. А как ты узнала, где мы живем? – Она встала и достала из небольшого сундука, стоявшего возле дивана, толстый плед, укрылась. – Надо коньяку выпить, – снова встала. – Ну?

– Так Сергей в банке работает, начальник какой-то большой, у него служба безопасности, связи.

– Тебя все равно скоро искать не станут. А даже если станут, то не найдут. Про этот дом знает только Жека, но ему я сказала, что срочно улетела в Новосибирск по работе, так что можешь не волноваться, – она махнула рукой, поставила на стол две стопки. – Коньячных нет, – и в обе налила доверху, – и я очень надеюсь, что он сюда он не сунется – пойдет девчонку свою развлекать к нам домой.

– Тонь, мне не надо, – я мотнула головой, от чего она тут же отозвалась болью, – меня и так мутит – наверное, сотрясение.

– Наверняка, – она поднесла мне рюмку ко рту. – Пей!

– М-м, – я плотно сжала губы.

Она надавила пальцами мне на щеки так, что ногти впились в кожу. Я уступила и открыла рот, куда она тут же влила коньяк. Зажала мне рот рукой. Я проглотила.

– Как маленькая, честное слово. – Тоня вытерла руку от моих слюней о мою же кофту и налила по второй. – Так и разговор пойдет веселее.

Вторую я выпила, не сопротивляясь.

Горячее тепло проникло внутрь и разбежалось предательской слабостью по плечам, спустилось на спину, мягко прошлось по затылку и осело где-то в груди густым киселем.

Она подбросила еще дров в печь и уселась на диван напротив меня, прикрыв ноги пледом, – все равно холодно. Пока дом нагреется…

Я молча смотрела на нее и не могла поверить в то, что это та самая Тонька – моя сестра, которая обожала брата и всегда во всем ему помогала, с которой, будучи школьницами, мы болтали по ночам о новых прическах, оценках и мальчишках.

Каким бы близким ни был тебе человек, ты никогда не узнаешь его до конца. Как часто мы задумываемся о том, что лучше действительно не знать? Хочется быть ближе, ближе, до самых косточек, до самого нутра. Но у каждого свои демоны. И некоторые из них не знают жалости.

Никогда я не чувствовала близость тьмы так явно, никогда она не была такой настоящей – густой и кипящей, как адова смола.

– Я не дочь твоего отца. И сестра тебе только наполовину. – Тоня посмотрела на меня в упор.

– Знаю, – перебила я, – люди из Серегиной службы безопасности это уже выяснили.

– Вон как… – по тону не было понятно, что она чувствовала. – Все банально и просто: познакомилась с неким красавцем – кажется московским. Не устояла, переспали, и вот – извольте. Папаша твой нарисовался почти сразу после моего рождения, мать за него ухватилась двумя руками. Она ж красивая была – эдакая рыжая бестия, глаз не отвести. Помнишь ее фотки в молодости?

– Угу.

– Вот он и польстился. И тебя мать быстро родила, – она встала еще за коньяком, – чтобы крепче его привязать. А потом сразу и Женька́ – чтоб цепями да накрепко! Она мне многое рассказала, когда уже совсем стала путаться во временах. Язык-то как помело.

– Тонь, я уже пьяная…

– И хорошо, а то по трезвяку эту муть слушать совсем тошно будет, – она влила мне в рот еще алкоголя. – Боже, как же я этих тварей ненавижу, – ее даже передернуло. – Жека… Жека-Жека, золотой мой мальчик, – она тоже пьянела, – помнишь то лето?

– Помню, – вспоминать мне совсем не хотелось.

– И как тогда нам повезло оказаться в лагере? До сих пор удивляюсь. Он же поступил в тот год, помнишь? В Неметчину эту проклятую.

Я кивнула:

– Он тогда так радовался.

– Это папаша ваш радовался, а не он, – она скептически хмыкнула. – Для Жеки это была чистой воды каторга.

– Брось, – я покачала головой, – ему нравилось решать задачи.

– Ему нравилось, чтобы отец был им доволен, – Тоня сделала из своей рюмки очередной глоток, – а не эти паршивые задачи. Какая же ты была слепая курица! Тупая, слепая дура, думающая только о своей рапире!

– Перестань! – я разозлилась.

– Ну да, – пьяно кивнула она, – а то что?

– Отец его любил, – я вспомнила, как они что-то увлеченно обсуждали и говорили о высоких материях.

– Боже, какая кретинка! – Тоня закатила глаза к потолку. – Как там было? «Истинная суть пустоты познается в холодном разуме».

– Гм… – я припомнила, как застала брата, записывавшего что-то в «тетрадь пустоты». – Что ты имеешь в виду?

– Твой долбанутый папаша был сектантом.

– Что? – я не поняла. – Кем?

– И мамаша тоже. «Проводники чистого разума», верящие в то, что интеллект без чувств спасет мир. Кучка двинутых фанатиков-физиков, делавших из своих сыновей «наследников Предела Пустоты» – элиту элит.

– Тонь… Тонь, погоди. – Я тряхнула головой, разболевшейся с новой силой. – Что ты такое говоришь?

– Я любила его, – она сглотнула, – с самого первого дня, как он родился, – любила его. Твоего рождения я не помнила, а когда родился он, мне было три с половиной, я радовалась ему, как никому и никогда в жизни. Мать его не очень-то любила с самого рождения, ей было не до него, поэтому Женек упал на меня, но я была этому только рада. Отцу хватало тебя, меня он своей не считал – ну и пусть. Пусть бы они забрали тебя себе, а он навсегда остался моим, – она с досадой сжала кулаки. – Ты помнишь, когда отец начал нас называть полными именами?

– Гм… – я кивнула.

– Ведь так было не всегда, правда?

– Последние года три? – Я искренне пыталась припомнить.

– Четыре, – уверенно сказала Тоня, – Жеке было четырнадцать. Тогда он и начал эту хрень, – она

– Это было странно, – я согласилась, вспомнив, – но мы как-то быстро привыкли, да и мама вроде относилась тогда к этому спокойно и говорила, чтобы мы отца слушались.

– Она знала, – Тоня снова глотнула.

– В смысле?

– Она не просто знала, – повторила сестра, – она была с ними заодно, была доверенным «вторым кругом». Хотя знаешь, часто мне кажется, что «второй круг» у них был первым.

– И откуда ты это…

– От Жеки, он мне рассказал. В то лето, под страхом отречения и изгнания. Я из него едва ли не клещами тянула. Боже, бедный Женек. Он был единственной «надеждой» вашего ублюдочного папаши. А на самом деле – кормом для двинутых сектантов. Как и все их дети, задачей которых было воспитываться в строгости и поступать в лучшие вузы – тем более что секта спонсировала все это. Думаю, этим дело не ограничивалось. Жека понятия не имел, но там… черт его знает, что там творилось. Но точно что-то страшное, потому что боялся он сильно. Может били их, или что похуже – понятия не имею.

– Ты, кажется, что-то путаешь, Тонь, – я не могла поверить своим ушам. – Откуда… И… как? Разве это может быть правдой? Почему я ничего об этом не знала?

– Наверное, потому, что не хотела знать? – Она задумалась. – Я тоже о многих вещах догадывалась только по каким-то обрывкам, но не знала наверняка. До того августа. А Жека… – она с трудом сглотнула. – Господи, в каком он жил аду, ты даже не представляешь. Отец просто издевался над ним. Готовил его к какому-то «светлому будущему», говорил, что тот должен «спасти всю нашу семью».

– Слушай, погоди, – я пыталась уместить в голове ее слова. – Тонь, То-ня… Погоди, оглянись – ты привезла меня сюда связанную в багажнике и…

– И что? – она усмехнулась. – У меня выбора не было. Никакого. И я пытаюсь тебе рассказать, с чего все началось.

– Я хочу знать про Кирилла, – перебила я ее. – Расскажи мне о нем.

Она скрежетнула зубами:

– Дура тупая.

– Ты убьешь меня? – Холодок гулял по спине. Мне хотелось жить, хотелось как никогда. Я не помню ничего подобного за последние пять с половиной лет. Даже после пострига, когда я знала и чувствовала, что Господь улыбнулся мне, принимая в сонм своих невест, у меня скорее появились силы для того, чтобы жить в служении, но не желание жизни. А сейчас, когда я увидела на фотографиях моего мальчика, когда узнала, что он жив…

– Я не знаю, – с усилием проговорила она, – не знаю. Все не только от меня зависит.

– Расскажи мне про моего сына.

– Моего, Соня. – Тоня легко повела плечами. – И не называй его так, в последний раз предупреждаю. Он мой, и он носит цветы на твою могилу.

«На твою могилу», «на твою могилу…» – эхом отозвалось внутри. Лютая ярость обожгла меня изнутри, я дернулась изо всех сил:

– Как ты могла? Как ты, мать твою, могла?! Зачем? Ты же… оплакивала его вместе со мной, требовала искать, грозила следователю судом, помнишь? Как же так? КАК? Где он был в это время?

Она замолчала и уставилась на меня немигающим взглядом, от которого стало не по себе.

– Что? – Я холодно поежилась.

Казалось, ее зрачки – черные дыры – бесконечно холодные, бесконечно глубокие. Угольные воронки, из которых на меня смотрит сама тьма.

Она моргнула и, чуть улыбнувшись, сказала:

– Знаешь, убить тебя мне хочется все сильнее. Зачем я вообще тебе это рассказываю?

Страх вязко всколыхнулся внутри, разливаясь приторным жаром по груди к подмышкам и ниже. Это было даже не осознание, а абсолютная уверенность: она действительно убьет меня.

– Прости, Тонь, – я постаралась засунуть свою злость подальше и выдавить из себя улыбку, – я не буду тебя перебивать, мне важно тебя услышать.

Опьянение, которое я чувствовала еще минут десять назад, улетучилось, страх и ярость сожгли его в попытке вернуть сознание в реальность.

Она чуть прикрыла глаза.

– Солнце в тот день жарило, будто жир кипящий на голову лили. Или мне так казалось, не знаю. Я смотрела на него – щетина уже, мужчина. Молодой, красивый. Мы сидели на одеялах, пока дети из нашего отряда разбрелись по прибрежному прилеску.

– Ч-что? – я тряхнула головой, отгоняя странные мысли: – Т-ты о чем?

Но она продолжала говорить, не обращая внимания на мой вопрос:

– Он задумчиво смотрел на мелкую озерную рябь, потом перевел взгляд на меня. Он просто смотрел, а у меня внутри все оборвалось… Так жалко его вдруг стало, просто до невозможности. «Поехали со мной. В Новосибирск. Давай уедем вместе». – Я уговаривала его не в первый раз – до этого он все время говорил мне, что это невозможно, что его найдут и вернут, что его достанут из-под-земли, и тогда будет намного хуже, потому что с отступниками там обращались жестко. Да и мать с отцом никогда не простят его предательства. Если бы ты знала… если бы ты только знала… Я не думаю, что он врал, не смог бы Жека такое выдумать. Он уже прошел инициацию, дал обет, а в сентябре его ждал обряд посвящения – полное принятие в секту и жизнь в служении Пределу, ну а дальше ненавистная Европа. Жека еще говорил, что кто-то там вообще пропадал с концами: их забирали куда-то в секретные лаборатории служить науке или вроде того.

– Служить науке? – не поняла я.

– Не знаю, может, их убивали, к чертям, и все. Без понятия. До лагеря я этого не знала – точнее, знала, но далеко не все. Мне Женек не рассказывал, ему отец строго-настрого запретил.

– Тогда почему он рассказал тебе в лагере? – Я смотрела ей в глаза.

– Потому что не рассказать уже было невозможно, – сказала она тихо и поежилась. – Все равно холодно. – Потрогала стену: – Генератор скоро сдохнет. Но он отказывался ехать… всегда отказывался, говорил, что должен спасти всю семью и что мать с отцом его предательство добьет. И что он не может с ними так поступить, что мама его уговаривала со слезами на глазах и что она на него сильно рассчитывает…

Глава 18

Тот день висел над нами жарким недвижным куполом, в котором слышался говор и смех детей, гудение пчел, жужжание мух и тонкий писк комаров. Пахло близкой водой и нагретым песком. И было так жаль, так жаль его, думала, сердце разорвется на куски и вывалится через пятки, к чертям собачьим.

Я посмотрела ему в

– Жек, поехали со мной! Новосибирск далеко. Очень далеко, за тридевять земель от нашего распрекрасного Питера, – тебя там никто не достанет, я обещаю. Клянусь! Если что, мы и оттуда сбежим в какой-нибудь Петропавловск-Камчатский или холодный Сургут. Или в таежную деревню.

Он все смотрел и смотрел через мое плечо в далекое небо, жевал соломинку – невозможно красивый! Наконец он перевел взгляд на меня и просто сказал:

– А поехали!

– Что?! – Я не поверила своим ушам.

– Поехали! – повторил он.

Я опешила:

– Жек, ты не шутишь? Я ведь… всерьез спрашиваю.

– Не шучу, – он улыбался, но совсем было непохоже, что смеется надо мной. – Не шучу. Поехали. А если найдут – значит, найдут.

Я села, чуть толкнула его в бок, он сел напротив:

– Жень, поклянись мне, что ты не шутишь и не… ну в общем, что это правда, что ты действительно поедешь со мной!

Он смотрел на меня искрящимися веселыми глазами. В них было столько света и солнца:

– Клянусь, Тонька, клянусь всем, чем хочешь. Вот закончится лагерь – мотанем в Новосибирск. И бог с ним, с Пределом.

– А как же… – Я все еще сомневалась – уж как-то он слишком легко согласился. – Ты ведь говорил, что не можешь, что отец, мать… Как так? С чего это ты вдруг передумал?

У него заходили желваки и непроизвольно сжались челюсти:

– Ничего, как-нибудь…. Мы ведь справимся без их помощи? Я работать пойду, обещаю! Я просто, понимаешь, Тонь… не могу. Как подумаю, что нужно ехать в эту чертову Германию, так тошно становится. Что я там буду делать? Знала бы ты, как я ненавижу математику!

– Я знаю, Жек. Я знаю. Но, глупый, тебе же учиться надо! А работать я пойду! Да и не волнуйся ты об этом, проживем как-нибудь. Мы молодые, здоровые.

– Ну да… – Он потер руки, будто вдруг стало зябко. – Ну да.

Мне хотелось его потрясти за плечи, сказать, что все будет хорошо, что мы как-нибудь справимся. И стало страшно от собственного счастья и от того, что он снова может передумать.

– Давай детей сегодня на тихий час раньше уложим, а? Сядем и все обсудим, ладно?

– Давай! – коротко кивнул он, повернулся к поляне и громко крикнул: – Отря-я-яд! Строо-о-о-иться! Идем в лагерь! О-обед!

Мальчишки плескались в озере, подбрасывая легкий надувной мяч, я смотрела на него неотрывно. Такой синий, ультрамариново-синий, он со звонким шлепком стукался об воду – бамц, бамц, бамц… Солнце мелькало бликами, искрилось на его коже, застревало в слипшихся мокрых ресницах. В Жекиных глазах светилось счастье. Таким счастливым я его ни разу еще не видела, ну разве что в глубоком детстве.

Бамц, бамц, бамц – словно эхо, раздавался стук мяча, кто-то из детей хохотал от щекотки. В тот миг мне хотелось остаться в этом дне навсегда – в нем было столько жизни и счастья!

В тихий час мы сидели в вожатской и обсуждали, как поедем в Новосиб, как будем там жить спокойно и, возможно, даже сменим фамилии, чтобы сектанты его не нашли. Казалось, он был воодушевлен и сам не верил в собственное решение и будущее освобождение.

Ужасно не хотелось расходиться – хотелось остаться в наших совместных мечтах, но он посмотрел на часы:

– Блин, время уже, надо идти накрывать полдник.

Я тоже глянула на циферблат:

– Да, пора бы.

– Но… так не хочется, – он посмотрел на меня с тоской.

– Угу.

Он встал и пошел к двери, остановился, а затем обернулся:

– Вы можете не торопиться, мы с пацанами все накроем, и я кого-нибудь отправлю за вами, договорились?

– Угу, – я смотрела на него, такого удивительно красивого, и улыбалась. – Поверить не могу, что ты согласился на Новосибирск!

– И я не могу, но очень рад, что решился, – он пожал плечами, развернулся и вышел.

– Пару пачек печенья заныкай нам, – вдогонку сказала я, и дверь за ним закрылась.

Тоня замолчала, ее отсутствующий взгляд говорил о том, что мыслями она еще в том дне.

– Ну? – я будто ткнула ее вопросом. – И что? Что дальше-то?

Она посмотрела на меня, выплывая из далекого лета:

– Гос-с-поди, как же я себя ненавижу! До сих пор гадаю – случайность это или нет? Иногда мне кажется, что он случайно запутался в сетке купальни, ну не мог он этого сделать нарочно, он собирался жить! Жить! Я точно знаю! Он хотел уехать со мной в Новосибирск и начать все заново…

– То-ня…

– Я спохватилась, когда уже прошло часа два. Андрей, мальчишка из их корпуса, который пришел звать нас на полдник, сказал, что Евгения Максимовича вызвали к старшей вожатой. Ну вызвали и вызвали, бывает – старшая и правда была строгой теткой и любила проводить всякие разъяснительно-воспитательные беседы, особенно с молодыми вожатыми. Часа через два, когда я увидела ее возле другого отряда, то подошла и спросила – не знает ли она, где мой брат. Она ответила, что он ушел куда-то с час назад.

Тут мы с ребятами и начали его искать. Сначала я подумала, он в город зачем-то умотал, хотя это было странно – он бы мне сказал. Потом пошла в мальчишечий корпус, зашла к нему в вожатскую – все было на месте: и одежда его городская, и сумка, и кроссовки, все. В общем, до озера мы добрались перед самым ужином, в сумерках. Задерживаться там не стали бы, если бы я не заметила одну сандалию на берегу. Одну. Скорее всего, он снял их уже в воде: подумал, что их в озеро снесет. Одну и снесло, а вторую выкинуло на берег. Чего он туда поперся, зачем – я до сих пор не знаю.

Я, как увидела ту сандалию, испугалась до смерти, отправила того же Андрюху обратно в лагерь за подмогой – физруком, плавруком, – а пока начала сама нырять, искать его. Уже почти стемнело: ныряешь – будто в ночь чернильную. Ничего не видно, на ощупь все. Но, знаешь, я его нашла. Будто бог или черт, уж не знаю, меня к нему привел. Я нашла его запутавшимся одной ногой в сетке, которая огораживала лагерный лягушатник для купания. Но одна достать не могла, а когда физрук с плавруком прибежали, вытащили его, там и врач была, и старшая пришла – все. Он… кхм… он был такой белый. Я и поверить не могла, что это Жека – казалось, его тело, как мрамор, светилось в вечерней синеве. И искусственное дыхание пробовали, но уже все поздно было, все слишком поздно. Врачиха сказала,

Она сидела на диване, поджав ноги и обхватив колени руками, уставившись в одну точку. И мне было невероятно жаль ее. Несмотря ни на что – ужасно жаль. Я всего этого не знала. Во всяком случае в таких подробностях. И то, что они с Жекой…

– Тонь…

– А все из-за них, из-за этих мерзких ублюдков! – ярость перекосила ее лицо. – Как же я их обоих ненавижу, люто просто! Особенно мать!

– Ч-т-то? – Я не поняла.

– Она знала, она все знала. И про секту, и про то, что Женьку там ждет. Я же тебе говорила, она была доверенным «вторым кругом». «Кругом», который хранил «первый круг»… Господи, сколько там было бреда! Ты не представляешь! И Жека говорил, что родители свято верили, что через эту богомерзкую секту и придет к ним благость и спасение. Особенно мать! Кошмар! Там еще какое-то вознаграждение было за «наследника» – я не знаю, какое, но отец наверняка знал. Но главное – «спасение»! От чего? От кого? Понятия не имею!

В голове каскадом замелькали кадры – папа с Жекой сидят и делают уроки. Отец серьезный и сосредоточенный, что-то пространно ему втолковывает о смысле и строгости чистого разума. И мама… рядом стоит мама, положив руку отцу на плечо.

Я закрыла глаза, зажмурилась, пытаясь выдернуть из себя этот адский клубок червей, но не получалось. То, что мне когда-то в детстве казалось просто странноватым, сейчас обретало совсем иной смысл. И от этого хотелось дубасить кулаками пол и орать в голос.

«Господь милосердный, Отче наш…»

В голове помутилось, я почувствовала тошноту. Голова враз закружилась, алкоголь на пустой желудок… Горечь из нутра подобралась к горлу, и меня начало выворачивать наизнанку чем-то бурым, чего, кажется, я не ела.

– Фу, дрянь! – Тоня вскочила с дивана и толкнула стул так, что он свалился на бок, и я вместе с ним.

– М-м-м-м… – голова еще кружилась, рвота застревала в горле, я кашляла, пытаясь не задохнуться.

Перед глазами пятнами мелькала наклоненная комната, близко-близко мелькнул пол, выстланный ламинатом.

Приступ закончился. Вонючая жижа стекала по щеке густыми клоками и падала на пол.

– Гос-с-споди, – стоя рядом, сестра смотрела на меня и брезгливо морщила нос, – ну и что теперь делать с тобой?

Я чувствовала на губах липкую горечь.

– Ну можешь убить, – кашлянула я.

Она подошла и рывком дернула стул вместе со мной, поставив в то же положение, в котором он был.

– Теперь ты все знаешь. Или почти все, – она оглядела меня. – Боже, какая вонища!

Она открыла дверь позади меня, вышла и через пару минут вернулась с ведром.

– Лучше бы ты сдохла, ей-богу! – Тоня поставила ведро, достала небольшую тряпицу и стала вытирать подсыхающую рвоту на моем лице и шее. – Погоди… – она взяла стоявшую рядом с раковиной жидкость для мытья посуды, добавила в ведро, сполоснула тряпку и стала мыть меня, как мыла бы шкаф или стену.

– Т-т-онь. – Мыльная вода попадала в рот и нос.

– Терпи, – буркнула она.

– Т-тонь, – я глотала гадкое мыло, отдергивалась. – Да погоди ты! Мне в туалет надо. Очень надо. Если не хочешь еще и мочу за мной мыть – пусти меня в туалет, я больше не могу терпеть.

– Идиотка! – она швырнула тряпку в ведро. – Чертова идиотка!

Она размотала веревки, а я подвигала затекшими конечностями:

– А-а-а… больно.

Руки выглядели так, будто их пропустили сквозь мясорубку, а потом опять наскоро собрали.

– Потерпишь, – хмыкнула она. – Пошли.

Я удивилась:

– Не боишься, что я сбегу?

Растирая затекшие руки, я чувствовала глухое опьянение и тупую боль.

Она оглядела меня:

– Чучело, одно слово. Не боюсь. Ты ведь захочешь узнать про своего двинутого мужа и моего сына?

Да, крючок у нее был для меня железный.

Мы направились к выходу. По дороге она взяла железный прут, которым обычно ворошат угли.

– Если дернешься не в ту сторону – огрею, так и знай.

Я, в общем-то, и не собиралась.

Мы прошли небольшой коридор и попали в другую часть дома – небольшую, явно пристроенную позже.

Это было странно и противно – делать все свои дела в присутствии другого человека, но она стояла в дверях и держала дрын наготове. Я просто закрыла глаза: «Чистота снисходит на смиренных. Господь мой милосердный… Отче мой небесный…»

Когда мы вернулись в гостиную, запах рвоты резко ударил в нос.

– Гм… да, – она снова оглядела меня. – Давай мой пол, потом переоденешься.

Я посмотрела на ведро, в котором плавала тряпка, потом на нее:

– Тонь, Тоня… Покажи мне его, пожалуйста, у тебя же есть фотки в телефоне. Прошу тебя, Тонь…

– Три пол! – прикрикнула она, усаживаясь на диван.

Она смотрела, как я привычно орудую тряпкой, кивнула:

– Сразу после Жекиных похорон я уехала в Новосибирск. Не могла на них смотреть, просто не могла видеть рожи этих тварей. – Я поняла, что она имела в виду родителей. – Помнишь, как папаша рыдал над его могилой? – Она скрипнула зубами. – Мне хотелось столкнуть его в ту же яму, в которую опускали Жекин гроб, хотя для него это было бы слишком много чести и слишком легко.

– А я все думала, почему же ты их так ненавидишь? – Я отжала тряпку, оглядела пространство. – Кажется, все.

– Теперь знаешь. – Тоня встала и ткнула меня в проход за угол печи, где оказался проем без дверей. Она вошла туда и щелкнула выключателем, осветив небольшую комнату с обычной односпальной кроватью и неожиданно громоздким деревянным шкафом. – Пойдем.

– Раздевайся, – Тоня скрипнула шкафной дверцей, – от тебя воняет.

Я безропотно стащила с себя одежду.

Она швырнула мне застиранную футболку и растянутый свитер, которые я тут же надела. К джинсам претензий не было.

Она посмотрела на меня и брезгливо сморщилась:

– Уродина. Как была, так и осталась.

Я пожала плечами – дескать, что говорить. И мы вернулись в комнату.

– Садись, – сказала она, указав на стул, который так и остался в центре комнаты.

Я села. Она снова взяла веревку в руку.

– Слушай, ну хорош! Не денусь я ни…

– Просто заткнись! – Тоня снова методично примотала меня к стулу – правда, уже не так тщательно и крепко.

Потом отошла и снова плюхнулась на диван. Мы вернулись в исходную точку.

– В Новосибирске я сначала валялась тряпкой в съемной комнате и чуть не сдохла, потом взяла себя в руки и собиралась уйти в академку, – она не обращала на меня внимания, а просто говорила, чуть прикрыв глаза, – но поняла, что точно умру, если не

Я сглотнула застрявший в горле ком.

– Я даже не знаю, как выжила тогда, но как-то выбралась. А потом…

– А потом ты вспомнила, что у тебя есть сестра, и вернулась в Петербург? – закончила за нее я.

– Примерно, – согласилась она, сморгнув.

– И когда у меня родился Кира…

– Я с самого начала знала, что Жекина душа просто обрела новое тело, – Тоня улыбнулась, – он все-таки пришел ко мне, хоть и родила его не я.

– Тоня, что ты такое говоришь? – было жутко от ее слов.

Она подняла бутылку с пола:

– Глянь, а мы с тобой почти все вылакали, представляешь?

Где-то за спиной я чувствовала, как на меня наваливается пыльная усталость. Невероятное напряжение долгих-долгих суток вперемешку с ударом по голове и алкоголем давало о себе знать.

