Кровь на камне

Голоса из Бездны

Северные горы встретили их холодом, который пробирал до костей несмотря на плотные плащи и долгую дорогу.

Кэтчер никогда не любил горы. В Торвальде было серо, сыро и вонюче, но там хотя бы стены защищали от ветра. Здесь же ветер был хозяином — он выл в ущельях, свистел над перевалами, срывал с людей капюшоны и забивал снежной крупой глаза, нос, рот.

Лисса шла впереди, и ее черный плащ развевался на ветру, как крыло огромной птицы. Она не жаловалась на холод — вообще не жаловалась ни на что с того самого дня, как они встретились в таверне Вестфольда. Шла молча, смотрела вперед серебряными глазами и только иногда останавливалась, прислушиваясь к чему-то, что Кэтчер не слышал.

Он шел следом, ведя в поводу двух лошадей, которые давно уже выдохлись и тащились с опущенными головами, прядая ушами при каждом порыве ветра. Еды почти не осталось, вода замерзала во флягах, а до цели, по словам Лиссы, было еще полдня пути.

— Далеко еще? — спросил он, когда они остановились на короткий приступ в тени огромного валуна.

— К вечеру будем, — ответила Лисса, не оборачиваясь. Она сидела на корточках, глядя на запад, где солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая снег в багровые тона. — Эйнар ждет. Он знает, что мы идем.

— Эйнар?

— Один из нас. Хранитель. Старше меня, опытнее. Он живет здесь уже тридцать лет. Охраняет северный разлом.

— Разлом?

— Место, где грань между мирами тоньше всего. Демоны могут прорываться оттуда. Наша задача — не пускать.

Кэтчер промолчал. Он уже привык, что Лисса говорит загадками. За полгода разлуки она изменилась — стала отстраненнее, холоднее, словно часть ее души действительно осталась в том подвале, растворившись в серебряном пепле.

Но иногда, когда ветер стихал и наступала тишина, она поворачивалась к нему, и в серебряных глазах мелькало что-то прежнее — тепло, боль, надежда. Тогда Кэтчер верил, что она еще не совсем потеряна.

Они двинулись дальше. Тропа вилась между скал, поднималась все выше, и воздух становился разреженнее, дышать труднее. Кэтчер чувствовал, как сердце колотится в груди, как легкие хватают холодный воздух, но не сдавался.

К вечеру, когда солнце уже почти село и горы погрузились в синие сумерки, они увидели впереди огонь.

Это был не костер — свет лился из окон каменного строения, прилепившегося к скале на головокружительной высоте. К дому вела узкая тропа, местами не шире ладони, и Кэтчер понял, почему это место никто не может найти — сюда просто невозможно попасть случайно.

— Держись за мной, — сказала Лисса. — Не смотри вниз.

Она пошла первой, ступая уверенно, словно ходила здесь всю жизнь. Кэтчер, ведя лошадей, следовал за ней, стараясь не думать о пропасти, разверзшейся справа. Лошади дрожали, косили глаза, но шли — чуяли, что впереди тепло и корм.

Наконец они добрались. Дом оказался сложен из серого камня, с толстыми стенами и узкими окнами-бойницами. Дверь была открыта — из нее лился теплый свет и пахло едой.

— Заходи, — сказала Лисса, передавая поводья подошедшему человеку — огромному бородатому детине, который возник из темноты бесшумно, как тень.

Кэтчер вошел.

Внутри дом оказался больше, чем казался снаружи. Одна большая комната с очагом посередине, вокруг — грубые лавки, стол, заваленный какими-то картами и свитками, на стенах — оружие, странные амулеты, связки трав. В углу — лестница наверх, ведущая, видимо, в спальни.

У очага сидели двое.

Первый — мужчина лет пятидесяти, с длинными седыми волосами и бородой, заплетенной в косы. Одет в кожу и мех, на груди — тяжелый серебряный амулет в виде молота. Глаза у него были светлые, почти белые, и Кэтчер понял — это Эйнар, Хранитель.

Второй — женщина. Молодая, смуглая, с черными волосами, собранными в тугой узел, и глазами цвета старого золота. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела на вошедших с выражением спокойного интереса.

— Лисса, — сказал Эйнар глубоким голосом, похожим на рокот камнепада. — Ты пришла. И привела... кого?

— Это Кэтчер, — ответила Лисса, снимая плащ и вешая его на гвоздь у двери. — Ловец из Торвальда. Тот, о ком я говорила.

— Ловец, — повторил Эйнар, и в его голосе не было ни насмешки, ни уважения — только констатация факта. — Тот, кто жег ведьм.

— Тот, кто спас меня, — поправила Лисса жестко. — И пошел за мной, когда я стала тем, кем стала.

Эйнар посмотрел на Кэтчера долгим взглядом.

— Садись, Ловец. Есть будешь?

— Буду, — ответил Кэтчер, садясь за стол.

Женщина с золотыми глазами поднялась, молча налила в миску похлебку из котла, поставила перед ним, положила ломоть хлеба. Кэтчер кивнул, принимаясь за еду. Похлебка была горячей, наваристой, с мясом и травами — после трех дней на сухом пайке это казалось пиршеством.

— Это Моргана, — представил Эйнар, указывая на женщину. — Она с юга. Была жрицей в храме Солнца, пока демоны не сожгли его дотла. Теперь она с нами.

Моргана кивнула Кэтчеру, но ничего не сказала. В ее золотых глазах читалась глубокая, древняя печаль.

— А где остальные? — спросила Лисса, садясь рядом с Кэтчером.

— Нет больше остальных, — ответил Эйнар мрачно. — Гуннар погиб месяц назад. Не закрыл разлом вовремя. Торвальд мы не успели предупредить — вы справились сами. А Хельга... Хельга ушла.

— Ушла? Куда?

— К ним. — Эйнар сплюнул в сторону. — Продалась. Не выдержала одиночества, голосов в голове, вечной войны. Теперь она служит демонам. Ведет их в наш мир.

Лисса побледнела.

— Этого не может быть. Хельга была сильнейшей из нас. Она клялась...

— Клятвы ничего не значат, когда внутри поселяется пустота, — перебил Эйнар. — Ты сама это знаешь. Каждый из нас балансирует на грани. Хельга упала.

Повисло тяжелое молчание. Кэтчер продолжал есть, но краем глаза следил за лицами. Лисса сжала кулаки, Моргана закрыла глаза, Эйнар смотрел в огонь.

— Что теперь? — спросила Лисса.

— Теперь мы должны закрыть северный разлом. Тот, который охраняла Хельга. Если она приведет демонов туда, случится беда. Они прорвутся в мир целым полчищем.

— Когда?

— Скоро. Через несколько дней. Луна будет полной — время силы для них.

Кэтчер отодвинул пустую миску.

— Я пойду с вами, — сказал он.

Эйнар посмотрел на него с усмешкой.

— Ты, Ловец? Против демонов? С мечом?

— Мой меч убил одного «пустого». И помог уничтожить Вельзена.

— Вельзен был мелким бесом по сравнению с тем, что лезет из северного разлома, — покачал головой Эйнар. — Там другая сила. Древняя. Ее нельзя убить сталью.

— Можно, если сталь освящена, — возразил Кэтчер. — Я знаю нескольких священников, которые...

— Освященная сталь работает против слуг, против «пустых», против слабых демонов. Но не против Истинных. Их нужно изгонять магией. Или жертвой.

Кэтчер замолчал. Он знал, что такое жертва. Лисса уже принесла одну — полгода назад. И до сих пор носила ее следы в серебряных глазах.

— Я пойду, — повторил он твердо. — Не мечом, так хоть глазами. Хуже не будет.

Эйнар усмехнулся.

— Упрямый, — сказал он, обращаясь к Лиссе. — Таким ты его и описала.

— Таким он и есть, — ответила Лисса. — И это хорошо.

Моргана вдруг открыла глаза и посмотрела на Кэтчера в упор.

— Ты видишь их? — спросила она. Голос у нее оказался низким, певучим, с чужим акцентом. — Демонов? Чувствуешь?

— Нет. Я обычный человек.

— Ты необычный, — покачала головой Моргана. — В тебе есть свет. Маленький, но есть. Может, поэтому Лисса выжила. Может, поэтому ты здесь.

Кэтчер не знал, что ответить, поэтому просто пожал плечами.

Эйнар поднялся, подбросил дров в огонь.

— Завтра выступаем на рассвете. Нужно успеть к разлому до полнолуния. Дорога опасная — горные тропы, снег, может, и демоны попадутся. Спите сегодня здесь. Моргана покажет, где.

Моргана поднялась и жестом пригласила их за собой. Лестница наверх вела в небольшую комнатку с двумя лежаками, застеленными шкурами. Тесно, но тепло.

— Отдыхайте, — сказала Моргана и вышла, закрыв за собой дверь.

Кэтчер сел на один из лежаков, скинул сапоги.

— Ты им веришь? — спросил он у Лиссы, которая стояла у узкого окна, глядя на луну.

— Верю, — ответила она тихо. — Эйнару можно верить. Он потерял все — семью, дом, имя. Осталась только война. Такие не предают.

— А Моргана?

— Моргана — загадка. Она пришла к нам год назад, израненная, еле живая. Говорила, что ее храм сожгли демоны, что она одна спаслась. Эйнар проверил ее — чистая. Но в золотых глазах иногда мелькает такое... я не знаю.

— Ты ей не веришь?

— Я верю ей, но осторожно. В нашем деле осторожность — единственное, что спасает.

Кэтчер помолчал, потом спросил то, что мучило его весь день:

— Ты как? Держишься?

Лисса обернулась. В лунном свете ее лицо казалось высеченным из камня — прекрасным и мертвым одновременно.

— Держусь, — ответила она. — Грань близко, но я еще не перешла.

— Что значит — грань?

— То, что отделяет человека от демона. Каждый раз, когда я использую магию, часть меня умирает. На смену приходит пустота. Если пустота заполнит все — я стану такой, как Хельга. Буду служить им.

— Этого не случится, — твердо сказал Кэтчер.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Я не дам.

Лисса усмехнулась — той самой горькой усмешкой, которую он помнил еще с Торвальда.

— Ты не сможешь меня удержать, Ловец. Если я упаду — упаду быстро. И, может быть, убью тебя первой.

— Попробуй.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом отвернулась к окну.

— Спи. Завтра трудный день.

Кэтчер лег, закрыл глаза, но сон не шел. В голове крутились мысли о демонах, о разломах, о Хельге, которая предала своих, о Моргане с золотыми глазами и о Лиссе, которая с каждым днем становилась все более чужой.

Где-то в горах выл ветер. А может, не ветер.

Под утро ему приснился сон. Он стоял на краю огромной пропасти, из которой поднимался черный дым. В дыме мелькали лица — жена, сын, Лисса, брат Иоахим, отец Амвросий. Все они смотрели на него и молчали.

— Прыгай, — сказал кто-то из дыма. — Прыгай, и все кончится.

Кэтчер шагнул вперед...

И проснулся от того, что Лисса трясла его за плечо.

— Вставай, — сказала она. — Рассвет. Пора.

Он сел, растирая лицо ладонями. Сердце колотилось где-то в горле, сон все еще стоял перед глазами.

— Ты кричал, — сказала Лисса тихо. — Кого ты видел?

— Никого, — соврал он. — Просто кошмар.

Она посмотрела на него с сомнением, но ничего не сказала.

Внизу уже ждали Эйнар и Моргана. На столе стоял завтрак — каша, хлеб, горячий травяной отвар. Ели быстро, молча, каждый думал о своем.

— Выходим, — скомандовал Эйнар, когда с едой было покончено.

Они вышли из дома в серый предрассветный сумрак. Горы стояли вокруг, огромные, безмолвные, покрытые снегом. Где-то высоко кружили птицы — или не птицы.

Эйнар повел их тропой, которая вилась над пропастью, уходила в ущелья, поднималась на перевалы. Шли быстро, несмотря на холод и разреженный воздух. Кэтчер молчал, экономя силы, и только смотрел под ноги, чтобы не оступиться.

К полудню они вышли на плато, где снег был утоптан и лежал неровными сугробами. В центре плато зияла черная дыра — провал в скале, из которого тянуло жаром и запахом серы.

— Разлом, — сказал Эйнар. — Здесь Хельга стояла три года. Одна. А теперь здесь никого.

— Она ушла к ним, — добавила Моргана. — Предала. И теперь разлом открыт.

Кэтчер подошел ближе к краю. Внизу, в темноте, что-то шевелилось, переливалось, дышало. Иногда оттуда доносились звуки — не то стоны, не то смех.

— Сколько у нас времени? — спросила Лисса.

— До заката, — ответил Эйнар. — Если к закату не закроем — они выйдут наружу. Все сразу.

— Как закрывают разлом?

— Нужно войти внутрь. Найти сердце разлома — место, где грань тоньше всего. И поставить там печать. Силу для печати дает Хранитель.

— Ценой жизни? — спросил Кэтчер, догадываясь.

— Ценой всего, — кивнул Эйнар. — Тот, кто ставит печать, остается в разломе навсегда. Его душа становится замком.

Лисса шагнула вперед.

— Я пойду.

— Нет, — Кэтчер схватил ее за руку. — Только не ты.

— Кто же, Ловец? — усмехнулась она. — Эйнар стар, Моргана нужна здесь, а ты — человек. Тебя разлом сожрет в первую же секунду. Остаюсь я.

— Я не пущу.

— Ты не сможешь меня удержать.

Она высвободила руку, и Кэтчер вдруг понял, что она права. Он не мог удержать ту, в ком горело серебряное пламя древней магии.

— Я вернусь, — сказала Лисса. — Обещаю.

— Ты уже обещала однажды. И пропала на полгода.

— Но вернулась же.

Она шагнула к краю разлома, обернулась на мгновение, и Кэтчер увидел в ее серебряных глазах то, что так любил в ней с самого начала — непокорность, силу, жизнь.

— Не прощайся, Ловец. Просто жди.

И она прыгнула вниз.

Черная дыра поглотила ее, и на плато стало тихо. Только ветер выл над пропастью, да где-то далеко каркали вороны.

Кэтчер стоял на краю, сжимая рукоять меча, и ждал. Ждал, когда его ведьма вернется из бездны.

Герцог и нищий

Час прошел. Потом второй. Потом третий.

Кэтчер не отходил от края разлома ни на шаг. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в рукоять меча, и смотрел в черную бездну, из которой тянуло жаром и серой — тяжелым, удушливым запахом, от которого першило в горле и слезились глаза. Внизу что-то шевелилось, пульсировало, словно огромное сердце больного зверя. Иногда оттуда доносились звуки — глухие удары, похожие на шаги великана, и далекие крики, в которых не было ничего человеческого. Крики эти звучали одновременно внутри головы и снаружи, заставляя зубы ныть, а кожу покрываться мурашками.

Эйнар и Моргана расположились поодаль, у огромного валуна, защищавшего от пронизывающего ветра. Старый Хранитель сидел неподвижно, скрестив ноги и закрыв глаза. Его губы беззвучно шевелились — он читал древние заклинания, те, что передавались в его роду из поколения в поколение, от тех времен, когда люди еще помнили, как говорить с богами. Иногда по его лицу пробегала судорога, и тогда амулет в виде молота на его груди начинал слабо светиться — тусклым, синеватым светом.

Моргана развела небольшой костер из принесенного с собой сухого мха и веток карликовой сосны. Пламя боролось с ветром, шипело, но упрямо горело, давая хоть немного тепла в этом промерзшем аду. Она грела над огнем тонкие руки с длинными пальцами, но взгляд ее золотых глаз был прикован к разлому. В этих глазах Кэтчер угадывал нечто странное — смесь страха и любопытства, словно она видела в черной дыре то, что было скрыто от других.

— Сядь, Ловец, — позвал Эйнар, не открывая глаз. Голос его звучал глухо, словно из глубокого колодца. — Так ты ей не поможешь. Только силы зря потратишь.

— Я не могу сидеть, — ответил Кэтчер, не оборачиваясь. В горле пересохло, губы потрескались от ветра, но он не чувствовал ничего, кроме ледяного комка где-то в груди.

— Можешь. Должен. — Эйнар наконец открыл глаза и поднялся с удивительной для его возраста и комплекции легкостью. Он подошел к Кэтчеру, встал рядом, и даже в сумерках было видно, как огромен этот человек — настоящий великан, с руками толщиной в бревно и лицом, изрезанным шрамами. Каждый шрам был историей, каждой историей была битва с тварью из бездны. — Силы еще понадобятся. Если она не вернется, нам придется закрывать разлом самим. Без нее. И тогда каждый удар меча, каждый шаг будут на вес золота.

— Она вернется.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что она обещала.

Эйнар усмехнулся — коротко, без веселья. Ветер трепал его седые косы, заплетенные в странные прически, напоминающие Кэтчеру изображения древних северных воинов на старых фресках.

— Обещания, Ловец. Знаешь, сколько обещаний я слышал за тридцать лет? Сколько раз мне клялись, что вернутся, выстоят, не сдадутся? А потом я хоронил их в промерзшей земле, потому что демоны не читают обещаний. Им плевать на клятвы.

— Ей не плевать.

Эйнар посмотрел на Кэтчера долгим, изучающим взглядом. В его светлых, почти белых глазах отражался багровый закат.

— Ты любишь ее, — сказал он не спрашивая, а утверждая.

— Я обязан ей жизнью.

— Это не ответ. Я видел многих, кто был обязан. Они платили долги и уходили. Ты стоишь здесь уже четвертый час и смотришь в бездну, как пес, ждущий хозяина. Это не долг.

Кэтчер промолчал. Он и сам не знал, что чувствует к Лиссе. В Торвальде она была инструментом, нюхачом, средством для достижения цели. Потом стала напарницей, почти другом, единственным существом в этом проклятом городе, которому он мог доверять. А после того, как она исчезла в серебряном пепле, оставив только горсть праха и записку, он понял, что без нее мир стал серым, пустым, ненужным. Костры горели так же ярко, доносы сыпались так же густо, но внутри него что-то умерло. Или, наоборот, родилось заново — он и сам не мог понять.

— Она сильная, — сказал Эйнар, нарушая тишину. — Сильнее многих, кого я встречал. В ней есть стержень, который не сломать просто так. Но даже сильные падают. Даже сталь трескается, если бить по одному месту достаточно долго.

— Она не упадет.

— Потому что она обещала?

