Крик

Глава 1.

5.35 утра.

Конев, ровно вытянувшись, лежал в своей кровати. Глаза прикрыты. На прикроватной тумбочке – включенный айпод. От него тянулись провода наушников.

Наверное, если бы кто-нибудь сейчас наблюдал за Юрой, стоя на пороге спальни, он бы подумал, что человек, слушая музыку, уснул. Уснул, не помня, как. Забыв выключить музыку, и вытащить наушники. Но, если бы этот самый наблюдатель подошел ближе, то того минимального света, который сейчас давал экран айпода вполне хватило бы, чтобы распознать в Коневе совсем не спокойно спящего человека. А, если бы этот наблюдатель знал Конева, то и вовсе поразился бы и мертвенному цвету его лица, и часто подрагивающим векам, и судорожным глубоким вздохам после небольших пауз.

Потом наблюдатель, наверное, перекинул бы взгляд на экран айпода. В этом случае он бы обнаружил, что Конев слушает не музыку, а программу для погружения в глубокий и спокойный сон. Шум дождя. Программа длится ровно час. И в этот самый момент зеленая линия, отмечавшая временной отрезок программы как раз достигла крайнего правого положения.

Шум дождя прекратился. Конев открыл глаза. Вздохнул. За сегодняшнюю ночь эту программу он прослушал уже во второй раз. От начала и до конца. А до этого также два раза слушал другую программу из этой же серии – шум океана. Между программами, так и не сумев заснуть, выходил на кухню. Курил, медленно меряя небольшое пространство кухни мелкими шажками. Вот и сейчас: снял наушники, пошел на кухню. Закурил.

Бессонница! Догадался бы внимательный наблюдатель. Более внимательный наблюдатель, заглянув в безразличные и застывшие глаза Конева, заметив непроизвольные судороги, которые иногда волнами вдруг пробивали все его тело, согласился бы с предыдущим диагнозом. Но добавил бы, что бессонница, скорее всего, следствие глубокой депрессии, охватившей Юру.

И только тройка самых близких к Коневу людей – его родители и ближайший друг Кузя – точно знали, и бессонница, и депрессия – следствие его расставания с женщиной. Расставания и ожидаемого, и все равно – неожиданного.

Ожидаемого, потому что уже за месяц до финального разговора, Юра понимал, что что-то сломалось в его отношениях с любимой. Понимал и боялся этого самого разговора. Потому что, пока не сказаны самые последние слова, всегда остается надежда. Какая бы призрачная она ни была. Как бы ты не понимал всю её призрачность и пустоту, ты все равно держишься, не желая поставить точку. Вот такой надеждой Юра и жил весь этот месяц, с каждым днем все больше и больше втягиваясь в болото ненавистной депрессии. И уже началась бессонница. В общем, уже точно осознавал, что все закончилось, что нужно поговорить. И все равно…

«А, вдруг!» – вот и все, что держало его этот месяц.

Вдруг все ему кажется? Вдруг она озабочена не расставанием, а какими-то проблемами? Вдруг, вдруг, вдруг…

И какое же такое может быть «вдруг», если женщина, с которой до этого ты общался каждый день, вдруг не звонит тебе неделями, не появляется?! А, если и скинет смс-ку, то настолько выдержанную, нейтральную и холодную, что…

Нужно было говорить. Но и тут Юра дал себе последний шанс, не желая принимать очевидного. Получив последнюю подобную смс-ку, подумал, что больше не будет беспокоить. Будет ждать.

Наверное, он сходил с ума в эти дни. Иначе как объяснить, что, приняв такое решение, он приколол на стенке над кухонным столом библиотечную карточку, и каждый день после полуночи ставил на ней черточку. Словно заключенный в одиночке, или брошенный на необитаемый остров человек, который так отмечает очередной день своей постылой жизни. Черточки ставил классическим образом: четыре вертикальные, одна горизонтальная, перечеркивавшая эти четыре. Такая вот пятидневка.

На тринадцатый день этого безумия, всплыло очередное и спасительное «вдруг»! Вдруг сказал себе:

— Это твоя обязанность – поговорить! Не её! Твоя!

Поговорил. И получил тот ответ, который уже, что скрывать, был ему известен. Отношения закончились.

После разговора Юра снял со стенки библиотечную карточку, разорвал, выбросил.

…Ему было совсем не интересно разбираться в том, как это произошло. Его совсем не успокаивали её слова о том, что «его вины в случившемся нет». Потому что он знал, что в случившемся только его вина и есть. Ему ничего не было нужно, кроме того, чтобы эта женщина была с ним.