– Как же я ненавидела его, гос-с-поди… Подонок, мерзкий подонок!

Я чуть тряхнула головой, пытаясь понять, о ком она говорит:

– Кого?

– Ур-р-род! – Она смотрела в стенку, скулы ее напряглись. – Уро-о-од! Он бы отобрал его у меня, а ты мямля и клуша! Ты бы не помешала! Ты и не помешала.

– Тонь… Тоня… – Мне хотелось вернуть ее в реальность. – О чем ты говоришь? Про кого?

– Про твоего дебильного мужа! – Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что я бы отшатнулась, если бы могла. – Он бы тоже отдал его в секту, слышишь, в секту! И Жека бы снова исчез. Я не могла, не могла…

Ее речь становилась все более отрывистой и путаной.

– Тоня! – я почти прикрикнула на нее. – О чем ты? Очнись, слышишь! О чем ты вообще? Я же жила с вами, я была замужем за Федей! ОН НЕ БЫЛ НИ В КАКОЙ СЕКТЕ! ОН НЕ НАШ ОТЕЦ!

– Ты просто не знаешь! Ты этого не знаешь, – в ответ она тоже начала кричать. – Он оставался с Жекой наедине, он разговаривал с ним о разных вещах!

– Конечно! – возразила я. – Он же его родитель, как и я! Он просто оставался с ним и разговаривал обо всем – что в этом ненормального?

– Идиотка! – крикнула она. – Какая же ты идиотка! Слепая и тупая! Ничего не видящая, ничего не понимающая!

– Да что я должна была видеть?! Что?! Ты сумасшедшая, Тоня, ты понимаешь это? Тебе нужно лечиться! Ле-чить-ся! – Меня распирало от гнева.

Как могло так получиться, что я жила с ней все это время и не видела, что моя сестра – больная психопатка? Ведь ничего… ничего такого. И Киру она обожала, заботилась о нем, вставала ночью, сменяя меня, когда он был совсем маленьким, ходила в сад забирать, водила на всякие развивашки, готовила обеды, перешла на удаленную работу. Делала все для того, чтобы ему было хорошо. Но при этом у нее всегда были прохладные отношения с Федором. Какая секта? Какая ей мерещилась секта? Может, и с нашим отцом?.. Может, это просто выдумка ее больного воображения?

– Что ты сделала с Федей? Убила его? Как? Ты… его утопила?

– А, – она отмахнулась, посмотрела на часы. – Черт, сколько времени! Утро почти.

– Тоня! – Я чувствовала, что она уже тоже устала. – Расскажи мне всё! Ты ведь привезла меня сюда, чтобы всё рассказать, правда? Чтобы всё…

– Ну что? Что ты хочешь узнать? – перебила она меня. – Как же хорошо, что твой придурок-муж предложил поехать в этот дом отдыха. Мистика, настоящее божье провидение, не иначе! Я его ни о чем не просила, а дальше… Это было несложно, единственное, от чего меня тошнило, – так это прикидываться милой. Невыносимо. Аж скулы сводило, но я терпела.

– Дом отдыха, Тоня, дом отдыха! Расскажи мне, как утонул Федя и как не утонул Кира! – Я ее торопила, боясь, что она передумает и не станет говорить. – Где был Кирилл? Как ты…

– Жека, – резко сказала она, – это был наш Женек.

– Хорошо. Как… – Я уже забыла о затекших руках и связанных ногах, свыклась с раскалывающейся головой и запахом рвоты, который все равно чувствовался, несмотря на помытый пол. Мне хотелось знать. Просто хотелось знать.

– А, – она отмахнулась, – кто ищет, тот находит. Нужно просто быть слишком сумасшедшей, чтобы себе это позволить.

– Ты ведь должна была его где-то спрятать? И долго прятать, я так понимаю!

– А ты не такая дура, какой прикидываешься, – она чуть прищурилась на меня. – Конечно, мы были в том доме отдыха, и Федя твой сдох как положено, не сомневайся.

Меня передернуло от того, как она о нем говорила.

– А вот с Жекой…

Я вся обратилась в слух, глядя ей в рот.

– Они тогда уехали утром на Федькиной машине, – Тоня откинулась на спинку дивана, – помнишь?

Долгими монастырскими ночами, лежа в холодной келье без сна, я вновь и вновь вспоминала то утро, перебирая в памяти минуты, будто жемчуг:

– Да.

И сейчас будто снова окунулась в тот день пять с половиной лет назад.

– Они уехали, ты пошла на работу, тебе я сказала, что тоже пойду по рабочим делам… – продолжила она, – только я поехала за ними, где-то через час. И, конечно, господи, не на своей машине, на арендованной еще день назад. Я переоделась под мужика, положила накладки на плечи, надела толстовку, широкие штаны, приклеила усы и убрала волосы под кепку, – Тоня хохотнула. – Ты не представляешь, как можно изменить внешность простым переодеванием. На самом деле в этом не было особой необходимости, скорее, на всякий случай, чтобы никто не мог сказать, что видел рыжеволосую женщину.

Машину я оставила поодаль, рядом с лесом. Пошла на турбазу. Сначала дошла до пристани и положила длинную палку ближе к краю, чтобы легко можно было дотянуться, потом сунулась в несколько домиков – два оказались закрытыми, два заселенными чужими людьми. Заглянув в окно пятого, я увидела Жеку, валявшегося на кровати с телефоном в руках, и Федора, который ему что-то говорил, Женек кивал. Я присела возле окна, пытаясь расслышать, о чем они говорят, потом увидела, как Федя вышел и направился в сторону административного корпуса.

Я была в этом доме отдыха несколько раз, осматривалась, внимательно все изучала. К тому моменту как мы забронировали домик, я уже знала, что камеры там только в главном корпусе, где регистрируются, там же была аренда лодок и катамаранов. Ни на пристани, ни возле домиков, ни в самих домиках камер не было.

Я дождалась, когда Федя ушел, убедилась, что он идет в направлении главного корпуса, вытащила из-под плеч накладки, содрала усы, сняла кепку и распустила

– При-и-и-в-вет! А вот и я!

– О! Ого! – у Жеки глаза полезли на лоб. – Теть Тонь, ты откуда?

– Так ты мне рад?! – Я старалась быть веселой и беззаботной.

– Очень рад! – Он говорил так, будто не видел меня как минимум неделю. – Но вы же с мамой собирались… Она…

– Она, как и положено, на работе, а я возьми да и прикати! И не просто так, а с подарком! – я подошла чуть ближе. – Обниматься бум?

Я хотела его быстро заговорить, чтобы он не начал спрашивать, на чем я приехала и как там мама. Он, в общем-то, и не спрашивал, лишь откинул планшет и подскочил с кровати:

– Бум!

– В о-о-бщем, так, дорогой мой Кирюха, – я почувствовала, как это имя жжет мне губы, потому что уже давно про себя называла его по-настоящему, Жекой. – Мы с твоими родителями задумали тебе сюрпризище! Готов?

У него загорелись глаза:

– Сюрпризище?

– Помнишь, ты говорил, что хочешь в настоящий скаутский лагерь?

– Ну ты и гадина! – вырвалось у меня.

Кира нам тогда всем уши прожужжал про скаутские лагеря, где все «по-настоящему» – палатки и каша из котелка.

– Ага, – Тоня посмотрела на меня, – он таращился на меня во все глаза, а я думала только об одном – как его быстрее увести до прихода твоего полудурка-мужа.

– Коть, в общем, мы решили сделать сюрприз и записали тебя в настоящий скаутский лагерь на первую смену. Поедешь?

– Теть Тонь, ты… серьезно? – Кажется, он ужасно хотел верить в то, что я говорю, но ему не верилось.

– Обещаю тебе, – твердо сказала я.

– Ого! – он едва ли не приплясывал от радости.

– Только есть пара условий, – я серьезно на него посмотрела.

– Да я на все согласен! – выпалил он. – Только ты… это, честно? А какие условия?

– Без мобильников и всяких игрушек, – начала я…

– Пф… – усмехнулся он. – Да легко! А еще?

– Спать в палатках в спальниках, и никакой тебе горячей водички с теплым матрасиком. Иногда нужно будет дежурить костровым – поддерживать огонь, завтрак помогать готовить.

Это было как раз то, чего он хотел.

– Когда ехать надо? – он едва ли не потирал ладошки, мой золотой мальчик.

Скрипнула дверь… Сердце у меня чуть не выпрыгнуло, как же меня внутри трясло, ты бы знала. Конечно, это был Федор. Увидев меня, он остолбенел:

– А т-ты что тут? И к-к-ак? А Соня?

– Па-а-ап! – радостно воскликнул Жека. – Спасибо! Прям спас-ии-и-бище!!!

– Э-э-э… – растерянно промямлил Федя. – Я что-то ничего не понял.

– А я тебе сейчас все объясню, – я улыбнулась так весело и радушно, как только могла. – Пойдем поболтаем?

– Э-э-э… ну пойдем, – он посмотрел на Жеку. – И кстати, я лодку нам взял.

– Теть Тонь, – Жека растерялся. – А папа что… он не знает… так это что… шутка, что ли?! – у бедняги навернулись слезы на глаза.

– Ну какая шутка, в самом деле! – я почти обиделась. – Конечно, знает!

– О чем? – подозрительно спросил Федя, стоя в дверях.

– О лагере, мы же говорили! – я закатываю глаза, дескать, какой ты забывчивый. – Ну?! – выдерживаю паузу. – Ладно, пошли посидим на бережке, я тебе напомню. – Я начала шутливо подталкивать его к открытой двери. – Мы сейчас придем, – сказала я быстро Жеке и вытолкнула Федю из домика.

– Какой лагерь, Тонь?! – возмущенно спросил он, но, слава богу, уже на улице, – ты о чем вообще?

– А ты тоже – не мог подыграть?! – я ткнула его локтем. – Ну, помнишь же, как Кира хотел в скаутский лагерь?

– Помню, – Федя тряхнул головой, явно ничего не понимая, на что, собственно, и был расчет, – и что?

– Как что? – я всплеснула руками. – Мы же договаривались?!

– Слушай, – кажется, он не на шутку испугался, – что-то я в полной прострации…

– Что мы тут стоим? – Я огляделась по сторонам, высматривая, есть ли поблизости еще кто-то из отдыхающих. Но мы были одни. – Пойдем хоть на пристани посидим, мне еще в город возвращаться за Сонькой.

– Погоди, а ты зачем приехала-то? – Мы уже шагали к воде.

– Так за Кирой, как и договаривались. Ты что, правда ничего не помнишь?

Он остановился:

– Тонь, ты ерунду какую-то городишь, я сейчас Соньке позвоню, – он достал из кармана мобильник, – вот все и выясним.

– Погоди Соне звонить, – серьезно сказала я. – Давай сначала с тобой сядем и нормально поговорим, – я махнула рукой в сторону пристани. – А то когда еще доведется? Пошли.

– Ладно, – он сунул телефон обратно в задний карман джинсов.

Мы сели рядом прямо на деревянные доски пристани, сто раз топтанные ботинками и кроссовками чужих людей. Я специально села так, чтобы он оказался по правую сторону.

– Так о чем ты хотела поговорить? – Федор повернул ко мне голову.

Я накинула капюшон толстовки:

– Прохладно.

На самом деле мне было жарко, я просто хотела, чтобы никто даже случайно не увидел моих рыжих волос. Сердце глухо и быстро бухало внутри, я нащупала в огромном сквозном кармане шприц с парализующим веществом. Достала иглу… Я знала – обратной дороги уже не будет. Сомневалась ли я? Соня-Соня… Ни единой секунды! НИ ЕДИНОЙ! Я знала, что Жеке со мной будет лучше, чем с вами, придурками.

– Так что? – переспросил он.

Я смотрела на лес, который виднелся вдалеке:

– Господи, что там? Ты видишь?!

– Где?! – он взволнованно обернулся.

Прямо сквозь широкий карман толстовки я воткнула ему в бедро иглу и быстро нажала поршень, вводя препарат.

– Ай! – он дернулся, испуганно оттолкнул меня. – Т-ты что? Что ты…

– Тихо! – Я мгновенно схватила его одной рукой за волосы, второй достала уже пустой шприц и приставила к его шее. – Если не будешь дергаться, ничего плохого не случится.

Я знала, что он сильнее и при желании со мной справится, но делала ставку на внезапность. Мне нужно было всего пару минут. Две-три длинные-предлинные минуты.

– Что ты делаешь? – он косился на иглу. – Ты что, совсем обалдела? Что ты мне вколола? Тоня?

– Да ничего я еще не вколола, – быстро соврала я. – Не успела.

Я держала шприц так, что он его видел только краем глаза и не мог понять, пустой тот или полный.

– Т-т-ты… – он моргнул раз, два… Дернулся сильно, но я тоже держала крепко. – Т-ты г-гад-д… – Он резко развернулся, схватив меня за руку со шприцем. В его глазах мелькнул ужас. Я попыталась ткнуть его иглой в шею, но промазала – шприц выпал из рук, вылетев мимо на деревянные доски. Федор оттолкнул меня, вскочил на ноги … Я видела, как он открыл рот, чтобы закричать,

Глава 19

– Боже, Тоня… – мне было жутко. От того, что она говорила и как она говорила. – Нет, ты не могла… – Я не верила, не хотела верить.

– Еще как могла, – злобно улыбнулась она, – после того, как этот урод собрался переехать в Москву и забрать у меня Женю… Я всего лишь хотела его уберечь. Уберечь моего мальчика…

– От чего уберечь, Тонь? У него все было! Любящие мама, папа и тетя. От чего ты собиралась его уберегать?

– От вас, – в ее голосе было и недоумение, и уверенность. – Ты все равно не слышишь меня, ты бы ни за что не рассталась со своим поганым мужем. Он поэтому и собирался переехать. Забрать его у меня!

– Это был не Женя! Не наш брат, а мой сын, Кирилл! МОЙ СЫН!

В два шага она подошла вплотную, вглядываясь в мое лицо:

– Не смей называть его так! Он мой и только мой! Мы с ним похожи как две капли воды! Он не похож ни на тебя, ни на того придурка – на меня! Потому что он мой!

Бесполезно. Я поняла, что совершенно бесполезно что-то ей объяснять и втолковывать. Где-то глубоко внутри у нее была своя сумасшедшая правда, в которую она свято верила. Кривая и сюрреалистичная картина мира, искаженная ее безумием. Как часто мы подвергаем сомнению то, во что верим? Как часто мы верим во что-то безоговорочно? И, кажется, чем здоровее человек, тем больше он будет сомневаться, а не наоборот. Сумасшедшие всегда во всем уверены, всегда правы. И держатся за свою правду зубами и когтями. До последнего. Потому что эта правда и является частью их самих. И потерять ее – значит потерять свой стержень, собственную суть.

Она отошла и снова плюхнулась на диван, потянулась к бутылке и сделала пару мелких глотков.

– Что ты сделала с Федей? – я сглотнула, пытаясь представить и пытаясь не представлять, что он чувствовал в тот момент.

– Да господи, – она отмахнулась, – когда он упал, я поняла, что паралитик подействовал. Даже быстрее, чем я думала. Я еще раз огляделась, чтобы убедиться, что никто нас не видит. Сначала я достала из его заднего кармана телефон, потом схватила его за ногу и в пару рывков оттащила к краю пристани. Там сбросила в воду и удерживала под водой той палкой, которую принесла заранее, пока он конвульсивно дергался. Это длилось недолго. Самое дурацкое – пришлось снимать штаны, лезть в эту чертову холодную воду, чтобы отвязать лодку и оттолкнуть ее от причала. И время… время! В любую секунду на пристани мог появиться кто-то из отдыхающих, хоть их и было немного: слава богу, было холодно, да еще и будний день – желающих купаться не находилось.

Слезы покатились по щекам:

– За что, господи, за что?

Мне стало ужасно жаль мужа. Какая нелепая, чудовищная смерть! Он ни о чем не подозревал, ничего не узнал и не понял. За что? Что он такого сделал? Просто любил свою семью? Федька, Федька, мой храбрый веселый рыцарь, моя звонкая сабля!

– Какая же ты дрянь! – злость всколыхнулась внутри. – Почему? Почему наша семья?

– Не знаю, – она в недоумении пожала плечами. – Ну а кто еще? – она чуть помолчала. – Не волнуйся, он умер быстро.

– Боже… – Я закрыла глаза. Я больше не могла слушать. Чудовищная правда обрушивалась мне на голову острыми тяжелыми камнями, казалось, еще чуть-чуть – и погребет под собой, не оставив от меня ничего. Вся моя жизнь… Вся моя прошлая жизнь вдруг оказалась картонной пустышкой, в которой все было совсем не тем, чем казалось.

– Погоди, но ведь если ты ему что-то уколола, то этот препарат должны были обнаружить, ведь следователь говорил, что токсикология чистая, как же это…

– Этот препарат сложно обнаружить, – она кивнула, – только если знать, что и как искать. А все искали утопление – его и нашли. Все правильно: главное – сердечный приступ, ну а утопление – вторично.

Я вспомнила, как к нам домой пришли люди: следователь, оперативник и психолог с назойливыми голубыми глазами. И как мой мир в одночасье перевернулся с ног на голову. И она, моя дорогая сестра, тогда была со мной – утешала, скорбела, возмущалась. Как такое возможно?

– Я не могу в это поверить, просто не могу. Ты ведь… обнимала меня, плакала со мной, разговаривала с оперативником, хотела ехать в Приозерск немедленно! В этот же день, Тоня, в этот же чертов день!

– Ты что, дура? – она посмотрела на меня удивленно. – А что мне надо было сказать? – она скривилась. – Да, ваша честь, виновата, ваша честь, я вколола этому дебилу смертельную дозу паралитика? Или чего ты ожидала?

– Сюр какой-то… просто сюр, – я чувствовала, как дыхание убыстряется – мне не хватало воздуха. – А Кира? Что ты сделала с ним?

– Еще раз назовешь его так, и я тебя убью. – Тоня посмотрела на меня холодно. – Это не шутка, поняла?

Она не шутила. И я действительно в это поверила:

– Что ты сделала с Жекой?

– Умничка, смышленая девочка, – похвалила она меня, как собачку, и пожала плечами. – Да ничего. Вернулась в домик, сказала ему, что папа пошел в административный корпус, а если мы хотим успеть в лагерь до того, как ребята соберутся в поход, то нам нужно поторапливаться.

Я немного опешила:

– Вот так просто? После убийства его отца? Но он же… Послушай, он не мог не спросить ни про Федьку, ни про меня.

– Еще как мог, – сестра торжествовала. – А знаешь почему? Потому что настоящей матерью ему была я. Это я чаще вставала к нему по ночам, чем ты, это я готовила ему любимые блинчики, это я ходила в школу на родительские собрания, тебе же было все время некогда, помнишь? И играла с ним, и водила на «фигурку»…

– Заткнись! – она была права. И мне не хотелось это признавать.

– Ты была слишком занята мужем, работой, романом с Рамарем и своей никчемной жизнью. А матерью ему была я.

– Он все равно не мог не спрашивать обо мне.

Тоня встала, подошла к печке и подбросила дров:

– Он хотел тебе позвонить, но я сказала, что ты сама звонила, пока мы с его отцом разговаривали буквально десять минут назад, и что ближайшие два-три часа у тебя будут важные переговоры. Единственное, о чем я молилась, – так это чтобы никто не обнаружил тело раньше, чем мы уберемся отсюда. Поэтому я присела рядом с ним и

– Ну что, айда или как? – и сделала вид, что расстроилась. – Коть, если ты не хочешь, так и скажи, я тогда передам это твоему папе и поеду домой, а ты останешься сидеть…

Он подскочил:

– Хочу! Очень хочу! Прям сейчас поедем?

– Ага! – я присела и улыбнулась. – Иди ко мне.

Он подошел, и мы обнялись.

– Ты мой рыжий рыжик, я очень тебя люблю!

– И я тебя, теть Тонь. Что берем с собой?

– Я твоя крестная мама, помнишь? Так что иногда можешь называть меня мамой.

Он засмеялся:

– Мама Тоня!

Я видела его улыбку, слышала этот звонкий смех и понимала: все не зря. Все точно не зря! Ради этого смеха, ради этих счастливых глаз и его «мама» я готова на все.

– А ничего с собой не берем, – я взяла его за руку, – ни-чего-шеньки! У меня в машине твой настоящий походный рюкзак, спальник, спасжилет, аптечка, котелок – в общем, все необходимое, так что…

– Ого! – его глазищи распахнулись.

– Даже зажигалка и сухой паек! – Я едва сдерживалась, чтобы не сгрести его в охапку и не утащить побыстрее. – Так что надевай кроссовки, и пошли. И нужно поторапливаться. Машину я оставила в лесу, потому что по лужам сюда не проехать.

– Да? – удивился он, ведь они сами как-то проезжали.

– Давай-давай.

– Ладно. – Он, как обычно, сунул в карман куртки мобильник.

– Э, нет, братец, ты ведь помнишь – без телефонов, – я посмотрела на него. – Как настоящие рейнджеры, а не маменькины сынки. На самый пожарный случай телефон будет у инструктора, так что волноваться не о чем.

– Так что, его тут оставить? – Он впервые посмотрел на меня как-то недоверчиво. – И папа… его что-то долго нет, я хотел с ним попрощаться. Может, сходим за ним?

Жар вперемешку со злостью обдал меня изнутри, сменяясь ледяной волной тревоги:

– Ладно, если хочешь, давай сходим в административный кор… Погоди… – я сделала вид, будто мне звонят, и поднесла телефон к уху:

– Да, здравствуйте. Да, Перепелкин Кирилл, – я закрыла трубку рукой и обратилась к нему: – Инструктор спрашивает – подтверждаем свое участие?

Он быстро закивал:

– Ага-ага!

– Да, подтверждаем, – сказала я в трубку. – Когда? – и посмотрела на часы. – Да, постараемся успеть.

Жека тут же снова быстро закивал.

– Да, да, очень постараемся. Я понимаю, что вы не будете нас ждать.

Женек тут же скорчил умоляющую гримасу.

– Мы уже в пути, – затараторила я, – уже едем. Да, е-дем! Скоро будем!

Нажала отбой и посмотрела на него.

– Бежим! – Его больше ничего не волновало: ни папа в административном корпусе, ни мама на работе, ему хотелось только одного – успеть.

Поэтому он спокойно оставил свой телефон в домике, там же незаметно я выложила и Федин мобильник, предварительно обтерев его о толстовку.

К машине мы дошли быстро окольными путями, и Женька расспрашивал меня только о лагере: а где, а как, а что?

А как сели в машину – разглядывал свои новые вещи, которых было в избытке: и настоящий складной нож, который вы ему не разрешали, и специальные легковоспламеняющиеся спички, и спальник, котелок, сухой паек, специальную походную аптечку, почти военное обмундирование. Он про вас и думать забыл.

– Мам Тоня, какая же ты у меня классная! – он перегнулся с переднего сиденья и поцеловал меня в щеку. – Обожаю тебя! Прям очень-преочень!

– И я тебя, сынок!

Тогда он не заметил, что я назвала его сыном, просто был очень рад. И я была очень рада!

– Рада?! – Я смотрела на нее во все глаза. То, что она рассказывала, было абсолютно чудовищно. – Ты радовалась Ки… Жеке, только что убив его отца?! Как так? Неужели ты думала, что он не будет скучать?

– А, – Тоня легко отмахнулась, – я знала, что он быстро привыкнет, это мелочи. Главное, что у него всегда была я. А теперь он был у меня.

Воздух вокруг стал густым и вязким, как эта бесконечная зимняя ночь. Я вспомнила, как тогда моя жизнь крошилась осколками неба мне на голову. А мой сын в это время уплетал из походного котелка макароны с тушенкой или вытаскивал из костра печеную картошку черными от углей пальцами, присаливал и ел.

– За что, Тоня, за что ты так со мной? – Глаза резало горячими слезами. – ЗА ЧТО?!

Она тогда видела мою боль. Она утешала меня! Держала за руку, когда сотни людей прочесывали лес, а водолазы опускались на дно в поисках его маленького тела… Все это время она знала, что он жив! Боже… Милосердный Господь мой, безжалостный мой Бог, как Ты мог это допустить?! Ты ли вел ее в этот час? Ты ли был с ней? С Твоего ли ведома это все, Отче?

Она разозлилась:

– Да на хрен ты мне сдалась-то?! Думаешь, мир вращается вокруг тебя?

Я опешила:

– Что?

– Дело было не в тебе, а в Жеке, в моем Женечке. Я просто хотела быть с ним. Без тебя.

Как долго и жарко, долго и жарко… Без меня… Без меня…

– Но ведь я была жива! И этот проклятый его лагерь не мог продолжаться вечно!

– Я забрала его через две с половиной недели, хотя он должен был пробыть три – сказала, что ты и Федя попали в автокатастрофу, но он был в походе, быстро связаться с ним не получилось, поэтому вас уже успели похоронить. Организовала памятник. – Она чуть шмыгнула носом. – Ты даже не представляешь, сколько деньжищ стоят такие вещи! Просто не представляешь!

– Но К-к… Женя, что с ним? Он ведь не мог просто так… – Я растерялась, не знала, как правильно задать вопрос. – Тут же все: его дом, комната… Что ты ему сказала? Куда дела? Его же искали…

– К тому времени основные поиски уже свернули. Да и искали через две недели не живого Женю, а его тело, которое должно было всплыть из того проклятого озера при потеплении. – Тоня чуть потянулась на диване. – Ноги гудят. Я устала, надо спать, завтра решу, что с тобой делать.

– Погоди, – я тряхнула больной головой, – расскажи мне, все-таки расскажи. Он не вернулся домой, куда ты его… Как? И я? Это ведь все равно не могло длиться вечно! Я бы…

– Идиотка! – Она вдруг вспыхнула. – И-ди-от-ка! Я не хотела тебя убивать. Вот правда, не хотела, но другого выхода просто не было! Еще неделя, и я бы состряпала тебе смерть от горя и передозировки антидепрессантов, да просто ведь все, господи! А Женек? Бедолага, поначалу трудно ему было. Сначала я сказала, что в нашей квартире мы не можем жить, потому что

– И что, он не засомневался? Он поверил?

Чуть покряхтев, она снова лениво поднялась, подошла к печке, скрежетнула заслонкой и подкинула жадному огню еще поленьев.

– Еще как! И ваша могила, на которую он приносил цветы, купленные мной, и его слезы – все было настоящее. С чего ему сомневаться было? Эх… дров до черта мало, надо во двор идти.