— Потому что я не дам ей упасть.

Эйнар хмыкнул, похлопал Кэтчера по плечу тяжелой ладонью и отошел обратно к костру, где Моргана молча помешивала в котелке какое-то варево.

Солнце медленно клонилось к закату. Тени от гор становились длиннее, чернее, и разлом на их фоне казался входом в преисподнюю — что, в общем-то, соответствовало истине. Где-то далеко, в долине, зажглись первые огоньки деревни — той самой, куда они так и не дошли. Люди жили своей жизнью, не подозревая, что наверху, в горах, решается их судьба.

Кэтчер уже начал терять надежду. Он перебирал в голове все возможные варианты — может, Лисса погибла, может, застряла в ловушке, может, не смогла найти обратный путь. Мысли были одна мрачнее другой, и каждая оставляла в душе глубокую царапину.

— Ловец, — позвала Моргана. Ее голос, низкий и певучий, с чужим акцентом, прозвучал неожиданно громко в наступающей тишине. — Иди сюда. Поешь.

— Не хочу.

— Ты должен. Силы нужны.

Он хотел отказаться, но ноги сами понесли его к костру. Не потому, что он послушался, а потому что понял: стоять у края и ждать больше нет сил. Нужно было хоть на минуту отвлечься, чтобы не сойти с ума.

Моргана протянула ему миску с горячей похлебкой — густой, наваристой, с кусками мяса и кореньями. Кэтчер взял, но есть не мог — кусок в горло не лез. Он просто держал миску в руках, грея озябшие пальцы, и смотрел на огонь.

— Она вернется, — вдруг сказала Моргана тихо. — Я вижу.

— Что ты видишь? — спросил он, поднимая голову.

— В ней много света. Серебряного, древнего. Такие не гаснут просто так. Они или сгорают дотла, или выходят победителями.

— А ты? В тебе есть свет?

Моргана отвела взгляд. Золотые глаза ее потемнели, стали почти черными.

— Во мне был. Когда-то. В храме Солнца, где я служила, меня называли Золотой Жрицей. Говорили, что боги говорят моими устами. А потом пришли демоны. Сожгли храм, убили всех — жрецов, послушников, женщин, детей. Я выжила случайно — спряталась в подвале под грудой трупов. Трое суток лежала, не дыша, слушая, как они пируют наверху. Когда выбралась — света во мне не осталось. Только пепел.

— И ты пришла к Эйнару?

— Он нашел меня. В горах, полумертвую, замерзающую. Выходил, научил, дал новую цель. Теперь я здесь. И света во мне ровно столько, чтобы видеть его в других.

Кэтчер хотел спросить еще что-то, но в этот момент в глубине разлома что-то изменилось.

Чернота засветилась изнутри — тусклым, серебристым сиянием, которое становилось все ярче, все сильнее с каждой секундой. Воздух задрожал, запах серы усилился до тошноты, и из бездны донесся крик — не демонический, а человеческий, полный боли, ярости и торжества одновременно.

— Лисса! — заорал Кэтчер, роняя миску и бросаясь к краю.

Эйнар и Моргана вскочили, но было поздно — Кэтчер уже стоял на самом краю, готовый прыгнуть вниз, в эту кипящую тьму. Ветер рвал плащ, подталкивал в спину, шептал: прыгай, прыгай, там она, там твоя ведьма...

И в этот миг из разлома вырвался столб серебряного пламени.

Он взметнулся в небо, слепящий, ослепительный, распугивая тучи, осветив горы, снег, лица людей — и опал так же внезапно, как возник, оставив после себя только легкое, переливающееся свечение, повисшее в воздухе мириадами искр.

А на краю разлома, в двух шагах от Кэтчера, стояла Лисса.

Она была жива. Но выглядела так, словно провела в аду не несколько часов, а несколько лет, и каждый год оставил на ней свой след. Плащ сгорел почти полностью, обугленные лохмотья свисали с плеч. Волосы, спутанные и грязные, торчали в разные стороны. Лицо было в саже, копоти и крови — своей или чужой, непонятно. Глаза горели серебром так ярко, что на них больно было смотреть, словно внутрь ей залили расплавленный металл. В руках она сжимала какой-то предмет — черный, оплавленный, размером с кулак, от которого все еще шел пар.

— Лисса! — Кэтчер рванул к ней, схватил за плечи, прижал к себе так сильно, что она охнула. Она была холодной, как лед, и дрожала крупной дрожью, но стояла на ногах — стояла сама, не падала.

— Я вернулась, — прошептала она одними губами, едва шевеля потрескавшимися губами. — Обещала же.

И рухнула без сознания прямо ему на руки.

Кэтчер едва удержал ее — вес тела оказался неожиданно большим для такой худой девушки. Эйнар подскочил мгновенно, подхватил Лиссу, как пушинку, и понес к костру. Моргана уже расстелила на снегу шкуры, подложила скатку из запасной одежды вместо подушки.

Они уложили Лиссу, укрыли всем теплым, что было. Моргана приложила ухо к ее груди, послушала дыхание, приподняла веки, заглядывая в зрачки.

— Жива, — сказала она после долгой паузы. — Дышит. Сердце бьется, хоть и слабо. Но что с ней там сделали...

— Что? — Кэтчер навис над ней, забыв о субординации.

— Не знаю. Нужно время, чтобы понять.

Она взяла черный предмет, который Лисса так и не выпустила из рук — пальцы свело судорогой, пришлось разжимать силой. Эйнар взял его, повертел, поднес к глазам, и его лицо, и без того мрачное, стало похоже на каменную маску.

— Сердце разлома, — сказал он глухо. — Она вырвала его. Уничтожила изнутри.

— Значит, разлом закрыт?

— Закрыт. Навсегда. Это место теперь будет просто дырой в горе. Демоны сюда больше не придут.

— Тогда почему ты такой мрачный?

Эйнар молча протянул ему предмет. Кэтчер взял, повертел. Черный, оплавленный камень, размером с кулак, на ощупь теплый, почти горячий. Внутри, в глубине, пульсировала серебряная точка — такая же, какой горели глаза Лиссы.

— Она коснулась его, — сказал Эйнар. — Не просто коснулась — взяла в руки. Прижала к себе, когда вырывала. Сердце разлома — это не просто камень. Это сгусток той стороны. Он впитал частицу ее души, а свою частицу отдал ей.

Моргана тем временем раздвинула остатки плаща на груди Лиссы и тихо ахнула.

Кэтчер обернулся и увидел то, от чего у него похолодело внутри, хотя он, казалось бы, уже видел все ужасы этого мира.

На груди Лиссы, прямо над сердцем, горело такое же пятно, как у кардинала Клеменса, как у мертвой девочки в подвале Мордехая. Но не красное, не багровое — серебряное, переливающееся, живое.

— Что это? — прошептал он, хотя уже знал ответ.

— Метка, — ответила Моргана тихо. — Теперь она связана с тем миром навсегда. Грань для нее стала тоньше, чем для нас. Она будет видеть и слышать их всегда. И они будут видеть ее.

— Она станет демоном?

— Нет. Но станет приманкой. Они будут приходить к ней, как мотыльки на свет. Потому что она несет в себе частицу их мира. И чем дольше она будет жить, тем сильнее будет эта частица расти.

— Как это остановить?

— Никак. Можно только отсрочить. Если она перестанет пользоваться магией, если будет жить как обычный человек, метка может уснуть. Но стоит ей применить силу — проснется снова. И будет жечь сильнее.

Кэтчер сжал кулаки. Он вспомнил, как Лисса в Торвальде, в подвале Мордехая, использовала магию, сжигая себя изнутри. Как в соборе, против демона, выплеснула всю силу, оставшись беззащитной. Она не умела иначе. Она не могла иначе.

— Пусть спит, — сказал Эйнар. — Утром решим, что делать. Сейчас надо уходить. Демоны почуяли, что их логово разрушено. Они идут сюда. Все, кто был рядом.

— Сколько у нас времени?

— До полуночи. Может, меньше. Надо спускаться в деревню. Там есть хоть какие-то стены, хоть какая-то защита.

Эйнар снова подхватил Лиссу на руки — она была легкой, почти невесомой — и быстро зашагал вниз по тропе. Кэтчер и Моргана последовали за ним, стараясь не отставать, хотя ноги скользили по камням, а ветер сбивал дыхание.

Сзади, из разлома, донесся вой — злой, голодный, полный древней ненависти. Демоны просыпались, собирались в стаю, готовились к погоне.

Они спускались быстро, почти бежали, несмотря на крутизну тропы и скользкий снег. Кэтчер нес вещи, лошадей пришлось бросить — они все равно не прошли бы по такой тропе, да и чуяли опасность, ржали, били копытами, вырывались. Несколько раз Кэтчер оглядывался назад и видел, как над плато сгущается тьма — не обычная ночная, а живая, клубящаяся, полная движущихся теней.

К полуночи они добрались до деревни.

Это было жалкое поселение — десятка два домов, прилепившихся к склону горы, с покосившимися заборами и тощими огородами, которые даже летом, наверное, не давали нормального урожая. Пахло дымом из труб, навозом и еще чем-то кислым — то ли квашеной капустой, то ли просто бедностью, которая имеет свой запах, знакомый Кэтчеру еще по трущобам Торвальда.

Их встретил староста — низенький мужичок лет пятидесяти, с хитрыми бегающими глазками и спиной, навсегда согнутой в поклоне перед любой властью. Увидев Эйнара с Лиссой на руках, Моргану в ее странных, нездешних одеждах и Кэтчера с мечом и суровым лицом, он заметно струхнул, но вида не подал — привык иметь дело с разными людьми.

— Г-господа, — залепетал он, кланяясь чуть ли не до земли. — Чем могу служить? Может, переночевать? У нас тихо, спокойно, никто не обидит...

— Нужен дом, — отрезал Эйнар. — Самый большой, самый крепкий. И еда. Горячая еда и вода. И лекарь, если есть.

— Лекаря нет, господин. Бабка Агата есть, травница. Она лечит, помогает, если кто захворает. Позвать?

— Зови. Быстро.

Староста исчез в темноте с удивительной для его комплекции прытью. А через несколько минут их уже вели в лучший дом деревни — тот самый, где жил сам староста, потому что больше приличного жилья в этом захолустье просто не было.

Дом оказался обычной крестьянской избой — с печью, грубо сколоченным столом, лавками вдоль стен и полатями для спанья. Но было чисто, тепло и пахло хлебом. Лиссу уложили на широкую лавку, укрыли овчинными тулупами, которые притащила жена старосты — молчаливая баба с испуганными глазами.

Моргана села рядом, положила тонкие руки на грудь Лиссы, закрыла глаза. Ее губы зашевелились — она шептала что-то на своем языке, древнем, певучем, похожем на шелест листвы и журчание воды. Золотой свет разлился под ее ладонями, проникая в тело Лиссы, согревая, исцеляя.

— Что ты делаешь? — спросил Кэтчер, хотя и так видел.

— Лечу. Тихо.

Он отошел, чтобы не мешать. Эйнар стоял у окна, глядя на темные горы. За стеклом (редкая роскошь для деревни!) бушевала ночь, и в ее глубине то и дело вспыхивали странные огни — багровые, зеленые, мертвенно-бледные.

— Демоны близко, — сказал он тихо. — Я чую их. Идут по следу, как гончие.

— Сколько у нас времени?

— Час. Может, два. Они не торопятся. Знают, что мы никуда не денемся.

Кэтчер выругался сквозь зубы. Пальцы сами сжались на рукояти меча.

— Она не выдержит боя. Ты сам видишь.

— Знаю. Мы с Морганой встретим их сами. Будем держать, сколько сможем. А ты останешься с ней. Если мы не вернемся — уводи ее. Любой ценой. Понял?

— Я тоже умею драться. И мой меч...

— Твой меч — игрушка против Истинных, — оборвал Эйнар жестко. — Только если они воплотятся в плоти. Тогда руби. Но лучше, чтобы не воплотились. А для этого нужно держать их на расстоянии, не давать приблизиться к деревне.

В избу ввели бабку Агату. Старуха была такой древней, что, казалось, помнила еще времена, когда эти горы не были прокляты. Сморщенное лицо, один глаз (второй затянут бельмом), клюка в руках и полное отсутствие страха перед незнакомцами.

Она долго смотрела на Лиссу, щупала пульс на тонком запястье, заглядывала в зрачки, приоткрыв веки, слушала дыхание. Потом покачала головой, и Кэтчеру показалось, что время остановилось.

— Сильная, — сказала она картаво, беззубым ртом. — Очень сильная. Таких я не видела давно, лет пятьдесят, поди. С тех пор как последняя ведьма в этих краях умерла. Но меченая. Теперь всю жизнь меченая. Будет видеть то, что другие не видят. И слышать то, что другие не слышат.

— Это лечится? — спросил Кэтчер, хотя уже знал ответ.

— Не лечится, милок. Только привыкается. Как к горбу на спине. Сначала больно, потом привыкаешь. А если не привыкнешь — сойдешь с ума. Выбора нет.

Она достала из мешка какой-то узелок, развязала, насыпала в кружку сухих трав, залила кипятком из стоявшего на печи чугунка. Над кружкой поднялся пар с резким, терпким запахом.

— Вот, — сказала старуха. — Напоите, когда остынет. Это ей силы вернет. Спать будет до утра, если демоны не разбудят.

— А если разбудят?

— Тогда молись, милок. Потому что проснется она не та, что была. Проснется та, что внутри теперь живет.

Агата ушла, отказавшись от платы и от ночлега. Сказала, что ей еще корову доить и внуков укладывать, а за эту управится и так.

Эйнар и Моргана вышли во двор — готовиться к бою. Кэтчер остался один с Лиссой.

Он сидел рядом, смотрел на ее лицо — бледное, исхудавшее, с синими кругами под глазами и трещинами на губах, но живое, такое живое! — и думал о том, что сказала старуха.

Меченая.

Теперь она всегда будет видеть то, что другие не видят. Всегда будет слышать голоса из бездны. Всегда будет на грани между миром людей и миром демонов. И каждый раз, используя магию, будет приближаться к пропасти.

И он всегда будет рядом. Потому что не может иначе. Потому что без нее его жизнь снова станет серой, пустой, бессмысленной чередой допросов, пыток и костров.

— Только не умирай, — прошептал он, касаясь пальцами ее холодной щеки. — Только не сейчас. Я еще не все тебе сказал.

Лисса вздохнула во сне, повернула голову, и на миг ему показалось, что уголки ее губ дрогнули в улыбке.

За окном завыли волки. Или не волки.

Кэтчер сжал рукоять меча и приготовился ждать. Сколько потребуется. Хоть всю ночь. Хоть всю жизнь.

Исповедь палача

Ночь выдалась длинной, холодной и полной звуков, которых Кэтчер предпочел бы не слышать.

Он сидел у лавки, на которой лежала Лисса, и вслушивался в вой за окном. Иногда вой стихал, и тогда наступала такая тишина, что становилось слышно, как потрескивают угли в печи и как где-то за стеной скребутся мыши. Но потом вой возвращался — ближе, злее, настойчивее.

Эйнар и Моргана ушли в горы сразу после полуночи. Старый Хранитель лишь кивнул Кэтчеру на прощание, а Моргана коснулась плеча Лиссы тонкой рукой и что-то прошептала на своем языке. Золотой свет на миг вспыхнул под ее ладонью и погас.

— Держись здесь, — сказал Эйнар перед уходом. — Не высовывайся. Если мы не вернемся до рассвета — уводи ее на юг. Там есть другие Хранители. Скажешь, что от меня.

— Вы вернетесь, — ответил Кэтчер.

Эйнар усмехнулся в седую бороду и вышел.

С тех пор прошло пять часов. Кэтчер сидел и ждал.

Лисса металась во сне. Ее лицо то бледнело до синевы, то покрывалось пятнами румянца. Губы шевелились, шепча что-то неразборчивое, иногда она вскрикивала, и тогда Кэтчер сжимал ее руку, пытаясь успокоить.

Серебряная метка на груди пульсировала в такт дыханию — то ярче, то тусклее. Кэтчер старался не смотреть на нее, но взгляд то и дело возвращался к этому проклятому месту.

В какой-то момент Лисса открыла глаза.

Это были не те глаза, к которым он привык. Серебро заполняло их целиком, не оставляя места зрачкам и белкам. Она смотрела сквозь него, сквозь стены, сквозь горы — куда-то в бесконечность.

— Лисса? — позвал он тихо.

Она повернула голову, и серебряный взгляд остановился на нем.

— Я вижу их, — прошептала она. — Всех. Они идут. Много. Эйнар не справится.

— Где они?

— Везде. В горах, в небе, под землей. Они окружают деревню. Хотят взять кольцом.

Кэтчер вскочил, схватил меч.

— Я пойду.

— Нет. — Ее рука, холодная и слабая, схватила его за запястье с неожиданной силой. — Поздно. Уже началось.

И в ту же секунду снаружи донесся крик. Человеческий, полный ужаса, оборвавшийся на полуслове.

Кэтчер рванул к двери, но Лисса не отпускала.

— Не выходи, — прошептала она. — Они ждут именно тебя. Ты им нужен. Без тебя я слабее.

— Кому нужен? Демонам?

— Не демонам. Тому, кто за ними стоит. Я вижу его. Он высокий, в черном, с лицом без глаз. Он ждет, когда ты выйдешь.

Кэтчер замер. В ее словах была какая-то страшная логика.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу. Теперь я всегда вижу.

Она закрыла глаза, и серебро померкло. Дыхание выровнялось, метка на груди перестала пульсировать. Лисса снова провалилась в сон — или в забытье.

Кэтчер стоял у двери, сжимая меч, и слушал, как за стеной умирает деревня.

Крики множились. Где-то зазвонил колокол — набат, призывающий к молитве или к бегству. Затрещали доски — демоны ломали двери, врывались в дома. Завыли собаки, закричали дети, заголосили женщины.

А потом наступила тишина.

Резкая, мертвая, полная. Даже ветер стих, даже мыши перестали скрестись.

Кэтчер стоял, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, пот заливал глаза, но он не шевелился. Рядом, на лавке, лежала Лисса, и он не имел права поддаваться страху.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял Эйнар.

Старый Хранитель был весь в крови. Своей или чужой — непонятно. Седая борода слиплась в сосульки, левая рука висела плетью, на груди зияла глубокая рана, из которой сочилась черная жижа. Но глаза горели все тем же светом — белым, яростным, живым.