– Какие же у тебя сумасшедшие, на хрен поехавшие мозги! – я скрежетнула зубами. – Ты психопатка, просто психопатка!

Тоня смерила меня взглядом:

– Тут ты не открыла Америку, вот честное слово.

– Слушай, ты и правда бы отравила меня? Серьезно? И рука бы не дрогнула?

– У меня просто не было выбора, – она чуть цокнула языком, – но тут из ниоткуда нарисовался монастырь. Сначала я разозлилась жутко, а потом… Когда приехала к тебе и поняла, что ты не собираешься возвращаться, – почти успокоилась. Это избавляло меня от необходимости тебя убивать, потому что я правда этого не хотела, но теперь я думаю, что зря. А тогда мне казалось, что это неплохая альтернатива. Все-таки одно дело – твой идиот-муж, чужой и ненужный, а ты… Мы ж как-никак сестрами когда-то были, так что идея тебя убить мне всегда не нравилась. И я думала, что монастырь избавил меня от этого решения.

Мы так и сидели в небольшой аккуратной гостиной загородного домишки, переделанного из старой избы. Я – привязанная к стулу и уже почти не чувствующая рук и ног, она – вразвалку на диване. На меня смотрели чужие стены, выкрашенные в нейтральный светло-бежевый цвет. Генератор уже давно затих, и только печка согревала нас ровным гудящим теплом. В этих же стенах был мой подрастающий сын: сидел, ходил, подкидывал дрова в ту же печь и грустил о своей умершей матери. Как такое вообще можно вообразить?

Выходит, монастырь спас меня от реальной неминуемой гибели.

– Покажи мне его, – снова робко попросила я, – пожалуйста, Тонь. Расскажи о нем – как он рос? Что любит? Как он согласился на смену имени? Как он живет вообще?

– Нормально живет, – буркнула она, – цветы на вашу могилку исправно таскает, забросил «фигурку», она мне никогда не нравилась, в футбол играет. Сейчас вот только бабами стал интересоваться. Есть там у него одна – Валя, кажется. Или Оля. Но ты рот не разевай. Я, может, и не убью тебя, но только если ты вернешься в свою вонючую богадельню и останешься там на веки вечные. Или на Луну улетишь, мне все равно.

Она убьет меня. Обязательно убьет. Она поняла, что, если я однажды ушла из монастыря, то, сколько бы я ни давала клятв, – я сделаю это снова. Особенно сейчас, когда я знаю, что Кира жив.

Как же она тогда утешала меня, как рыдала вместе со мной… Ее настойчивость, ее рвение… Я же ей верила, видела, как ей тогда было плохо. Иногда казалось, что хуже, чем мне. Но… все это время она знала, что МОЙ СЫН ЖИВ!

– Как же я тебя ненавижу, – я чувствовала свое бессилие, сидя привязанной к этому проклятому стулу, – Господь свидетель, я никого никогда так не ненави…

– А, – она вяло махнула рукой, – а что толку-то? Что твоя ненависть? Пшик. Пустышка. Как и ты сама. У тебя мозг, как у курицы – с зерно. Ну ненавидишь, и чего? Зато он меня любит. Обожает. И я его!

– Он мой сын! – Я смотрела ей прямо в глаза. – ОН МОЙ СЫН!

– Че-т ты больно трезвая. – Тоня встала с дивана, схватила бутылку и подошла ко мне вплотную.

– Нет! – я покосилась на плещущиеся остатки коньяка.

– Ой, – она сделала брезгливую гримасу, – ты ведь не хочешь, чтобы я тебе сделала больно, да? Или ты откроешь рот, или тебе не поздоровится.

– Нет! – я упрямо стиснула челюсти.

– От дура! – почти ласково сказала она и с размаху ткнула в меня бутылкой.

– М-м-м… – Рот я все-таки инстинктивно открыла. Внутрь полилась жидкость, и я стала глотать, захлебываясь.

– Вот так, – она держала меня одной рукой за волосы, а когда я сделала несколько глотков, убрала бутылку и отпустила, – и стоило выпендриваться?

Мне было муторно и тошно. Глоталось тяжело и больно.

Наскоро Тоня обтерла горлышко и допила коньяк:

– Где-то еще стоит бутылка водки, но тогда уж совсем напьемся.

Тьма сгущалась вокруг плотным кольцом, и я чувствовала, как она сизым дымом просачивается внутрь, выхолащивая тепло и свет, становясь угольной ненавистью, черным безжалостным огнем – таким же, какой горел в ее мутной душе. Бог отступал, оставляя меня одну. Нет, нет, Господь не может от нас отступиться, нет… Но я чувствовала, что Господь покидает меня, оставляя наедине со свинцовой тьмой, придавливающей своей могильной тяжестью к самому краю бездны.

«Прости меня, Отец мой, прости…»

– Самое трудное… Это было самое трудное, – Тоня через силу выдохнула, потирая переносицу, – сказать ему, что его родители погибли в аварии. Ох, господи, знала бы ты…

Я молча смотрела на нее, пытаясь не представлять, как моему мальчику говорят, что его родители умерли.

– Бедный, – сокрушалась сестра, – бедный мой Жека, он так плакал.

Тьма внутри становилась гуще.

– А наша мама, а отец? – Я как-то совсем упустила из вида, что у моего сына были еще и бабушка с дедушкой.

– Ну что… что за ерунду ты говоришь? – Тоня посмотрела на меня пьяным взглядом, – им я сказала то же самое. Мамаша уже тогда в дурке лежала, а папаше твоему – лишь бы глаза залить. Я ему ящик водяры поставила, он о тебе и забыл мгновенно.

– Ты ведь мать в психушку и положила!

– Немножко нужных лекарств, и человек будет видеть глюки. А там и до дурки недалеко. Да и без глюков она давно была поехавшая мозгами, тут особо нечего было мудрить. И папаша твой… Хм… – она усмехнулась. – Помнишь, какой он был важной персоной – ученый-перченый, физик, интеллигенция, белая кость! А спился до вонючего алкаша. Главное, только запасы дешевой водки вовремя пополнять. Это

Встала, завозилась у печи, которая была у меня за спиной.

– Тонь… что было дальше? Тоня? – Я боялась, что она пойдет спать, оставив меня одну, или не будет больше ничего рассказывать, хотя о многих вещах я и сама уже догадалась. Она приехала тогда ко мне в монастырь не просто так, а чтобы убедиться, что я тут засела крепко и надолго. И собиралась уезжать в… – Вы поехали в Новосибирск? – повернув голову, сказала я.

– Угу, – просто ответила она, отойдя от печи, – сырые дрова, разгораются плохо. У меня тут где-то канистра с керосином стояла. – Она открыла дверь в сени, откуда пахнуло сырым холодным воздухом, вышла и через минуту вернулась. – Как раз.

Она открыла крышку – едко запахло старым керосином. Я заволновалась:

– Тонь, аккуратно там! Ты пьяная, чуть плеснешь, и сгорим.

– Ты боишься сгореть? – со смехом бросила она. – Я тебя умоляю!

– Я боюсь не увидеть своего повзрослевшего сына. – Я постаралась обернуться, насколько это было возможно.

– Не бойся, – она посмотрела на меня ласково, – ты его и так не увидишь.

Пустота. И ее взгляд: спокойный, трезвый, безжалостный.

Я все поняла и, не выдержав стали в ее глазах, опустила глаза, уставившись в деревянный пол.

Холодной неизбежностью пепел близкой смерти осел внутри.

«Ты его и так не увидишь». «Не увидишь». «Не увидишь».

Она уже все решила.

– Давай-ка спать. Уже… У-у-у-у, – она посмотрела на часы, – почти шесть часов.

– Что? – опешила я.

– Спать, говорю, че, ты враз оглохла, что ли?! – Ее глаза снова стали пьяными. Она оглядывала меня будто мебель. – Ну и что делать с тобой? Вставай!

Я поставила подошвы на пол и потихоньку встала, пытаясь хотя бы немного выпрямиться. Привязанный стул висел сзади деревянным горбом.

– Пошли, – она кивнула в сторону проема за углом печи.

Мы снова пришли в ту небольшую комнатку с кроватью и шкафом, где я переодевалась. Тоня толкнула меня, снова усаживая на стул.

– Вечно я должна исправлять твои ошибки! Как была дурой непутевой, так и осталась! – Она огляделась по сторонам, потом снова перевела взгляд на меня: – Сиди и не дергайся! – и быстро вышла.

Я обшаривала глазами комнату – что? Что?! Острое? Тяжелое… Руки были по-прежнему привязаны к стулу, и схватить я ничего не могла, но хотя бы увидеть… увидеть.

Ничего. Ничего подходящего. Правда, рядом с кроватью стояла хлипкая тумбочка с ящиками – может быть, там что-то есть?

Было непонятное болезненное ощущение, будто я разделилась надвое. Одна я уже давно сдалась и умоляла только об одном – чтобы все это закончилось. Неважно как, неважно чем, просто закончилось, пусть смертью – неважно. Мое сознание уже не вмещало всю боль, которая опарным тестом ползла, вываливалась наружу. Тело не слушалось: я пыталась пошевелить руками и ногами, казалось, что я прилагаю огромные усилия внутри, но снаружи движения были едва заметны.

– Завтра, – Тоня выдохнула. – Давай сюда, – она указала на угол кровати возле тумбочки. – Не могу больше. Коньяк этот чертов.

Она очень устала, и это было заметно: тушь осыпалась вниз, залегла под ресницами мелкой россыпью черной пыли, рыжие кудри уныло обвисли, а бледные скулы сально поблескивали в тусклом свете. Она была на пределе.

Я вместе со стулом подтащилась к изголовью кровати.

– Черт! – ругнулась Тоня и толкнула мня так, что я отлетела к стенке.

Она тут же снова вышла из комнаты.

Тоня меня привязала не слишком сильно, и я смогла, быстро наклонившись боком к тумбочке, пальцами одной руки зацепить край выдвижного ящика и немного его отодвинуть.

Что там? Что?!

Хлопнула входная дверь – сестра вышла в сени.

Давай… давай, давай, отодвигайся… Ящик был старый и шел туго. Н-н-ну…

Ерунда, школьное барахло: карандаши, какие-то листочки, кисточки, линейки, маленькая старая точилка… Точилка!

Господи помоги!!

Я привстала и напрягаясь изо всех сил, выворачивая привязанную руку, чтобы дотянуться… Еще, ну пожалуйста, еще чу-у-уточку.

Дверь! Хлопок! Так громко!

Еще немного, еще…

– Ближе к кровати двигайся! – Тоня уже стояла в дверном проеме. В руках у нее был моток веревки.

Я сидела, уперев взгляд в пол. Тумбочка была закрыта.

Привстав, я просеменила пару шажочков ближе к гнутому железному изголовью высокой кровати.

– Очень тебя прошу, – сестра посмотрела на меня не столько с ненавистью, сколько с отвращением, – не издавай ни звука.

– Тонь, мне нужно… – я хотела сказать, что мне снова нужно в туалет.

– Заткнись! – она готова была меня ударить. – Просто заткнись!

Быстро и не очень крепко она перепривязала мне одну руку к массивному изголовью кровати.

– Запястье затечет, – прокомментировала я.

– Не отвалится, – Тоня покрепче затянула узел, – а отвалится, так и хрен с ним. Все, не морочь мне голову – спать!

– Дай мне попить…

Она махнула рукой, с губ слетали лишь ошметки смыслов:

– Завтра. Постарайся уснуть. Надо еще дров подкинуть. Осталось пару поленьев. Во двор не пойду.

Она снова вышла из комнаты и вернулась уже с объемным пледом в руках. Молча сложила его пополам на кровати, пододвинула подушку, щелкнула выключателем. Потом, уже в темноте, быстро-быстро обмотала мою кисть одним концом веревки, а другим – свою, так что мы оказались связаны:

– Спать! – буркнула она и укуталась, не раздеваясь, в плед, как в конверт.

Я поняла, что мне условно предлагается спать на стуле. Точнее, моего мнения никто и не спрашивал.

Как она может спать? Как?

Удивительно, но Тоня уснула почти мгновенно. Сразу, как только ее голова коснулась холодной подушки.

Время внезапно застыло, и мир будто замер, утомившись от прожитого дня. Мои глаза постепенно привыкли к муторным предрассветным сумеркам.

Я пыталась сосредоточиться и не обращать внимания на боль. Не слышать ее, не чувствовать. Я это умею.

Закрыла глаза. Монастырские ранние подъемы к полунощнице. Когда вырываешь из теплого сна свое тело строгой волей, одеваешь и ведешь в храм – молиться. Именно тогда я научилась «отменять боль», не слышать ее хоть какое-то время. Чтобы не захлебнуться ею.

«Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах…»

Я открыла глаза и, скользнув взглядом по кривоватым стенам с выцветшими обоями, читала молитву снова и снова, снова и снова, пытаясь соскрести с души смрадную смолу

Из дверного проема жиденько полз душный свет угасающего печного огня. Едко пахло разлитым керосином. Тоня спала. Я прислушалась к ее размеренному дыханию и удивилась – неужели она и правда может спать? Или просто притворяется? Нет, кажется, нет – похоже, она безумно устала.

Я устала тоже. Чувств было много, и они, будто разные пласты реальности, громоздились друг на друга и отодвигались в глубь сознания – на потом. Если это «потом» случится. Смерти я не боялась. Она была близко столько раз… Столько раз я смотрелась в ее пустые зеркала зрачков, столько раз ощущала ласковую костлявую ладонь на плече, что считала ее едва ли не своей подружкой.

Голая тишина плела сумрачные паутины бликов по холодным стенам. Маленький домик спал, вздыхая нутром остывающей печи. Я вытряхнула из левого рукава в ладонь небольшую металлическую точилку. И, крепко сжав ее в пальцах, попыталась изогнуться так, чтобы веревку, стягивающую запястье, продернуть в паз точилки. Н-ну… Нет, не получилось. Еще разок. Н-н-ну… Вот же черт! Я привстала на стуле, выворачивая себе руку, чтобы веревка оказалась ближе к пальцам с точилкой. Еще чуточку… еще…

– Гм…

Я замерла. Тоня дернулась во сне, натягивая веревку между собственным запястьем и моим, на секунду открыла глаза, посмотрела на меня пустым взглядом и снова провалилась в сон.

Подождав пару минут, я осторожно приподнялась на цыпочки, извернулась и наконец зажала веревку в точилке. Пот стекал тонкими струйками по бокам и позвоночнику, проступал на висках. Дрожащие ноги не выдерживали – я снова села, инстинктивно зажимая точилку в кулаке. Веревка выдернулась. Черт!

Небо, косо торчавшее неправильным треугольником из окна, начало бледнеть серой кислой бледностью. Новый день растерянно топтался на пороге, не зная, как наступить. Тело болело. Все: от макушки до изрезанных точилкой пальцев. Зацепить веревку я могла, только встав на цыпочки и изогнувшись, стараясь при этом не слишком дергать правой рукой, которая связывала меня с Тоней.

Веревка потихоньку поддавалась, мохрясь на отдельные волокна. Еще немного… Я хотела поудобнее перехватить точилку, зажав между большим и безымянным пальцем… А-а-а… ч-ч-черт! Вертляво крутнувшись на ребро, она покатилась на пол. И пальцы сомкнулись обреченной пустотой.

Густой жаркий вдох обжег горло:

– Черт! Черт, черт!!! Господь, за что ты так со мной? За что?!

Одну секунду… всего одну секунду вернуть назад! Точилка валялась где-то под кроватью на полу. Так невозможно далеко от меня… В глазах резануло, и горячие слезы покатились по щекам.

Все. Это все. Последняя точка. Последняя… За грудиной тяжелый ком жгучей обиды подкатывал к горлу, оборачиваясь слезами, которые я глотала, не издавая ни звука. Все… Это и правда все.

Слезы высыхали в предрассветной пустоте, и вместе с ними высыхало все внутри. Жизнь теснилась в моем теле, занимая все меньше и меньше места. И стало вдруг легко. Абсолютно легко. Неподъемный груз надежды свалился с плеч перекошенным коромыслом, и даже боль отступила. Я склонила голову и, кажется, потихоньку начала проваливаться в сон, наконец отпуская свою жизнь. Сон забирал меня все дальше, дальше… Вот мы с Федькой хохочем и полуголые, завернутые только в полотенца, фехтуем на зубных щетках. Вот показываем наши фотки Кире, который сидит у папы на коленях и безотчетно накручивает рыжий локон на свой маленький указательный палец, вот…

Глава 20

– А-г-м… – чья-то рука с размаху зажала мне рот. Вторая схватила и сильно потянула за волосы.

Открываю глаза – ярко! Тонино перепуганное лицо. Близко. Одни глаза на бледном лице:

– Я убью его, слышишь! Убью, клянусь!

Смотрю на нее, не понимая, что происходит. Наверное, она совсем съехала с катушек. О чем она говорит?

– Не смей даже пикнуть! До чулана тащить тебя далеко, а в комнате он может заметить. Сиди тут.

Выгибаю спину, пытаюсь подстроиться, перебирая ногами. Продолжая держать за волосы, она вытаскивает меня через проем двери – быстро-быстро, переворачивая, пиная…

Убирает руку ото рта, хлопает ящиком стола. У нее в руках прозрачный скотч.

– Молчи! – заклеивает мне рот. Снова.

Быстро тащит стул со мной через всю комнату в старую часть дома, очень похожую на деревенские сени. Я машинально перебираю привязанными ногами, спотыкаюсь, падаю на колени:

– М? М-м-м? – пытаюсь спросить.

– Жека! – она зыркнула в окно. – Вот же гаденыш мелкий!

Я тоже смотрю туда.

Высокий парень с торчащими из-под шапки рыжими кудрями закрывает скрипящие ворота изнутри, пытаясь справиться с тяжелым примерзшим засовом, и недоуменно разглядывает Тонину машину. Поодаль стоит какая-то девушка.

Сердце колотится в груди:

– Гм-уа? Эгго Гмм-уа?

– Я убью его, слышишь?! – Тоня нависает надо мной нос к носу. – Убью, но тебе не отдам. – Двигай!

В углу сеней – длинная занавеска на удочной леске.

– Не знаю, какого хрена он приперся, да еще и с какой-то девкой! – Она толкнула меня вместе со стулом к стене, наскоро примотала поперек груди с руками к спинке поверх веревок. Привязанная к кровати только за предплечье, затекшая правая рука болтается вдоль тела сырой тряпкой. – Клянусь, я убью его, если ты издашь хоть один звук, – она долго смотрит мне в глаза. – Меня ничто не остановит, терять мне нечего. Потом и тебя убью, и себя, мне уже все равно. Он мой! Был моим, моим и останется. Слышишь?

Я быстро киваю.

Она дергает веревку, затягивая узел:

– Я не шучу, попробуй только пикнуть.

Тоня задергивает занавеску и идет навстречу жалобному скрипу тяжелой открывающейся двери. Между занавеской и стенкой остается узкая полоска, в которой видна бревенчатая кладка и пахучая пакля между бревен.

– Ну здра-а-авствуйте, приехали! – Я слышу ее голос, нарочито-бодрый и неестественный.

– Мам… – Голос парня. – Ты-ы-ы… как это…

Слепленный из света и огня шар прокатывается внутри. КИРА!!! Я слышу его, слышу!

Дрожащий и пульсирующий слезами огонь растет во мне, затмевая все. Он живой! Он на самом деле живой! Кусаю губы до крови, чтобы не закричать. Мой мальчик!

Даже когда я увидела фотографии, даже когда Тоня подтвердила, я все равно не верила до конца, все равно сомневалась.

И тут же тяжелый холод падает в душу от ее слов: «Я убью его, убью, но тебе не отдам». Боже…

– Мам… – говорит он. – Я… Мы… Когда увидел твою машину…

Он так близко, стоит только сделать шаг и дотянуться.

– Здрасьте, – сдавленный чужой голос девушки.

– Здрасте, – бурчит Тоня. – Так что?

– А ты тут как? – Кира переходит в наступление. – Ты ведь сказала, что поехала в Новосиб, что тебя срочно…

Через неплотную ткань занавески вижу смутное очертание фигур, а

– То, что я сказала, не имеет значения, – резко отвечает Тоня, чеканя каждое слово, – а вот что ты тут де-ла-ешь, когда должен быть в школе?! – она срывается на крик.

– Э-э-э… – он растерян, – мы тут с Настей…

– Не с Олей?

Это он! Это точно он! Сквозь огрубевший мужской тембр я слышу его детский голосок. Тот же присвист на «с» и чуть шепелявое «ш».

– Так, пошли на улицу. – Дверь заскрипела, Тоня вытолкнула всех во двор.

Гадина!

Что делать?! Что же мне делать?! Внутри клубком плетутся злость и нежность, надежда и обреченность. Нет, не может она его убить! Не может такого быть! Она любит его, слишком сильно любит!

«Поэтому и убьет», – послышался безжалостный голос внутри.

Оглядываюсь – рядом со стулом табуретка, на ней эмалированный таз, пластмассовая старая лейка, какие-то миски – вокруг ничего острого и режущего. Ч-черт! Как я могла уронить точилку?!

Что? Что, что?! Мозг отчаянно колотится о безжалостную безысходность пасмурного утра. Что делать? Что же делать?

Боли нет, я изо всех сил дергаю руками – натянуть веревки, ослабить их. Еще… Выдох, вдох…. Гм-м-м… Еще. Во рту соленый привкус крови от прокушенной губы. В крохотном оконце мельтешит свет, пробиваясь сквозь голые ветки.

О чем они говорят там, во дворе? Она ведь не убьет его?! Нет! Она не сможет, я знаю, не сможет. Лютый ужас змеей заполз внутрь. Нет… Нет! Я не потеряю его снова, нет. Такой высокий, такой красивый… мой рыжий смешной мальчишка. Живой.

Дергаю руками снова, снова, снова…

– …аешь что, мам… – Дверь резко распахивается…

Замираю, стараясь не дышать. Воздух между нами такой громкий!

Шаги… идет дальше, в дом.

– Жень, Жека!! – кричит Тоня.

– Ну-у ч-что? – глухо раздается его голос уже из комнаты. – Ну так получилось. У нас первый урок отменили, и мы с Настей решили сгонять домой, она тут не была ни разу…

Дверной скрип, хлопок. Голоса глуше, тише – но все еще слышно. Спина мокрая, пот скатывается по бровям и выступает мелким бисером на висках. Я слышу свое дыхание – громко.

– Ты тоже меня обманула! – Кира переходит на крик. – Как ты, так и я!

Тонин голос теряется в гулком тумане – не разобрать.

– Да ничего такого! Просто хотел показать Насте дом.

– Извините нас, – доносится голос девушки, она стоит ближе всего к дверям.

– Убирайтесь! – выкрик Тони.

– Что с тобой? С чего ты такая? – Кира переходит на ласковые ноты. – Ну ма-а-ам, ну пра-а-а-вда, что такого, я ж норма-а-льно учусь, прогулял бы один день…

– Вы чего сюда приперлись?

– Ты ж сказала, что сегодня приедешь! – выкрикивает он. – Утром! А тут все равно никого нет. И ехать недалеко.

Она собиралась приехать домой утром? Утром?! А я?!

– Вот как приехали, так собирайтесь и уезжайте! – прикрикнула Тоня.

– Мам, – говорит он чуть тише, – может, ты отвезешь нас? Ты ведь тут… или можно мы хоть полчасика посидим, ну я не знаю – чаю выпьем, согреемся. Я тебе слово даю, у меня все уроки сделаны, вот честно, можешь проверить. И я даже литературу закрыл.

Скажи, скажи… скажи еще что-нибудь. Мне хочется слышать его голос снова и снова. Просто слышать. Слышать. Слышать…

– Нет! – резко.

– Ладно-ладно, я просто… Что ты как…

– Дома поговорим. Без свидетелей.

Тишина. Шаги, шаги, шаги…

Веревки натягиваются, впиваются в руки, а затем ослабевают.

– Прости, мам…

Он говорит ей, а у меня катятся слезы по щекам, солоно падая с подбородка на чужой свитер. Нос совсем заложило. «Мам… Мам…»

– Ща дров еще… – дверь распахивается, шаги…

– Жек! Жека!.. – вдогонку кричит Тоня. – Брось, не надо дров!

– Ты ж все равно тут пока! – Его голос. Такой громкий.

Скрип половиц. Близко. Между нами колышется старая цветастая занавеска. Кира…

– Я быстро. Насть, пойдем!

Грохот ботинок по полу. Еще шаги. Тонины, девушки Насти. Тишина.

Раскачиваю стул, тяну веревки. Правая поддается. Сильнее… Еще сильнее. Проступают красные полосы, мне хочется сплющить собственные кости.

Снова грохот – дверь распахнулась.

– Я свалю тут, в сени. – Его голос раскатистый.

– Нет, – сзади стоит Тоня, – неси сразу в комнату, ближе к печи, пусть подсохнут.

– Ага, – снова Кира, – пару хо́док, а остальное можно сложить тут, около…

Полено валится на пол, краем задевая занавеску, и оказывается возле ножки стула.

Инстинктивно дергаюсь, поджимаю ногу и перестаю дышать. Живот скручивает узлом боли.

– Жека, – оглушительно орет Тоня, – быстро в комнату! Иди в комнату! Сейчас же!

– Мам, ты чего? – занавеска колышется между нами живой мембраной.

Нет-нет, пожалуйста, милый, нет. Иди в комнату. Иди… Не сейчас, не…

Он подбирает полено, которое уронил. Ткань занавески подрагивает, носок моего ботинка… Боже, пожалуйста. Не заметь, мой хороший, иди… иди, иди.

– Э-э… – Секунды вязнут в меду вечности, как пчелиные лапки… – Э-э-э-э…

Пальцы касаются занавески.

– Ма-а-а-ам…. – Голос далекий и глухой.

Шуршание петель, скользящих по леске, на которую посажены. Оглушительно!

Рыжий. Румяный. Худой. Смотрит… Глаза огромные.

– М-м-м… м-м, м-м, м-м… – Я мотаю головой из стороны в сторону.

– А-а-а!!!

– Гм-м-м-м!

– А-а-а!

Из-за его головы взлетает рука, сжимающая полено. Гулкий стук! Кира кричит. Еще удар. Он бессильно падает на пол.

– Тварь! – орет Тоня.

– Аа-а-а! – звонко кричит девушка Настя, забившаяся в угол сеней, – нет-нет-нет! НЕТ! – потом дергается в попытке убежать, но Тоня толкает ее в стену, потом бьет поленом – раз, другой, третий, – пока та не стекает на пол, затихая.

– Гм-м! М-М-М! – кричу я.

– Ты довольна, – в ответ орет она, – уродка?! ТЫ, мать твою, ДОВОЛЬНА?

Я ничего не сделала. Я же НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА!

– Гм-м-м-м!!

Она берет Настю за одну ногу и пытается тащить – не получается. Хватает за обе…

– Гмнн-т! НН-Т!

На полу грудой валяются дрова, Тоня тащит девушку из сеней в дом, та волочится обмякшей куклой, стукаясь головой о деревяшки и порог. Холод пробирается внутрь – она что, мертва? Мертва?

Снова дергаю веревки, раскачивая стул. Еще…

Тоня возвращается.

Нет, не трогай его. Не трогай его!

Она берет Киру сразу за обе ноги – гораздо нежнее, не так, как девчонку, – и пытается переместить его плавными рывками. Тяжелый.

Она приволокла и его в дом… Дверь захлопнулась. Нет, Господи, НЕТ! Она ведь убьет его!

Глаза наполняются жгучим воздухом, руки сами собой сжимаются в кулаки.

– Рр-р-р-гм… – встаю на ноги, с силой ударяя стулом о стену.

Боль остро отзывается в позвоночнике. Еще…

– Р-р-р-г-м-м-м… правой рукой рву веревки… Шаг… дергаю тяжелую дверь в дом. На спине огромным горбом висит сломанный стул.

Ч-что?! Что, что?! Вонь. Керосин. Она вываливает

– Гм-м-н…

Веселый оранжевый демон тут же жадно вспыхивает, сжирая затравку.

– Н-н-н… – цепляюсь рукой за скотч на лице, не успеваю…

Тоня тут же оказывается рядом. Сверху полено… Удар. Складываюсь, невольно подставляя бок. Боли нет. Разворачиваюсь и с размаху бью ее корпусом, к которому все еще привязан наполовину сломанный стул.

– А-а-а!! Тв-в-варь! – звериный рык, она падает на пол.

Я спиной падаю сверху. Прямо на нее.

– А-а-а-а!!

Боль. Ее, моя. Она толкается подо мной, пытаясь скинуть:

– Ненавижжж…

Пламя бежит по полу, перекидывается на занавески, плед, диван.

Я дергаюсь, чтобы освободить левую руку.

Удар…

– Гм… Кхм…

В голове что-то лопается и темнеет, темнеет… НЕТ! По краю сужающейся комнаты снова что-то мелькает, дергаюсь в сторону.

– Гм-м-м-ррр! – рычит она.

Дым густеет под потолком.

Перевожу взгляд – отломанная ножка стула. Рядом. Рядом!

– Тв-в-ва-ар… – Она захлебывается ненавистью, выгибается.

Запах… Гарь… Сизый дым ползет по углам.

– А-а-а! – Тоня бьет меня руками в грудь, по лицу, ногтями пытаясь вцепиться в ухо.

Ножка стула…

Сердце обливает кипяток:

– Кира! КИ-РА!

Рука хватается за деревянную ножку… Она рывком опускается ей на голову, я вижу, как лопается кожа на ее брови и виске… Тихо. Очень тихо.

Дым!! Вскакиваю и тут же валюсь обратно, на Тоню, спотыкаюсь и путаюсь в веревках.

Кашель. Дым. Поднимаюсь снова, отрываю ото рта скотч. Больно:

– А-а-а!

Горячий дым вьется злыми клубами вместе с оранжевыми кусками огня.

– Кира! КИРА! ЖЕ-КА!

Густой сизый кисель стелется по полу. Сухой наждачкой дерет горло!

Кашель.

– К-к-ирр… – кхм… гм… – я теряю его из вида.

– Мм-м… – доносится из дымного нутра.

Ползу по полу, шаря руками:

– К-хмм-ир, К-кирюш, Кир-ра…

– М-м-а-м? Ты-ы к-к-к… – закашливается он.

Жарко. Горячо…

Чувствую его волосы… Глаза, нос.

– Вс-с-ст-тавай, д-давай…

– Кхм… к-к-кто? – Он смотрит в недоумении. – К-к-кто т-т-ты?

Дым в носу, в глазах – везде. Сквозь муть едких слез мелькнул угол двери.

– Да-вай! Т-т-ту-д-да! – дергаю, тащу, помогаю подняться. – Н-н-у!

Он кашляет, снова.

В голове мутнеет, кружится… Держать! Держа-а-а-ть! Толкаю его…

Слышу – шаг, еще, еще…

– А-а-а! Его крик уже в сенях.

– Н-на ул-лицу, – хочу воскликнуть я, но горло ссыхается горечью, и звук выходит сиплым шепотом.

– М-м-ма-м! – Его крик возле двери. – Н-Наст-я!

«Еще же Настя!» – смутно мелькнуло у меня в голове.

Наклоняю голову к полу. Спине жарко. Очень жарко. В голове проносится мгновенное осознание: я сгорю.

Подползаю к девушке, хватаю за ногу – рывок. Еще рывок… Воздух… Воздух…

– Ма-а-м! – Он оказывается рядом.

– НЕТ, КИРА, НЕ-Е-ЕТ! – ору я изо всех сил. – НА-ЗАД!

Его лицо. В огне. Близко. Господь Всемогущий!

Последнее усилие, самое последнее.

– Ух-х-о-ддд… – приподнимаю тело девушки, чтобы он ее обхватил. – Н-н-а…

Делаю шаг назад – падаю, рефлекторно хватаюсь за стеллаж возле печки, лежавшей сверху, и вот уже пожеванная огнем клеенка отлетает в сторону, а стеллаж, пошатнувшись, рушится на меня деревянной громадой.

– А-а-а!

Боль ударяет в плечо. В голове мутнеет, и реальность оборачивается глухой тьмой.

Горячо. Снова боль. Пахнет горячей пылью и сжатым временем. Открываю глаза – пол. Лежу на животе, спине жарко. Сверху стеллаж. Гм… Приподнимаюсь, пытаюсь его спихнуть… и падаю. Давай еще… Левая рука висит сырой плетью.

Снова ложусь, опуская нос в пол, выдыхая крохи воздуха из узких щелей. Горячие, едкие. Поворачиваю голову – дверной проем так близко, так далеко. Огонь кипит оранжевой пеной под потолком, безжалостно выедая мою жизнь. Всю, без остатка. Собраться… Собраться.

Время снова замедляется, секунды вокруг кружатся вязким коконом дыма. Поворачиваю голову в другую сторону – Тоня… Близко. Дотягиваюсь правой рукой, тяну за рукав:

– Т-тонь…

Бесполезно. Чуть поднимаю руку и царапаю ей рассеченную бровь.

– Мм-м-м…

Еще…

– Мм-м-м. Кхм-к-х-х-гм…

– Т-тонь… – вдохов все меньше.

Она открывает глаза, отдергивается. Моргает, моргает…

– М-м-мам! – орет из сеней Кира. – Ты г-где? М-м… Кхм…

– Ид-ди, вст-т-кхм-авай, – шепчу, пока могу. – Не вп-п-п-кхм-ускай его.

Стеллаж надо мной занимается огнем.

– М-м-ам! – Кирин отчаянный крик.

– Т-тонь-к-хгм…

Она встает на четвереньки, на колени, кашляет, еще раз…

– Пож-ж-жалу-й-ста… – Я смотрю ей в глаза, – н-не вп-пускай его, не п-пускай. – Я знаю, что скоро умру, и последним мне хочется видеть любовь. Смотрю на нее, в нее. – Я люблю его, очень л-люблю. И тебя тоже, сестра. С-спаси его. Б-береги его. И-д-и. Ид-к-к-кхм….

Глаза закрываются сами. Не хочу больше видеть ничего. Господь, Отец мой… в руки твои…

Огонь рядом. Я чувствую его безжалостное дыхание. И боль так близко… Почему обязательно нужно пройти через ад, чтобы дойти до Небес?

– А-а-а-а! – боль пронзает острым осколком в плечо. – А-А-А!!

Кричу, но звука нет. Крик остается внутри.

– Не-навиж-жу теб… гм… кхм… – слышу ее шепот рядом. Чувствую, как она схватила меня за ногу.

Стискиваю зубы, рычу, отталкиваюсь пятками от пола, спихивая со спины тяжелый стеллаж… Дергаюсь, дергаюсь, вырываю щиколотку из ее пальцев.

Шаг… еще… Сверху треск, треск… грохот…

Оборачиваюсь…

– А-а-а-а… – сверху прямо на нее летит балка.

– А-а-а… Хррр… – хрип, крик.

Закрываю уши ладонями.

– Мам! М-м-мама… – Кирин крик сквозь гул огня.

– А-а-а…

Воздуха все меньше. Его выедает сизый дым.

Дикая боль в плече. Хочется упасть тут же, перетерпеть этот миг и ощутить невесомую пустоту забвения, но я делаю еще шаг к дери, падаю на колени…

– М-м-ам! – орет он, мелькая в проеме дверей с ведром.

Чувствую горячую боль в ноге, в плече, в горле спекается едкой горечью дым. Жарко… жарко, жарко… Кажется, я останусь в этом жженом воздухе навсегда.

Треск огня над ухом – близко. Дышать больше нечем. Слышу его голос, но уже где-то далеко. Утыкаюсь лбом в пыльный пол. За мной смыкается тьма.

Из безвременного «ничего» первым рождается холод. Холодно… губы подергиваются. Как холодно. И мокро. И больно. Жжет шею.

Кхм… кхм… м… м…

– Н-ну… ну-у-у… – кто-то трясет меня за одежду. Голос далекий и гулкий.

Темнота под веками солоно подергивается зеленоватыми бликами, страшно разлепить опаленные ресницы и открыть глаза. Слез нет. Лишь пыль.

– Н-ну же, н-ну! – Он трясет меня.

Моргаю. Открываю глаза. Вдалеке – серое небо, близко – его милое заплаканное лицо.

– К-ки-ра…

Сбоку в отдалении мелькают желтоватые искры, воняет паленым пластиком и резиной.

Он трясет меня.

– Мама! М-м-мам-ма там… вст-тавай! Вставай, п-п-помоги, м-мам!! – Глаза у него совершенно безумные. Сильными руками он держит меня за плечи, потряхивая. – Вс-с-с-ставай, ну же, ну! М-а-ам! – отчаянно кричит Кира и мечется возле дома раненым волком. – Ма-а-а-м! – орет он, срывая глотку. – Маа-а-ам! М-М-А-А-А-М!

Я хватаю его за руки:

– Кир! Кира!!!

Он вырывается:

– По-мо-ги! Помоги!!

– Тише, тише, – я висну на нем, не давая приблизиться к огню, –

– Аа-а-а! – он падает на колени. – Она же сгорит там! СГОРИТ!

Оранжевый гудящий вихрь так близко… воздух масляно дрожит и струится.

– Я в сто двенадцать позвонил. Они… сказали в течение получаса или больше… Или больше. Они…

Он ходит вокруг дома и машет руками:

– Что?! Ч-ч-что? Что делать?

Чуть поодаль столбом стоит Настя и огромными, полными ужаса глазами глядит на догорающий дом.

– Ведро, – он указывает мне на ведро, валяющееся на земле, – я снег… в ведро. – Слова сыплются рвано. – К-к-то? Без воды… мам… – Он медленно приседает на корточки, поворачивает ко мне голову. – …делать… мама там… там…

– Иди… иди сюда, – я приподнимаюсь, – иди, не смотри в огонь, не смотри.

Он подходит, садится прямо на холодный грязный снег.

Я хватаю его в охапку, прижимаю к себе – боль везде, внутри и снаружи, но это неважно. Чувствую изрезанными подушечками пальцев и ладонью его спутанные волосы, глажу по голове. Боль… столько боли. Его боли. Унять, забрать… отменить:

– Тише, тише, маленький, тиш-ш-ше…

Пламя гудит, шипит пламенной змеей рядом, обжигая лицо. Так безжалостно. Беспощадно.

Тише, тише, тише…

Все вперемешку – боль и счастье накрывают меня плотной душной волной. Кира! Живой! ЖИ-ВОЙ! КИ-РА!

– Ш-ш-ш-ш, – глажу его, – ш-ш-ш… все будет хорошо, – даже шепот дается с трудом. – Все будет хорошо. Ты цел? Не ранен? Что болит? Где?

– Мм-м-ам, – он отстраняется, кивает в сторону, – она осталась там…

Мне показалось, что он назвал меня мамой, но нет.

– В д-до-ме, – продолжает кивать, – я не смог открыть. Не смог…

– Щ-Щ… щас… – мир устало клонится вниз, и небо будто сереет и опускается.

Тоня осталась там. Ее глаза… Господи, прими ее израненную душу, помилосердствуй…

Перекошенный дом доедает огонь: одна стенка провалилась вниз, крыша еще держится, а черная весенняя земля бесстыдно высунулась из-под растаявшего снега. Чуть поодаль за забором виднеется еще один дом, мрачный и черный, без признаков жизни. И еще дальше торчат пара печных труб и холодные заиндевевшие деревья.

Мы сидим во дворе рядом с машиной. Задняя дверца открыта.

Пламя грызет яблоньку, примыкавшую к дому. У меня смутно мелькает мысль, что огонь может перекинуться на остальные деревья, а потом и на сарай, возле которого стоит машина.

Глазищи огромные! Это снова мой маленький мальчик – пятилетний, десятилетний, – которого я помню.

– Ч-что? Поч-чем-му? – всхлипывает он. – Я н-не поним-маю? Он-на меня уд-дарила, уда-адарила! Он-на не б-била мен-ня ник-к-когда. Ч-что случ-чилось? З-за что? И Н-настя… П-по-чему? По-т-тащила… Он-на что, хот-тела н-нас сжечь? В-в-всех? Ч-что? Чт-то было? Чт-то?!

Я просто кладу его голову себе на плечо, оно отзывается болью. Тихонько поглаживаю:

– Ш-ш-ш… тихо, тихо, тихо, тихо, мой хороший. Посиди минутку.

Он послушно кладет голову мне на плечо.

И почти одними губами со спекшимся в огне горлом я пою:

– За печкою поет свер-чок, угомонись, не плачь, сы-нок, там за окном мороз-на-я темная ночка звезд-на-я, тем-на-я ноч-ка зве-о-озд-на-я…

– Гм… – Он привычно толкается носом в шею, замирает и… тут же отшатывается. Вскакивает на ноги, неописуемый страх застывает в его глазах. Он хлопает ресницами, открыв рот, не понимая, что происходит.

– Кир… Кира… – Я выставляю руку вперед. – Погоди, я все объясню. Я объясню…

– Нет, – мотает головой он, речь становится более связной. – Нет, этого не может быть.

– К-кира, погоди… – смотрю на него снизу вверх.

– Не называй меня так! – В его глазах стоят слезы. – Т-ты, мать твою, к-к-кто?! – кричит он в ужасе. – КТО?! Кто ты такая?

За его спиной ветер сдувает огонь на деревья и забор. Гул пламени монотонно колышется из стороны в сторону, подчиняясь порывам воздуха, словно большой маятник.

– Нам надо выбираться отсюда, – я указываю рукой на дом, – огонь быстро подбирается. Если перекинется на сарай – тут машина, бензин… Может, есть ключи?

– А? – он растерянно трясет головой.

– Еще немножко, – уговариваю его, как маленького. – Немножко потерпи. Соберись, пожалуйста, где у гм… у нее могут быть ключи от машины?

– В связке с ключами от дома.

– А где вся связка?

Ненасытный огонь с шелестом пробегает по холодным веткам. Ветер помогает ему.

– Ч-черт! – стиснув зубы, я встаю. Боже, как больно! В глазах темнеет, я покачиваюсь, но все-таки держусь. Господи… Смотрю то на него, то на огонь. – Надо открыть ворота и попробовать выкатить машину, если завести не получится. Ты же пожарных вызвал? Когда?

– С-сейчас… – пялится в телефон, – полчаса… тридцать три минуты…

Сирена… Я оборачиваюсь на звук, но ничего не вижу. Он оборачивается вместе со мной:

– Гд-де они? Где?

– Вон, вон! – кричит Настя, показывая рукой куда-то между домами, и машет. – Сюда, давайте сюда.

Они, конечно, ее не слышат.

Вой сирен становится громче, и из-за поворота показывается пожарная машина, за ней еще одна.

– Сюда! – я тоже машу рукой.

– Сюда! – кричит Кирилл.

Глава 21

Казалось, этот день никогда не закончится. Никогда.

– Надо поесть, – я пододвигаю к нему тарелку с уже остывшей курицей в соусе.

– Не могу, – Кира поднимает измученные глаза.

– Ничего, – похлопывает его по плечу Сергей. – Ничего, брат. Пей чай.

За окном темнеет обугленный последний час уходящего дня, позвякивает жестяной пустотой. Этот день выел нас до дна и еще немного. Мы сидим за столом втроем – я, мой сын и мой друг. Что-то сказано, что-то нет, но сегодня говорить уже нет сил. И спать бы пойти, да невозможно нарушить круглое молчание стола и это удивительное ощущение сопричастности, родства. Очень хрупкое, которое хочется продлевать еще и еще.

Пожарные вызвали полицию, а те – следователя… Вопросы, вопросы, вопросы…

С Кириного телефона я позвонила Сереге, и тот примчался вместе с Иваном.

Они о чем-то поговорили со следователем и судмедэкспертом, и те сразу стали с нами общаться радушнее и теплее, хотя и с самого начала не хамили. Просто все тянулось долго.

– Слушайте, ребята, – Серега оглядел комнату, – надо что-то делать. Вам же… в общем, тут вдвоем вам жить не годится.

– Ничего, – я тоже огляделась. – Мы придумаем что-нибудь, да?

– Мне кажется, что я сейчас проснусь, – Кира обвел меня и Сергея взглядом, – и мама… – он запнулся, – мама Тоня придет.

– Давай-ка ты ложись спать, – я указала на свою кровать возле окна. – И выпей, пожалуйста, валерьянки, вот, – я пододвинула рюмку, в которую ранее накапала лекарство.

– Бред какой-то, – Кира посмотрел на меня сердито.

– Завтра будет еще труднее, – спокойно сказал Сергей, – тебе нужны силы, чтобы все пережить. Иди ложись, Соня права.

Он залпом выпил валерьянку, безропотно встал и, подойдя к кровати, не оборачиваясь, тихо сказал:

– Лучше бы я там сдох.

– Нет,

– Что?! – он обернулся. – Что дорого? Дорого достался? Значит, я ценный приз? – В его глазах искрила ярость. – Что? Переходящий вымпел? «Поиграл – дай поиграть другому», так, что ли?

– Кир… Кира… – я оторопела.

– Что?! – крикнул он, – ЧТО? Для одной Кира, для другой – Женя. Как хочу, так и называю, что хочу, то и делаю?! Да? ДА?! – В его глазах стояли слезы.

– Сыночек…

– Не называй меня так! – огрызнулся он. – Тебя не было! НЕ БЫЛО, НЕ БЫЛО!! Я тебя похоронил! Я ничей! Ничей! Я хочу быть ничьим! Своим! И больше ничьим! – Ярость клокотала в нем, выплескиваясь наружу горечью.

Я вскочила, чтобы подойти, обнять, но Сергей меня мягко остановил, сам подошел к нему и чуть приобнял за плечо.

Тот дернулся:

– Не трогай меня!

– Ладно, – миролюбиво отозвался Сергей. – Ладно, всё, – снова положил ему руку на плечо. – Я понял, понял.

– Я… – всхлипнул Кира, – я ж-же так н-не м-м-мог-гу…

Он неловко уткнулся в Серегино плечо и заплакал, захлебываясь собственными слезами.

Сергей крепко обнял его обеими руками и держал – кажется, от усталости и боли Кира готов был просто свалиться на пол и разлететься в щепки.

Во мне всколыхнулась ненависть к Тоне – какая же ты несносная тварь! Сумасшедшая мразь, из-за которой мой сын перенес столько боли! За что? Ему-то за что? А мне? А нам?

Через полчаса Кирилл уже спал на моей кровати, а мы с Сергеем снова сидели за столом. Верхний свет был выключен, на столе стояла небольшая старенькая лампа, очерчивающая пространство стола четким кругом света, в котором были видны лишь руки. Мои – одна с обломанными ногтями, ободранная, вторая – в повязке, вывих плеча мне вправили и зафиксировали, и его – красивые пальцы фехтовальщика, сильные и с гладкой кожей. Странный контраст.

Я чувствовала смертельную, невыносимую усталость, тело внутри будто сшили стальными скобами, и оно стало тугим и неповоротливым – каменная колода.

– Да, Сонь… – Серега легонько барабанил пальцами по столу, – лють какая-то абсолютная… Ты уж прости меня, но я не знаю, что еще сказать. Тебе тоже спать ложится надо, – он кивнул на диван, – Варьке дам задание, чтобы нашла вам нормальное жилье на первое время, а там… посмотрите.

– Он меня ненавидит, – я чуть дернула подбородком в сторону кровати, – и он прав – какая я ему мать?

– Брось, – Сергей накрыл мою руку своей, – он растерян, ему плохо, но это все так – накипь, злость от беспомощности. И это пройдет. У него вся жизнь перевернулась с ног на голову в одночасье, что ты хочешь. Дай ему время.

– Время… – Я откинулась на спинку старого удобного стула. – Знаешь, мне так жаль, что я уже никогда не увижу его двенадцати-тринадцатилетним. Это время безвозвратно упущено. Знала бы я, что он…

– Вы оба живы…

– Живы… – Моей руке стало неуютно и жарко под его ладонью.

– Это самое главное, – кажется, он почувствовал мое напряжение, убрал руку и откинулся на стул, – а твоя сестра точно была одержимой и сумасшедшей.

– Знаешь, я тоже поверить не могу, что все это правда и что Тоня… что она сгорела в том доме.

Я вспомнила ее глаза, и стало жутковато. Я никогда не верила в демонов – скорее, в некое абстрактное «зло», но тут… действительно было ощущение, что сама ее суть заточена в клетке чужеродного беса.

– Уму непостижимо, – он покачал головой, – вот уж и правда неисповедимы пути господни. Не хочу сказать ничего такого, Сонь, но как Бог, если он есть… в общем, как такое могло вообще случиться? И парень твой – он-то тут при чем?

– Я не знаю, Сереж, – мне захотелось положить голову на стол, – не знаю, нет у меня на это ответов. И не уверена, что когда-то появятся. Хотя очень хотелось бы.

– Предстоит еще много разбирательств. – Сергей чуть отодвинулся, его красивые руки переместились на край стола, почти выпадая из круга света. – Даже не знаю, стоит ли подробно рассказывать всю историю полиции, – он размышлял вслух, – лишь бы вы с пацаном твоим не оказались под подозрением.

– А что, можем? – я посмотрела на него с тревогой.

Он дернул плечом:

– В, общем-то, да. Есть труп, и, уж прости, у тебя запросто мог быть мотив, если учесть, что твоя сестра практически украла у тебя сына.

– Хм… – Я на это не смотрела с такой точки зрения. – Слушай, а что же делать? Ведь у нее… кажется, опекунство?

– Да, Иван именно это и раскопал, как ты помнишь, тут все зависит от того, что вы им сказали изначально и как глубоко они будут копать. В опекунстве, между прочим, написано, что оно оформлено вследствие смерти матери. И та давняя история с ненайденным телом твоего как бы погибшего сына точно всплывет, к гадалке не ходи.

– Господи… и как быть? – сонливость враз пропала.

– Говорить правду, Сонь… ничего, кроме правды, и да поможет тебе Бог, – он не шутил, – лучше правды еще никто ничего не придумал. И надеяться на доброжелательное отношение следователя к тебе и внимательность к фактам.

– Это когда-нибудь вообще закончится, а? – Я посмотрела на него с сомнением.

– Обязательно, – твердо сказал он и совсем выпал из светового пятна, встав из-за стола, – я попрошу Ивана максимально подключиться и предоставить следствию всю информацию, которую мы нарыли. – Сергей направился в прихожую.

Я пошла за ним.

– Как думаешь, обойдется? – Я даже не знала, что именно имею в виду.

– Я помогу, Сонь, всем, чем смогу, – чуть резковато ответил он, надевая кроссовки. Я уловила, что раздражается он не на меня, а на саму ситуацию. Он выпрямился, подошел к двери и повторил: – Помогу чем смогу, обещаю. Но я не всесилен, и нужно быть готовыми ко всему.

– Боже, я надеюсь, меня не посадят, – в груди похолодело, – я не могу оставить сына одного.

– Я тоже надеюсь, – искренне сказал Сергей, – ложись спать. Постарайся максимально отдохнуть.

– Спасибо, Сереж, – я подошла чуть ближе, – огромное тебе спасибо. Ты мой ангел-хранитель, не иначе, что бы я без тебя делала.

Его лицо осветилось улыбкой и смущением:

– Ладно тебе…

Я сделала еще два шага, обняла его одной рукой и легонько поцеловала в щеку:

– Спасибо, родной мой человек.

Он чуть отстранился – в глазах изумление и вопрос.

– Иди домой, к своим девчонкам, – я погладила его шершавой ладонью, – поздно уже совсем.

Он перехватил мою руку и легко коснулся ее губами:

– Пока, солнечная Соня.

Через месяц мы с сыном вдвоем сидели на кухне новой

– Кирилл, понимаешь…

Пару раз в течение этого месяца я сама пыталась начать разговор: в первый он просто отмахнулся, мол, не сейчас, а на второй довольно резко сказал, что если захочет что-то узнать, то сам подойдет и спросит.

И вот, когда самая нервотрепка со следствием закончилась, он сам подошел и спросил.

Столько раз я репетировала этот разговор, столько раз думала, как ему все рассказать, столько раз сомневалась в том, что стоит говорить, а о чем умолчать, что сейчас, когда он спросил, я растерялась и не знала, что сказать.

Он сидел на стуле, потирая переносицу указательным и большим пальцами:

– Т-ты правда жила в монастыре все это время? Была монашкой?

– Инокиней, но не суть. Да, Кир.

– Я так отвык от этого имени… совсем отвык. – Он смотрит в пол и все трет, трет переносицу, виски.

– Если хочешь, если тебе так удобнее, я могла бы звать тебя Женей, – говорю с запинкой, мне не хочется называть его именем брата, – или как угодно, можешь придумать себе любое имя, это не так уж и важно.