— Живы, — выдохнул он, перешагивая порог. — Хорошо.

— Моргана? — спросил Кэтчер, выглядывая в дверь.

— Там. Добивает последних. Мы их раскидали, но ненадолго. Утром придут снова.

Он рухнул на лавку, зажимая рану рукой. Кэтчер бросился к нему, разорвал рубаху, пытаясь понять, насколько все серьезно.

— Пустое, — отмахнулся Эйнар. — Не в первый раз. Заживет. Лучше скажи, как она?

— Приходила в себя. Говорила, что видит их. Что за ними кто-то стоит. Высокий, в черном, без глаз.

Эйнар побледнел еще больше, хотя, казалось, куда уж.

— Значит, правда, — прошептал он. — Старые легенды не врали.

— Что за легенды?

— Тот, кто стоит за демонами. Не просто сильный демон, а их создатель. Хозяин Бездны. Говорят, у него нет лица, потому что он смотрит сразу всеми глазами своих тварей. И если он вышел на охоту сам — значит, дело плохо.

— Он придет сюда?

— Он уже здесь. Но не в плоти. Пока не в плоти. Ему нужно тело. Сильное тело, способное вместить его суть. — Эйнар посмотрел на Лиссу. — Такое, как у нее.

Кэтчер загородил собой лавку.

— Не дам.

— Не ты решаешь, Ловец. Она сама решит, если придет время. А наше дело — отсрочить это время как можно дольше.

В избу вошла Моргана. Она была цела, только плащ посечен в нескольких местах, а золотые глаза горели еще ярче обычного. В руках она несла какой-то сверток.

— Что это? — спросил Эйнар.

— Нашла у одного из убитых. Не у демона — у человека. Он был с ними, но оставался человеком. Предатель.

Она развернула сверток. Там лежал меч — старый, покрытый ржавчиной, но с рукоятью, украшенной странными символами.

— Это клинок палача, — сказала Моргана. — Того, кто казнил ведьм в этих краях лет сорок назад. Я слышала легенду: палач сошел с ума, когда понял, что жжет невиновных. Ушел в горы и умер там. Но меч остался. Говорят, он хранит память обо всех казненных.

— И что нам с ним делать?

— Не знаю. Но он здесь не просто так. Все, что происходит этой ночью, — не случайно. Знаки складываются.

Кэтчер взял меч в руки. Тот был тяжелым, неудобным, явно кованным для другого человека, для другой руки. Но когда пальцы сомкнулись на рукояти, по телу пробежала дрожь — словно тысячи голосов разом закричали в голове.

Он отдернул руку, выронил меч.

— Что это было?

— Голоса казненных, — ответила Моргана. — Они помнят. И ждут справедливости.

Эйнар поднялся, подошел к мечу, поднял его без всякого страха.

— Я слышу их, — сказал он тихо. — Но они не враги нам. Они просят отомстить. За себя, за своих детей, за всех, кто сгорел зазря.

— Кому мстить? — спросил Кэтчер. — Тем, кто жег? Они давно мертвы.

— Не все, — раздался голос с лавки.

Лисса сидела, открыв глаза. Серебро в них погасло, осталась только легкая дымка. Она смотрела на меч в руках Эйнара, и на лице ее было странное выражение — смесь узнавания и ужаса.

— Я знаю этот меч, — сказала она тихо. — Он принадлежал человеку, который казнил мою мать.

В избе повисла тишина. Даже ветер за окном стих, словно прислушиваясь.

— Ты уверена? — спросил Кэтчер.

— Уверена. Мне было десять, когда ее сожгли. Я стояла в толпе и смотрела. Палач был в маске, но меч я запомнила. На рукояти — три звезды. Это его личный знак. Он гордился своей работой.

— Но Моргана сказала, что палач умер в горах...

— Мало ли что говорят. — Лисса спустила ноги с лавки, попыталась встать, но зашаталась. Кэтчер подхватил ее, усадил обратно. — Если меч здесь, значит, он тоже здесь. Где-то рядом.

— Кто — он?

— Палач. Живой или мертвый — неважно. Но его душа не успокоилась. Она бродит по горам, ищет покоя. И не находит.

Эйнар повертел меч в руках.

— Если это так, то он может стать нашим союзником. Или врагом. Зависит от того, что он помнит и чего хочет.

— Он хочет искупления, — сказала Лисса. — Все палачи хотят искупления, когда понимают, что творили. Но поздно. Мертвых не воскресить.

— Зато можно не дать умереть новым, — возразил Кэтчер. — Где его искать?

— Там, где он умер. Или там, где он жил. Где-то в этих горах. Нужно идти.

— Ты не дойдешь.

— Дойду. Я должна.

Она встала снова, на этот раз тверже. Сделала шаг, другой. Ноги дрожали, но держали.

— Видишь? — усмехнулась она. — Я крепче, чем кажусь.

Моргана подошла к ней, взяла за руку, посмотрела в глаза.

— Метка пульсирует слабее, — сказала она. — Ты уходишь от грани. Хорошо. Но если снова применишь магию — вернешься обратно.

— Знаю.

— И все равно пойдешь?

— Пойду.

Кэтчер шагнул к ней.

— Я с тобой.

— Ты и так со мной, Ловец. Куда ты денешься.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он помнил еще с Торвальда, когда она сидела в клетке, но уже тогда была свободнее любого из них.

Эйнар крякнул, поднимаясь.

— Значит, решено. Идем искать палача. Но сначала — похороним мертвых. Тех, кого демоны убили этой ночью. Они заслужили последний долг.

— Сколько погибло? — спросил Кэтчер.

— Двенадцать человек. Двое детей. Староста и его жена чудом уцелели — спрятались в погребе.

Кэтчер помрачнел. Он видел много смертей, но каждая новая оставляла шрам.

— Помогу.

Они вышли во двор. Рассвет только начинал заниматься над горами — серый, холодный, безрадостный. Деревня лежала в руинах — несколько домов сгорело дотла, другие стояли с выбитыми дверями и окнами. На снегу темнели пятна крови — человеческой и черной, демонической.

Люди выходили из укрытий, озирались, крестились. Кто-то плакал, кто-то молча собирал пожитки, кто-то просто сидел в снегу, глядя пустыми глазами на пепелище.

Староста, живой и невредимый, метался между домами, пытаясь организовать помощь. Увидев Эйнара, подбежал, упал на колени.

— Господин! Спасибо, что спасли! Если бы не вы...

— Встань, — оборвал Эйнар. — Мы не спасли всех. Сколько раненых?

— Десятеро, господин. Трое тяжелых. Бабка Агата уже там, отпаивает травами.

— Хорошо. Мы уходим сегодня. Демоны могут вернуться. Вам лучше покинуть деревню, спуститься в долину, к людям.

— Как скажете, господин.

Кэтчер помогал собирать тела. Их складывали в ряд у околицы, накрывали белыми простынями. Двое детей — мальчик и девочка, лет пяти-семи — лежали рядом, держась за руки даже в смерти. Кэтчер смотрел на них и думал о своем сыне, который сгорел в колдовском огне двадцать лет назад.

— Тяжело? — спросила Лисса, подходя.

— Всегда тяжело.

— Я помню, как хоронили мою мать. Ее не хоронили — пепел развеяли над рекой. Чтобы не оскверняла землю, сказали.

— Кто сказал?

— Палач. Тот самый, с мечом. Он стоял у костра и смотрел, как она горит. А когда все кончилось, подошел ко мне и сказал: «Запомни этот день. Чтобы знала, что бывает с ведьмами».

Кэтчер сжал кулаки.

— Я найду его.

— Не надо. Он сам придет. Я чувствую.

Она повернулась к горам, и Кэтчер увидел, как в ее глазах снова загорается серебро — слабое, едва заметное, но живое.

— Он уже здесь.

Из-за скал вышел человек.

Он был стар — очень стар, старше, чем может быть живой человек. Седые космы падали на плечи, лицо изрезано морщинами так глубоко, что казалось, по нему прошлись ножом. Одет в лохмотья, бос, но в руках держал топор — обычный плотницкий топор, которым рубят мясо и дрова.

— Здравствуй, девочка, — сказал он хрипло. Голос звучал так, словно его обладатель не говорил много лет. — Я ждал тебя.

Лисса шагнула вперед, но Кэтчер удержал ее за руку.

— Кто ты?

— Тот, кого вы ищете. — Старик усмехнулся беззубым ртом. — Палач. Мясник. Убийца. Зови как хочешь. Я заслужил все.

Эйнар и Моргана подошли ближе, готовые к бою, но старик не делал враждебных движений. Он стоял и смотрел на Лиссу, и в его выцветших глазах было что-то странное — не раскаяние даже, а глубокая, всепоглощающая усталость.

— Ты убил мою мать, — сказала Лисса тихо.

— Я убил многих матерей. И отцов, и детей. Я не считал. Мне платили за каждого — за ведьму, за еретика, за колдуна. Я не спрашивал, виновны ли. Я просто делал свою работу.

— Зачем ты пришел?

— Чтобы ты убила меня. — Он развел руками, открывая грудь. — Вот, бери. Я устал жить с этим. Сорок лет я брожу по горам и вижу их лица каждую ночь. Они приходят во сне и просят: вспомни нас, вспомни, как мы кричали, как пахло горелым мясом. Я не могу больше.

— Ты заслужил эти сны, — жестко сказал Кэтчер.

— Знаю. Потому и пришел. Чтобы кончилось.

Лисса смотрела на него долго, очень долго. В ее серебряных глазах плескалась буря — гнев, боль, жалость, ненависть. Потом она шагнула вперед и положила руку ему на грудь — туда, где под лохмотьями билось старое, усталое сердце.

— Я не убью тебя, — сказала она. — Смерть — это слишком легко. Ты должен жить. И каждый день помнить.

Старик покачнулся, словно она ударила его.

— Но я...

— Ты хотел искупления? Получишь. Будешь жить и видеть их лица до самой смерти. А когда умрешь — предстанешь перед ними сам. И тогда они решат, прощать тебя или нет.

Она убрала руку и отвернулась.

— Уходи. И не попадайся мне больше.

Старик стоял, открыв рот, потом медленно опустился на колени.

— Прости, — прошептал он. — Прости меня, девочка. Я не знал...

— Знал, — оборвала Лисса, не оборачиваясь. — Знал, но делал. Все вы знаете, но делаете. Уходи.

Он поднялся, побрел прочь, спотыкаясь, падая, снова вставая. И исчез за скалами, как призрак, как дурной сон.

— Ты могла его убить, — сказал Эйнар. — Он заслужил.

— Заслужил. Но я не палач. Я Хранитель. Моя работа — спасать, а не убивать. Даже таких, как он.

Кэтчер подошел к ней, взял за руку. Пальцы ее были холодными, но дрожь прекратилась.

— Ты правильно сделала.

— Знаю. — Она посмотрела на горы, где скрылся старик. — Пойдем. Нам пора.

— Куда?

— Туда, где нас ждут. Хельга предала не просто так. За ней кто-то стоит. Тот, в черном, без глаз. Мы должны найти его раньше, чем он найдет нас.

Они пошли обратно в деревню, где люди хоронили мертвых и собирали пожитки. Впереди был долгий путь, новые битвы и, может быть, смерть. Но они шли вместе — Ловец, потерявший веру, и ведьма, нашедшая силу.

И этого было достаточно.

Лиса

Они покинули деревню на рассвете следующего дня.

Солнце едва пробивалось сквозь тучи, окрашивая снег в болезненно-желтый цвет. Люди провожали их молчаливыми взглядами — кто-то крестился, кто-то отворачивался, не в силах смотреть на тех, кто принес в их тихую жизнь столько смертей. Только староста подошел, поклонился в пояс и сунул Кэтчеру узелок с едой.

— Спасибо, что заступились, — сказал он тихо. — Мы век будем помнить.

— Помните лучше тех, кто погиб, — ответил Кэтчер. — И уходите. Сегодня же.

Староста кивнул и побрел к своим разоренным домам.

Дорога на север вела через перевал, покрытый вечными снегами. Эйнар шел первым, прокладывая тропу своим огромным телом. За ним — Моргана, зорко вглядывающаяся в каждую тень. Кэтчер и Лисса замыкали шествие, и Кэтчер то и дело поглядывал на спутницу, пытаясь понять, что с ней происходит.

После встречи с палачом Лисса изменилась. Не внешне — внешне она оставалась все той же бледной девушкой с серебряной дымкой в глазах. Но внутри нее словно что-то переключилось, встало на место. Она двигалась увереннее, дышала ровнее, и даже метка на груди пульсировала спокойнее, без прежней лихорадочной аритмии.

— Ты как? — спросил Кэтчер, когда они остановились на короткий привал.

— Хорошо, — ответила Лисса, садясь на камень. — Даже странно. Я думала, встреча с ним разбудит всю боль, всю ненависть, которую я копила годы. А вместо этого... стало легче.

— Почему?

— Потому что я увидела его. Не палача из моих кошмаров, а жалкого, сломленного старика, который сорок лет носит в себе ад. И поняла: месть ничего не меняет. Мать не воскреснет, даже если я сожгу его живьем.

— Но он заслужил.

— Все мы заслужили, Ловец. Ты — за то, что жег невиновных. Я — за то, что использую магию, которая крадет мою душу. Эйнар — за то, что не уберег своих. Моргана — за то, что выжила, когда все погибли. Если каждому воздавать по заслугам, на земле не останется живых.

Кэтчер промолчал. В ее словах была правда, которую он не мог оспорить.

Эйнар подозвал их к карте, разложенной на плоском камне.

— Дальше идем вдоль хребта, — объяснял он, водя пальцем по нарисованным линиям. — К вечеру будем у пещер, где Хельга держала оборону. Там, скорее всего, и найдем следы предательства.

— Что мы ищем? — спросила Моргана.

— Следы того, кто ее сломал. Печать, знак, заклинание — что угодно. Хельга была сильной. Просто так не продалась бы.

— А если это был он? — подала голос Лисса. — Тот, в черном, без глаз?

— Тогда нам конец, — спокойно ответил Эйнар. — Против него у нас нет оружия. Только если...

— Что?

— Если она вспомнит, кто она. И если захочет вернуться.

Они двинулись дальше. Тропа становилась все круче, снег — глубже, воздух — разреженнее. Кэтчер чувствовал, как легкие хватают воздух, как сердце колотится где-то в горле, но не жаловался — рядом шла Лисса, и ей было в сто раз тяжелее.

К середине дня она начала сдавать. Сначала просто замедлила шаг, потом стала чаще останавливаться, опираясь на подвернувшуюся палку. Кэтчер заметил, что метка на ее груди снова засветилась — тускло, но тревожно.

— Привал, — скомандовал Эйнар, заметив состояние Лиссы. — Дальше не пойдем, пока не отдохнет.

— Я в порядке, — попыталась возразить Лисса, но ноги подкосились, и она опустилась прямо в снег.

Кэтчер подхватил ее, отнес под нависшую скалу, где ветер был не таким пронизывающим. Моргана развела костер, хотя дров почти не осталось, использовала какие-то травы, которые горели жарко и долго.

— Сними плащ, — приказала Моргана Лиссе. — Нужно посмотреть метку.

Лисса послушалась. На груди, под разорванной рубахой, серебряное пятно пульсировало в такт сердцебиению — все быстрее, все тревожнее.

— Она растет, — тихо сказала Моргана. — С каждым днем, с каждым шагом на север. Здесь грань тоньше, и метка откликается.

— Что будет, когда она вырастет настолько, что закроет все сердце? — спросил Кэтчер.

Моргана отвела взгляд.

— Тогда она перестанет быть человеком. Станет проводником. Дверью, через которую они смогут войти.

— Этого не случится.

— Ты не сможешь помешать. Это внутри нее.

Лисса слушала этот разговор, полулежа на шкурах, и в ее глазах застыла странная отрешенность. Казалось, она смотрит куда-то сквозь скалу, сквозь горы, сквозь само время.

— Я вижу ее, — прошептала она вдруг. — Маму. Она стоит там, на вершине, и машет мне рукой.

— Там никого нет, — сказал Кэтчер, вглядываясь в снежную крупу.

— Для тебя нет. А для меня — есть. Она зовет меня. Говорит, что пора.

— Не ходи.

— Я не пойду. Пока ты держишь меня — не пойду.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — или в забытье. Кэтчер сидел рядом, держа ее за руку, и чувствовал, как сквозь пальцы проходит ток — слабый, серебристый, похожий на то самое сияние, которым горели ее глаза.

— Что с ней? — спросил он у Морганы.

— Она на грани. Все время. Видит то, что мы не видим, слышит то, что мы не слышим. Ей нужно научиться отделять реальность от наваждений. Иначе сойдет с ума.

— Как научить?

— Никак. Сама должна. Или не должна.

Эйнар подбросил в костер последние ветки.

— Нам нужно идти. Если заночуем здесь — замерзнем. До пещер часа два ходу. Там есть дрова, вода, защита. Дотащим.

Кэтчер поднял Лиссу на руки — она была легче, чем казалась, но нести ее по глубокому снегу было тяжело. Он шел, проваливаясь по колено, обдирая руки о камни, но не останавливался. Потому что если остановится — потеряет ее.

В какой-то момент Лисса пришла в себя, открыла глаза.

— Ты несешь меня, — удивилась она.

— А ты думала, брошу?

— Думала, может, надоело.

— Не надоело.

Она улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была настоящая улыбка, не та горькая усмешка, к которой он привык.

— Ты странный, Ловец. Всех ведьм жег, а меня носишь на руках.

— Ты особенная.

— Чем?

— Тем, что живая.

Она замолчала, прижалась щекой к его плечу, и так они шли дальше — через снег, через ветер, через весь этот промерзший мир.

К пещерам вышли затемно. Это был огромный грот в скале, с высоким сводом и ровным каменным полом. Внутри было сухо и даже тепло — видимо, где-то глубоко под землей проходили горячие источники.

Эйнар зажег факел, и они увидели следы недавнего пребывания: остывшее кострище, охапку сухой травы для лежанки, грубо сколоченный стол и несколько самодельных свечей из звериного жира.

— Здесь жила Хельга, — сказал Эйнар. — Три года одна. Смотрите, ищите.

Моргана принялась осматривать стены, Кэтчер — пол, а Эйнар застыл у кострища, глядя на пепел.

Лисса опустилась на лежанку и закрыла глаза. Какое-то время она просто лежала, восстанавливая дыхание, потом вдруг резко села.

— Здесь был он, — сказала она. — Тот, в черном.

— Откуда знаешь? — спросил Кэтчер.

— Вижу. — Ее глаза засветились серебром. — Он стоял вот здесь, у входа. Говорил с ней. Она плакала, не хотела. А потом он коснулся ее лица, и она перестала плакать. Стала пустой.

— Что еще?

— Он оставил знак. На стене, вон там.

Она указала на дальнюю стену, куда свет факела почти не доставал. Кэтчер подошел, поднял светильник — и увидел.

На стене был вырезан символ. Не такой, как в подвале кардинала, не такой, как у Мордехая. Другой — сложный, переплетенный, похожий на клубок змей. От него веяло холодом, хотя стена была теплой.

— Это его личная печать, — сказала Моргана, подходя. — Я видела такую однажды, в старых книгах. Это знак Повелителя Бездны. Того, кто создал первых демонов.

— Значит, он действительно существует?

— Существует. И он здесь. Ближе, чем мы думаем.

Эйнар подошел к стене, долго смотрел на символ, потом вынул нож и начал скоблить камень.

— Что ты делаешь? — спросил Кэтчер.

— Уничтожаю. Это маяк. Пока он здесь, демоны будут приходить. Хельга, возможно, ушла, но ее тюрьма осталась.

Он скоблил долго, пока символ не исчез под слоем каменной крошки. Когда последняя линия стерлась, в пещере словно стало светлее и теплее.

— Теперь можно и отдохнуть, — сказал Эйнар. — До утра они нас не найдут.

Кэтчер уложил Лиссу на лежанку, укрыл своим плащом. Она уже спала — ровно, спокойно, без кошмаров.

Моргана сидела у костра, глядя на огонь. Эйнар вышел наружу — то ли сторожить, то ли просто подышать воздухом.

Кэтчер сидел рядом с Лиссой и смотрел на ее лицо. Во сне она казалась совсем юной — лет шестнадцати, не больше. Исчезла обычная настороженность, исчезла горечь, осталась только усталость и какая-то детская беззащитность.

— Ты спи, — сказала Моргана тихо. — Я покараулю.

— Не хочу.

— Хочешь. Завтра будет трудный день. Нужно идти дальше.

— Куда?

— Туда, где Хельга. Она не могла уйти далеко. Она теперь с ними, но часть ее, возможно, еще здесь. В этих стенах, в этом воздухе. Надо попробовать достучаться.

— Это опасно?

— Для Лиссы — да. Но она единственная, кто может услышать.

Кэтчер посмотрел на спящую девушку, на ее бледное лицо, на серебряную метку, пульсирующую в такт дыханию.

— Я не дам ей рисковать.

— Не тебе решать. Она сама выберет.

Он знал, что Моргана права. Лисса всегда выбирала сама. С того самого дня, как согласилась стать нюхачом в Торвальде, и до сегодняшнего утра, когда простила палача.

Кэтчер лег рядом с лежанкой, положив голову на сгиб локтя, и закрыл глаза. Засыпая, он слышал, как ветер воет за стенами пещеры, и как Лисса во сне шепчет что-то на древнем, забытом языке.

Ночь прошла спокойно.

Утром их разбудил крик — резкий, пронзительный, полный боли. Кэтчер вскочил, хватаясь за меч, но это кричала не Лисса. Это доносилось извне.

Эйнар вбежал в пещеру, бледный как смерть.

— Там, — выдохнул он. — На перевале. Хельга.

Они выбежали наружу. Солнце только начинало вставать, окрашивая снег в розовый цвет. На вершине перевала, на фоне светлеющего неба, стояла женская фигура.

Она была высокая, тонкая, с развевающимися на ветру светлыми волосами. Одета в лохмотья, босая, но стояла прямо, не шелохнувшись. А вокруг нее клубилась тьма — живая, движущаяся, шепчущая.

— Хельга! — закричал Эйнар. — Очнись!

Фигура повернулась к ним. Лицо было прекрасным — правильные черты, большие голубые глаза, пухлые губы. Но глаза эти были пустыми, как у статуи, а из уголка рта сочилась черная жижа.

— Эйнар, — произнесла она, и голос ее звучал одновременно нежно и чудовищно. — Ты пришел. Я знала.

— Что они сделали с тобой?

— Они дали мне то, чего ты не мог дать. Покой. Силу. Забвение. — Она шагнула вперед, и тьма вокруг нее заколыхалась. — Иди ко мне. Брось этих жалких людишек. Стань с нами.

— Никогда.

— Тогда умри.

Она взмахнула рукой, и тьма рванулась вперед, превращаясь в сотни черных стрел.

Эйнар вскинул свой амулет, и стрелы разбились о невидимую стену. Моргана запела — высоко, пронзительно, и золотой свет полился из ее рук, отражая атаку.

Кэтчер заслонил собой Лиссу, но та оттолкнула его и шагнула вперед.

— Хельга, — позвала она тихо. — Ты помнишь, как мы сидели у костра и говорили о доме? Как ты рассказывала про свою мать, про озеро, где купалась в детстве? Ты помнишь?

Фигура на вершине дрогнула. Пустые глаза на миг ожили, в них мелькнуло что-то человеческое.

— Лисса, — прошептала Хельга. — Уходи. Пожалуйста. Я не хочу тебя убивать.

— Ты не убьешь. Потому что ты сильнее их. Вспомни, кто ты.

— Я никто. Я пустота.

— Нет. Ты Хельга, дочь Гуннара, внучка Сигурда, последняя из рода, который тысячу лет защищал север. Ты не имеешь права сдаваться.

Хельга закричала — страшно, пронзительно, зажимая голову руками. Тьма вокруг нее заметалась, теряя форму.

— Уходите! — закричала она. — Сейчас! Я не смогу долго...

Лисса рванулась вперед, но Кэтчер удержал ее.

— Поздно, — прошептал он.

Тьма снова сгустилась, поглотила Хельгу целиком, и когда она рассеялась — на вершине никого не было. Только снег, розовый от восходящего солнца, и черный пепел, кружащийся на ветру.

— Она спасла нас, — тихо сказала Моргана. — Ценой себя.

Лисса стояла, глядя на пустую вершину, и по ее щекам текли слезы — серебряные, светящиеся в утренних лучах.

— Прощай, Хельга, — прошептала она. — Ты была лучшей из нас.

Они вернулись в пещеру, собрали вещи и двинулись дальше. Впереди был перевал, за ним — новые земли, новые битвы и, может быть, новый рассвет.

Лисса шла первой, и Кэтчер видел, как в ее походке появилась новая уверенность. Она несла в себе память о Хельге, о палаче, о всех, кого встретила на этом пути. И эта память делала ее сильнее.

— Ты как? — спросил он, догоняя.

— Я в порядке, Ловец. — Она повернулась к нему, и в ее глазах серебро смешалось с серым, дав тот самый оттенок, который он так любил. — Кажется, я начинаю понимать, зачем я здесь.

— Зачем?

— Чтобы помнить. Чтобы не дать им уйти в небытие. Чтобы их жертвы не стали напрасными.

Она взяла его за руку — впервые сама, без принуждения.

— Идем. Нас ждут.

Крысы бегут с корабля

Они спускались с перевала весь день, и к вечеру вышли к другой деревне — больше той, что сожгли демоны, но все равно жалкой, затерянной среди скал и снегов.

Называлась она Каменный Лог. Стояла на развилке двух дорог — одна вела дальше на север, к Ледяным пикам, другая — на запад, к побережью, где еще теплилась какая-то жизнь. Здесь останавливались купцы, меняли лошадей, ночевали на постоялых дворах, пили кислое пиво и травили байки о горных духах и снежных людях.

Сейчас деревня напоминала муравейник, в который ткнули палкой.

Еще издали, с последнего спуска, Кэтчер увидел, что на улицах творится что-то неладное. Люди бегали, таскали узлы, грузили телеги, кричали друг на друга, плакали. У нескольких домов уже горели костры — жгли то, что нельзя было забрать с собой.

— Бегут, — констатировал Эйнар, останавливаясь на пригорке. — Чуют, что надвигается.

— Откуда знают? — спросил Кэтчер.

— Слухи. Горные духи, демоны, разломы — это всегда обрастает слухами быстрее, чем пожар в степи. Кто-то видел, кто-то слышал, кто-то просто проснулся в холодном поту. И пошло.

— Надо предупредить их, — сказала Лисса. — Сказать, куда бежать, где безопасно.

— А есть безопасные места? — усмехнулся Эйнар.

— На юге. У Торвальда. Там стены, там церковь, там...

— Там фон Айх, — закончил Кэтчер. — Который с радостью сожжет их как еретиков, только чтобы не связываться с демонами.

— Выбор невелик, — пожала плечами Моргана. — Между демонами и Инквизицией. Многие выберут демонов.

Они спустились в деревню, и сразу попали в толпу. Люди шарахались от них, крестились, шептались. Вид Эйнара — огромного, с седыми косами и амулетом-молотом — пугал обывателей. А Лисса с ее серебряными глазами и бледным лицом и вовсе казалась выходцем с того света.

— Где староста? — громко спросил Эйнар у пробегающего мимо мужика с узлом.

— Та... там, — заикаясь, показал тот на двухэтажный дом с вывеской «Постоялый двор». — Совет собирает.

Они вошли в дом. Внутри было набито битком — местные мужики, купцы, пара монахов, тощий писарь с пером за ухом. Все кричали, перебивали друг друга, размахивали руками. За столом, покрытым картами и бумагами, сидел староста — толстый, краснолицый, с выпученными от напряжения глазами.

— Тишина! — рявкнул Эйнар так, что задрожали стены.

Все разом замолчали и обернулись.

— Кто таков? — спросил староста, пытаясь сохранить достоинство.

— Тот, кто знает, что происходит. И кто может помочь, если вы перестанете орать как базарные бабы.

Староста побагровел, но сдержался — видимо, опыт подсказывал, что с такими типами лучше не спорить.

— Говори, — буркнул он.

Эйнар вышел вперед, и Кэтчер в очередной раз поразился его умению держать аудиторию. Огромный, спокойный, с глазами, которые видели столько, что обычному человеку и не снилось.

— Демоны идут с севера, — начал он без предисловий. — Не те, о которых рассказывают в сказках, а настоящие, из Бездны. Они уже сожгли одну деревню в двух днях пути отсюда. Убили двенадцать человек. Забрали души.

В комнате повисла тишина. Кто-то всхлипнул, кто-то перекрестился.

— Что нам делать? — спросил староста, сдувшись как проколотый бурдюк.

— Уходить. На юг. К Торвальду, к другим городам. Там стены, там армия, там...

— Там Инквизиция, — перебил его один из купцов, тощий и нервный. — Которая сжигает всех, кто хоть что-то видел. Я слышал, что в Торвальде каждый месяц по десять костров жгут.

— Лучше костер, чем демон, — спокойно ответил Эйнар. — Костер — это быстро. Демон будет мучить тебя вечность.

Мужики загудели, заспорили. Кто-то предлагал бежать в горы, кто-то — отсидеться в погребах, кто-то — встретить врага с вилами и топорами.

— Глупцы, — тихо сказала Лисса Кэтчеру. — Они не понимают. Против демонов вилы не помогут.

— А что поможет?

— Вера. И сталь. И магия. Но веры у них нет, стали мало, а магия... — она вздохнула. — Магия теперь во мне, и я не знаю, хватит ли ее на всех.

Спор разгорался. Эйнар пытался перекричать толпу, но его уже не слушали. Каждый предлагал свое, и никто не хотел слушать чужое.

Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вбежал молодой парень, весь в снегу, с перекошенным от ужаса лицом.

— Там! — закричал он, задыхаясь. — На перевале! Они! Идут!

Все замерли.

— Сколько их? — спросил Эйнар.

— Много! Я не считал! Они летят по воздуху, как птицы, только черные! И воют так, что кровь стынет!

— Сколько у нас времени?

— Час. Может, меньше.

Староста схватился за сердце. Купцы бросились к выходу, давя друг друга. Мужики заметались, не зная, за что хвататься.

— Стойте! — заорал Эйнар. — Слушайте меня! Если побежите сейчас — все погибнете. Они нагонят в поле и разорвут. Нужно держать оборону здесь, в деревне. Дома, заборы, погреба — любая защита лучше, чем открытое место.

— А вы? — спросил староста дрожащим голосом. — Вы поможете?

— Поможем. Но вы должны слушаться. Все, что скажу — делать немедленно. Иначе — смерть.

Староста кивнул, перекрестился и начал раздавать команды. Мужики побежали закрывать ставни, тащить колья, точить топоры. Купцы, поняв, что бежать поздно, присоединились — кто-то достал меч, кто-то арбалет, кто-то просто схватил кочергу.

— Лисса, — позвал Эйнар. — Ты с нами или с ними?

— Я с вами, — ответила она, и в ее голосе не было сомнений. — Моргана, поможешь?

— Помогу.

— Кэтчер, — обернулась она к нему. — Ты прикроешь нас. Если демоны прорвутся к нам, пока мы будем ставить защиту — руби. Руби все, что движется. Понял?

— Понял.

Они вышли на улицу. Деревня гудела, как растревоженный улей. Люди таскали бревна, ставили рогатки, заколачивали окна. Кто-то уже тащил икону — древнюю, почерневшую от времени, с ликом святого, который, наверное, и сам забыл, как выглядит.

— Не поможет, — покачала головой Моргана. — Против этих тварей нужна не просто вера, а сила. А у них силы нет.

— Тогда дадим им нашу, — сказала Лисса. — Где центр деревни? Где самое открытое место?

— Площадь, — ответил подбежавший староста. — Там колодец и церковь.

— Веди.

На площади уже собирался народ — те, кто не побежал прятаться, а решил встретить врага с оружием в руках. Человек двадцать — мужики с вилами, пара парней с луками, тощий кузнец с огромным молотом.

— Слушайте меня, — громко сказала Лисса, выходя в центр. — Сейчас я поставлю круг. За ним будете в безопасности. Если выйдете — погибнете. Если впустите кого-то чужого — погибнете. Стойте внутри и молитесь. Молитесь, даже если не верите. Слова имеют силу.

Она достала нож и полоснула по ладони. Кровь брызнула на снег — и засветилась серебром.

— Что она делает? — спросил кто-то из мужиков с ужасом.

— Спасает вас, — ответил Кэтчер, становясь рядом с ней.

Лисса пошла по кругу, разбрызгивая кровь. Там, где капли падали на снег, вспыхивал серебряный свет и медленно угасал, оставляя после себя едва заметное сияние.

Моргана встала в центре круга и запела. Золотой свет полился из ее рук, смешиваясь с серебром Лиссы, и над площадью поднялся купол — прозрачный, мерцающий, похожий на северное сияние.

— Заходите, — крикнула Лисса людям. — Быстро!

Мужики, крестясь и охая, забежали под купол. Кто-то тащил детей, кто-то стариков, кто-то просто бежал сам, забыв про добро.

— Эйнар, — позвала Лисса. — Ты с нами?

— Я снаружи. Встречу их первым.

— Погибнешь.

— Может быть. Но не сегодня.

Он вышел за круг, встал лицом к горам, и Кэтчер увидел, как огромный Хранитель достал свой молот — настоящий боевой молот, которым, наверное, можно было крушить стены.

— Держись, старик, — прошептал Кэтчер.

— Держусь, — ответил Эйнар, хотя не мог слышать.

И тогда они пришли.

Сначала Кэтчер подумал, что это туча — черная, бесформенная, закрывающая полнеба. Но туча двигалась слишком быстро, слишком целенаправленно, и в ней угадывались очертания — крылья, когти, пасти.

— Матерь Божья, — прошептал кто-то за спиной. — Спаси и сохрани.

Демоны обрушились на деревню, как камнепад.

Первый удар принял Эйнар. Он взмахнул молотом, и синий свет вырвался из амулета, сметая передовых тварей. Они рассыпались черной пылью, но на их место тут же прилетели новые.

— Не открывайте круг! — крикнула Лисса, падая на колени. — Что бы ни случилось!

Она закрыла глаза, и серебряный свет хлынул из нее таким потоком, что Кэтчер зажмурился. Купол над площадью засиял ярче, отражая атаки демонов. Они бились о него, как птицы о стекло, и падали вниз, но поднимались снова.

Моргана пела не переставая, и золотой свет переплетался с серебряным, укрепляя защиту.

Кэтчер стоял у границы круга, сжимая меч, и смотрел, как бьется Эйнар. Старый Хранитель крушил демонов десятками, но они все лезли и лезли, закрывая небо, застилая свет.

— Держись, — шептал Кэтчер. — Держись.

И вдруг он увидел ЕГО.

Тот, в черном, без глаз, стоял на пригорке за деревней и смотрел. Не на Эйнара, не на демонов — на Лиссу. Его безликое лицо было повернуто к куполу, и даже на расстоянии Кэтчер чувствовал этот взгляд — холодный, пустой, бесконечный.

— Лисса, — позвал он. — Он там.

Она открыла глаза, посмотрела туда, куда он указывал, и побледнела еще больше.

— Я вижу, — прошептала она. — Он ждет. Ждет, когда я устану.

— Не уставай.

— Постараюсь.

Темная фигура не двигалась. Просто стояла и смотрела. Но от этого взгляда у Кэтчера стыла кровь в жилах.

Эйнар упал.

Кэтчер видел, как огромное тело рухнуло в снег, как демоны набросились на него, закрывая черной массой. Синий свет амулета вспыхнул в последний раз и погас.

— Эйнар! — закричала Моргана, но не могла оставить круг.

Лисса закусила губу до крови, и серебряный свет хлынул сильнее. Купол засиял так, что больно стало глазам.

Демоны заметались, потеряв цель. Некоторые отступили, некоторые рассыпались в прах. А та, черная фигура, все стояла на пригорке, глядя на них.

Потом медленно подняла руку и помахала. Как старому знакомому.

И исчезла.

Вместе с ней исчезли и демоны. Просто растаяли в воздухе, оставив после себя только запах серы и черный пепел на снегу.

Кэтчер выскочил из круга, побежал к Эйнару. Старый Хранитель лежал на спине, глядя в небо невидящими глазами. Грудь была разорвана, из раны текла черная жижа.

— Эйнар! — Кэтчер упал на колени, пытаясь зажать рану, но понял — поздно.