– Я… не знаю, – с трудом выдыхает он и наконец поднимает на меня глаза, – я н-не знаю, что делать? А ты? Я скучаю по м-м… Тоне. Знаешь, мы хорошо жили, ладили. Иногда она была странная, иногда уж слишком за меня волновалась, но в общем… она очень поддерживала меня, когда ты, когда вы с папой…

– Умерли?

Он обхватил виски руками – видимо, понимая абсурдность вопроса:

– Неужели она и правда была сумасшедшей? Мне так сложно в это поверить.

– Похоже на то, – я старалась говорить спокойно, хотя все внутри тряслось.

– Сразу после лагеря, ну, когда она приехала и сказала, что вы погибли, мы поехали на кладбище, положить цветы. Таким странным все было, как будто ненастоящим, – его глаза чуть затуманили воспоминания, – а потом она сказала, что домой нельзя, что там квартира опечатана, потому что так всегда, если внезапная авария бывает – приходят следователи и опечатывают. И сказала, что… в общем, нам нужно уехать. Как будто начать все заново.

– Домой тебе было нельзя, потому что там была я, – мне не хотелось этого говорить.

– Бред какой-то, – он тряхнул головой, – я ведь… безропотно ей верил. Даже не спрашивал, почему – просто знал, что если теть Тоня говорит, значит, все правда, значит, все так и есть. И мне тогда часто очень страшно становилось, просто так, ни с чего – просто страхом каким-то накрывало, и всё.

– У тебя были родители, которые исчезли в одно мгновение. – Мне хотелось его обнять. – Я думаю, что это не просто страшно – это какой-то запредельный ужас, мой хороший.

– Н-н-нет, не то, – он посмотрел на меня, – я тогда стал бояться оставаться один. Совсем не мог, прятался куда-нибудь, как дурак, под кровать или в шкаф. Сидел там и трясся, пока она не придет.

Челюсти непроизвольно стиснулись от злости. За что она так с ним? Разве он это заслужил?

– Потом я поехал в языковой лагерь на все оставшееся лето. И это даже… там нас много детей было, все время занятия, занятия. Там мне было легче – когда все время с кем-то и что-то делаешь, да и вожатка была нормальная, и учителя. Я потом у Тони просил, нельзя ли мне еще в такой лагерь на подольше.

Я заметила, что Кира перестал называть Тоню мамой и часто стал говорить «она» вместо имени. Постепенно до него доходил весь ужас, сотворенный моей сестрой, его родной тетей, и ему было тяжко. Его мир в который раз переворачивался с ног на голову – человек, столько лет бывший для него самым родным и близким, оказался не просто предателем, а чудовищем, отнявшим у него родителей.

Мы сидели на кухне, небольшой, но уютной. Варя помогла нам с квартирой – теперь это была старая отреставрированная сталинка на Новочеркасской, с лепниной на потолке и теплом толстых кирпичных стен.

– Потом вы уехали в Новосибирск? – я пре-рвала его молчание.

– Угу, – кивнул Кира. – Она… сказала, что нужно поменять имя и фамилию, что так будет…

– Легче и лучше?

– Угу, – он снова кивнул. – Знаешь, кажется, я тогда боялся, что и она может исчезнуть: умереть, разбиться в аварии, как вы. Всегда боялся, когда она ехала на машине. И злился…

– Злился? – Я чуть подвинула к нему чашку, и сама отхлебнула холодный чай – в горле пересохло.

– На тебя, – вскинул глаза он, – на тебя, на отца. Думал, ну как можно было быть такими… – Кира замолчал.

– Придурками? – подсказала я, чуть улыбнувшись.

– Ну да, – он повел головой. – Думал, как вы могли попасть в аварию? Как? Папа же был хорошим водителем.

– Эх, коть…

– Не сюсюкай со мной, – он посмотрел на меня. – Мне не десять лет! И даже не четырнадцать!

– Почти шестнадцать, помню, – я тоже разозлилась. – И я все понимаю, Кира, понимаю, но я тоже живая, не только ты. Я стараюсь, я правда стараюсь. И прошу тебя…

Разговор вдруг пошел совсем не туда. Только что мы говорили совершенно спокойно, а тут эта странная вспышка.

– Я не знаю, что делать, – почти крикнул он, – не знаю! И ничего не понимаю! Я не знаю, кому верить, чему верить. Я тебя не знаю. Кто ты?!

– Ладно, ладно, прости.

Он был как раскаленный железный прут – не дотронуться.

– И… – он снова потер виски, – ты была в монастыре, думала, что я утонул, ты все мне рассказала, – он старался успокоиться, – но все равно. Тебя не было. Ты помнишь меня десятилетним. А я… тебя НЕ БЫЛО!

– Мне жаль, мне очень жаль, мой хороший, прости… – подхожу к нему, присаживаюсь рядом на корточки, – но сейчас мы вместе.

– Я не знаю тебя! Не знаю! – он смотрит на меня во все глаза. – Может, ты не настоящая? Может быть, ты… я не знаю, кто. Может быть, ты сама убила Тоню, а теперь мне все врешь?! Откуда я знаю?

Жар прошелся по позвоночнику ударной волной, я сжимаю челюсти и смотрю на него. Просто смотрю. Как больно. И он знает, что мне больно. Но ему больнее, он еще птенец, который не умеет справляться со своей болью, поэтому и не умеет беречь от нее других.

– Я очень тебя люблю, сынок, очень. И ты – Кирилл Перепелкин, а не

– Тебя не было, не было!! Все эти годы – не было!

– Я же… тебе все рассказала, ты ведь уже знаешь…

Крупные слезы падали с его ресниц, он начал судорожно всхлипывать, задыхаясь:

– Мм-м… м-м-м…

– Тише… Ш-шш-ш…

– М-м-мам…

– Дыши, дыши, дыши.

Ледяной ужас в глазах.

– Мам… – он хватается за горло, – м-м-м… ды-ы-шать… м-а-м…

– Сейчас-сейчас-сейчас…

– Ну а что вы хотите, так бывает, – врач вышел из комнаты, когда все уколы были сделаны, а приступ купирован, – астма штука внезапная. Раньше не было? – молодой, но уже с залысинами, бледный и уставший, он смотрел на меня чуть отстраненно. – Стресс был у сына в последнее время? Ну, скажем, подготовка к экзаменам?

Следом за доктором вышла пожилая сутулая медсестра с огромным медицинским чемоданом.

– Э-э… да, был стресс, – я кивнула.

– Вот видите, слабенькое поколение, – доктор сказал это так, будто сам был глубоким стариком, – на все теперь реагируют. Что ж, рекомендации я выпишу, сходите к участковому. Или по ДМС, если есть. И к психотерапевту – если стресс хронический, то может повторяться. Ингалятор купите обязательно – поможет.

– Хорошо, спасибо.

Он подошел к двери:

– Ну, всего доброго, не болейте.

– Спасибо! – они вышли в парадную, и я закрыла дверь.

Потом тихо вернулась в комнату и засела с книжкой в соседнее кресло, пока Кира спал, смешно, по-детски подложив кулачок под щеку. Часа через два он проснулся, и я села рядом, легко провела ладонью здоровой руки по кудрявым волосам:

– Как ты?

– Жить буду, – сонно улыбнулся он.

– Я на это очень рассчитываю, – я продолжала гладить его, невольно думая, что такие же рыжие кудри были у Тони.

– Мы так и не выпили чай. И там же был еще пирог, да, мам?

«Мам…»

– Ты голодный, коть?

«Мам…»

– Угу.

«Мам…»

Я не думала, что кто-то когда-то в моей жизни снова меня так назовет. И уж тем более повзрослевший живой сын.

«Мам…»

– Давай я поставлю чайник и погрею в микроволнушке пирог, да?

Он выдохнул, потирая сонные глаза:

– Это ты в монастыре научилась пироги печь?

– Ага, – я встала с кресла, – сюда принести или на кухню дойдем? Ты как себя чувствуешь?

– Нормуль, пойдем.

На кухне мы снова сели на те же стулья, на которых сидели до прихода врача.

– А… папа по-честному умер? – спросил Кира, пока я ставила тарелку с кусками пирога в печку.

Я на мгновение застыла – о том, что папу убила Тоня, вколов ему парализующее вещество, я не говорила и не знала, стоит ли.

– Да, – я нажала кнопку на микроволновке, – только его настоящая могила в другом месте.

– Покажешь мне? – он встал и выключил чайник. Достал две чашки.

– Конечно, вместе сходим. Возьми тарелки, пожалуйста.

Пирог получился вкусным – капуста с яйцом, как меня научила сестра Филомена, которая когда-то в мирской жизни была поварихой, но Кира отщипнул кусочек и отодвинул тарелку:

– Не, что-то не могу.

– Тебе плохо? – я встревожилась.

– Странно как-то. Устал, будто, я не знаю… две тренировки подряд было, – выглядел он неважно.

– Давай-ка иди в комнату, полежи, – я отодвинула свою тарелку. – Помочь дойти?

– Я сам, что ты, – он поднялся и пошлепал в свою комнату, обернулся. – Пойдем со мной, там же возле кресла маленький столик, или у меня на столе можно поесть, если отодвинуть в сторону бардак.

– Ладно, – я поняла, что он не хочет оставаться один.

Кира лег на кровать, я разместилась в кресле, поставила чай на крохотный столик рядом, а тарелку взяла в руки.

– Мам, а ты правда в Бога веришь? – спросил он, внимательно глядя на меня.

– В Бога? – вот уж неожиданный вопрос. – Не могу тебе ответить точно, потому что сейчас у меня к Господу много вопросов, но, когда принимала иночество, верила. И вера эта была очень светлая. Знаешь, говорят, Господь от нас не отворачивается, это только мы можем от него отвернуться.

– Слушай, а ты это… – Кира покачал головой с некоторым сомнением. – Ты меня в церковь будешь теперь таскать?

Я рассмеялась:

– Да бог с тобой, что ты! Зачем? Хочешь – пойдем, не хочешь – не ходи. Если я верующая, то ты не обязан. Вера – дело добровольное, – я заметила, как он выдохнул. – У нас много еще всего впереди, нам нужно научиться уживаться друг с другом заново. Каждый из нас за эти пять с половиной лет сильно изменился.

– Я тебя даже не сразу узнал.

– Немудрено, ты ведь думал, что я давно умерла, – я отодвинула тарелку и взяла в руки чашку. – Как тебе дышится?

– Гораздо лучше. Только теперь боюсь – вдруг снова так будет?

Я согласилась:

– Может, наверное, но я куплю тебе ингалятор, и станет лучше.

– И что, теперь у меня астма? Раньше же не было.

– Раньше много чего не было. И, кстати, врач рекомендовал к психологу сходить, – я многозначительно кивнула.

– Слышал, – буркнул он, – я не хочу к мозгоправу.

– Дело хозяйское, – легко согласилась я. – Нравится задыхаться – кто ж тебе может запретить!

– Это что, правда может быть… – Кира мотнул головой. – Ну, из-за всего, что случилось?

– Запросто, – я подошла и села рядом к нему на кровать, – ты ведь не железный. И раньше у тебя такого не было, так ведь?

– А ты? Как ты? – неожиданно спросил он.

– И я не железная, – мне была приятна его забота, – но мы справимся. Обязательно справимся. Слушай, может, это… кино какое-нибудь вместе посмотрим, если ты дрыхнуть не будешь?

– Кино? – он чуть поднял брови. – А что, это идея. Только я девчачьи не люблю. Ты боевик будешь смотреть? – Сын глянул на меня с сомнением.

– Еще как буду! – улыбнулась я. – Тогда пошли в гостиную, устроимся на диване?

– Ага, – кивнул он, вылезая из кровати.

Глава 22

До середины апреля мела вьюга и казалось, что тепло на этой планете никогда не станет, но потом зима неожиданно схлопнулась – водосточные трубы задребезжали капелью, снег превратился в серую мокрую кашу, и повсюду появились небесные зеркала луж.

Жизнь постепенно входила в колею, обрастая новой рутиной. Нашей с ним рутиной. После второго астматического приступа Кирилл все-таки пошел к психологу, даже уговаривать не пришлось.

Мы пока так и оставались жить на Новочеркасской, но подумывали о том, чтобы переехать в свою квартиру. Оказалось, что у Тони в Новосибирске была куплена небольшая однокомнатная, наследником которой являлся Кирилл, да и тут у нас было две – родительская и та, в

Притирались мы друг к другу не очень легко, хотя я видела, что он старается. Старалась и я. Но пережитое, так или иначе, давало о себе знать. В довесок к астматическим эпизодам у Киры появился легкий тик – он то и дело подергивал правым плечом и страшно по этому поводу переживал. И чем больше переживал, тем больше подергивал. Записала его к неврологу на следующей неделе – он и не возражал, признавая, что сам не справляется. Следствие закончилось – мы давали показания. Бывшую одноклассницу Киры, Настю, тоже привлекли, что сыграло нам на руку – она была незаинтересованным свидетелем событий, и ее показания свели к минимуму подозрения в мой и Кирин адрес.

Острой необходимости работать не наблюдалось, деньги были: и те, которые давно дал мне Сергей, и от сдачи двух квартир, но я все равно хотела восстановить квалификацию, поэтому пошла на курсы сметного дела – изучать новые программы. Кирилл перевелся в другую школу и постепенно осваивался в новом классе, в котором сразу прослыл красавчиком. В общем-то, он таким и был – высокий и кареглазый в Федьку, рыжий и кудрявый в Тоню, а острый подбородок у него был от Жеки.

Пройдя через жуткую чехарду с документами, мы восстановили его настоящие имя и фамилию, чему он был очень рад, сказав, что ему никогда не нравилось имя Женя, но раз Тоня так сильно тогда этого хотела, то он не возражал. Да и что он мог тогда-то возразить?

За эти пару месяцев я была у мамы в больнице несколько раз, короткими набегами. Она называла меня то Тоней, то Соней, один раз назвала Жекой и спросила, готов ли я к великому будущему. На этот бред я просто махнула рукой – ну что взять с тяжелобольного человека. Порой у нее были просветления, но короткие. Врач сказала, что дальше они будут все короче и короче.

Кира к ней ходить не хотел: раньше его Тоня заставляла, добровольно он бы не стал. Он рассказывал, что, когда они приходили, бабушка иногда гладила его по голове, называла сыночком и говорила о том, что он приведет их всех к процветанию. Тоня заставляла все это терпеть и не спорить с пожилым человеком. Я снова злилась на сестру, даже на мертвую. Его же я, конечно, ходить к бабушке не принуждала.

Для него оказалось новостью, что он может чего-то не хотеть. И не только не хотеть, но даже не делать. Тоня требовала подчинения, разумеется, говоря, что это для его блага. Мне же важно было узнавать, чего он хочет на самом деле, и договариваться.

Иногда он просыпался от кошмаров, иногда кошмары снились мне, но в общем и целом, жизнь налаживалась.

В середине апреля, когда зазеленевшую траву снова припорошило последним пушистым снежком, я поехала в больницу к маме, параллельно размышляя о том, что нужно восстановить свои водительские права или сдать на новые, купить машину и ездить, как нормальный человек, по дорогам, а не трястись в электричках.

В больнице я коротко сообщила о том, что старшая дочь пациентки Решетниковой скоропостижно скончалась и ходить к ней теперь буду только я – ее младшая и единственная оставшаяся в живых дочь. Но всем на это было наплевать – главное, что шла оплата за палату и условное «лечение».

Однажды я сказала маме, что Тоня погибла, но на самом деле все было без толку – на следующий раз она все равно этого не помнила, так что больше я решила не повторять. Если спросит, скажу, что она укатила в командировку.

– Привет, мам, – я привезла ей те самые пирожные, которые она так любила.

По ее взгляду, по глазам я старалась определить, как она сегодня – можно ли будет поговорить или стоит просто оставить кулек со сладостями и поехать обратно?

– Ну, здравствуй, Соня, наконец-то ты заявилась! Уж сколько времени тебя не было! – Она недовольно ворчала.

– Мам, – а я ужасно обрадовалась, – ты меня узнала!

– Ну, ты меня за дуру-то не держи! – Она посмотрела исподлобья. – С чего мне тебя не узнать-то?

– И правда, не с чего, – я улыбнулась. – Расскажи мне, как ты тут? Как твои дела? Чем занимаешься?

Мама посмотрела на рядом стоящую кровать, на которой лежала, отвернувшись к стене, сухонькая старушка:

– Да что тут, с этой вот ни слова, ни полслова – говорить не о чем, такая дура, каких свет не видывал!

– Мам, – мне стало неудобно, что она при соседке говорит, – ну ты бы это… помягче как-то, нехорошо.

– Что нехорошо? – Она начала распаляться.

– Ну, тише, тише, – я тоже посмотрела на недвижную, будто каменную спину на соседней кровати, – ты сама нас учила быть вежливыми и говорить…

– Не учила! – резко ответила она. – Не приплетай.

– Да ладно тебе. – Я хотела, чтобы она успокоилась, поэтому привстала, погладила ее по руке и обыденно стала наводить порядок на тумбочке. – Жека вот какой всегда был вежливый, аккуратный, помнишь? Слова поперек сказать не смел ни тебе, ни отцу.

Она молчала. Я достала влажную салфетку и стала стряхивать крошки с тумбочки в руку, приговаривая:

– У вас тут убирают вообще или…

Я обернулась на нее и застыла, открыв рот. Мамино лицо было перекошено брезгливой злостью.

– Т-ты что? – Мне было странно, что ее настроение изменилось в одну секунду. Только что мне казалось, что это совершенно нормальный человек, ведь она меня узнала, а сейчас… эта злобная гримаса на ее лице…

– Жека-Жека, Жека-Жека… Да что вы все! – она скрежетнула зубами. – Просрали Пре-дел! Про-сра-ли!

– Мам… – я сделала шаг назад, – тише, тише, ты о чем вообще?

– Если бы он тогда… ведь еще чуть-чуть оставалось, чуть-чуть… и все были бы спасены. А этот сопляк все испортил! – она разошлась не на шутку.

– Мам, ты про что говоришь? Про какой предел?

Одновременно в голове всплывали старые, давние воспоминания: как я сидела у двери, завернувшись в старенький плед, и слушала родительский ночной разговор, как Жека что-то записывал в пустую тетрадь невидимыми чернилами и его странные фразы про пустоту.

– Предел Пустоты, – она посмотрела на меня серьезно. – Важные люди, между прочим. Гинзбурги! И если бы не папаша твой – тюфяк безвольный…

– Кто? – Я смутно припоминала,

– Да он… – она открыла рот и… застыла. Глазки забегали, рот закрылся, и мама уставилась в окно.

– Мам?!

– Что ты ходишь? Что вынюхиваешь, – она бесцельно смотрела по сторонам, – что ты все опять расспрашиваешь? Ты ж все знаешь.

– Нет, погоди, – я присела напротив на стул. – Я ничего не знаю, про какой Предел ты говоришь?

– Тонь, когда ты Женечку приведешь? – В ее голосе зазвучали просительные нотки. – А то вина мне сердце жмет. Приводи его, а?

Я устало вздохнула.

– Соня, мам… Я твоя вторая дочь, Соня, ты рассказывала про Предел. И про отца.

– Про что? – Она стала теребить край пододеяльника. – Ничего я такого не говорила. И ничего такого не знаю, ты спутала что-то, деточка.

Деточка? Она никогда в жизни меня так не называла!

– Я ничего не спутала, – не знаю, почему, но мне показалось, что она притворяется, что сейчас она все прекрасно помнит и знает. – Просто расскажи мне…

– Голова болит, – внезапно сказала мама и схватилась за виски, – вот сейчас заболела, только что. Иди, уходи, мне надо лечь и уснуть. Поспать. Сейчас поспать. Ты меня нервируешь! Зачем ходишь? Что тебе надо? Что опять выпытываешь? Уходи!

Я видела, как ее волнение нарастает.

– Ладно, ладно, – я встала с табуретки, – успокойся, мам, я ухожу, сейчас уйду.

– Вот и хорошо, – она смотрела на меня внимательно, пока я надевала куртку, – только Жеку все равно приводи, хоть завтра. Можно завтра. И пирожных еще неси этих, я их люблю.

– Хорошо, мам, – жалость внутри смешивалась со злостью.

Оказавшись уже возле дверей, я еще раз окинула взглядом комнату. Ее соседка с недвижной спиной так и лежала, отвернувшись, у меня промелькнула мысль: не умерла ли эта ветхая старушка? Я уже хотела снова шагнуть в комнату, чтобы проверить, как тут мама заметила мое замешательство и чуть повысила голос:

– Иди-иди, чего встала?

– Пока, – сухо сказала я и вышла.

Иногда мне казалось, что она намеренно играет в сумасшедшую, чтобы от нее все отстали. Во всяком случае, мне казалось, что «светлых» эпизодов у нее гораздо больше, чем она это показывает. Хотя… кто его знает, как оно есть на самом деле.

Трясясь в холодной электричке на обратном пути, я все думала про то, что она сказала в начале разговора: что за Предел-то? Что это?

Я достала мобильник из кармана, нажала кнопку вызова и тут же сбросила, забыв, что Сергей просил сначала ему писать сообщение и в самом крайнем случае – звонить напрямую, тогда он будет знать, что это сигнал «SOS».

Через полминуты он перезвонил:

– Что случилось?

– Прости, Сереж, я забыла, – мне было неловко. – Знаю, что ты наверняка занят, я случайно…

– Случайно? – переспросил он, – Ну ладно, если все в порядке и случайно…

– Я случайно нажала вызов, вместо того чтобы написать сообщение, – пояснила я.

– Ты куда-то едешь? – вероятно, он слышал грохот вагонных колес.

– Возвращаюсь от мамы на электричке, – пояснила я.

– Сонь, ты по делу или просто поболтать?

Мне показалось, что он раздражен, и тут же захотелось свернуть разговор, но я не стала этого делать, а просто сказала как есть:

– Это не горит и ничего страшного не произошло, набери меня, когда будешь свободен. Ну… если будешь свободен.

За окном мелькали еще голые деревья, но весна уже вела наступление по всем фронтам – удлинились дни, солнце стало выглядывать все чаще, да и птицы, казалось, щебетать стали веселее.

– Прости, – выдохнул Сергей, – это у меня просто совещание было дерганое, знаешь, как говорится, то тюлень позвонит, то олень. На самом деле я свободен. Давай, рассказывай.

– Точно? – Я слышала, как его голос потеплел. – Точно-точно?

– Абсолютно, – еще спокойнее сказал он.

– Да… – я вдруг растерялась. – Даже не знаю. Мама… Короче, я тебе странные вещи расскажу, Сереж. Скорее всего, это просто бред сумасшедшего в прямом смысле слова, чтобы ты понимал, но все-таки… Может быть, ты бы мог Ивану дать…

– Со-о-онь! – он почти хохотнул. – Танцы с бубнами вокруг да около были бы хороши, если бы мы были чужими людьми, но поскольку мы не чужие, а… – он запнулся, – свои, то просто говори как есть.

– Ладно, – я вышла в тамбур, чтобы остаться вдали от посторонних ушей, – моя мама говорила про то, что отец в свое время то ли состоял в одной организации, то ли… даже не знаю, как сказать. Ну, наши любимые лихие девяностые, помнишь, когда были те самые сборы и брат мой утонул?

– Да, помню.

– Так вот, она упомянула организацию под названием «Предел» или «Пустота Предела», или «Предел Пустоты», или что-то такое. – Я не знала, как толком объяснить это.

– Э-э-э… организацию?

– Слушай, я и сама не очень поняла, – стук колес громыхал в тамбуре все сильнее, и мне приходилось почти кричать, – то ли отец там был членом, то ли… в общем, не знаю я. Но кажется, это как-то касалось моего утонувшего брата Жеки. Я пыталась ее расспросить подробнее, но она быстро съехала с темы, и мне пришлось уйти. Я знаю, звучит глупо, но… что-то здесь меня тревожит. Я помню, что отец в один момент стал каким-то холодным, отстраненным, начал называть нас полными именами – София, Антонина, Евгений. Да и Тоня мне тогда говорила, что они оба были сектантами. Если честно, я ей не поверила, а сейчас думаю – может быть, это правда? Может быть, они оба были в какой-то секте?

– Гм… – Сергей явно был озадачен.

– Я понимаю, что такой ерундой не стоит напрягать серьезных людей, но, может быть, если вдруг тому же Ивану будет когда-нибудь нечем заняться или там… – Мне неловко было все это говорить. – Тоня тоже упоминала, что Жека был «наследником».

– Вон как? Интересно… Ты права, это все немного странно, но давай посмотрим, что с этим можно сделать, если для тебя это важно, Сонь, – похоже, он сомневался.

– Не знаю, насколько, – честно ответила я, – может быть, моя мать просто молола чушь, но, знаешь, вела она себя странно: мне в какой-то момент показалось, что она просто притворяется сумасшедшей, а если это так, то я бы хотела знать, почему. А, да, она еще говорила про каких-то Гинзбургов. Фамилия звучная, вот я и запомнила.

– Ладно, погоди, – в трубке стало тихо. И через пару секунд: – Я дошел до стола, диктуй.

– Э-э… а что диктовать-то? – я откинула челку, растерянно потирая нос.

– Фамилия-имя отца, матери, кто где работал и что это за такой «предел» – все, что знаешь.

– Решетников

– Девяносто третий год, верно? – отрывисто спросил он, вероятно, записывая.

– Угу. Жека погиб в девяносто третьем, а длилось это все года четыре или около того. Мама там еще про спасение что-то вскользь упоминала, но я так толком не поняла, что к чему…

– Сколько времени твой отец работал в этом НИИ?

– Хм… – я задумалась. – Ты знаешь, долго. Я помню, когда маленькая была, что-то слышала про то, что он менял работу. Это была школа, где-то пятый-шестой класс, так что примерно с того времени и работал.

– Ты что-нибудь знаешь про специфику его работы? – уточнял Сергей.

– Если я ничего не путаю, он занимался полупроводниками для лазеров, выращивал какие-то кристаллы, кажется.

– Потрясающе звучит – выращивать кристаллы. Наверное, и я бы так хотел, а не этой всей скучной финансовой чепухней заниматься. – Серега почти засмеялся. – Ладно, Сонь, мне очередной олень звонит по другой линии, нужно ответить. Я все зафиксировал, Ивану передам. Сразу скажу – на быстрый ответ не стоит надеяться, потому как это не вопрос жизни и смерти, и, как ты правильно сказала, сам факт достоверности этих невнятных «пределов» весьма спорный.