Губы старика шевельнулись.

— Она... справится, — прошептал он. — Ты... береги...

— Не умирай! — закричал Кэтчер. — Ты нужен нам!

— Я свое... отжил. Теперь ваш черед.

Он закрыл глаза и затих.

Подбежали Лисса и Моргана. Моргана упала на тело, зарыдала в голос. Лисса стояла, глядя на мертвого Хранителя, и по ее щекам текли серебряные слезы.

— Он спас нас, — тихо сказала она. — Всех.

— Что теперь? — спросил Кэтчер.

— Теперь мы сами. — Лисса подняла глаза к горам, туда, где исчезла черная фигура. — Идем за ним.

— Ты знаешь, кто это?

— Хозяин Бездны. Тот, кто создал демонов. Тот, кто сломал Хельгу. Тот, кто теперь охотится за мной.

— Зачем ты ему?

— Затем, что я — последняя. Последняя Хранительница. Если он сломает меня — границы рухнут. И тогда ад придет на землю навсегда.

Кэтчер поднялся, вытер меч о снег.

— Значит, не сломает.

— Ты так уверен?

— Я в тебя верю.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и в серебряных глазах мелькнуло что-то теплое.

— Пошли, — сказала она. — Похороним Эйнара и двинемся дальше.

Они похоронили старого Хранителя на пригорке, откуда он последний раз смотрел на врага. Моргана прочитала молитву на своем языке, Лисса окропила могилу своей кровью, а Кэтчер просто стоял рядом, сжимая рукоять меча.

Люди из деревни подходили, благодарили, крестились, но они почти не слышали. В ушах стоял вой демонов, перед глазами — пустое лицо Хозяина Бездны.

— Идем, — сказала Лисса, когда все было кончено.

— Куда?

— На север. Туда, где он живет. В его логово.

— Ты знаешь дорогу?

— Теперь знаю. Он показал.

Они пошли на север, оставив за спиной дымящуюся деревню, свежую могилу и людей, которые молились за их души.

Впереди ждала тьма.

Подвал с секретами

Они шли на север еще три дня.

Три дня через снежные перевалы, через замерзшие реки, через перелески, где ветви деревьев гнулись под тяжестью льда и напоминали костлявые пальцы мертвецов. Три дня молчания, потому что говорить не хотелось, а если и хотелось — не о чем было. Каждый нес свою ношу — потерю, страх, надежду, — и каждый берег силы для того, что ждало впереди.

Моргана замкнулась в себе после гибели Эйнара. Она шла последней, иногда напевала что-то на своем языке — древние мелодии, от которых веяло тоской и пеплом сожженных храмов, — но большую часть времени просто молчала, глядя в спину Лиссы золотыми глазами, в которых застыла глубокая, многовековая печаль. Кэтчер пару раз ловил себя на мысли, что эта женщина видела столько смертей, что ее душа должна была окаменеть, но она все еще чувствовала, все еще переживала, все еще боролась.

Лисса вела. Она чувствовала дорогу — не глазами, не ушами, а той самой меткой, что горела на груди. Серебряное пятно пульсировало все сильнее с каждым днем, с каждым шагом на север, и иногда Кэтчеру казалось, что оно живет своей жизнью — дышит, смотрит, ждет. Когда они останавливались на привал, он замечал, как Лисса украдкой прикасается к метке, словно проверяя, не стала ли та больше, не захватила ли еще кусочек здоровой кожи. Пока держалось, но надолго ли?

Сам он шел вторым, прикрывая Лиссу от пронизывающего ветра и возможной опасности. Меч висел на поясе, рука лежала на рукояти — старая привычка, от которой он не мог отказаться даже во сне. Снег скрипел под ногами с монотонным, усыпляющим звуком, ветер выл в ушал, а мысли были только об одном: что ждет их в конце пути. Увидит ли он тот самый момент, когда Лисса либо победит, либо падет? И хватит ли у него сил принять любой исход?

На третий день, к вечеру, когда солнце уже коснулось горизонта, заливая снег багровым светом, Лисса остановилась так резко, что Кэтчер едва не налетел на нее. Она замерла, вслушиваясь во что-то, невидимое остальным, и ее лицо побледнело еще больше — хотя, казалось, куда уж.

— Здесь, — сказала она тихо, но в этом шепоте звенела такая уверенность, что Кэтчер не усомнился ни на секунду. — Вход.

Кэтчер огляделся. Они стояли посреди заснеженной равнины, окруженной невысокими холмами, поросшими чахлым кустарником. Ни скал, ни пещер, ни намека на жилье. Только снег, ветер и серое небо, которое уже начинало темнеть, наливаясь ночной синевой.

— Где? — спросил он, пытаясь разглядеть хоть что-то.

— Под нами.

Лисса опустилась на колени и начала разгребать снег руками. Кэтчер присоединился, отбрасывая ледяную массу мечом, словно лопатой. Пальцы быстро занемели от холода, но он не останавливался. Моргана встала на страже, зорко вглядываясь в сумерки — после нападения на деревню никто не чувствовал себя в безопасности.

Через несколько минут пальцы наткнулись на камень. Кэтчер расширил яму и увидел — не простой булыжник, а обработанную плиту, покрытую странными символами, похожими на те, что были в подвале кардинала и в пещере Хельги. Только глубже, древнее, страшнее.

— Помоги, — попросила Лисса, ухватившись за край.

Втроем они сдвинули плиту. Она была тяжелой — Кэтчер чувствовал, как каждая жила на руках вздулась от напряжения, — но общими усилиями они справились. Плита с гулким стуком упала на снег, открывая черный провал — лестницу, уходящую вниз, в неизвестность, в самое сердце гор.

Оттуда пахнуло сыростью, плесенью и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным, знакомым Кэтчеру по подвалу кардинала в Торвальде и по дому Мордехая. Только здесь этот запах был в сто раз сильнее, гуще, словно само время пропиталось им за тысячелетия.

— Он здесь, — сказала Лисса, и в ее голосе не было страха — только странное, пугающее спокойствие. — Хозяин Бездны. Или то, что от него осталось.

— Как это понимать — осталось? — спросил Кэтчер, зажигая факел. Огонь затрещал, разгоняя тьму, но свет его казался жалким, слабым перед той чернотой, что ждала внизу.

— Он не может полностью воплотиться в нашем мире, — объяснила Лисса, поправляя плащ и проверяя, легко ли вынимается нож из-за пояса. — Слишком плотная реальность, слишком много законов, которые он не в силах преодолеть. Ему нужно тело. Сильное тело, способное вместить его суть. Пока он ищет такое тело, его душа живет здесь, в этом подземелье, и питается страхом, болью, смертью тех, кто сюда попадает.

— Значит, мы идем в логово полумертвого демона, который ждет не дождется, чтобы вселиться в кого-то из нас? — уточнил Кэтчер, криво усмехнувшись.

— Мы идем в логово того, кто хочет убить всех, кого мы любим, — поправила Лисса, глядя ему прямо в глаза. — Разница небольшая, но для меня она есть.

Она первой шагнула вниз, и Кэтчер с Морганой последовали за ней.

Лестница была длинной — очень длинной. Кэтчер сбился со счета где-то на двух сотнях ступеней, а они все шли и шли вниз, в темноту, которая, казалось, не имела дна. Факел освещал только ближайшие несколько шагов, и за пределами этого круга царила абсолютная, непроглядная чернота.

Воздух становился тяжелее, теплее, запах — сильнее, тошнотворнее. Где-то капала вода — монотонно, бесконечно, словно само время здесь измерялось этими каплями. Где-то скреблись крысы — или кто-то похожий на крыс, но крупнее, злее. А иногда из глубины доносились звуки, похожие на вздохи — глубокие, мучительные, полные такой тоски, что у Кэтчера сжималось сердце.

— Здесь были люди, — вдруг сказала Моргана, останавливаясь у стены. Голос ее прозвучал глухо, эхом отражаясь от каменных сводов. — Много людей. Пленники. Рабы. Жертвы.

Кэтчер поднес факел ближе и увидел. Стена была покрыта царапинами — буквы, слова, целые фразы, выцарапанные ногтями или обломками камней. Люди, оказавшись в этой тьме, пытались оставить след, пытались сказать миру, что они были, что они страдали, что они надеялись.

Он провел пальцем по одной из надписей, прочитал вслух:

— «Господи, спаси нас». — Голос его дрогнул. Рядом было другое, детским почерком: «Мама, я боюсь». И еще, почти стертое: «Мы умрем здесь».

— Это писали те, кого приносили в жертву, — понял Кэтчер, и внутри него поднялась холодная, тяжелая волна гнева.

— Да. — Лисса тоже рассматривала надписи, и на ее лице застыла маска спокойствия, за которой Кэтчер угадывал бурю. — Их приводили сюда, в эту тьму. Иногда по одному, иногда группами. Они ждали смерти в темноте. Часами. Днями. Слышали, как уводят других, слышали их крики, и знали, что скоро их очередь. И никто не приходил. Никто не спасал.

Она провела пальцем по царапинам, и на миг Кэтчеру показалось, что стена засветилась тусклым серебром. Слабый свет пробежал по буквам, по словам, по целым фразам, и на одно мгновение ему почудились лица — бледные, изможденные, с пустыми глазами, смотрящие на него из камня.

— Они здесь, — прошептала Лисса, и в ее голосе звучала бесконечная жалость. — Их души не ушли. Они застряли между мирами. Не могут найти дорогу ни туда, ни обратно.

— Что с ними будет? — спросил Кэтчер, хотя уже догадывался.

— Если мы уничтожим Хозяина — освободятся. Их души уйдут туда, куда должны были уйти много лет назад. — Лисса помолчала. — Если нет — останутся здесь навечно. Будут бродить по этим коридорам, вспоминать свои последние минуты, слышать собственные крики. Вечность.

— Тогда у нас нет выбора.

— Никогда не было.

Она пошла дальше, и Кэтчер с Морганой двинулись за ней. Теперь он смотрел на стены внимательнее и видел то, чего не замечал раньше: тени. Легкие, почти незаметные, они скользили параллельно им, повторяли их движения, иногда замирали, когда замирали они. Души пленников провожали их в последний путь.

Лестница кончилась внезапно — просто оборвалась, и они оказались в огромном зале, по сравнению с которым подвал кардинала казался детской комнатой, а пещера Хельги — жалкой норой.

Высокий сводчатый потолок терялся в темноте — факел Кэтчера не мог достать до него, и казалось, что над ними разверзлась бездна. Стены были покрыты фресками — такими же, как в ротонде Торвальда, только страшнее, древнее, искуснее. Здесь демоны не просто нападали на людей — они пировали, терзали, жрали, совокуплялись с ними. Человеческие фигуры корчились в муках, их глаза были полны такого ужаса, что Кэтчеру пришлось отвернуться, чтобы не закричать.

— Не смотри, — посоветовала Моргана тихо. — Эти образы созданы, чтобы ломать. Они впитываются в душу и остаются там навсегда.

Кэтчер последовал ее совету, но краем глаза все равно видел эти картины, и они уже въедались в память, обещая приходить в кошмарах до конца дней.

В центре зала возвышался алтарь. Огромный, черный, из камня, который, казалось, впитывал свет — факел горел тускло, словно воздух вокруг алтаря был плотнее, тяжелее. На алтаре горели свечи — пять штук, как всегда, — и лежало тело.

Женское тело.

Лисса подошла ближе, и Кэтчер увидел, что это Хельга. Мертвая Хельга, которую они видели на перевале, которая пожертвовала собой, чтобы спасти их от демонов. Но не рассыпавшаяся в прах, не исчезнувшая, а целая, словно спящая, словно ждущая.

— Он забрал ее, — сказала Лисса, и в ее голосе звенела сталь. — Принес сюда. Тело — сосуд, душа — пища. Он не отпускает тех, кто ему служит, даже после смерти.

— Зачем? — спросил Кэтчер, сжимая рукоять меча.

— Чтобы показать нам. Чтобы мы знали, что с нами будет. Чтобы страх сделал нас слабее.

Она протянула руку, чтобы коснуться лица Хельги, и в этот момент тело открыло глаза.

Кэтчер отшатнулся, выхватывая меч, но Лисса не двинулась с места. Она смотрела в пустые глаза мертвой Хранительницы, и в этих глазах отражалось серебро — ее собственное, живое, настоящее.

— Лисса, отойди! — крикнул Кэтчер, бросаясь к ней.

— Не бойся. — Голос ее звучал ровно, хотя Кэтчер видел, как дрожат ее руки. — Это не она. Это память. То, что осталось от нее после того, как душа ушла.

Тело Хельги зашевелилось, село на алтаре с механической плавностью марионетки, которую дергают за нитки. Губы разомкнулись, и голос — не ее, чужой, низкий, вибрирующий, от которого вибрировал воздух в зале — произнес:

— Ты пришла, маленькая ведьма. Я ждал. Ждал очень долго. Дольше, чем ты можешь представить.

— Выходи, — ответила Лисса, и в ее голосе не было страха. — Хватит прятаться за мертвыми. Покажись сам, если посмеешь.

— Я не прячусь. — Тень усмехнулась голосом Хельги, и это было чудовищно — видеть мертвое лицо с этим выражением. — Я здесь. Везде. В каждой трещине этих стен, в каждой капле крови, пролитой на этом алтаре за тысячу лет. Я — этот зал, эти фрески, этот воздух, которым вы дышите. А ты — моя гостья. Моя самая желанная гостья.

— Я не твоя. Никогда не буду твоей.

— Будешь. — Голос стал тише, интимнее, словно любовник на ухо. — Все будете. Это только вопрос времени. Эйнар думал, что победит, что его сила и вера защитят его, — и где он теперь? Лежит в промерзшей земле, и черви точат его тело. Хельга думала, что устоит, что ее любовь к жизни сильнее моего зова, — а теперь ее тело — мой трон, моя игрушка, мой трофей. Твоя мать думала, что спасет тебя, отдав свою душу, — но ты здесь. Со мной. В моем доме. И никуда не денешься.

— Моя мать спасла меня. — Лисса шагнула ближе к алтарю, и Кэтчер увидел, как серебро в ее глазах разгорается ярче. — Тем, что отдала свою душу, она сделала меня сильнее. Она во мне, и она сильнее тебя. Все вы, твари бездны, сильны только страхом. А я не боюсь.

Тень усмехнулась — беззвучно, но Кэтчер почувствовал эту усмешку кожей, каждой клеточкой тела. Воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, дышать сделалось трудно.

— Посмотрим.

Тело Хельги упало обратно на алтарь, застыло, обратилось в прах, который тут же развеялся, не оставив следа. А из темноты, из глубины зала, из-за колонн, из-под пола начала выползать тьма.

Живая, густая, маслянистая, она стелилась по полу, поднималась по стенам, затягивала фрески, гасила свечи одну за другой. С каждой погасшей свечой тьма становилась гуще, наглее, ближе.

— Лисса! — крикнул Кэтчер, бросаясь к ней, но невидимая сила отбросила его назад, к стене. Он ударился спиной, выронил меч, но тут же вскочил, готовый рваться снова.

— Не подходи! — закричала Лисса, и голос ее звенел, как натянутая струна. — Держись у входа! Моргана, пой! Пой, как никогда в жизни!

Моргана запела. Золотой свет вырвался из ее рук, из глаз, изо рта — казалось, все ее существо превратилось в чистый, ослепительный свет. Он ударил во тьму, и та на миг отступила, зашипев, как змея, облитая кипятком.

Лисса вскинула руки, и серебряное пламя взметнулось вокруг нее, образуя круг. Оно росло, поднималось все выше, пока не коснулось потолка, и в этом свете Кэтчер увидел, как тьма корчится, мечется, пытается найти брешь.

— Изыди! — крикнула Лисса, и голос ее звучал уже не по-человечески — в нем слышалось эхо тысяч голосов, всех, кто когда-либо противостоял тьме. — Изыди из этого места, тварь! Именем всех замученных, всех сожженных, всех убитых тобой — изыди!

— Ты не прогонишь меня, — ответила тьма голосом, звучащим сразу со всех сторон, проникающим в голову, в грудь, в самую душу. — Я здесь хозяин. Я здесь тысячу лет. Я видел, как рождались и умирали ваши боги, как строились и рушились ваши империи. Я был, когда первый человек зажег первый костер, и буду, когда последний человек сделает последний вздох. Что ты можешь мне сделать, маленькая ведьма?

— Я могу напомнить тебе, кто ты есть на самом деле.

Лисса закрыла глаза, и серебряный свет вокруг нее вспыхнул так ярко, что Кэтчер зажмурился, даже сквозь сомкнутые веки чувствуя этот нестерпимый блеск. А когда открыл глаза — увидел.

Тьма отступила к стенам, сжалась, забилась в углы, и в центре зала, на месте алтаря, стоял ОН.

Тот, в черном, без глаз. Высокий, худой, с кожей белой как снег, и лицом, на котором не было ни одной черты — только гладкая пустота, от которой веяло таким холодом, что Кэтчер заледенел, хотя вокруг полыхало пламя. Но от этой пустоты, от этого отсутствия исходило еще что-то — такая древняя, такая бесконечная тоска, что Кэтчеру захотелось упасть на колени и заплакать, сдаться, прекратить эту бессмысленную борьбу.

— Узнал? — спросил голос, и теперь он звучал не страшно, а печально. — Это я. Тот, кого вы боитесь, кому молитесь, кого проклинаете. Я был с вами всегда. Я — ваши страхи, ваши сны, ваша смерть. Без меня вы были бы никем. Я даю вам смысл — бороться со мной, ненавидеть меня, бояться меня. Я делаю вас людьми.

— Ты ошибся, — сказала Лисса, и голос ее звучал ровно, хотя Кэтчер видел, как дрожит ее тело. — Мы не боимся. Мы здесь, чтобы убить тебя.

— Убить? — Тень рассмеялась — звук был похож на скрежет камней, на треск льда, на вой ветра в горах. — Меня нельзя убить, глупая девочка. Я вечен. Я был до того, как появился ваш мир, и буду после того, как он исчезнет. Вы можете только запечатать меня. На время. На тысячу лет, на две тысячи. А потом кто-то откроет дверь снова. Всегда кто-то открывает. Потому что люди не могут жить без тьмы.

— Тогда мы запечатаем. Навсегда.

— Чем? Своей душой? Как мать? — Тень шагнула ближе, и Кэтчер увидел, как Лисса побледнела, как зашаталась, едва устояв на ногах. — Твоя мать думала, что победила. Она отдала себя, запечатала меня в этом теле, в этом зале. Думала — навеки. Но ты здесь. Я позвал тебя, и ты пришла. Слышишь? Я позвал — и ты пришла. Значит, она проиграла. Ее жертва была напрасна.

— Она не проиграла. — Лисса выпрямилась, и Кэтчер увидел, как слезы текут по ее щекам — серебряные, светящиеся. — Она отдала мне свою силу. Свою любовь. Свою память. И теперь я сильнее, чем была она. Сильнее, чем ты думаешь. Сильнее, чем ты сам.

— Докажи.

Лисса шагнула вперед, прямо к Тени. Кэтчер рванулся за ней, но невидимая стена, теперь уже осязаемая, упругая, отбросила его назад, прижала к стене, лишив возможности двигаться.

— Лисса, не надо! — закричал он, задыхаясь. — Не смей! Я не отпущу тебя!

— Надо, Ловец. — Она обернулась на миг, и в ее серебряных глазах он увидел то, что заставило его сердце остановиться: прощание. Бесконечную нежность, благодарность и прощание. — Если я не вернусь — уходи. Живи. Помни. Ты обещал.

— Я без тебя не...

— Сможешь. Ты сильный. Ты выжил в Торвальде, выживешь и здесь. Только помни. Помни, что я была. Что мы были.

Она улыбнулась ему — последний раз, — повернулась к Тени и шагнула в нее.

Серебряный свет взорвался, заполняя весь зал, всю пещеру, весь мир. Кэтчер закричал, но крик утонул в сиянии, растворился, исчез. Моргана упала на колени, закрывая лицо руками, и золотой свет вокруг нее погас, сменился серой, безнадежной тьмой.

А потом все кончилось.

Тишина. Темнота. Только факел в руке Кэтчера шипит и чадит, освещая пустой зал, стены с фресками, пол, покрытый вековой пылью.

Алтарь пуст. Тела Хельги нет. Тени нет. И Лиссы нет.

Только на полу, у подножия алтаря, лежит горсть серебряного пепла — такого же, как тогда, в подвале Мордехая, такого же, как после битвы с Вельзеном.

Невидимая стена исчезла. Кэтчер упал на колени, подполз к этому пеплу, пытаясь собрать его руками. Он был теплым, чуть светился и таял в пальцах, утекал сквозь них, как вода, как время, как жизнь.

— Нет, — прошептал он, и голос его сорвался в хрип. — Нет, пожалуйста, только не снова... Лисса, ты обещала... ты обещала вернуться...

— Кэтчер, — позвала Моргана тихо, и в ее голосе звучало что-то странное — не скорбь, а удивление. — Смотри.

Он поднял голову. В центре зала, там, где стояла Тень, теперь висело нечто — прозрачное, мерцающее, похожее на дверь, сотканную из лунного света. За дверью угадывались очертания — горы, небо, солнце. Настоящее солнце, не серое и больное, а живое, золотое, теплое.

— Что это? — спросил он, не веря глазам.

— Выход. — Моргана подошла ближе, коснулась двери рукой, и та засияла ярче. — Она открыла его. Ценой себя. Ценой всего, что в ней было.

— Но она... она же...

— Не знаю. — Моргана покачала головой, и в ее золотых глазах стояли слезы. — Может, жива. Может, нет. Может, стала частью этого света. Но дверь открыта. Надо идти. Это ее подарок.

Кэтчер сжал горсть пепла в кулаке, поднялся, шатаясь, и шагнул к двери.

Перешагнул порог.

За ней оказался перевал, залитый солнцем. Настоящим, ярким, теплым солнцем, которого они не видели много дней — казалось, целую вечность. Снег искрился миллионами бриллиантов, воздух был чист и свеж, пахло хвоей и свободой, а на камне, у края обрыва, сидела Лисса.

Живая.

Она обернулась на его шаги, и Кэтчер увидел, что серебро в ее глазах почти исчезло. Осталась только легкая дымка, как утренний туман над рекой, как память о том, что было. Она улыбалась — устало, но счастливо.

— Ты жив, — сказала она просто. Голос звучал хрипло, но это был ее голос, живой, настоящий.

— Ты тоже, — ответил он, не веря своим глазам, боясь, что это мираж, что сейчас она исчезнет, растворится, как тот пепел.

— Я запечатала его. — Лисса с трудом поднялась, сделала шаг к нему. — Не навсегда, но надолго. Очень надолго. Теперь он спит. Может, сто лет, может, тысячу. Может, больше. А когда проснется — пусть с ним разбираются другие. У нас будут свои заботы.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую Кэтчер помнил с Торвальда, с первого дня их знакомства, когда она сидела в клетке, но уже тогда была свободнее любого из них.

— Идем, Ловец. На юг. Там тепло. Там можно жить.

— А демоны? А разломы? — спросил он, все еще не веря, что все кончилось.

— Разломы закроются без него. Демоны рассеются — те, что пришли из Бездны. Останутся только те, кто уже здесь, в нашем мире, кто родился в нем. Но с ними справятся другие Хранители. Их много, они сильные. А мы свое сделали.

Кэтчер подошел к ней, обнял, прижал к себе так сильно, что она охнула. Она была теплой, живой, настоящей. Пахла потом, кровью и почему-то хвоей.

— Ты дура, — прошептал он ей в волосы. — Дура. Я думал, что потерял тебя.

— Я тоже думала. — Она прижалась к нему, и он чувствовал, как дрожит ее тело. — Но мама не отпустила. Она вытолкнула меня обратно. Сказала, что рано, что у меня еще есть дела.

— Какие дела?

— Не знаю. Но раз она сказала — значит, есть.

Моргана вышла из двери следом за ними, и дверь затворилась, исчезла, растворилась в воздухе, оставив после себя только легкое мерцание. Она подошла к ним, положила руки на плечи обоим.

— Надо идти, — сказала она тихо. — Скоро стемнеет, а в горах ночью холодно.

— Идем, — согласилась Лисса, отстраняясь от Кэтчера, но не отпуская его руки.

Они пошли вниз, на юг, оставляя за спиной проклятые горы, подземелья с душами пленников, память о Хельге и Эйнаре. Впереди был долгий путь, но впервые за много дней над ними светило солнце.

— Ты как? — спросил Кэтчер, когда они спустились к подножию перевала.

— Я устала. — Лисса прикрыла глаза, щурясь на солнце. — Очень. И хочу есть. И спать. И чтобы никто не нападал хотя бы день.

— Будет тебе день. — Он сжал ее руку. — Будет много дней. Я обещаю.

— Ты обещаешь? — Она усмехнулась. — Ловец дает обещания? Это что-то новое.

— Для тебя — все что угодно.

Она остановилась, посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было все: и боль прошлого, и надежда на будущее, и та самая сила, которая помогла ей выжить там, внизу.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я думала, что умру там. Что он сильнее. А потом вспомнила, что мама во мне. И ты снаружи. И поняла: я не могу умереть, потому что тогда вы останетесь без меня.

— Мы бы выжили.

— Выжили бы. — Она покачала головой. — Но жить — не то же самое, что быть живыми. Без меня вы бы просто существовали. А я хочу жить по-настоящему. С вами.

Кэтчер не нашел слов. Он просто обнял ее снова, и они стояли так посреди заснеженного склона, пока Моргана терпеливо ждала в отдалении, глядя на горы, где осталась часть их душ.

Потом они пошли дальше. На юг, к теплу, к мирной жизни, о которой так долго мечтали.

Но это уже совсем другая история.

Ночная охота

Они спускались с гор еще два дня.

Дорога была трудной — тропы, по которым они шли на север, теперь оказались занесены свежим снегом, и каждый шаг давался с боем. Кэтчер проваливался по колено в ледяную кашу, обдирал руки о камни, прятал лицо от пронизывающего ветра, который, казалось, проникал сквозь любую одежду и добирался до самых костей. Но он не жаловался — рядом шла Лисса, и это было важнее любых неудобств, важнее голода и холода, важнее всего на свете.

Она изменилась после битвы с Хозяином Бездны. Не внешне — внешне осталась все той же: бледная, худая, с серебряной дымкой в глазах, которая теперь не пугала, а скорее завораживала, делала ее похожей на существо из другого мира. Но внутри нее словно поселилось новое спокойствие, новая уверенность. Исчезла постоянная настороженность, исчезло ощущение, что она каждую секунду готова к бою. Она двигалась иначе — плавнее, свободнее, словно сбросила тяжелый груз, который тащила много лет.

Метка на груди почти исчезла — осталось только бледное пятнышко размером с монету, которое не пульсировало, не жило своей жизнью, не звало тьму. Оно просто было, как шрам после тяжелой раны, как напоминание о том, через что ей пришлось пройти.

— Ты как? — спросил Кэтчер, когда они остановились на привал у подножия огромной скалы, нависающей над тропой.

Они сидели на камнях, пытаясь отдышаться после особенно крутого подъема. Ветер здесь был не таким сильным, и даже слабые лучи солнца, пробивающиеся сквозь тучи, давали иллюзию тепла.

— Хорошо, — ответила Лисса, растирая замерзшие руки. Пальцы ее покраснели от холода, но двигались послушно — значит, обморожения нет. — Даже странно. Столько лет я чувствовала их — демонов, тени, голоса из Бездны. Они были всегда, даже когда я спала, даже когда радовалась, даже когда любила. Фоном, как шум ветра или запах дождя. А теперь тишина. Пустота. Словно я оглохла.

— Это плохо?

— Не знаю. — Она задумалась, глядя на заснеженные вершины вдали. — Непривычно. Очень непривычно. Иногда мне кажется, что я потеряла что-то важное, часть себя. А иногда — что наконец-то обрела покой. Наверное, и то и другое правда.

Кэтчер протянул ей флягу с водой — вода была ледяной, но чистой, из горного ручья. Лисса сделала глоток, поморщилась, вернула флягу.

— А ты? — спросила она. — Ты как после всего?

— Я? — Кэтчер усмехнулся. — Я обычный человек. Устал, хочу есть, хочу в баню, хочу лежать на печи и ничего не делать неделю.

— Это у тебя от усталости. А в душе?

— В душе... — Он помолчал, собираясь с мыслями. — В душе странно. Я двадцать лет жег ведьм, ненавидел магию, боялся всего, что связано с тем миром. А теперь сижу в горах с двумя ведьмами, только что убил десяток демонов и собираюсь на юг, чтобы жить долго и счастливо. Если бы мне кто сказал год назад — рассмеялся бы в лицо.

— Жизнь — забавная штука.

— Смешная. До колик.

Моргана сидела чуть поодаль, на отдельном камне, и не вмешивалась в их разговор. Она развела маленький костер — экономный, из сухих веток, которые чудом нашла под снегом, — и грела над ним тонкие руки с длинными пальцами. Золотые ее глаза были устремлены на север, туда, где остались горы и подземелье, и в них застыла такая глубокая печаль, что Кэтчеру стало не по себе.

— Ты скучаешь по ним? — спросила Лисса, заметив этот взгляд. Голос ее звучал мягко, без обычной резкости.

Моргана вздрогнула, словно ее застали врасплох, и отвела глаза.

— По ком?

— По Эйнару. По Хельге. По всем, кто остался там.

Моргана помолчала долго, очень долго. В костре потрескивали ветки, где-то далеко каркнула ворона, ветер шевелил снежную крупу. Потом она ответила — тихо, но в этом шепоте слышалась такая глубина, что у Кэтчера перехватило дыхание.

— Я скучаю по всем, кого потеряла. А потеряла я многих. Сотни. Тысячи. Я так давно живу, что уже сбилась со счета. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь — это бесконечная череда прощаний. Я прихожу, я люблю, я теряю. И снова. И снова. Без конца.

— Сколько тебе лет? — прямо спросил Кэтчер. Он понимал, что вопрос может быть бестактным, но ему нужно было знать.

Моргана усмехнулась — невесело, но и без горечи. В этой усмешке было столько мудрости, что Кэтчер почувствовал себя ребенком.

— Много. Больше, чем этому миру. Я родилась еще до того, как люди научились писать. До того, как построили первые города. До того, как придумали богов. Я помню времена, когда демоны и люди жили рядом и не враждовали. Когда границы между мирами были прозрачными, как вода, и переходить их мог любой.

Кэтчер и Лисса переглянулись. Такое даже в страшном сне не могло присниться.

— Ты не человек? — спросила Лисса, и в ее голосе не было страха — только удивление и любопытство.

— Человек. Была. — Моргана подбросила ветку в костер, наблюдая, как пламя облизывает ее, превращает в уголь. — Стала чем-то другим. Когда мой храм сожгли — а это было так давно, что даже камни рассыпались в пыль, — я умирала долго и мучительно. Три дня и три ночи лежала под обломками, слушая, как демоны пируют наверху. А потом пришла она — та, кого вы называете Смертью, а древние называли Проводницей. И сказала: «Ты еще не все сделала. Возвращайся. Твоя дорога еще не окончена». И я вернулась. Но уже не совсем живая.

— Как это — не совсем живая?

— Я не старею. Не болею. Меня трудно убить — почти невозможно. Но я чувствую боль, страх, потерю — так же, как вы. Может быть, даже сильнее. Потому что у меня было больше времени накопить это все. Каждая потеря откладывается в душе камнем. И камней этих уже столько, что они могли бы сложить гору.

Она замолчала, и в тишине было слышно только шипение костра и далекий вой ветра в горах. Кэтчер смотрел на нее и видел не просто женщину, а целую вселенную боли, спрессованную в одном существе.

— Почему ты пошла с нами? — спросил он. — Ты могла остаться в горах, жить своей жизнью. У тебя нет обязательств перед нами.

— Потому что вы — последние, в ком есть свет. — Моргана подняла на него золотые глаза, и в них горела такая глубина, такая древняя мудрость, что у Кэтчера перехватило дыхание. — Лисса — Хранительница, сильнейшая из своего рода, последняя из тех, кто помнит, как говорить с миром без слов. Ты — человек, который смог полюбить ведьму и пойти за ней в ад, отказаться от всего, что составляло его жизнь, и начать сначала. Таких, как вы, мало. Очень мало. Единицы на тысячу лет. И если я могу хоть чем-то помочь вам, хоть немного облегчить ваш путь — я помогу.

— Спасибо, — тихо сказала Лисса, и в ее глазах блеснули слезы.

— Не благодари. — Моргана покачала головой. — Я делаю это не для вас. Для себя. Чтобы знать, что моя жизнь — эта бесконечная, проклятая жизнь — была не зря. Чтобы, когда придет мой час и Проводница снова позовет меня, я могла сказать: я сделала все, что могла.

Она поднялась, отряхнула плащ от снега.

— Пора идти. До темноты нужно спуститься к подножию. Там есть деревня — Глухая называется. Заночуем там.

Они затушили костер, забросав его снегом, и двинулись дальше.

К вечеру второго дня горы наконец кончились — они вышли на равнину, покрытую редким березовым лесом. Деревья стояли голые, черные на фоне белого снега, и казались призраками, застывшими в вечном молчании. Впереди, за деревьями, угадывались огни — деревня, настоящая, живая, с домами и людьми, с дымом из труб и лаем собак.

— Ночлег, — сказал Кэтчер с облегчением. — Надо бы предупредить их.

— О чем? — усмехнулась Лисса, поправляя сползающий плащ. — Что мы убили демона и теперь идем на юг, потому что хотим жить долго и счастливо? Они решат, что мы сумасшедшие. Или пьяные. Или и то и другое.

— Или сожгут как еретиков, — добавила Моргана спокойно. — Люди не любят тех, кто говорит о демонах. Это напоминает им, что мир не так безопасен, как им хочется верить. Лучше промолчать.

— Тогда просто переночуем и уйдем утром.

Они вошли в деревню, когда совсем стемнело. Называлась она, как выяснилось, Глухая — и название полностью себя оправдывало. Типичное северное захолустье с покосившимися избами, кривыми заборами и вечно пьяным старостой. Улицы были пусты — лишь пара собак тявкнула на пришельцев из-за ворот да чья-то тень мелькнула в окне.

Постоялый двор нашелся сразу — большой двухэтажный дом с яркой вывеской «Усталый путник», нарисованной прямо на доске. Из трубы валил дым, в окнах горел свет, и даже сквозь закрытые ставни доносился шум — кто-то пел, кто-то ругался, кто-то бил посудой.

Хозяин — толстый красномордый мужик лет пятидесяти, с хитрыми бегающими глазками и вечно мокрыми от пива усами — окинул их подозрительным взглядом. Одетые не по-здешнему, грязные, усталые, с оружием — таких в Глухой не жаловали. Но деньги, которые Кэтчер молча выложил на стойку, сделали свое дело.

— Комната одна, — буркнул хозяин, пряча монеты в кошель. — На троих. С печкой. Чисто. Есть хотите?

— Хотим.

Через полчаса они сидели в тесной, но чистой комнате на втором этаже, ели горячие щи с мясом и запивали квасом. Кэтчер чувствовал, как тепло разливается по телу, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы, забитые многодневным переходом.

— Тут у вас тихо? — спросил он, когда хозяин зашел забрать пустую посуду.

— Тихо, — ответил тот, но как-то неуверенно. — Уже год тихо. А вот раньше...

Он замолчал, оглянулся на дверь, понизил голос.

— Раньше по ночам из леса выли. Страшно так, что у людей кровь стыла. Местные говорили — оборотни. А может, и хуже. Кто его знает, что там водится. Лес большой.

— А теперь?

— А теперь перестало. — Хозяин пожал плечами. — Как снег выпал, так и перестало. Может, звери ушли, может, кто посильнее их съел. Нам не жалко. Лишь бы не лезли.

Он ушел, и Кэтчер с Лиссой переглянулись. Моргана сидела у окна, глядя на темную улицу, но по тому, как напряглись ее плечи, Кэтчер понял — она слушает и делает выводы.

— Демоны, — сказала Лисса тихо, убедившись, что дверь закрыта плотно. — Были здесь. Совсем недавно. Я чую остаточный запах — слабый, но есть.

— Может, те, что от разлома ушли?

— Может быть. — Лисса задумалась, прикрыв глаза. — Или другие. Их много было в этих горах. Хозяин Бездны питался не только теми, кто приходил к нему сам. Он рассылал мелких тварей во все стороны, чтобы они приносили ему страх и боль. Сеть была огромная. Теперь, когда он запечатан, эти твари остались без хозяина. Они либо погибнут, либо будут искать новую добычу.