– Весьма, – подтвердила я. – Не волнуйся, Сереж, я и не жду чудес.

– Вот и отлично. По мере продвижения я обязательно буду тебе сообщать, как и чего, ну или Иван сам позвонит.

– Спасибо тебе огромное, Сереж, – я снова зашла в вагон из прокуренного холодного тамбура. – Ты меня…

– Ага, я тебя… – весело перебил он. – Ладно, мне нужно подключиться к другой линии, пока, Сонь.

– Пока.

Он быстро отключился, а я прислонилась лбом к холодному стеклу медленной электрички, внезапно задумавшись о том, что кто-то же эту электричку ведет. Странный, должно быть, человек. Кто может хотеть стать водителем электрички?

Мысли перебежали на отца с мамой – как они выбрали свои профессии? Я помнила, что отцу нравилось то, что он делал, – недаром он пропадал в лаборатории едва ли не сутками напролет – мог и на выходных туда пойти, и задержаться дольше. Но там ли он пропадал? Да нет, нет-нет-нет, маме он точно не изменял. Он ее любил, это было заметно, во всяком случае, в самом начале. А вот она его? Странное дело, чем больше я об этом задумывалась, тем больше понимала, что мама не любила никого и, наверное, никогда. Ни нас, ни его, ни себя саму. Может, только свою маму? Хоть они почти и не общались. Далекие воспоминания о бабушке, жившей где-то на юге – то ли в Анапе, то ли в Адлере, – постепенно стирались, и сейчас было непонятно, реальные это воспоминания или мои фантазии.

Электричка замедлилась, впереди показалась вокзальная платформа – так быстро? Я и не заметила, как доехала.

Через неделю веселый апрель наконец ворвался в город, люди скидывали пуховики, как старую кожу, и радовались забытому солнцу. А я пыталась научиться не сходить с ума и не доставать своего подростка бесконечными звонками и сообщениями, если он не брал трубку или где-то задерживался. Это давалось нелегко – всегда казалось, что что-то случилось. И, конечно, это «что-то» для меня не было простыми посиделками с одноклассниками в кафе, как частенько бывало на самом деле.

Он тоже учился признавать реальность, пару раз называл меня «мама Тоня». Ему тяжко давалось осознание того, что человек, который его любил, на самом деле убил его отца и едва не убил меня.

Я посмотрела на часы – Кира должен был вернуться со школы где-то часа через два, если снова не «зависнет» с друганами в местной кафешке. Открыла холодильник – отлично, на ужин котлеты и гречка с грибами. Я уйду еще до его прихода.

Затрезвонил телефон – неизвестный номер. Я не взяла – ну ладно, пусть трезвонит. Звонок закончился и пиликнуло СМС:

«Здравствуйте, Софья, это Иван, позвоните, когда будет удобно – пообщаемся относительно Вашей просьбы к Сергею».

Говорили пространно и завуалированно, но я сразу поняла кто это, относительно какой «просьбы», и сразу перезвонила.

Я собиралась на курсы, которые мне нашла Варя, стояла перед открытым шкафом, в котором были заняты всего две полки из шести, и соображала, что же надеть.

– Добрый день, – лаконично начал Иван.

После того странного эпизода с моими приставаниями и его отказом наше общение свелось к минимуму и носило сугубо официальный характер.

– Здравствуйте, – в тон ответила я. – Нужно встретиться? – и тут же пожалела о сказанном.

– Гм… – он смутился. – Если хотите, но не обязательно. Если я вам сейчас перезвоню с другого номера, то мы будем разговаривать по полностью конфиденциальной связи.

– Хорошо, перезвоните.

Он положил трубку, и я поняла, что встречаться без Сергея он не очень хочет.

Раздался долгий, непохожий на обычный звонок, я сняла трубку, и после небольшого щелчка снова заговорил Иван:

– Как слышимость, Софья?

Казалось, будто он говорил из пещеры, но речь была четкая и внятная:

– Все хорошо, готова воспринимать. Я так понимаю, вы мне расскажете, что из того, что говорила моя мать, бред, а что правда?

– Примерно, – его голос чуть смягчился, – но вам наверняка не понравится, потому что, похоже, все это правда. И даже больше.

– Больше? – я не поняла.

– Давайте я расскажу по порядку, – гулкость пропала. – Разговор не будет коротким.

– Хорошо, – я посмотрела на часы – выходить нужно было через полчаса, но минут на пять-десять можно и опоздать.

– Вообще это довольно известная была секта, – начал Иван.

– Что вы имеете в виду? – я достала из шкафа черную водолазку.

– «Предел Пустоты», – продолжил он, – секта физиков девяностых годов. Начиналось все еще с конца семидесятых и вполне безобидно, с гм… ну, скажем, команды единомышленников, которые ратовали за продвижение науки, но дальше все несколько изменилось. И к началу девяностых это была уже полномасштабная закрытая секта.

– Секта? – Я стояла с водолазкой в руках. – Религиозная? Не просто «единомышленники»? Мне сестра об этом говорила перед пожаром в доме, но я не думала, что это правда.

– Да, Софья, вы меня поняли правильно, это была закрытая религиозная секта. Довольно богатая и кровавая.

– Погодите… – Я пожалела, что не настояла на встрече. – Кровавая?

– Кстати, хоть дело и закрыто, но если вы хотите, то можете внести свою лепту в то давнишнее расследование. – Его голос снова зазвучал

– Расследование? – Я переспрашивала, как попугай. – Какое?

– В то время дело было громкое, даже освещалось СМИ. Эта секта похищала людей, торговала органами на черном рынке, в основном почками. И кровью.

– Что?! – Я ходила вместе с водолазкой взад-вперед по комнате. – Что вы такое говорите, Иван? Какими почками?

– Человеческими, – довольно холодно ответил он, – в конце девяностых, ближе к двухтысячному, если я не ошибаюсь, в девяносто восьмом, было громкое дело. Одна женщина подала в суд на собственного мужа за то, что он отдал их дочь в секту Предела Пустоты и через какое-то время та пропала, якобы уехала учиться за границу…

– За границу? – перебила я, вспомнив, что Женек тоже поступил в Германию. – А куда именно, не знаете?

– Гм… – он зашелестел бумажками, – в Австрию.

– А мой брат поступил в Технический университет Мюнхена…

– Думаю, это несущественно, – голос Ивана был монотонным, – как потом выяснилось, молодых людей под видом поступления забирали и использовали в качестве доноров органов. Но подавалось все это под красивым благородным соусом – «спасение от тьмы», не меньше. История стара как мир, каждая секта проповедует одно и то же, и каждый раз люди на это ведутся – спасение! Всем нужно спасение. Спасение и ненависть всегда продаются лучше всего.

– Господи, – мне не верилось, – как такое может быть? Неужели родители не знали? Это… Нет, я не поверю, ведь для того, чтобы так одурачить, нужно…

– Знали, – выдохнул он, – в том-то и дело, что родители были участниками секты, знали и отдавали своих детей добровольно, за «спасение», Софья. Родители чаще всего искренне верили, что их дитя – «избранный», едва ли не новоявленный мессия, там хорошо промывали мозги, поверьте. Ну и, кроме того, секта щедро платила – кому-то деньгами, кому-то существенным повышением или машиной, квартирой…

– Нет, не может быть! – Я не могла в это поверить. – Да вы что, смеетесь, что ли! Не может же этого быть!

– Ваш брат вам не говорил, не проходил ли он какую-то специальную медкомиссию? Или медпроцедуры?

– Гм… – я вспомнила, как отец запрещал Тоне ехать вместе с ним в Москву. – Погодите… Странно, почему в Москву? – Я размышляла вслух. – Ведь универ был в Германии? Почему медкомиссия в Москве? Жека… он рассказывал… – внутри все похолодело.

– Что он рассказывал? – в голосе Ивана слышалось любопытство.

– Я тогда вообще не придала этому значения. И мама, и папа говорили об этом, как о совершенно обычном факте, что он сначала должен пройти специальную медкомиссию, потому что для поступления в Мюнхенский университет это обязательно. Погодите, неужели… Да нет, нет…

– К сожалению, да, – ему явно не хотелось это подтверждать. – Фамилия и имя вашего отца фигурируют в списках секты.

– Погодите… Как же так? Не может быть! – я покачала головой, не замечая, что повесила водолазку на плечо, как полотенце. – Ведь тогда к нам бы наверняка пришли – если дело по секте было громким, как вы говорите. Не знаю… его бы арестовали, посадили…

– Вообще-то, – с грустью в голосе сказал он, – это дело довольно быстро замяли, потому что ниточки вели к оч-чень влиятельным людям. Не просто влиятельным – а очень, поверьте. Многим состоятельным старикам нужны новые молодые почки, печень и сердце. За границей покупать весьма дорого, а официальная очередь бесконечна, да и в то время… трансплантация органов еще была редкостью. Поэтому такая секта – идеальный вариант для того, чтобы заполучить молодой орган просто за обещание «спасения», ну и приятный бонус в виде продвижения в очереди на квартиру или машину. И да, в секте был так называемый «второй круг» – круг жен, поддержки и опоры.

Мне совсем не нравилось то, что он говорил, – все это слишком похоже на правду. И от этого просто волосы становились дыбом.

Жека! Жене́к, Женечка, веселый мой братишка, который зубрил физику, решал бесконечные математические задачи для… чего? Нет, я не могу в это поверить, совершенно не могу!

– Так вы говорите… – мне страшно было собрать сказанное им воедино.

– Соня, – наконец он назвал меня менее формально, – это чудовищно. Мне ужасно жаль и ужасно не хочется тебе это говорить, но, похоже, твои родители были к этому причастны.

– Сейчас, секунду… – Мне нужен был миг передышки. – Можете меня подождать пару минут, не отключаться?

– Да, конечно.

Я отложила телефон на диван, зашла в ванную, открыла холодную воду на полную мощность и сунула голову под струю.

Ощущение, будто лед кинули на шипящие угли. Минута, еще одна… Я перекрыла воду, вытерлась водолазкой и тряхнула головой, рассыпая брызги вокруг. Стало чуть легче.

Это когда-нибудь закончится? КОГДА-НИБУДЬ ЭТА ХРЕНЬ ЗАКОНЧИТСЯ? Мне хотелось потрясти Ивана и задать этот вопрос ему, но я вовремя поняла, что спрашивать у него об этом совершенно бессмысленно, поэтому я выдохнула, села на диван и взяла трубку.

– Ваня, ты тут? – сил на поддержание дистанции не было. – Слушай, я не буду приставать к тебе, просто не могу больше выносить «Иван» и «вы», ладно?

– Хорошо, Сонь, – его голос заметно потеплел, – и как ты умудряешься собрать на свою голову столько бед – ума не приложу, хотя прекрасно понимаю, что одно тянет за собой другое, тут уж ничего не сделаешь.

– Слушай, неужели это правда? – Этот шокирующий факт никак не хотел укладываться в голове. – Я тебе доверяю и понимаю, что ты говоришь правду, но… Вань, я не знаю, может быть, какая-то ошибка? Неточность? Или… Мой отец, конечно, не ангел, но чтобы он был связан с торговлей органами… да еще и собственного сына сюда притянул. Я просто не могу в это поверить. Совершенно не могу.

– Вероятно, всего он не знал – сначала новичкам хорошенько промывали мозги опытные сектанты: прикармливали, одаривали, рассказывали про «спасение», про «жертву» во имя сияния вечного разума и торжества законов Предела Пустоты на всей земле. И в итоге убеждали, что стоит пожертвовать кем-то из близких… Причем нужны были молодые и здоровые люди. Это подавалось не просто как дар, а хорошо оплаченный дар, ну и, разумеется, «вечное спасение для всей семьи». Секта была щедра. Но это не шло ни в какое сравнение с реальными ценами на черном рынке.

– Но почему тогда не я? Не Тоня?

– Не знаю, может, потому, что вашему брату запудрить мозги было проще? Или из-за того, что он был младше? Или у него была нужная совместимость с кем-то…

Мгновение, и я снова переношусь в ту ночь: сижу на полу, завернувшись в плед, и мама, именно мама говорит про Жекину группу крови – мол, хорошо, что четвертая, и

– Сонь? Соня? – слышится в трубке.

– Да?! – снова возвращаюсь в реальность. – Да-да, я тут.

– Смутное было время, все выживали как могли. И кто-то мог вот так…

– Слушай, нет, в этот кошмар я поверить точно не могу, вот совсем. Не могли быть мои родители такими монстрами, чтобы своего сына… Тоня мне говорила тогда, что они готовили Жеку как «наследника» для Предела, но про то, что эта секта торгует живым товаром… Господи, Вань, мне даже произносить это дико. А сам Женек? Неужели он знал? Не поверю! Ни за что! Не мог он знать и идти на такую добровольную жертву. Да и не вяжется одно с другим.

– Сонь, Сонь, погоди… не все так просто. Наверное, твои родители шли на это из лучших побуждений. Поверь, сектанты умеют отканифолить мозги так, что ни одна родная мама не узнает. Скорее всего, они верили в то, что твой брат, пожертвовав собой, станет святым и будет жить вечно или что-то подобное. И, думаю, твой брат тоже не был в курсе всего, возможно, ему рассказали про радужную перспективу обучения в одном из лучших вузов заграницы. Напомни, куда он поступил?

– В Мюнхенский технологический университет. Как говорил отец, один из лучших вузов для будущих физиков. – Перед глазами мелькали давние дни, когда Жека сидел до посинения, решая задачи, а отец с умным видом пространно вещал ему что-то про пустоту.

Я тогда отмахнулась от этого всего, по уши ушла в фехтование. У меня на уме были только сборы и грядущие Олимпийские игры, на которые ну очень хотелось попасть, занять хоть двести сорок лохматое место, но поехать. Поэтому я из кожи вон лезла, да и дома чувствовалось такое напряжение, что бывать в «теплом кругу семьи» хотелось все меньше и меньше.

Я ходила по комнате, словно в клетке, с мокрой головой и сырой водолазкой в руке.

– Соня, – Иван будто окликнул меня, и я остановилась, – как я уже говорил, это дело прикрыли сверху, и что там было на самом деле – сейчас уже не узнать наверняка.

– Не узнать?! – мгновенная ярость обожгла глаза. – Это мы еще посмотрим! Вань, спасибо тебе огромное! Спасибо, что нашел время, – я посмотрела на часы, – мне нужно бежать.

– Сонь… Соня, – он встревожился, – я тебя умоляю, не делай глупости, не нужно ничего…

– Я не буду, – на сердце было тепло от его слов, – не волнуйся. И мне очень приятно, что ты волнуешься.

– Э-э-э-э… – послышалось с той стороны.

– Не переживай, я не стану вешаться тебе на шею. И все будет хорошо. Просто я знаю одного человека, у которого наверняка можно выяснить подробности. Во всяком случае, я точно попробую это сделать. И откладывать не хочу.

– Ладно, я понял. Только имей в виду ее состояние.

– Хорошо, – я уже надевала кроссовки, – спасибо еще раз, Вань, и давай так и останемся на «ты», ладно?

– Всего хорошего, Соня. По возможности сообщи, как обстоят дела. – Его голос стал глуше.

– Не могу пока ничего обещать, – хлопнула дверь, я вышла из квартиры, – но постараюсь.

– Понял тебя. Пока.

– Пока.

О курсах я забыла напрочь.

Глава 23

Сидя в электричке и думая о предстоящем разговоре, я вспомнила, как ехала впервые из монастыря в город в телогрейке станционного смотрителя. И сейчас мне казалось, что это было так давно. Что с того момента прошло несколько лет, а не месяцев.

Я не побежала сразу на вокзал после звонка Ивана, а зашла в кондитерскую и купила ее любимые пирожные. С ними она разговаривает охотнее – пирожным радовалась больше, чем тому, кто их приносил, хотя визитам тоже была рада.

Пока вагон монотонно перестукивал колесами, я вспоминала наши с ней встречи и сейчас смотрела на них под совершенно другим углом. Как-то она спросила про отца, но довольно пренебрежительно добавила, что, будь она на его месте, все получилось бы, а он оказался слюнтяем и тряпкой. Странно, ведь я всегда считала отца «скалой». До смерти Жеки, конечно, – после нее он будто рассыпался. И спился довольно быстро.

– Здравствуйте, Галина Ильинична. – Я кивнула той самой санитарке, которая и сегодня мыла полы. – Как ваши дела?

– Спасибо, Соня. – Она подняла голову и улыбнулась, – я прям и не знаю, как тебя благодарить.

– За что? – удивилась я.

– А ты мне тот раз рассказала про отца Александра, помнишь? – Галина Ильинична распрямилась, уперев в полные бока руки в резиновых оранжевых перчатках. – Так я ходила к нему. Далековато, конечно, ну да ничего. Хороший такой батюшка. Молоденький, но видно, что крепко верующий. Такая благость от него, такой свет. Поговорила я с ним, и сердце мое за сына успокоилось.

– Вот и хорошо. – Я немного смутилась, вспомнив, что про отца Александра упомянула просто вскользь – дескать, хороший духовник, да и все. – Я очень рада. – И уже хотела пойти дальше, немного опасаясь, что говорливая санитарка сейчас начнет меня расспрашивать.

– Знаешь, так хорошо он о тебе отзывался, – сказала она мне вслед, – говорил, что помнит и передает…

– Что? – Я обернулась. Это было новостью, ведь он наверняка знал, что я сбежала из обители во время пожара. Хорошо отзывался? Обо мне?

– Да-да, – закивала Галина Ильинична, – я ж сказала ему, откуда о нем узнала. Так что передавал он тебе привет большой и просил при случае заходить.

Я смутилась еще больше, удивилась. Хотя… чему тут удивляться – отец Александр и правда будто бы всегда стоял над миром, над обычной человеческой злостью и обидой, что-то в нем было поистине святое.

– Спасибо вам за хорошие слова от него. Ну, пойду я к маме.

Она похлопала меня по плечу:

– Иди-иди, она сегодня вроде ничего.

Я шла вдоль коридора к знакомой палате.

Отец Александр… Меня не отпускало чувство вины… и стыд. Гадкий и горький стыд, от которого жгло не щеки – душу. Отзывался обо мне хорошо… Может, пожилая женщина что-то просто перепутала?

Пойду… Обязательно. Чуть позже. Обещаю.

У дверей я приостановилась, выдохнула, нацепила на лицо дежурную улыбку и вошла. Мама сидела в кресле возле окна и смотрела в экран небольшого телевизора, стоявшего на широком подоконнике. Она мельком взглянула на меня, ничего не сказала и снова уставилась в телик. То ли фильм, то ли сериал.

– Привет, мам, – я подошла ближе, – это я, Тоня.

– Что надо? – Она еще раз скользнула по мне взглядом.

Я заметила, что соседняя кровать, предназначавшаяся для ее соседки, тихой полупрозрачной бабулечки с Альцгеймером,

– Пришла тебя навестить, – вздохнула я, подставив табурет и сев рядом, – пирожных принесла.

– Давай сюда, – буркнула она, не отрываясь от экрана.

– Нет уж, – я рассердилась, – сначала поговорим, а уж потом будут пирожные.

В «ящике» продолжали что-то вещать, но ее внимание было теперь направлено на меня:

– О чем говорить-то с тобой?

– Ну для начала расскажи, где твоя соседка? Что случилось? – Я старалась быть дружелюбной и расположить ее к себе.

– Померла два дня назад. Ко мне хотели эту дуру подселить, из шестой, но я не далась. Нечего тут!

– Дуру? – Я пыталась вспомнить, кто там в шестой палате.

– Стерва такая. Алкоголичка. Молодая, лет пятьдесят, сын ее сдал. – Мама говорила отрывисто. – Ты им там скажи, Тонька, чтоб не смели, слышь, скажи!

– Эх, – я вздохнула, – скажу, скажу, не волнуйся. Не подселят ее к тебе.

– И никого не надо! Никого! Все одно дрянь какую-нибудь…

– Мам… – Мне хотелось ее успокоить и направить разговор в нужное русло. – Ну что ты такое говоришь, что? Ну какую дрянь-то? Нормальные люди…

– Ты не знаешь… ничего ты не знаешь! – она начинала сердиться. – И Жека где? Чего без него-то пришла? Раньше с ним ходила. Где сын? Куда дела?

– Так это не я его де́ла, а ты. Помнишь Предел? Вы же его как раз туда готовили, да, мам?

Она на меня мельком посмотрела, отвела глаза и заговорила о другом:

– Отец когда за ум возьмется? Все твержу ему, твержу… Жрачка тут ерундовая. Все протертое, как для старичья. Что мне тут делать, Тонь? Забери меня домой, а? – Ее голос стал просительным. – Что ты меня тут держишь? Сонька-то все на сборах своих…

– Заберу, – с легкостью согласилась я. Сегодня и заберу. Давай рассказывай. – Мне хотелось ее потрясти, но я сдерживалась.

– Так если ты про Предел знаешь, что говорить-то? Это все Гинзбурги, все они! Это ради спасения! Всего нашего семейства! И родителей – мамы моей, отца, вас… всех до седьмого колена! Это ж сколько людей-то! И он… Женечка мой, святой мальчик! Он бы познал святость! Чистейшую! Непоколебимую! Ты ведь уже знаешь, знаешь! – Она посмотрела на кулек с пирожными.

– Конечно, знаю. И что еще обещали? Чем облагодетельствовать? Квартирой? – поддакнула я, хотя внутри все похолодело.

– Трехкомнатной. – Она посмотрела мне прямо в глаза, и я поежилась от ее странного взгляда. – Я ж тебе говорила, Тонь! Но это ерунда, не главное. Единственный, кто может нас вытащить, – это он. Спасти всех, умереть за всех! Я все говорю ему, говорю… с самого начала говорила, когда Гинзбург ко мне приходил, ну, тот, с бородкой, ты видел. С женой.

– Видел? – переспросила я.

– Не трепи мне нервы, что ты, как маленький, пойдешь с отцом! Что он там от тебя хочет? Братство, братство… Знаю я. Ну и что? Это мудрость вековая… ве-ко-ва-я муд-рость, – сказала она отчетливо. – И ты станешь одним из избранных! – Мама подняла вверх палец. – Избранным, великим! За-пом-ни, Женька, запомни! Без этого никуда! Там такие люди, такие!

Она разговаривала с покойным братом.

– Мама, – я испугалась ее ликованию. Как бы не пришлось помощь звать, я хотела разузнать от нее побольше, – тише… Ну тише, тише, все хорошо, я тебе пирожные вкусные принесла, сейчас чаю попьем.

– Иосиф, белесый такой, и Танька его. – Она заговорила спокойнее, чуть озираясь по сторонам. – Макс, не будь дебилом, это единственный шанс! Не выдумывай! И пойдешь! И все, что надо, сделаешь! Сколько их там?

– Мам, это я, Тоня. – Я уже думала, не позвать ли медсестру. – Расскажи мне все. – Женька… его… – Я не знала, как спросить: – Он ведь подходил им, да? Они сказали, к чему и почему он подходит?

Мне хотелось кричать, хлестать ее по щекам, трясти что есть силы, но я знала: если буду так делать, то она начнет орать, меня выгонят и больше не пустят. И тогда я уже ничего не узнаю.

– Ну и что? Ну и что? Подходил. Он подходил. Они сказали – что ему суждено быть избранным! Спасти род, всех нас! Всех! И с квартирой тоже обещали помочь.

– Господи… – Страшная правда залепила глаза жженой глиной. – Нет, нет, это не так. Не так…

– А чё ты причитаешь? Что причитаешь? – сердилась мерзкая старуха напротив, в которой я отказывалась видеть свою мать. – Не я одна знала это, да и ты, и он… да все знали. Все знали! Чё ты причитаешь-то тут?! Женек рожден был для святости, для нее одной и рожден. Это лучшее для него, самое лучшее, что я могла ему дать, – святость!

А я смотрела на нее во все глаза и не могла поверить в то, что эта женщина, сумасшедшая сектантка, готовая пожертвовать своим сыном ради призрачной святости, – моя мать! То, что говорил мне Иван двумя часами ранее, казалось мне чем-то из области фантастики. А сейчас оказывается, что все было правдой? Но мне были нужны подробности:

– Гинзбурги, кто это, мам?

– Он мог отказаться, – протараторила она. – Я же тебе говорила, да? Отец твой – он мог отказаться. Все жены. Все. Там были все! Мы были первый круг, а не они – мы! И Танька его эта блондинистая, с вечной кичкой – вот кто держал всех в кулаке – вот! А не Иосиф этот, дундук, одно слово – физик.

Вдруг стало холодно. В памяти всплывали обрывки воспоминаний, клочки… Разговоры отца с Женьком про великую пустоту и счастье быть пустым, несущим свет и спасение. Тогда мне это казалось такой несущественной ерундой.

– Гинзбурги были главными хранителями Предела. Они все устраивали. Не знаю, как, никто не знал. Это был шанс! Для всех! Для всех, Тоня, – в ее глазах появился сумасшедший блеск, – настоящее спасение и благость! Ты даже не представляешь, каково это! И никакой надежды на отца – гонору у него было куда больше, чем мозгов. Тюфяк чертов! – Она выдохнула и заговорила спокойнее: – После тебя-то я думала, что и не нужна никому – ты ж у меня первая – сюрпризом. От одного парня, прибалта неместного. Вот и я залетела. Но знала, что ты красоткой получишься. Мать меня поддержала – рожай, мол. Я и родила, да потом пригорюнилась – хотелось не только ребятенка, но и мужика, а тут Макс и объявился; поначалу думала, что физик – рыцарь благородный… Я свою рыжую косу распустила, и все –

Она замолчала, блуждая взглядом по близкому оконному стеклу, что-то вспоминая, из-за чего-то кривя губы.

Братик мой, Жека… С самого детства нас чем-то занимали – постоянные кружки, секции с детского сада. А потом фехтование. Меня и дома-то не бывало. Я приходила и валилась спать от усталости. И мне казалось, что все хорошо, что у всех так.

Жека-Женечка, сероглазый мальчишка, в какой момент ты стал «избранным»? В какой момент твои родители сошли с ума, стали сектантами и готовы были отдать тебя на мясо, разобрать по органам в обмен на пресловутое иллюзорное спасение? Боже… неужели правда?

– Гинзбурги… – снова заговорила она, – это они были первыми в Максовой лаборатории из Предела. А какие люди дальше стояли! Какие! Знала бы ты! Своих они ценили! Очень ценили верность и преданность делу, идее Предела Пустоты, и не просто ценили – доказывали. Продвигали: на должности, в очереди на квартиру, дачи давали, санатории всякие!

– Это ведь ты отца уговорила, да? – Мне хотелось привести ее в чувство и сказать, что я совсем не Тоня.

– Что? – Она посмотрела на меня пристально: – Кто ты? Ты… кто? Что тебе надо?

– Ты знаешь, кто я. – Я не выдержала и встряхнула ее, схватив за плечи. – ТЫ ЗНАЕШЬ, КТО Я! НЕ ПРИДУРИВАЙСЯ! Как ты уговорила отца вступить в эту секту? Как ты его уговорила? Он ведь таким не был? Не был! Он с тобой таким стал! Он ведь не хотел его отдавать!

– Если бы не я, ничего бы и не было! – выкрикнула она. – Так бы и просрал всю свою никчемную жизнь. А я – я подарила семье спасение! – Она чуть повернула голову, подняв подбородок, потом покосилась на столик. – Пирожные дашь или они будут лежать, сохнуть?

– Что? – Я опешила. – Да ты просто монстр, слышишь? Ты чудовище! От чего спасение-то? ОТ ЧЕГО?

– От тьмы! От малодушной тьмы! Ты ведь знаешь, ты все знаешь. Иначе гнить бы нам в вечном тлене. И тебе, между прочим! И тебе! Хотя сейчас все одно, все там будем. Жека ушел… сам ушел. Сам. Бессердечный гаденыш! – выпалила она, схватив из кулька трубочку и откусив. – Но он мог отказаться! Мог! Не надо все на меня валить! Это он Женька в Предел привел, он, НЕ Я!

Крем выполз наружу, и она подхватила его пальцем. Я смотрела на ее старческие руки, неуклюжие, артритные, как она обсасывала липкие пальцы, причмокивая. И в уголках рта собирались слюна и крошки. Я закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов, подавляя рвотный рефлекс.

– Дура, ты Тонька, – улыбнулась она, явно получая удовольствие от поедаемых сладостей, и посмотрела на подоконник, где стояла чашка. – Дай мне морсу, запить.

Я не сдвинулась с места.

– Почему же ты просишь приводить его к тебе, а? Ты ведь знаешь, что он утонул. Знаешь ведь! Ты же сама хотела, чтобы он стал избранным, чтобы он умер! Вот он умер – и стал! Что ж тебе так теперь, а? – Я чуть привстала, нависла над ней.

– Иди ты к черту! – Она приподнялась и, оттолкнув меня, сама потянулась к подоконнику за чашкой с морсом. – Чё те надо? Судить меня пришла? Не стал он, не… не было обряда над ним – утонул! Нелепо и глупо! Да и мне тошно: хоть с тобой, хоть без тебя, хоть с Женьком, хоть без – все одно. Мучает меня совесть, сердце крутит в тисках, выкручивает.

– Неужели? – Я не верила. – Что ж она тебя мучает, если ты права… А, мам? Почему?

– НЕ ЗНАЮ! – почти крикнула она. – Все одно – крутит нутро, муторно, крутит. Крутит и крутит…

Мне хотелось ее ударить:

– Что было дальше? Что было после Жекиной смерти?

– Макса тогда из Предела поперли. Помогли с похоронами, а потом-таки поперли, Соньку заместо Женька он не дал, хоть я и предлагала. Так мы и остались без святости и без новой квартиры.

Мне хотелось крикнуть: «Кто ты?! Кто ты, на хрен, такая и куда дела мою маму?»

– Это я, Соня, слышишь? Со-ня! Неужели все это правда?

– Не любили вы меня. – Ее подбородок дрогнул. – Никто. Никогда. А я столько для вас, все для вас – жизнь на вас положила… – Слова путались, глаза блуждали по стенам, окну, ни на чем не задерживаясь. – Все для вас, для вас… А вы… вот она, ваша любовь, вот… – Она посмотрела на стол, на котором в коробке еще оставались пирожные, быстро схватила еще одну трубочку и стала запихивать в рот: – Эт-то мое! М-м-мое! Не-э тр-р-рожь! Н-н-н-е бери! М-мое!

– Господи боже…

Она заглатывала здоровые куски, крем размазывался по морщинистым щекам, подбородку, липкими комками падал на кофту. Грязными пальцами она схватила стакан с морсом и стала заливать в рот, причмокивая:

– Не трогай, мое, мое!

Брусничный морс лился мимо рта на подбородок, стекал бордовыми струйками по шее.

Я отвела глаза, не в силах на это смотреть, сделала глубокий вдох и отвернулась.

Бурлящая ненависть оседала внутри хлопьями брезгливого презрения и невыразимой жалости к мерзкой старухе, которая сидела передо мной, вся перепачканная кремом от пирожных, и продолжала жевать, облизывая пальцы.

Осознание ее глубинного безумия остывало внутри золой. Как может сумасшествие одного затронуть всех… воронкой разворотить столько жизней? Господь милосердный, как же так можно? Я посмотрела на нее – кто ты? Кто?! Когда ты стала такой? Кто свел тебя с ума?

Я встала – хотелось не просто уйти, а сбежать. И никогда не возвращаться.

– Ты Женька́-то когда приведешь? – Она посмотрела на меня снизу вверх. – А то в груди-то у меня тяжко. Грызет вот тут, грызет… – Она потыкала себя пальцем. – А он придет, я его к себе прижму, голову евонную на коленки положу, по волосикам шелковым поглажу, и легче мне. Легче…

Меня передернуло – она гладила моего сына по голове, когда его приводила Тоня, только для того, чтобы ее «совесть не грызла»?! Боже…

– Приводи… хоть завтра приводи, – ее голос стал слезливым, умоляющим, – а то что я тут одна, все время одна… А вы не ходите совсем. Не ходите…

Зачем Тоня приводила его к ней? Перед глазами пронеслись кадры, как мой мальчик сидит рядом с этой полоумной старухой, его голова у нее на коленях…

– Г-господи. – Я дернулась к двери, боясь, что меня вырвет. Я смотрела на нее, как на нелепое неуклюжее

Как я этого всего не видела? Не замечала? КАК?

Стоя возле двери, я смотрела на эту женщину, перепачканную кремом от пирожных, на ее мутновато-безумные глаза, дряблую кожу, и невозможный ужас пробирал меня до костей.

Это она. Вот кто центр этой трагичной сумасшедшей головоломки. Из-за нее. Все из-за нее. Мой брат, смешной, тонкий и юный, только-только начинавший жить в свои неполные восемнадцать, стал игрушкой в ее руках, хоть и поневоле. Она просто была сумасшедшей сектанткой. А отец разделял ее безумие. Она хотела подарить ему спасение и любовь. Ценой его же жизни… Как это могло быть? Со мной, с нами?

А Тоня? Она была психопаткой всю жизнь? Или стала такой благодаря им? А я? Может, я тоже сумасшедшая, просто этого не осознаю?

Мама смотрела на меня, теребя край кофты:

– Так чё, когда Женька́-то приведешь?

Подбородок ее слегка трясся.

Ненависть снова всколыхнулась во мне черной удушливой волной и, казалось, вот-вот выплеснется из глаз и затопит к чертям собачьим всю эту богадельню.

Усилием воли я не давала себе вцепиться ей в волосы и треснуть башкой об стену.

– Так чё? – Лицо изменилось, она чуть ухмыльнулась.

– Ничё, – холодно ответила я, глядя на нее немигающим взглядом. – Никогда. Я не Тоня. Я – Соня. А Тоня умерла – сгорела заживо. И Жека, твой сын, утонул. И муж твой давно в могиле – спился. Живи с этим. Хоть сколько-то, пока будешь помнить, – живи с этим. А своего сына, Кирилла, я к тебе не приведу. И не рассчитывай. И сама больше не приду. Никогда.

– К-к-к-ак… – Она трясла головой. – Ты чё? Чё говоришь-то такое?

Я оглядела ее с ног до головы, стараясь не запоминать ее облик, но знала, что буду помнить его до могилы.

– Гори ты в аду, уродка! – как же легко мне было это сказать. – Гори в аду, сумасшедшая тварь!

Я вышла в коридор и плотно закрыла за собой дверь, едва слыша по ту сторону глухие рыдания. Мне было все равно, хотелось убраться отсюда побыстрее, прийти домой и отмыться до скрипа кипятком.

Картинки моего детства навязчиво мельтешили внутри головы, когда я ехала домой. Какие-то, как мне казалось, счастливые моменты, когда мы все вместе сидели на праздничным новогодним столом, мама была одета в бледно-салатовое платье с атласными полосками, которое так ей шло! Мне тогда было восемь лет, я смотрела, как мамины рыжие яркие кудри рассыпались по ее плечам, а Тонькины, такие же яркие, были затянуты в две толстенных косы. Я смотрела на них раскрыв рот и думала, что они самые красивые на свете, толкала маленького брата локотком и говорила: «Смотри, смотри!» Мне так отчаянно хотелось быть, как они – красивой и рыжей. Мы смотрели на маму с обожанием – я и отец. Тоня смотрела с обожанием на Жеку, а он на нее. И только сейчас я понимаю, как ей нравилось. Как же ей, гадине, нравилось, что мы так смотрим на нее и ловим каждый ее взгляд, каждое движение, только чтобы она была довольна, только чтобы была милой и веселой. И как она водила плечами и потряхивала рыжими локонами.

Я помню, что смотрела на Тонины волосы и страшно завидовала ей, отчаянно хотела быть, как она – казалось, что из-за своей похожести Тоня с Жекой были друг к другу ближе, а я была, как папа – с тонкими, прямыми, как палки, русыми волосами. Порой я думала: раз уж не родилась такой красавицей, как мама и Тоня, то почему не родилась, как брат, – мальчиком, ему красивым быть не обязательно.

Но почему… почему брат так любил Тоню, если мы с ним были так похожи внешне? Часто я задавала себе этот вопрос и, конечно, не находила на него ответа. Я думала об этом и за тем праздничным новогодним столом, за которым сидели дети и взрослые, смеялись и разливали шампанское. Мне было восемь, Тоньке почти десять, а Жеке шесть с половиной. И на меня не смотрел никто. Совсем. Ни с обожанием, ни без. Я была просто одной из детей. Помню, тогда мне стало ужасно обидно, и я сказала маме, что у меня болит живот, – видимо, инстинктивно желая посмотреть, что же все будут делать.

А ничего – меня напоили углем и отправили спать в тогда еще общую детскую, не разделенную шкафом на две части. Я лежала и тихо плакала, стараясь не уснуть и не пропустить бой курантов. Но я уснула и пропустила. Никто тогда этого не заметил и не пришел проведать. Утром мне выдали подарки «от Деда Мороза». Я улыбалась и говорила спасибо, но меня совершенно не радовал дурацкий розовый плюшевый пес – нелепый и ненужный.

Отвернувшись к окну в полупустой электричке, я прислонилась лбом к стеклу и ощутила каждой клеточкой своего тела невероятную усталость. Она медленно лилась горячим чугуном внутрь, делая ум и тело неповоротливыми, чужими. Воспоминания, словно кубики, громоздились друг на друге, собирались в шаткие башенки, которые рушились и возводились вновь. Сколько… всего. Сейчас, после слов мамы, все становилось более прозрачным и понятным – трусость отца и покорность брата, Тонины попытки сопротивляться и моя собственная отстраненность.

Ужас был таким сильным, что мне сложно было свыкнуться с ним. Я закрыла глаза – хотелось все отменить, вычеркнуть, стереть ластиком, но это было невозможно. Даже после признания это казалось чем-то совершенно диким и невероятным – пожертвовать своим родным сыном… Так легко отдать его ради чего? Спасения? Неужели это может быть правдой?

Господи, я больше не могу, слышишь? Я просто больше не могу. Пожалуйста… помоги мне. Я знаю, ты не отворачиваешься от нас, только мы можем от тебя отвернуться, но прошу тебя, Господь, Пастырь мой, Милосердный Отче… Сейчас… Прошу тебя. Ты мне так нужен сейчас!

Чем непреодолимее и глубже одиночество, тем явственнее чувствуешь присутствие Бога в душе.

Глава 24

С вокзала ноги сами понесли меня на Васильевский остров, на то место, где мне когда-то помогли, уберегли от неминуемой гибели. И сейчас мне очень нужно было снова причаститься светом, слишком много внутри было темной копоти и пустоты.

В храме было намолено и малолюдно. Сердце гулко ухнуло в реберной клети. Я так хочу увидеть его, но так боюсь посмотреть ему в глаза…

Аналой[10] и свечник перед ним. Бабульки с укутанными в

– Добрый день, – подхожу к одной, чуть приклоняя голову, – подскажите, пожалуйста, а отец Александр здесь сейчас? Не знаете?

Она чуть распрямилась, посмотрела на меня внимательно:

– Так а нету его. Приходи к вечерне, видать, он будет служить.

Я расстроилась:

– Понятно, спасибо.

– А он тебе зачем? – любопытная бабулька придержала меня за руку.

– Спасибо вам большое, – я улыбнулась, убирая руку, – спасибо, я позже зайду.

Я развернулась и направилась к выходу, покрестившись на икону Богородицы и подумав о том, что вряд ли приду на вечернюю службу.

Домой. Скоро Кира из школы вернется, если только снова не пойдет гулять с Дашей, старшей дочерью Сереги Рамаря. Я слегка улыбнулась – кто бы мог подумать, мы были у них в гостях всего один раз, а дети с тех пор так сдружились.

Потом я вспомнила – кажется, у Киры сегодня дополнительные по химии. А завтра «фигурка» – он снова встал на лед: записался в любительскую секцию, оказавшись для настоящего спорта слишком «старым».

Апрель нежно прикасался теплом к щекам, льнул к легкому плащу. Я вышла во двор храма, развернулась лицом к порогу перекрестилась и…

– Игнат, я после службы зайду…

Услышала знакомый голос сзади, замерла.

Он еще что-то говорил, подходя все ближе, ближе… А я стояла к нему спиной с закрытыми глазами не в силах шевельнуться. Шаги… Его шаги, такие громкие…

Я стояла прямо у него на пути, он чуть коснулся меня плечом:

– Простите ради… – и замолк.

Слезы потекли по щекам – я открыла глаза.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Он – в удивлении приоткрыв рот, я – не чувствуя мокрых горящих щек.

– Привет, – просто сказал он, улыбнувшись.

– Привет, – эхом ответила я.

Мы никогда не говорили так и никогда не были «на ты».

– Сестра Анфиса… – чуть стушевался он.

– Соня, – я покачала головой.

– Ты… вы… ко мне? – Он замялся и взглянул на бескрайнее небо позади меня.

– Если у вас… – Я тоже перешла на более официальный тон, почувствовав некоторую дистанцию. – …есть время. И… если вы после всего захотите… станете…

– Пойдем? – Он указал рукой на храмовый сумрак, начинавшийся за открытыми дверями.

– Угу, – я кивнула.

Мы опять сидели рядом, как в тот вечер, когда он спас мне жизнь. И молчали. Он ждал. Я ждала… Молитва входила в меня благостью и вытесняла скверну.

– Соня… – Он чуть дотронулся до моей руки. – …послушай…

Грудь тяжело сдавило – не вдохнуть. Я схватила себя за плечи с обеих сторон, стиснула, почувствовав, что начинаю дрожать. Хотелось унять эту дрожь…

– Соня… – В его глазах горел свет лампад.

Я рухнула перед ним на колени, уткнулась разгоряченным лбом в края его рясы.

– От-тец Ал-лекккк… – Я давилась словами, слезами. – От-тец, я… у меня…

– Я слышу, слышу, – шептал он, положив мне ладонь на голову, – слышу…

И будто плотину прорвало – я плакала и не могла остановиться. Кипящей темной ртутью из меня выплескивалась вся боль, ненависть и чернота. Я рассказала ему про маму и те страшные вещи, о которых говорить было невозможно, а молчать – невыносимо. Про Тоню, про отца и вновь обретенного сына, про Федю, о котором по-прежнему скорбела, про Сергея, которого не могла полюбить, про свой стыд перед матушкой и сестрами и про вину перед Богом…

Он слушал. Слушал… слушал… слушал…

Какая, оказывается, невероятная сила в том, что тебя просто услышали! Он молчал, но говорили его глаза, которые тоже наполнились слезами. Моими слезами, за меня.

Я схватилась за его руку, как за спасательный круг:

– Прости меня, прости, прости… я так виновата, так виновата перед Господом, я…

– Ш-ш-ш… – Он легонько погладил меня по плечу. – Господь всегда милосерден к нам, грешным, ты ведь знаешь.

Я закивала:

– Что мне делать, отче?

Он улыбнулся и подал мне руку:

– Давай поднимайся. В покаянии нет ничего плохого, но незачем в ногах валяться, я ж не Господь.

Я чуть огляделась и села рядом с ним на лавку.

– Вот матушка Агафия обрадуется, что ты жива-здорова! – Отец Александр вновь дотронулся до моего плеча. – А то она уж очень печалилась о тебе, не зная, что с тобой случилось. Она сама ходила на станцию, и смотритель ей рассказал, что отправлял одну инокиню первой электричкой в город, дав свою душегрейку. Сначала она порадовалась тому, что ты жива, а потом все скорбели о тебе – не знали, что такого могло случиться, чтобы ты просто сбежала. Да еще и в такой суровый час для обители.

– Я… – Говорить было трудно, но хотелось как-то объяснить, оправдать свой поступок.

Отец Александр остановил меня, подняв руку:

– Не надо, это дело только твое и Господа. Видно, он тебя и призвал для спасения сына. Отец наш небесный уж точно больше нас с тобой знает, так ведь?

Я кивнула:

– Так.

– А что делать? – Он чуть пожал плечами. – Так это зависит от того, что делать тебе хочется.

– Я не знаю, – честно ответила я, – у меня теперь сын… почти шестнадцать ему.

– Это чудо Господне, что живой! – Отец Александр радостно улыбнулся. – Вот и расти его – главная теперь твоя задача. Воцерковленный?

– Н-нет. – Я опустила глаза.

– Ну, ничего, может, как-нибудь и он дойдет до Господа. – Отец Александр улыбнулся.

– Как мне жить дальше? Как избыть эту ненависть? – Я подняла на него измученные глаза. – Не могу… правда, такая ярость, что, кажется, убила бы ее, если бы могла. Даже говорить такое страшно.

– Эх-эх, – он покачал головой, – долгий путь тебе предстоит к прощению, очень долгий, Соня.

– Даже думать о прощении не могу, ведь если бы не она… Как заманили ее в эту секту? Как она поддалась? Куда отец смотрел? Как же так? И где был Господь? Как могло это все произойти с нами? С братом моим, с сестрой, с родным сыном? Федя… за что муж мой погиб? Такая нелепая смерть. Где искать ответы, отец Александр? Как их найти? Как снова постучаться к Богу? Не могу этого всего понять и принять не могу, не знаю, кого прощать и за что. И как самой просить прощения и у кого? Отвернулся от моей семьи Господь. И от меня отошел – пусто внутри.

– Твоя злость тебя и не пускает, – кивнул он, – встала она стеной между тобой и Ним.

– Хорошо бы взять и выбросить ее из души, – я чуть усмехнулась, – да как это сделать?

– Молись, – он развел руками, – я не знаю другого пути.

– Хорошо тебе, отец

– Имею. – В его глазах что-то полыхнуло. – Еще как имею! Я убил своих дочерей. Работал на «Скорой», ехал после двух суток работы, вез обеих с дня рождения подруги… Думал, что все держу под контролем, и выключился за рулем.

Я оторопела:

– Ч-что?!

– Младшая сразу погибла, старшую успели довезти до больницы. – Он перестал быть похожим на благостного священника, глядя на меня из застарелой и едва ли прощенной боли.

– Господи… Отец…

– Жена ушла от меня, прокляла, – продолжал говорить он безжалостно, – а меня посадили. К несчастью, ненадолго. Не поверишь, но я пожалел, что не был тогда пьяным – а то могли мне лет десять-пятнадцать дать, а так – смягчающие обстоятельства, гололед, стерильная трезвость – и всего год поселения.

– Я… я не знала, даже представить себе не могла. – Я смотрела на него, раскрыв рот.

Он хмыкнул:

– Ну да, а ты думала, я родился священником?

Мы снова перешли на «ты».

– Я как вышел – почти спился, работать не мог, делать ничего не мог. Так бы и помер от пьянки, пока однажды меня, полумертвого и замерзшего, случайно мимо проходивший отец Митрофан из канавы не вытащил и в храм не привел. Так что… Соня, я понимаю тебя. Не до конца, может быть, но понимаю.

Мы сидели на жесткой церковной скамье. Вокруг медово пахло свечами и горьковато – миррой. И я вдруг почувствовала, как затекли и заледенели ноги, как устала спина и стали тяжелеть веки.

– Как ты пришел к Богу? – Теперь я смотрела на него совсем иначе. – Не поверю, что не сомневался, не поверю, что не думал, что Господь отступился от тебя.

– И права будешь, если не поверишь. – Отец Александр медленно выдохнул. – Не одного года путь был. Длинный, со срывами, криками и молитвами. Если бы не вера и терпение отца Митрофана, жариться бы мне давно уж в аду. Он меня, как и я тебя когда-то, трудником в обитель пристроил. Работа меня и спасала. Поначалу я руками делать ничего не умел, всему учился: плотничать, кирпичи класть. И молиться тоже – учился. Разных людей слушал, разные судьбы узнал, вот так шаг за шагом…

– И простил? – Я заглянула ему в глаза. – И себя, и Бога?

– И сейчас учусь прощать и себя, и Бога, – он ответил прямым взглядом. – Я ж не святой, Соня, я такой же человек, как и ты.

– А мне долго казалось, что ты святой, – сказала я без тени иронии. – Нет, правда.

Он почти засмеялся:

– Да куда уж мне, что ты!

– Получается… – Мне все-таки было важно это узнать.

– Прощать, – он понял, о чем я, – с серединки на половинку. В Господа нашего я верую свято, уж слишком часто он являл мне свое милосердие и Божие провидение. Да вот хотя бы взять, как мы с тобой встретились – разве не чудо? Но прощать… гордыню свою смирять. Это тяжело дается. Но я иду по этому пути, иду…

– Да… – Я выдохнула. Говорил он не складно, а как-то так просто, очень честно, из глубины души, без всяких красивых слов. – Слушай, – мне стало любопытно, – отец Александр – это же твое церковное имя, а как тебя в миру звали?

– Игорем, – он чуть улыбнулся. – Знаешь, сейчас это имя уже такое далекое. Да и Александр мне больше нравится.

– А родители твои? – Мне хотелось узнать о нем побольше.

– Отца не знал никогда, мама жива, сейчас вот в храм наш ходит. Ну да что мы с тобой болтаем, Соня. Ты… ведь помнишь, где обитель-то?

– Конечно. – Я даже удивилась. – Так ведь пожар… разве не сгорело все?

– Почти подчистую, – согласился отец Александр, – только сейчас там стройка большая: все восстанавливают, палаточный лагерь огромный, бараки наскоро соорудили. Чехарда, конечно – пожилых монахинь и схимниц в другую обитель перевели; для тех, кто остался, условия суровые, не всем по силам, но с Божией помощью сестры справляются. И матушка Агафия, и сестра Мария – все там. Так что поезжай, тебе будут рады, и сына бери – ему тоже.

– Я… не могу. – Даже страшно было об этом подумать. – Как я… после всего.

– Брось, – он махнул рукой, – поезжайте как мирские. Тебе нужно с матушкой Агафией повидаться. Легче станет. Вот уж кто святая, так это она, огромной души человек.

– Я… подумаю.

Он чуть огляделся по сторонам:

– Мне уже скоро идти нужно, готовиться к службе. Останешься?

Остаться? Было ощущение, что меня раскололи надвое. И в одной части – каждая клеточка души хочет остаться, снова причаститься благостью храмового служения, а в другой частым пульсом бьется ненависть к тому темному существу, которым была моя мать, и к Богу, не защитившему ни моего брата, ни моего мужа, ни нас с Кирой.

– Н-не могу, – говорю я сквозь зубы. – Простите, отец Александр, не могу. Не сегодня.

Он вздохнул:

– Ничего… как-нибудь получится. Приходи на службу, Софья, да и вообще…

– Я на исповедь приду, – кивнула я, – хорошо? Когда смогу.

– Обязательно приходи, – он встал. – Сегодня тоже была исповедь. Обоюдная.

Внутри образовалась странная неловкость. Огненная ярость, которая ошпаривала сердце, когда я ехала от матери, вроде потухла, но до прощения было еще далеко.

Мы стояли во внутреннем помещении – не за дверями, а в небольшой нише. За низким окном старого храма на землю опускалась прозрачная гладь неба, сгущая воздух сиреневым предвечерьем.

– Можно? – Он протягивает ко мне обе руки.

Вздрагиваю. Когда кто-то в последний раз тепло дотрагивался до меня? Конечно, мы с Кирой обнимаемся по сто раз на дню, но это не то…

Его пальцы чуть прохладные, сильные.

– Отче наш, иже еси на небесе́х! – начинает он вслух.

Прикрываю глаза, и сердце стучит быстрее…

– Да святится имя Твое, да прии́дет Царствие Твое.

Хочется выбросить все, как надоедливый мусор, спихнуть в утиль прошлого и сделать неважным.

– Да будет воля Твоя, яко на небеси́ и на земли́.

Слезы подступают к глазам, вспоминаю, как истово молилась, оставаясь одна в келье, молилась за упокой своего сына.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Голос отца Александра низкий, монотонный. Исходят от него благость и свет. Хочется простить и

– И остави нам до́лги наша, якоже и мы оставляем должнико́м нашим.

Мамины грязные пальцы и крем, размазанный по ее дряблым щекам… «Мое, это мое!»

– И не введи нас во искушение…

Давние времена, слова тренера: «Твой брат утонул, Соня». И черная обожженная воронка внутри.

– Но избави нас от лукаваго.

Тело моего мужа на поблескивающем металлом столе, его синие губы и белые скулы. И ватка с нашатырем в моей руке.

– Яко Твое есть Царство и сила и слава, Отца и Сына и Святаго Духа…

Тонины глаза в огне и ее истошный крик…

– …ныне и присно и во веки веков.

Задыхающийся в астматическом приступе Кира…

Выдергиваю руки:

– Нет!

– Что? – Он делает шаг назад.