— Что будем делать?

— Спать. — Лисса решительно плюхнулась на лавку, застеленную овчиной, и прикрыла глаза. — Я устала так, что готова спать неделю. Если демоны придут — разбудите. Если нет — тем лучше.

Кэтчер усмехнулся и сел у двери, положив меч на колени. Он не собирался спать — привычка сторожить ночью въелась в кровь за двадцать лет работы в Трибунале. Моргана осталась у окна, готовая в любой момент предупредить об опасности.

Ночь обещала быть спокойной, но Кэтчер уже привык не доверять тишине.

Он задремал — сам не заметил как. Сказались дни пути, бессонные ночи, постоянное напряжение, которое последние недели стало привычным фоном. Глаза закрылись сами собой, голова опустилась на грудь, и он провалился в темноту.

Проснулся от крика.

Крик был страшный — не человеческий, не звериный, а какой-то средний, выворачивающий душу наизнанку. Он доносился из леса, совсем близко, и в нем было столько боли, столько голода, столько древнего, животного ужаса, что у Кэтчера волосы встали дыбом, а рука сама схватилась за меч.

— Тревога, — сказала Моргана, уже стоя на ногах. Она даже не спала — сидела у окна все это время, готовая к бою. — Идут.

Лисса вскочила мгновенно, словно и не спала. В глазах ее вспыхнуло серебро — слабое, экономное, без прежней разрушительной силы.

— Сколько?

— Много. — Моргана прикрыла глаза, прислушиваясь к чему-то, недоступному остальным. — Десятка два. Мелкие, злые, голодные. Те, что питались страхом местных жителей все это время.

— Те, что не успели уйти в разлом?

— Те, что кормились здесь. Местные думали, что оборотни. А это были демоны. Мелкие твари, паразиты, питающиеся страхом и болью. Без хозяина они озверели совсем.

Крик повторился, теперь ближе — казалось, прямо за околицей. В деревне залаяли собаки, закричали люди, засветились окна. Кто-то выбежал на улицу с факелом, кто-то заколотил ставни, где-то заплакал ребенок.

— Надо выходить, — сказала Лисса, набрасывая плащ. — Если они ворвутся в деревню — положат всех. За час. Эти твари быстрые и злые.

— Ты справишься? — спросил Кэтчер, глядя на ее бледное лицо. Метка на груди не светилась, но сил в ней было немного — он видел это по тому, как дрожали руки.

— Придется. Моргана поможет. А ты прикроешь.

Они выбежали на улицу.

Деревня уже проснулась — мужики с вилами и топорами выскакивали из домов, бабы тащили детей в подполы и погреба, староста в исподнем метался по улице, раздавая бестолковые команды, которые никто не слушал.

— В круг! — крикнула Лисса, выходя на середину улицы. Голос ее прозвучал неожиданно громко, перекрывая шум и крики. — Становись в круг у церкви! Все, у кого есть оружие! Баб и детей — в подвалы! Быстро!

Мужики заколебались, глядя на худую девчонку в рваном плаще. Но Кэтчер выхватил меч, и это подействовало лучше любых слов.

— Делайте, что говорят, если жить хотите!

Они сбились в кучу у деревенской церквушки — маленькой, деревянной, с покосившимся крестом и заколоченными окнами. Лисса вышла вперед, подняла руки, и серебряный свет полился из ее пальцев — слабый, экономный, но достаточный, чтобы образовать полукруг перед толпой.

— Не заходите за границу! — крикнула она. — Что бы ни случилось, не выходите из круга! Даже если я упаду!

— А ты? — спросил кто-то из мужиков, высокий детина с топором.

— А я встречу их.

Демоны вышли из леса, когда луна скрылась за тучей.

Их было много — два десятка, а может, и больше. Мелкие, юркие, размером с крупную собаку, с горящими красными глазами и длинными когтистыми лапами. Они не летели, как те твари, что нападали на деревню Эйнара, а бежали, прыгали, перекатывались по снегу — и от этого казались еще страшнее, еще неотвратимее.

— Держись, — сказал Кэтчер, становясь рядом с Лиссой. Меч в руке казался привычным продолжением тела.

— Ты же без магии.

— Зато с мечом. И с дурацким упрямством.

— Это помогает.

— Еще как.

Первый демон налетел на Кэтчера, целясь в горло. Кэтчер отбил удар, рубанул наискось — и тварь рассыпалась черным пеплом, даже не пискнув. Но на место первой пришли сразу три, и пришлось уворачиваться, отступать, бить снова и снова.

Лисса вскинула руки, и серебряная нить хлестнула по толпе, сметая сразу пятерых. Демоны взвизгнули, рассыпаясь, но их место тут же заняли новые.

Моргана запела — тихо, но пронзительно, и золотой свет ударил из ее ладоней широким веером, отбрасывая тварей назад, заставляя их корчиться и выть.

Бой был коротким и страшным.

Кэтчер рубил, колол, отбивался, чувствуя, как силы тают с каждым ударом, как руки наливаются свинцовой усталостью, как меч становится все тяжелее. Он видел, как Лисса работает магией — экономно, расчетливо, не позволяя себе ни капли лишнего, и это помогало держаться.

Моргана держала строй, не давая тварям обойти их с флангов, и ее золотой свет смешивался с серебряным, создавая стену, о которую демоны разбивались, как волны о скалу.

Последний демон упал, когда небо начало светлеть.

Кэтчер стоял, опираясь на меч, тяжело дыша, весь в чужой крови и собственном поту. Рубаха прилипла к телу, в глазах двоилось, но он держался — не позволял себе упасть.

Лисса опустилась на колени прямо в снег, обессиленная до предела. Серебряный свет погас, глаза потускнели, метка на груди не светилась — она отдала все, что у нее было.

Моргана прислонилась к стене церкви, закрыв глаза. Золотое сияние вокруг нее мерцало и гасло, но она хотя бы стояла на ногах.

Люди вышли из-за круга, крестясь и охая. Кто-то упал на колени прямо в снег, кто-то плакал, кто-то бормотал молитвы.

Староста подбежал первым, упал на колени перед Лиссой.

— Спасительница! — закричал он, пытаясь схватить ее за руку. — Ты спасла нас! Кто ты? Ангел небесный? Посланница Божья?

— Ведьма я, — ответила Лисса устало, с трудом разлепляя губы. — Обычная ведьма. И если вы сейчас же не дадите мне поесть и поспать, я прокляну всю вашу деревню к чертям собачьим. Вместе со старостой.

Староста замер с открытым ртом, но потом закивал, засуетился, побежал распоряжаться. Кто-то подхватил Лиссу под руки, кто-то потащил в дом, кто-то уже тащил миску с горячим супом.

Через час они сидели в той же комнате на постоялом дворе — уставшие до полусмерти, но живые. Ели горячий суп с мясом, пили травяной чай с медом и молчали.

Кэтчер смотрел, как Лисса медленно приходит в себя — щеки порозовели, дыхание выровнялось, руки перестали дрожать.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Жива, — ответила она, не открывая глаз. — И магия не убила меня. Совсем не убила. Я контролировала каждый выброс, каждую искру. Ни капли лишнего.

— Это хорошо?

— Это значит, что мы можем жить дальше. — Она открыла глаза и посмотрела на него. — Не прятаться, не бояться, не ждать, что каждый раз, когда я чихну, сгорит полдеревни. Я могу быть человеком. Почти.

Моргана сидела у окна, глядя на разгорающийся рассвет. В ее золотых глазах отражалось небо — розовое, чистое, спокойное.

— Вам нужно на юг, — сказала она вдруг. — Там, за перевалом, есть долина, где не бывает демонов. Совсем. Я знаю это место. Там тепло, там растут фрукты, там люди не знают страха. Я провожу.

— А ты? — спросила Лисса, поворачиваясь к ней. — Ты пойдешь с нами?

— Нет. — Моргана покачала головой. — Я пойду дальше. На восток. Там есть другие, кому нужна помощь. Другие Хранители, другие ведьмы, другие люди, которые борются с тьмой. Мое место там.

— Мы еще увидимся?

— Может быть. — Моргана улыбнулась — впервые за все время знакомства. Улыбка у нее оказалась теплой, почти человеческой. — Если судьба захочет. Если дороги сведут. Если вы будете жить долго и счастливо, а я не умру раньше времени.

Она подошла к Лиссе, положила тонкую руку ей на голову. Золотой свет на миг окутал девушку — мягкий, теплый, ласковый.

— Я даю тебе часть своей силы. Немного, самую малость. Чтобы ты могла защищаться, но не сгорела. Пользуйся с умом. И помни: ты не одна. Никогда не одна.

— Спасибо, — прошептала Лисса, и слезы потекли по ее щекам.

— Не за что. Ты заслужила.

Моргана поклонилась Кэтчеру — низко, с уважением.

— Береги ее, Ловец. Она последняя. Таких больше не будет.

— Буду, — ответил он просто.

Моргана вышла, и через минуту ее фигура растворилась в утреннем тумане, словно ее и не было.

Кэтчер и Лисса остались вдвоем.

За окном вставало солнце, заливая комнату золотым светом. В деревне люди начинали новый день — кто-то уже колол дрова, кто-то вез сено, кто-то просто стоял на крыльце и смотрел на небо. Жизнь продолжалась.

Они сидели на лавке, держась за руки, и молчали. Говорить не хотелось — все важное уже было сказано.

— Что дальше? — спросил наконец Кэтчер.

— На юг, — ответила Лисса. — Как она сказала. Там долина, тепло, фрукты. Поживем немного по-человечески.

— А потом?

— А потом — посмотрим. Может, демоны снова полезут. Может, Инквизиция нагонит. Может, просто состаримся и умрем в один день.

— Звучит неплохо.

— Особенно про один день.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было все: усталость, надежда, любовь и обещание новой жизни. Той жизни, о которой она не смела мечтать, сидя в клетке Трибунала.

Они собрали вещи и вышли из деревни, когда солнце поднялось высоко. Люди провожали их взглядами — кто с благодарностью, кто со страхом, кто с недоумением. Но это было уже неважно.

Впереди лежала дорога на юг.

Искушение

Они шли на юг еще пять дней.

Пять дней через заснеженные равнины, которые постепенно сменялись предгорьями, через замерзшие болота, где лед уже начинал подтаивать и проваливаться под ногами, через редкие перелески, где ветви деревьев уже не гнулись под тяжестью льда, а начинали подавать первые робкие признаки жизни — где-то проклюнулась набухшая почка, где-то зазеленел мох на коре, где-то даже проклюнулся ранний подснежник, удивительно хрупкий и нежный на фоне еще не сошедшего снега.

Воздух становился теплее с каждым днем, снег — реже, небо — светлее и выше. Кэтчер ловил себя на мысли, что отвык от такого неба. В Торвальде оно всегда было серым, тяжелым, давящим, как крышка гроба. Там даже в солнечные дни тучи нависали так низко, что казалось — дотронься рукой. Здесь же, по мере приближения к южным землям, небо становилось все более высоким, прозрачным, бесконечным, и однажды утром они проснулись и увидели солнце — настоящее, яркое, теплое, которое не просто светило, а грело, ласкало, обещало жизнь.

Лисса стояла посреди поляны, задрав голову, и слезы текли по ее щекам — не от боли, не от горя, а от переполнявшего ее счастья.

— Я забыла, какое оно, — прошептала она, и голос ее дрожал. — Настоящее солнце. Я не видела его с тех пор, как меня посадили в клетку. Два года. Два года только серое небо через решетку, только холодный свет факелов, только тьма подвала. А это... это как будто сам Бог решил напомнить мне, что я жива.

— Теперь будешь видеть каждый день, — ответил Кэтчер, подходя ближе. Он сам зажмурился от непривычно яркого света, но не отворачивался — пил это тепло, впитывал его каждой клеткой.

Он обнял ее, и они стояли так, греясь в первых лучах, чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняет холод, въевшийся в кости за месяцы скитаний, за годы страха, за всю предыдущую жизнь. Вокруг таял снег, звонко капало с веток, где-то вдалеке запела птица — первый живой звук, не связанный с опасностью.

— Ты как думаешь, — спросила Лисса, уткнувшись носом ему в плечо, — мы сможем жить нормально? Как все люди?

— А кто такие нормальные люди? — усмехнулся Кэтчер, вдыхая запах ее волос — в них больше не чувствовалось подвала, только свежий воздух и дым костра.

— Ну... которые не бегут от демонов, не воюют с Инквизицией, не теряют всех, кого любят. Которые просыпаются утром, завтракают, идут работать, вечером возвращаются домой, к семье. У которых нет меток на груди и серебра в глазах. Которые просто живут.

— Не знаю. — Кэтчер помолчал, глядя на тающий снег. — Я никогда не был нормальным. Даже когда был стражником в Торвальде, до того, как все случилось. Даже когда жег ведьм, думая, что творю правое дело. Всегда что-то было не так, всегда внутри сидел червячок сомнения. А после того, как мою семью сожгли... я вообще перестал понимать, что такое нормально.

— А сейчас?

— Сейчас — ты. — Он повернул ее к себе, заглянул в глаза. — И это лучше всякой нормальности. Потому что с тобой даже безумие кажется правильным.

Она подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом. В глазах ее, серых с легкой серебряной дымкой, плескалось столько всего — боль прошлого, надежда на будущее, любовь, страх, нежность, — что Кэтчер утонул бы в этом взгляде, если бы не держался за ее руки, как за единственный якорь в этом мире.

— Знаешь, — сказала она тихо, — когда я сидела в клетке в Торвальде, я думала, что все кончено. Что моя жизнь — это тьма, боль и смерть. Что никогда не будет ни солнца, ни тепла, ни любви. Я даже молиться перестала — кому молиться, если боги допустили такое? А теперь...

— А теперь?

— А теперь я стою под настоящим солнцем, снег тает вокруг, птицы поют, и меня обнимает бывший инквизитор, который должен был меня сжечь. Если это не чудо, то что тогда чудо?

— Дурацкое стечение обстоятельств, — улыбнулся он.

— Тоже вариант. — Она усмехнулась, вытирая слезы. — Но мне нравится. Мне очень нравится.

Они пошли дальше, и к вечеру пятого дня вышли к подножию невысокого хребта, за которым, по словам Морганы, начиналась та самая долина — место, где не бывает демонов, где люди живут в мире и покое, где можно забыть о войне.

— Заночуем здесь, — предложил Кэтчер, указывая на удобное место под скалой. Там было сухо, ветер не так доставал, и даже нашлось немного сухого мха для подстилки. — Утром перевалим и увидим все своими глазами.

— А если там ничего нет? — спросила Лисса, и в голосе ее впервые за долгое время прозвучала неуверенность. — Если Моргана ошиблась? Если мы зря шли?

— Тогда пойдем дальше. — Кэтчер пожал плечами. — Мир большой. Где-нибудь да найдется место для двух беглецов.

— А если не найдется?

— Найдется. Я обещаю.

Ночь выдалась теплой — настолько, что они впервые за долгое время не разводили костер. Лежали на шкурах, глядя на звезды, которые здесь казались совсем близкими, почти рукой подать, и молчали. Говорить не хотелось — слишком хорошо было просто лежать рядом, чувствовать тепло друг друга, слушать дыхание.

— Кэтчер, — позвала Лисса вдруг, когда луна поднялась высоко и залила все вокруг серебряным светом.

— М?

— Ты не жалеешь? Что ушел из Трибунала, что связался со мной, что потерял все, что у тебя было? Дом, работу, положение?

— Я ничего не потерял. — Он повернулся к ней, подложив руку под голову. — У меня не было ничего, что стоило бы сохранить. Была работа, от которой меня тошнило. Были стены, которые давили. Было прошлое, которое жгло изнутри. А теперь...

— Что теперь?

— Теперь я нашел. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Себя. И тебя. А остальное неважно. Дом можно построить новый. Работу найти другую. А таких, как ты, больше нет. И не будет.

Она придвинулась ближе, положила голову ему на грудь, и он чувствовал, как бьется ее сердце — ровно, спокойно, впервые без лихорадочной спешки.

— Я боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что это кончится. Что завтра мы проснемся, а долины нет. Или демоны придут. Или Инквизиция. Или еще что-нибудь, что мы не предусмотрели. Я так устала бояться, Кэтчер.

— Бояться — нормально. — Он погладил ее по волосам, перебирая пряди. — Я тоже боюсь. Каждую минуту. За тебя, за нас, за то, что не справлюсь. Но если мы будем только бояться — ничего не сделаем. А нам нужно сделать много.

— Например?

— Например, дойти до этой долины. Посмотреть, есть ли там дом. Построить его, если нет. Завести хозяйство. Научиться печь хлеб. Жить. Просто жить.

— Ты умеешь строить?

— Научусь.

— А хлеб печь?

— И этому научусь.

— А детей растить?

— Лисса... — Он приподнялся, заглядывая ей в лицо. — Ты о чем?

Она покраснела — даже в темноте было видно.

— Ни о чем. Просто мечтаю.

— Мечтай. — Он поцеловал ее в лоб. — Я тоже буду мечтать. Вместе.

Она засмеялась — тихо, счастливо, и этот смех был лучшей музыкой, которую Кэтчер слышал в своей жизни. Лучше любых хоралов, лучше любых песен, лучше всего на свете.

Утром они поднялись на перевал.

Долина раскинулась перед ними, как на ладони — огромная, зеленая, залитая солнцем, такая красивая, что дух захватывало. Внизу текла река, поблескивая на солнце, как расплавленное серебро, паслись стада каких-то животных — овец или коз, издалека не разобрать, — виднелись деревни с аккуратными домиками, с церквями, с полями, уже начинавшими зеленеть. А над всем этим сияло синее небо — такое чистое, такое глубокое, что казалось, можно нырнуть в него и лететь бесконечно.

— Это... это рай, — прошептала Лисса, и голос ее сорвался. Она плакала — в который раз за эти дни, — но это были слезы счастья.

— Похоже на то. — Кэтчер обнял ее за плечи. — Похоже, Моргана не врала.

— Она никогда не врала. Просто мы не всегда верили.

Они спустились в долину к вечеру. Первая же деревня встретила их запахом свежего хлеба, мычанием коров и детским смехом — таким беззаботным, каким Кэтчер не слышал никогда в жизни. Дети играли в догонялки прямо на улице, и ни одна мать не кричала им, чтобы бежали домой, потому что стемнеет и придут демоны. Здесь просто не знали, что такое демоны.

Люди смотрели на них с любопытством, но без страха — здесь явно не видели ни инквизиторов с их кострами, ни тварей из Бездны. Крестьяне в поле махали им руками, бабы у колодца улыбались, мужики у кузницы кивали — чужаки, но свои, люди.

Староста — пожилой, добродушный, с окладистой седой бородой и глазами, в которых светилась мудрость, — принял их радушно, сразу пригласил в дом, усадил за стол.

— Откуда путь держите? — спросил он, наливая в кружки парное молоко и ставя перед ними свежий хлеб.

— С севера, — ответил Кэтчер. — Из-за гор. Очень издалека.

— Ого, далеко. А чего ищете?

— Место, где можно осесть. Жить. Работать. Быть людьми.

Староста оглядел их внимательно, задержал взгляд на мече Кэтчера, на странных глазах Лиссы, на ее бледном лице. Но ничего не сказал осуждающего, не перекрестился, не отшатнулся.

— Земли у нас много, — ответил он наконец. — Людей мало, все больше старики да дети. Молодежь в города подалась, там веселее. А нам работники нужны. Вон за околицей пустой дом стоит — раньше там кузнец жил, да помер прошлой зимой от старости. Никто не хочет брать — далеко от всех. Можете занять, если не боитесь одиночества.

— Не боимся. — Лисса впервые подала голос. — Мы привыкли.

— Сколько должны? — спросил Кэтчер, доставая кошель.

— А ничего. — Староста махнул рукой. — Живите. Если что починить надо — люди помогут. Мы тут все свои, чужих не бывает. Церковь у нас есть, батюшка добрый, не строгий. Приходите, если захотите.

Они вышли от старосты, и Лисса схватила Кэтчера за руку с такой силой, что пальцы побелели.

— Это правда? — спросила она, и в глазах ее стояли слезы. — Мы можем остаться? Насовсем? Никто не прогонит?

— Можем. — Он сжал ее руку в ответ. — Никто не прогонит.

— И никакой Инквизиции?

— Смотри сама. — Он обвел рукой вокруг. — Здесь даже церковь простая, без охраны. Кому их инквизиторы нужны?

— И демонов нет?

— Ты же чувствуешь лучше меня. Чувствуешь?

Лисса закрыла глаза, прислушалась к себе. Потом открыла, и в них было удивление.

— Ничего, — прошептала она. — Совсем ничего. Тишина. Как будто я родилась заново.

— Тогда пошли смотреть дом.

Дом оказался небольшим, но крепким — рубленым из толстых бревен, с резными наличниками и высокой крышей. Две комнаты, просторные сени, русская печь, лавки вдоль стен, даже стол сохранился — массивный, дубовый, на котором еще виднелись следы кузнечной работы. Пахло пылью, запустением и еще чем-то сладковатым — может, старыми травами, которые сушила жена кузнеца.

— Надо убраться, — сказала Лисса, оглядываясь. В ее голосе звучала деловая озабоченность, какой Кэтчер никогда раньше не слышал. — И печь проверить — давно не топилась, могла потрескаться. И крышу, кажется, чинить надо — вон угол протекает, видно по пятнам. И дров наколоть, и воды натаскать, и...

— Лисса. — Кэтчер подошел к ней, обнял. — Успеем. Мы никуда не спешим. У нас теперь куча времени.

— Да? — Она подняла на него глаза, и в них было столько надежды, что у него сердце защемило. — А если демоны все-таки придут? Если Инквизиция узнает?

— Не узнает. А если и узнает — мы встретим. Вместе. Но сначала давай просто поживем. Хотя бы день. Хотя бы час.

Она кивнула и уткнулась носом ему в плечо.

— Хорошо. Давай убираться.

Они провозились до темноты — вымели пыль, натаскали воды из реки, которая журчала совсем рядом, накололи дров из старых запасов, протопили печь, которая, к счастью, оказалась целой. К вечеру в доме стало тепло и уютно, пахло хлебом, который дал староста, и травяным чаем, который Лисса заварила из найденных в сенях запасов.

— Знаешь, — сказала Лисса, сидя на лавке и глядя на огонь в печи. Языки пламени плясали, отбрасывая тени на стены, и в этом свете она казалась не ведьмой, не Хранительницей, а просто молодой женщиной, уставшей после долгого дня. — Я впервые за много лет чувствую себя в безопасности. Настоящей безопасности. Когда не надо ждать удара в спину, не надо вслушиваться в ночь, не надо бояться каждого шороха.

— Я тоже, — признался Кэтчер, садясь рядом. — Даже в Торвальде, когда мы были вместе, я всегда ждал подвоха. Знал, что в любой момент могут прийти, забрать, убить. Здесь...

— Здесь другие люди.

— Да. Другие. Или не люди, а какой-то другой народ. Который не знает зла.

— Знает, наверное. Просто не делает.

Она повернулась к нему, и в свете огня ее глаза казались обычными серыми, без всякой дымки.

— Кэтчер, я хочу тебе кое-что сказать. Очень важное. Давно хочу, но все не решалась.

— Говори.

— Я... — Она запнулась, покраснела, отвела взгляд. — Я никогда никого не любила. Не умела. Мать погибла, когда я была маленькой, а те, кто меня воспитывал — другие ведьмы, Хранители, — они учили меня выживать, сражаться, прятаться, но не любить. Любовь считалась слабостью, чем-то, что делает уязвимым. Я думала, что это чувство не для меня. Что я просто не способна.

— А теперь?

— А теперь я знаю, что люблю. — Она подняла на него глаза, и в них стояли слезы — чистые, без примеси серебра. — Тебя. Ты самый странный человек, которого я встречала. Ты жег ведьм, но спас меня. Ты ненавидел магию, но пошел за мной в ад. Ты потерял все, что у тебя было, но нашел меня. Я не знаю, как это называется, но это самое лучшее, что было в моей жизни. Я хочу, чтобы ты знал.

Кэтчер молчал долго, очень долго. Потом взял ее лицо в ладони, поцеловал — нежно, осторожно, как целуют самое дорогое.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он, когда отстранился. — И тоже не умею говорить красиво. Но ты — все, что у меня есть. И это больше, чем у меня было когда-либо. Жена, сын — это было давно, в другой жизни. А ты — сейчас. Ты — моя жизнь.

Она прижалась к нему, и они сидели так, глядя на огонь, слушая, как потрескивают дрова и воет за окном ветер — теперь уже не страшный, а уютный, домашний, как в сказках, которые рассказывают детям перед сном.

Ночью Лисса проснулась от кошмара.

Кэтчер почувствовал, как она дернулась, закричала во сне — глухо, страшно, словно ее душили, — и тут же проснулся сам, готовый к бою, сжимая в руке нож. Но вокруг было тихо — только луна светила в окно, заливая комнату серебряным светом, да где-то сверчок стрекотал за печкой.

— Тише, — прошептал он, обнимая ее, прижимая к себе. — Я здесь. Ты дома. Ты в безопасности.

— Мне приснилось, — выдохнула она, дрожа всем телом. — Что он вернулся. Хозяин Бездны. Что он нашел нас, несмотря ни на что. Что он забрал тебя, а я не смогла ничего сделать. Я кричала, а ты исчезал, таял, как тот пепел...

— Это только сон. — Он гладил ее по голове, по спине, пытаясь унять дрожь. — Просто сон. Его больше нет. Мы запечатали его навсегда.

— А если нет? — Она подняла на него глаза, полные ужаса. — Если он только заснул? Если проснется через сто лет и придет за нашими детьми, за внуками? Если мы просто отсрочили неизбежное?

— У нас нет детей.

— Будут. — Она посмотрела на него, и в ее глазах блестели слезы. — Я хочу, чтобы были. Очень хочу. Я хочу нормальной жизни, Кэтчер. Хочу, чтобы у нас был дом, сад, чтобы дети бегали по двору, чтобы мы старели вместе. Я так долго этого ждала. Я не хочу, чтобы это отняли.

— Не отнимут. — Он поцеловал ее в лоб, в щеки, в губы. — Никто не отнимет. Мы это заслужили.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. Мы прошли через ад. Через Торвальд, через демонов, через Хозяина Бездны. Мы заплатили сполна. Теперь наше время.

Она кивнула, успокаиваясь, и снова заснула у него на плече, прижимаясь так крепко, словно боялась, что он исчезнет.

А Кэтчер долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, по которому плясали лунные тени, и думал о том, что сказала Лисса.

Он тоже боялся. Боялся, что прошлое настигнет их. Боялся, что покой — только иллюзия. Боялся, что однажды утром проснется, а ее не будет рядом, и все начнется сначала — одиночество, тьма, бессмысленная борьба.

Но пока она была здесь, теплая, живая, настоящая — все остальное было неважно. Он готов был сражаться с любыми демонами, лишь бы это продолжалось.

Утром их разбудил стук в дверь.

Кэтчер мгновенно вскочил, схватив меч, — старая привычка, от которой не избавиться. Лисса села на лавке, и в глазах ее вспыхнуло серебро — слабое, но готовое.

— Кто? — крикнул Кэтчер, становясь так, чтобы прикрыть Лиссу.

— Свои, — ответил голос старосты — спокойный, даже веселый. — Открывайте, дело есть. Не бойтесь, не демоны.

Кэтчер открыл дверь, не опуская меча. Староста стоял на пороге, но лицо его было не таким добродушным, как вчера, — озабоченным, даже встревоженным.

— Там это... — Он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — В общем, человек пришел. Странный. С севера. Говорит, вас ищет. Я его не пустил в деревню, мало ли что. За околицей стоит, ждет.

— Кто? — спросил Кэтчер, чувствуя, как внутри все холодеет.

— Не назвался. Но велел передать: «Скажи Ловцу, что фон Айх помнит». И еще сказал: «Передай ведьме, что ее мать была права».

Лисса побледнела так, что даже губы стали белыми.

— Где он? — спросила она, вставая.

— У околицы. Я провожу.

— Нет. — Кэтчер шагнул вперед. — Я пойду один.

— Нет. — Лисса схватила его за руку с неожиданной силой. — Вместе. Всегда вместе. Помнишь?

— Это может быть ловушка.

— Может. — Она посмотрела ему в глаза, и в них не было страха. — Но если мы погибнем — то вместе. Я не хочу оставаться одна. Ни за что.

Он хотел возразить, но понял — бесполезно. Она решила.

Они вышли из дома и направились к околице, провожаемые взглядами проснувшихся крестьян. Солнце уже поднялось, заливая долину золотом, но Кэтчер не замечал красоты — он видел только одинокую фигуру, стоящую на дороге.

Высокую, худую, в черном плаще с капюшоном, надвинутым на лицо. Фигура стояла неподвижно, как статуя, и даже ветер не шевелил складки плаща.

Когда подошли ближе, фигура откинула капюшон.

Это был Мортус.

Немой палач из Трибунала, с пустыми глазами и клеймом на лбу, стоял перед ними, глядя в пространство между ними. В руках он держал сверток — небольшой, перевязанный бечевкой, и еще какой-то предмет, поблескивающий на солнце.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Кэтчер, не опуская меча. — Как нашел нас?

Мортус молча протянул сверток. Кэтчер взял, развернул, не сводя глаз с палача.

Внутри лежал пергамент с печатью Трибунала — красной, с розой и мечом. И записка, написанная рукой фон Айха — крупным, размашистым почерком, который Кэтчер узнал бы из тысячи.

«Ловец,

Ты думал, что спрячешься? Что горы и снега скроют тебя от меня? Глупец. От меня не спрячешься. Я знаю, где вы. Я знаю, что вы сделали с Хозяином Бездны. И я знаю, что вы нужны мне.

Демоны возвращаются. Настоящие, сильные, те, что страшнее Вельзена и Хозяина Бездны вместе взятых. Они не из Бездны — они из другого места, о котором вы даже не слышали. Торвальд в осаде. Инквизиция не справляется — мои люди гибнут десятками. Папа в панике, он приказал найти тебя и твою ведьму любой ценой.

Выбора у вас нет. Если не придете — я сожгу эту долину дотла. Найду способ. У меня теперь новая власть, новые полномочия. Я стал тем, кого боятся даже демоны. Не проверяй.

Но если придете — обещаю амнистию. И вам, и всем, кто с вами. Будете работать на Трибунал официально. Охотиться на демонов. Ловить тех, кто страшнее обычных еретиков. У вас будет все — дом, защита, даже признание.

Решайте. У вас три дня.

Фон Айх».

Кэтчер дочитал, поднял глаза на Мортуса. Тот стоял неподвижно, глядя в пустоту, и только ветер шевелил седые волосы.

— Он знает, где мы, — сказал Кэтчер Лиссе, протягивая пергамент. — Угрожает сжечь долину.

— Может он? — спросила Лисса, пробегая глазами строки. Лицо ее становилось все бледнее.

— Может. У него теперь власть. И судя по тону, он не шутит.

— Что будем делать?

— Не знаю. — Кэтчер смотрел на пергамент, и в голове было пусто. — Если пойдем — нас могут убить. Или сделать своими. Если не пойдем — убьют всех здесь. Этих людей, которые нас приютили. Которые ничего не знают о демонах.

— Это шантаж.

— Это фон Айх. Он всегда так делает. Всегда находит слабое место.

Мортус вдруг шевельнулся, достал из-за пазухи второй предмет — небольшой амулет на серебряной цепочке. Протянул Лиссе.

Она взяла, и амулет засветился — не серебром, а золотом, ярким, теплым.

— Что это? — спросила она, поднося ближе к глазам.

Мортус разлепил губы и произнес — впервые за много лет, которые Кэтчер его знал. Голос оказался скрипучим, страшным, как скрежет камней, но слова были четкими:

— Защита. От него. Дар. От той, кто была до тебя.

— От кого? — не поняла Лисса.

— От твоей матери. Она дала мне это перед смертью. Сказала: «Отдашь дочери, когда придет время». Я хранил двадцать лет. Теперь время пришло.

Лисса смотрела на амулет, и слезы текли по ее щекам.

— Мама, — прошептала она. — Ты знала?

— Она многое знала. — Мортус говорил с трудом, каждое слово давалось ему мучительно. — Она видела будущее. Знала, что ты будешь здесь. Что тебе понадобится защита.

— От кого защита? От фон Айха?

— От него. И от того, что в нем.

Кэтчер шагнул ближе.

— Что значит — что в нем? Фон Айх — человек?

— Был. — Мортус покачал головой. — Теперь нет. Он... продал душу. Не одному демону — многим. Чтобы получить власть. Чтобы стать сильнее всех. Он теперь не человек. Он... такое же, как вы бились в горах. Только хитрее. Он их всех собрал в себе.

Кэтчер и Лисса переглянулись.

— Фон Айх — вместилище демонов? — переспросила Лисса.

— Самый главный. Он их призвал, он их кормит, он ими управляет. А вы ему мешаете. Вы убили Хозяина Бездны — а он был нужен фон Айху как союзник. Теперь фон Айх хочет вас уничтожить. Или сделать такими же, как он.

— Почему ты нам говоришь? — спросил Кэтчер. — Ты служил ему двадцать лет. Ты пытал людей по его приказу. Почему вдруг предаешь?

Мортус посмотрел на него — впервые прямо, в глаза. И Кэтчер увидел в этом взгляде такую бездну боли, что у него сердце сжалось.

— Потому что... — Мортус помолчал. — Потому что я тоже человек. Был. И есть. Во мне нет души — я ее давно потерял. Но память осталась. Я помню, как жег невиновных. Как убивал детей. Как слушал крики. Я хочу искупить. Хоть чем-то.

Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь, и через минуту его фигура растаяла в утреннем тумане, словно ее и не было.

Кэтчер и Лисса остались стоять на дороге, глядя друг на друга.

— Что теперь? — спросила Лисса, сжимая в руке амулет матери.

— Теперь мы знаем правду.

— И что с ней делать?

Кэтчер посмотрел на долину — мирную, зеленую, залитую солнцем. На дома, из которых валил дым, на детей, играющих у реки, на женщин, полощущих белье, на стариков, сидящих на завалинках. На всю эту спокойную, счастливую жизнь, которая могла быть их.

— Мы не можем дать им сгореть, — сказал он тихо. — Не можем.

— Не можем, — эхом отозвалась Лисса.

— Значит, пойдем.

— В Торвальд?

— В Торвальд. К фон Айху. К демонам, что сидят в нем. В самое пекло.

— Там смерть.

— Там всегда смерть. Но если мы не пойдем — смерть придет сюда.

Лисса посмотрела на амулет, на долину, на Кэтчера. Потом взяла его за руку.

— Мы пойдем. Вместе.

— Вместе, — согласился он. — Как всегда.

Они вернулись в дом, собрали вещи. Немного, нажить не успели — пара смен белья, остатки еды, меч Кэтчера, нож Лиссы. И амулет матери, который грел грудь сквозь одежду.

Попрощались со старостой, который смотрел на них с недоумением и тревогой.

— Уходите? — спросил он. — А как же дом? Вы же только пришли.

— Подождет, — ответил Кэтчер. — Мы вернемся.

— Точно?

— Обещаю. — Он посмотрел на Лиссу. — Мы оба обещаем.

— Когда?

— Не знаю. Но вернемся.

Староста покачал головой, но спорить не стал. Только перекрестил их на дорогу и сунул узелок с едой.

— Возьмите. В дороге пригодится. И возвращайтесь. Дом ждать будет.

Они вышли на дорогу, ведущую на север. Солнце светило в спину, золотило волосы Лиссы, грело плечи. Но впереди их ждала тьма.

— Ты не жалеешь? — спросила Лисса, когда долина осталась позади и они снова входили в предгорья.

— О чем?

— Что не пожили спокойно. Что не успели даже дня нормальной жизни.

— Успеем. — Кэтчер сжал ее руку. — Когда все кончится.

— А если не кончится?

— Тогда мы хотя бы попытались. Попытались спасти тех, кто не может спасти себя. Попытались остановить зло. Это лучше, чем прятаться и знать, что где-то гибнут люди.

— Ты изменился, Ловец.

— Ты изменила меня.

Она улыбнулась — грустно, но светло.

— Идем. Нас ждут.

Они пошли дальше, навстречу новой войне, новым демонам, новым потерям.

Но вместе.