– Прости… те. Нет. Не могу. Я… не могу. Просто не могу. – Колючая жаркая дрожь зудит вдоль позвоночника. Ненависть черным смрадным огнем селится внутри. И единственное, чего я сейчас хочу, – это орать и крушить все, что попадется под руку, в бессилии и отчаянии от того, что не могу вернуть чужих жизней, жизней любимых людей, пусть даже отменив собственную.

– Ничего, – отец Александр делает еще шаг назад, – ничего…

– Простите, отче, – склоняю перед ним голову и спиной отхожу назад.

– Ничего, – шепчет он одними губами, – с Богом, – и крестит меня, пока я разворачиваюсь и выхожу, оставляя его стоять под сводчатым потолком храма.

Сейчас

Господи, да кто там такой настойчивый?!

Телефон трезвонит долго. И как только заканчивается один вызов, тут же раздается новый звонок.

Накидываю халат на мокрое тело и выхожу из ванной. Из открытого окна жарит небывалое в Петербурге лето. Последнюю неделю стоит плюс тридцать, и город изнемогает в сумасшедшем зное.

– Кому там так подгорает? – Хм… незнакомый номер. – Але?

– Здравствуйте, мне нужна Перепелкина Софья Максимовна, – женский казенный голос.

В одну секунду напряжение взлетает:

– Да, это я. А что такое? Здравствуйте.

Сердце тарахтит гулко и часто. Так… где Кирилл? После института они с Дашкой собирались… Куда ж они собирались-то? Он же говорил… А потом ко мне? Или нет? Сегодня что, среда? Голова мгновенно пустеет.

– Решетникова Анастасия Владимировна – ваша мать? – монотонно, будто говорит робот.

– Гм… – кулак, минуту назад схвативший за горло, исчезает. Выдыхаю. – Да. Что-то случилось?

– Меня зовут Егорова Валентина Валерьевна, я старшая медсестра отделения, в котором лежит… лежала ваша мать. Она вчера скончалась. Приношу соболезнования, – раздается голос без малейших признаков соболезнования.

– Гм… – не знаю, что ответить. Лето за окном становится жарче.

– Тело забрали в морг, – продолжает робот, – запишите адрес.

– Э-э-э… сейчас, – перехожу на кухню. Карандаш, листки. – Диктуйте.

– Там ждут дальнейших распоряжений, – голос чуть теплеет, – и по поводу вашей матери, ее смерти… В последнее время просветлений почти не было, однако за неделю до кончины…

– Спасибо, не нужно подробностей, – резко обрываю я.

– Кхм… понятно. Еще раз соболезную. Всего доброго. – Валентина Егоровна… или Валерьевна отключается, не дожидаясь моего «до свидания».

Кладу телефон на стол. Тихо. За окнами пыльными тополями летит июль. Из-за слез он туманно расползается и снова складывается в жаркую недвижность.

Прикрываю глаза – далекое-далекое… почти забытое, полузадушенное воспоминание. Мне года три или еще меньше. Детский сад. Меня муторно рвет прямо за столом, сразу после завтрака. Толстая воспиталка, скривившись, отворачивается и орет нянечке, чтобы та пришла убирать. Потом сдирает с меня грязное, моет лицо с мылом над раковиной и переодевает в чужие сухие вещи, оглядывает, крепко берет за руку и отводит в медпункт.

Врачиха, которую я почти не помню – только белый халат и очки с толстыми стеклами на носу, – усаживает меня на жесткую кушетку и сует холодный градусник под мышку, через минуту достает и цокает языком. Мне холодно. Очень холодно и страшно. Тетки между собой о чем-то переговариваются, будто меня рядом нет, косо поглядывают и брезгливо подергивают губами из-за того, что я доставляю им кучу хлопот.

– Оставляй тогда в изоляторе, – говорит нос с толстыми стеклами. – Если мамаша не явится через пару часов, вызовем «Скорую». Мало ли что – может ветрянка какая-нибудь.

Я почти ничего не понимаю, только очень не хочу «Скорую».

– Иди ложись на кровать, Решетникова, – врачиха заводит меня в белую-белую комнату с четырьмя таким же белыми, идеально заправленными кроватями и указывает на ту, что ближе к дверям. – Раздевайся и ложись. Мы маме твоей позвоним. Если она не приедет через два часа, вызовем взрослого врача и поедешь в больницу. А пока на тебе таблетку – разжуй и запей.

От горькой таблетки на глазах выступают слезы, я хватаю стакан с холодной водой – запить.

– И не вздумай тут рыдать, – врачиха хмыкает, – слезами горю не поможешь. Заруби себе это на носу. Все, давай ложись.

Вытираю свои слезы, безропотно раздеваюсь и ложусь, дрожа от холода, пытаясь натянуть на себя хлипкое одеяло.

– Не укрывайся, – строго говорит очкастая тетка, – тебе укрываться нельзя, чтобы температура не росла. Поняла? Лежи тихо, я приду – проверю.

Она ушла. А я осталась лежать – в одних трусах, не накрытая, дрожащая, с ужасом ожидающая, что вызовут «взрослого врача» из «скорой», и он со мной будет делать что-то болючее и плохое.

Мир тогда казался огромным и холодным, а я в нем – крохотной и безвольной щепкой, плывущей по поверхности волн.

Помню, как я неподвижно лежала и грызла край подушки, чтобы не сойти с ума, не дать себе уснуть и не умереть.

Сколько прошло времени? Я понятия не имела, но, когда услышала знакомый голос, то несмотря на все запреты, вскочила и побежала голышом в коридор: «Ма-ма! М-м-ма-а-м-м-а, мама!»

Она присела, я добежала и вцепилась в ее кофту: «МА-МА!» И тут же заревела в три ручья. Она обняла меня крепко и погладила по голове:

– Тише. Тише, тише.

Один миг… один-единственный миг, когда я ощутила ее любовь. ОДИН! За всю мою жизнь! О-Д-И-Н. Когда она была нежна со мной. Неизбежная жалость к маленькой больной девочке.

Как же я скучаю по тебе, мама! Как невероятно скучаю! По той маме, которая была у меня в тот единственный миг жизни, в который я почувствовала любовь.

И как же я рада, что то безобразное чудовище, которым ты потом стала, наконец-то прекратило свою пустую, нелепую жизнь.

Кладу ладонь на грудь, безотчетно похлопывая, потом обнимаю себя за плечи – все хорошо. Все будет хорошо. Снова беру телефон – мне нужно услышать одного человека. Одного-единственного. На все времена. Нажимаю вызов – гудки, гудки…

– Привет.

– Привет, мам, что-то срочное? – похоже, Кира торопится.

– Бежишь?

– Нет, я у

– Ясно, – улыбаюсь, – обедайте, привет ей большой от меня передавай. Я просто хотела сказать, что очень тебя люблю. Ты самый крутой сын, какого только можно придумать!

– Мам, – тревожится он, – что-то случилось? – и в сторону: – Щас-щас, Сонька, щас, погоди.

– Все хорошо, коть. Вы зайдете сегодня? – понимаю, что, скорее всего, он сидит за столом. – И тезке моей привет тоже передавай, – слышу на заднем фоне тоненький голосок.

– Хорошо, – голос теплеет и немного отдаляется, – тебе от моей мамы-Сони большой привет, кнопка. И… Даш, мы же заедем, да?

Со стороны слышится:

– Угу-угу.

– Только ближе к вечеру, ладно? – Он пытается говорить со всеми сразу.

– Да, не волнуйся, если что – звоните.

– Ладно, – и снова тревожно: – Точно все хорошо?

– Точно, – внутри разливается тепло, – не переживай. До вечера. Пока.

– Пока.

Сажусь на подоконник, обхватываю колени руками – тополя, тополя, тополя… и светлое небо над ними. В последние пять лет я к ней так и не ходила. Только регулярно переводила деньги в клинику на содержание, и все, вроде ее и так не было в моей жизни, но только сейчас, когда старшая медсестра Егоровна или Валерьевна деревянным голосом сообщила о ее смерти, я почувствовала густое одиночество, встающее за спиной. И шепоток вечности: «Ты следующая». Да, я знаю. Знаю.

Никого не осталось. Все в могиле. Тоню я тогда похоронила рядом с Жекой, это единственное, что я могла для нее сделать.

– Мама… – Мне даже странно произносить это вслух. Я вспомнила, как ходила давно на могилу к отцу и застала там ее памятник – с именем и датой рождения. Тогда это показалось странным.

Ты знала, Тоня, ты все знала. Поэтому и хотела, чтобы они были похоронены рядом. Так и будет.

Широкий подоконник, на котором уютно сидеть осенними вечерами и смотреть на дождь. Я так часто и делаю с тех пор, как мы с Кирой разъехались после его зачисления на первый курс. Сейчас он уже закончил четвертый – будущий химик.

Улыбаюсь. Совершенно неожиданно мне захотелось позвонить еще одному человеку, но я не звоню, а пишу СМС:

«Привет, как у тебя дела? Ты занят?»

Он перезванивает сам:

– Привет! Что-то случилось?

– Да что вы в самом деле – что ты, что Кира в первую очередь спрашиваете, не случилось ли чего? – притворно хмурюсь.

– Это мы волнуемся за очень ценного для нас человека, – спокойно отвечает он. – Так все в порядке?

– Сереж… – сглатываю, – мама умерла. Мне только что медсестра из отделения звонила.

– Хм… – напрягается он. – Ну вот, не зря же спрашивал, случилось ли что-то или нет.

– Не зря.

Молчим.

– Ты… как? – после паузы.

– Да как-то… – что сказать? – Ты ведь знаешь, я и не видела ее в последнее время.

– Знаю, – коротко отвечает он. – Помощь какая-то нужна?

– Да ну что ты, – отмахиваюсь.

Снова молчим. Мне хорошо молчать с ним. Что по телефону, что при встрече. Единственный близкий мне человек, не считая Кирилла.

– Я так рада, что дети наши вместе. – Я все сижу на подоконнике.

– Наверное, у них может получиться то, что не получилось у нас, – размышляет он.

– Сереж… – неожиданно внутри вспыхивает мысль, ошеломительная в своей простоте, – если я… уеду, ты присмотришь за ними?

– Уедешь? – удивляется он. – Куда?

– Я… слушай, пока не знаю. – В голове рождается ослепительная вспышка, и то, что было подернуто туманной дымкой, вдруг выкристаллизовывается, становится явным и ясным.

Это она меня держала. Держала чугунным якорем, хоть я и не ходила к ней, как пообещала в последнюю нашу встречу. Я навсегда запомнила ее такой – с кремом от пирожных, размазанным по морщинистым щекам. Но все равно я чувствовала ее незримое присутствие – в ежемесячных больничных платежах, каких-то дополнительных расходах на лекарства и уход…

Поначалу мне звонили из клиники, сообщали о ее самочувствии и состоянии. Потом состоялся неприятный разговор с врачом: я сказала, что единственная новость, которую готова услышать о матери, – это ее смерть. Больше мне не звонили. До сего дня. Дня ее смерти.

Два с половиной года Кира живет отдельно и один год с Дашкой, Серегиной дочерью.

– Так куда ты собралась? – Я слышу напряженный голос на той стороне.

– Гм… еще не знаю, Сереж. – Внутри высвобождается из ржавых сетей что-то легкое, невесомое, – кажется, я хочу вернуться в монастырь.

– Куда?!

– Ничего не говори, ладно? – уговариваю я. – Просто пока ничего не говори, я съезжу, поговорю с матушкой Агафией, а там… в общем, я пока не знаю ничего. Ничего не знаю, Сереж, просто чувствую, что, наверное, могу… хочу этого.

– Ох-ох, солнечная Соня, – вздыхает он, – не сказать, что это было для меня неожиданностью, но ты… уверена?

– Ох, Сереж, – в тон отвечаю я, – совсем не уверена, совершенно ни в чем не уверена, я просто съезжу, поговорю с матушкой. И, конечно, хочу знать заранее, что ты детей прикроешь в случае чего.

– За это не волнуйся, само собой, – серьезно отвечает он, – только ты поговори не только с матушкой, но и с сыном, ладно? – Он то ли сердится, то ли просто обескуражен.

– Конечно, что ты, – улыбаюсь, – обязательно. Это, знаешь… как мгновенное озарение, будто тут меня больше наконец-то никто и ничто не держит. Кира уже вырос, у него своя жизнь…

– А я? – резко спрашивает он.

И меня будто окатывают холодной водой.

– Э-э-э…

Он? Моргаю. Жарко.

Тишина летит между нами тополиным пухом.

– Сереж… – мне неловко.

– Ладно, брось. – Он надевает привычную маску рубахи-парня. – Все нормально. Конечно, я за детьми присмотрю, если что. Не переживай. Это ж и моя дочь тоже.

Неужели? В голове крутятся смятенные мысли: неужели он меня все еще любит? Но нет же, ведь нет… Пожалуйста, нет.

Похоже, он чуть растерян:

– В общем, если что-то нужно – может с похоронами или деньги…

– Я скажу, – киваю, но он этого не видит. – Все есть, Сереж. Спасибо тебе. Спасибо огромное!

– Ладно. Если что – я тут.

– Я помню, – мне хочется его обнять.

– Хорошо. Тогда пока. Позвони, как все пройдет. Да и вообще, если надумаешь что-то с монастырем…

– Ты узнаешь об этом первым, обещаю. Спасибо еще раз, Сереж, пока.

– Пока, Сонь.

Шпажисты – они такие. Они не про «рубить сплеча», они про честь и достоинство. Каким он был в той далекой юности, таким и остался сейчас.

«Господь милосердный…»

Губы привычно шепчут молитву, но зубы непроизвольно стискиваются.

Два дня назад в морге я ее не узнала. Она была какой-то бесформенно-располневшей и усохшей одновременно. И только

«Не молю прощения у тебя, Господи, для нее… Грех ее темный и тяжкий, пусть не будет даровано покаяние убогой ее душе».

Почему так? Я задавала самой себе этот вопрос снова и снова: почему матери имеют над нами такую безграничную, небывалую власть? Даже сейчас, когда угли давно потянулись пеплом, даже спустя годы… Болью прошлого вспыхивают внутри мои незажившие раны утрат.

Гроб опускается медленно, плавно… И я чувствую, как становится легче. Легче, легче… Какая долгожданная смерть! Слава тебе, Господи!

Сердце ликует. Сердце сжимается тисками черной тоски – Жека, Федя, Тоня… безвольный спившийся отец.

Пресвятая Дева Мария, Заступница, не пускай эту черную душу во врата небесные, потому что самое место ей в безбрежном горячем аду! Мутная ярость волной прошлась от пят до горла.

– Тьфу! – Я плюнула в могильную яму, к сильному удивлению гробовщиков. – Закапывайте.

Лопаты ловко загребали теплую всепрощающую землю, и она барабанно стукалась о дешевенькую крышку простого гроба. С каждым ударом ядовитая злость уходила дальше, проваливалась в подземное небытие. Еще… еще…

На сердце было так легко, как не было уже давно.

«Благодарю Тебя, милосердный Господи».

Я подняла глаза к небу – легкомысленные облака равнодушно плыли по тканой летней синеве. Какой же все-таки тяжелый месяц – июль.

Аминь!

Эпилог

– Кир, я не знаю пока ничего, – мы стоим на моей кухне перед открытым окном, я поглядываю на небо. – Кажется, будет дождь, смотри, какая туча и парило сегодня весь день.

– Мам, ты мне зубы на заговаривай, – он смотрит на меня подозрительно, – просто говори как есть.

– Слушай, мы ведь договаривались с тобой не врать друг другу. – Сажусь на подоконник. – Я взяла на работе отпуск на месяц за свой счет. Пока так, а дальше понятия не имею.

Неделю назад, когда я рассказала о смерти его бабушки, он спросил прямо – нужно ли ему идти прощаться и присутствовать на похоронах. И я ответила, что только если он хочет, а заодно сказала, что ничуть не обижусь, если не захочет. Он и не захотел. Я поняла его без всяких объяснений. Он нормальной-то и не помнил ее почти. Только то, как Тоня в болезненных приступах собственного сумасшествия приводила его к ней, будто марионетку. Он должен был сидеть на полу – голова на коленях у бабушки, та гладит его, перебирая волосы, называет Женечкой и говорит, что ей становится легче. От одной этой картины выворачивало наизнанку. Так что его нежелание прощаться с бабушкой я поняла и приняла совершенно спокойно.

Гораздо сложнее было сказать, что я подумываю о возвращении в монастырь.

После того разговора с отцом Александром, спустя пять лет, мы с Кирой все-таки поехали туда как обычные миряне – просто помогать восстанавливать обитель.

Матушка Агафия – святая душа, встретила меня не с распростертыми объятиями, но с пониманием. Мы тогда долго разговаривали, я рассказала ей всю свою историю, познакомила с сыном, и она смягчилась еще больше.

Кириллу было очень непривычно это все – поначалу он настороженно глазел на «настоящих монашек» и священников, которые тоже участвовали в строительстве нового монастыря, но потом уяснил, что никто его не собирается насильно тащить на исповедь или заставлять молиться, и успокоился.

Так мы и стали ездить туда довольно часто – когда могли и хотели. Работы там было много, и помогающие руки были очень нужны. Я молилась, просила прощения у сестер за то, что тогда бросила их в беде. С кем-то удавалось поговорить, с кем-то не очень, но это меня не слишком беспокоило. Тогда мы просто выстраивали с сыном наши отношения, снова обретая друг друга, реставрация обители нам в этом сильно помогала, сближая общим делом, а остальное было вторично.

– Мам, – сейчас он смотрит на меня снизу вверх, – если матушка Агафия разрешит тебе остаться – ты останешься?

– Не знаю, – внутри все сжимается, – мне очень важно, что ты думаешь на этот счет…

– Только не говори мне, что если я буду возражать, то ты не поедешь! – Конечно, он не хочет брать на себя такую ответственность, хотя я уже почти готова была сказать именно это.

– Коть…

– Мам!

– Послушай, – я чуть задерживаю дыхание – трудно говорить как есть, – когда бабушка умерла… Даже не знаю, как объяснить…

– Не надо ничего объяснять, – серьезно говорит он, – я понимаю.

Не сразу, по мере того как он становился старше, я рассказала ему все. И про секту Предела, и про те роли, которые в ней играли мои родители – его бабушка и дедушка, – и про Жеку, и про Тоню.

– Понимаешь? – озадаченно клоню голову.

– Конечно, – кивает, – даже я ощущал ее присутствие, хоть мы об этом и не говорили никогда. Как тяжелый камень на груди.

– Хм… – Мы и правда никогда про нее не говорили. – Знаешь, ты очень точно это описал.

– Так что там про монастырь? – Он приподнимает одну бровь. – А?

– Мне важно знать, что ты будешь в порядке, если я снова выберу монаший путь, – смотрю на него открыто и прямо. – Матушка Агафия не придерживается очень строгих правил, видеться мы с тобой сможем, но не очень часто, да и перезваниваться-переписываться не каждый день. Да что я тебе рассказываю, ты и сам знаешь, видел, как живут монахини. Конечно, если вдруг что-то случится… если тебе нужна будет моя помощь… я всегда буду рядом. Мне важно понимать, насколько ты…

– Мам… – перебивает, – погоди… я… только ты не обижайся, ладно?

– Не буду, – внутри вспыхивает тревога. – Ты о чем? Я думаю, – он не решается говорить, – в общем… а дядь Сережа?

– Гм… – а что с ним? – Чувствую, как предательский жар разливается по щекам.

– Это не мое дело, конечно, – тушуется Кира, – но, похоже, он в тебя влюблен, разве не заметно? И его жена постоянно к тебе ревнует. Мне и Дашка об этом не раз говорила.

Это правда: с Сережиной второй женой у нас были отношения вежливые, но прохладные.

– Я знаю, – киваю, – давно знаю. У нас с ним был роман в юности, когда мы еще оба фехтовали. Он даже отцу твоему как-то по сусалам надавал за то, что тот мне нахамил.

– Да ты что?! – удивляется сын. – Ты мне раньше не рассказывала. Что, правда?

– Ага, правда, – улыбаюсь теплым воспоминаниям, – просто к слову не приходилось. Эх, Кир, что тебе сказать, я давно все знаю. И никогда не буду рушить его семью. У

– Мам… – он встает со стула и подходит к подоконнику, – я хочу, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты была счастлива.

– Котя ты мой хороший, – смотрю на его рыжие-рыжие кудри, совсем как у Тоньки и у мамы в молодости, – я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо. Очень хочу, и мне важно…

– Все будет хорошо. – Кира делает еще шаг и раскрывает объятия.

Встаю с подоконника и тоже обнимаю, оказываясь ему где-то по грудь. Совсем он высокий стал – весь в отца.

– Мы, знаешь, с Дашкой думали в следующем году пожениться, я как раз универ закончу, – говорит он, – я уж ей и предложение сделал.

Отступаю на шаг:

– Как предложение?

– Ну предложение – это громко сказано, – смущаясь, потирает нос Кира, – пока без кольца, но куплю. Девчонкам это важно – колечки. – Он смотрит, оценивая мою реакцию. – Что скажешь?

Улыбаюсь:

– Да, в общем, этого и следовало ожидать, я не очень-то удивляюсь. Дело хорошее – похоже, вы действительно любите друг друга.

– Знаешь, мне тоже так кажется. – Он щурится, глядя в окно. – Так что ты не волнуйся, я буду в порядке. Не один. Ну и ты все-таки же не на Марс лететь собираешься?

– Я еще на самом деле не знаю, как меня примет матушка, как все обустроится…

– Конечно, знаешь. – Кира присаживается рядом со мной на подоконник и берет за плечи. – Мам, ты не волнуйся, у меня все будет хорошо. И у нас с Дашкой все будет хорошо. После всего, что с нами случилось, я точно знаю, что очень живучий товарищ.

– Это точно. Только я не хочу, чтобы ты выживал…

– Все, все, – машет на меня рукой, – я понял, понял, – тебя когда отвезти?

В субботу утром мы выходим из его старенького «Фольксвагена» возле новых ворот отстроенной обители.

Страх колко перебирает нутро. И не от того, что меня не примет матушка или сестринство, не от того, что мне здесь будет плохо или тяжело, совсем нет. Страх от того, что таится внутри размытой чернильной кляксой, черной и вязкой, как мазут, – глубинные цистерны ненависти, которые я надеюсь избыть, переплавить в прощение и свет в служении и молитве. «За весь наш поганый род», – как говорила когда-то Тоня. Смогу ли справиться с этой теменью? Хватит ли сил?

Не отворачивается от нас Господь, только мы можем от него отвернуться.

– Телефон у меня с собой, не волнуйся. – Смотрю на сына, любуюсь, – веснушки и рыжие вихры.

– Хорошо, – Кира достает из багажника небольшой чемодан на колесиках, – ты тоже не волнуйся, все будет хорошо. Пиши, мам, шли эсэмэски, ну и, если что, возвращайся.

– Ты цветы…

– Да, как договаривались, заберу. Даша присмотрит, я помню. Ключи на месте, – похлопывает по карману. – Все будет хорошо.

– Ладно… – перевожу взгляд на чемодан. – Я пойду…

– Матушке Агафии и сестре Евдокии приветы от меня передавай, – слегка улыбается он, – и сестре Макрине, и… в общем, всем, даже сестре Марии.

Подхожу чуть ближе, обнимаю его крепко, вдыхаю теплый родной запах. Уже совсем не мальчишка – молодой мужчина. Сильный и красивый.

– Я очень тебя люблю, всегда про это помни, сынок.

– Я помню, мам, – стискивает меня в медвежьих объятиях, – и ты тоже, ладно?

– Всегда, – глажу его по щеке, по плечу. – Все, я пошла.

– Угу, – кивает он, машет рукой, – пока.

Дохожу до тяжелой двери вратарни, оборачиваюсь, машу рукой – он машет в ответ и садится в машину.

Вокруг гудит синеглазый июль – тепло и благостно.

Отворачиваюсь, дергаю за ручку двери…

«Господь, Отец мой Небесный, в руки Твои предаюсь…»

Благодарности

Самая главная моя благодарность, как всегда, моему дорогому мужу Александру Немировскому. Ты – мой бета-ридер, мой критик, мои поддержка и опора. Без тебя бы ничего не случилось. Спасибо, что ты есть!

Мои родные: сыновья Юрий и Павел, мамочка Любовь, невестка Машенька и мой смешной и крошечный внучок – вы незримо присутствуете во мне, составляя фундамент и свет. Спасибо вам за это.

И особая благодарность тебе, «Кирилл» – за твою историю, за мужество прийти в терапию, за те долгие часы, которые мы провели напротив друг друга и нескончаемые резервы силы, которые помогли тебе перекроить себя внутри и вернуться из тьмы в свет. Часть твоей истории легла в основу этой книги. Спасибо за возможность ею поделиться.

Дорогой мой читатель, я от всей души благодарю тебя за то, что держишь мою книгу в руках. Я чувствую, как твой интерес к тексту переплавляется в мое вдохновение и помогает идти дальше и писать. Благодаря тебе эта книга обретает новые и новые жизни. И это – бесценно! Спасибо!

И… давай продолжим!

Сноски

1

Песня «Круги на воде» группы «Слот» (здесь и далее примечания редактора).

2

Университет Лесгафта (Национальный государственный университет физической культуры, спорта и здоровья имени П. Ф. Лесгафта) – старейший в России и Европе спортивный вуз в Санкт-Петербурге; готовит тренеров, педагогов, спортивных менеджеров, специалистов по адаптивной физкультуре и спортивной медицине.

3

Неметчина – устаревшее и разговорное название Германии.

4

Этта Джеймс (1938–2012) – известная американская певица; творчество охватывало блюз, соул, джаз, R&B и рок-н-ролл.

5

Иисусова молитва – краткая молитвенная формула, основа православной аскетической практики. Монахи повторяют ее непрестанно в течение дня, стремясь к «умному деланию» – непрерывной памяти о Боге.

6

Богородичная молитва (Ангельское приветствие) – одна из главных православных молитв к Богородице, основанная на словах архангела Гавриила при Благовещении (Лк. 1:28).

7

Прп. Исаак Сирин Ниневийский. О божественных тайнах и о духовной жизни. Беседа 1. Послание [к мар Ишо-зека…] о <некоторых> особенностях жизни в безмолвии.

8

Заупокойная молитва – молитва об упокоении души усопшего. «Новопреставленный» – недавно умерший (в первые 40 дней).

9

Молитвослов. Молитвы в отчаянии. Молитва 2-я ко Господу. Прп. Серафим Саровский советовал читать ее в моменты уныния и отчаяния.

10

Аналой (или аналогий) – высокий четырехугольный столик с наклонной верхней частью