Он много раз проходил через это. И он бросал, и его бросали. И депрессии были. И внешне, даже похуже нынешней. И он многих друзей вытаскивал из такого состояния, подставляя плечо и жилетку. Он всегда трубил и говорил всем, что можно сомневаться в чем угодно, но правило «время – все лечит» – незыблемо! Он все знал. Но сейчас ему было наплевать на все эти знания. Он и не сомневался, что вырулит. Не это его сводило с ума.

Он вспомнил своих однокурсников: Васима и Таню Баранову. Вася, иорданец, влюбившийся в Таню навылет, не имевший, как все считали, никаких шансов. Но не отступавший. Удивлял всех своим упрямством. А Конев его понимал тогда. Вася встретил ту женщину, которой не было равных. Вася знал точно: такой женщины в его жизни уже не будет. Да, он выживет! Да, встретит кого-нибудь! Да, будет счастлив! Но все это – ничто в сравнении с твоим точным знанием, что ты упустил лучшую женщину твоей жизни. И Конев тогда даже завидовал Васе, который хоть и хлебнул, но своего добился. И Таня счастлива…

И Конев всегда мечтал, что, может и ему так повезет, и он встретит такую женщину. И ему повезло. Встретил. И… не удержал.

Вот что его сводило с ума! Вот что не давало ему сна и покоя! Вот что перекрыло ему глотку, пропуская через неё только с десяток кружек кофе и дым минимум двух пачек сигарет в день!

И Конев совсем не страдал, как это было всегда в предыдущие разы! Не жаловался! Не рыдал! Не жалел себя!

Он был зол на себя! Крыл себя последними словами! Он не хотел ни есть, ни спать! Не хотел видеть кого-либо! Хотя всегда в такой ситуации в прошлой жизни наоборот, всегда искал встреч с друзьями, чтобы можно было бы с ними поговорить о своем горестном состоянии. Чтобы друзья посочувствовали, поддержали. Сейчас ему было на все это наплевать!

…Конев затушил очередную сигарету. Повертел пустую пачку в руках. Выбросил её. Тут же потянулся за другой. Распечатал. Достал очередную сигарету. Жадно затянулся.

Он знал, что после этой сигареты, пойдет, ляжет и, скорее, потеряет сознание, чем заснет. Продлится недолго. От силы – час. В половине восьмого очнется. И, хотя Юра жил в таком режиме уже почти два месяца, он не валился с ног, не засыпал на ходу. Злость на себя, кипевшая внутри, казалось, была вечным двигателем, все время державшим его на ногах, не дающим ни расслабиться, ни подумать о чем-то другом…

…Окружающие Юру люди, в основном, только на работе, хотя и не знали о расставании, но все равно по состоянию Конева догадывались, что случилось что-то крайне неприятное.

Юра старался держать лицо, старался вести себя, как обычно. Но, если весь день ты думаешь только об одном и том же, то, как бы ты ни старался, а не заметить изменения в человеке практически невозможно. Тем более, если речь шла о Коневе, который всегда отличался особой жизнерадостностью и редким чувством юмора.

Его любили на работе. Он уж не был совсем тем душкой, от которого всем подчиненным не жизнь, а сплошная халва. Мог и приструнить, мог устроить и выволочку за откровенную халтуру. Но всегда – по делу, и никогда только потому, что он – начальник. Иначе в работе хорошего креативного директора – никак. И ответственность большая, и деньги, вертевшиеся в бизнесе не самые маленькие. Начнешь халтурить, клиент терпеть не будет. За его деньгами ведется настоящая охота. Найдется другое агентство, которое тут же уложит красную ковровую дорожку, расстелет скатерть, и сделает книксен при встрече, только чтобы заполучить всю эту сладостную цепочку: большой клиент – большие проекты – большие деньги.

И Юру любили и ценили за то, что он никогда за все время работы не сдал ни одного из своих подчиненных перед клиентом. Хотя была масса случаев, когда как раз-таки его подчиненные были и виноваты в том, что или что-то не сделали, или сделали плохо. Юра все равно отстаивал их перед клиентом, придумывая часто на ходу и оправдания, и возможные решения. И только после этого, наедине с провинившимся, устраивал ему форменную головомойку, не выбирая выражений. Обычно заканчивал предупреждением, что «еще раз и…» Но наступал еще раз, и Юра опять вступался. Впрочем, подчиненные, арт-директоры и копирайтеры, на шею садиться и не думали. Часто они, действительно, были не при чем. Тут уж свое веское слово говорило самодурство клиента и некоторых из его представителей. Из-за этого Юра часто ловил себя на мысли, что в названии его должности определяющее слово «креативный» иногда казалось абсолютной фикцией, поскольку приходилось заниматься чем угодно, только не творчеством.

То, что Юра не в порядке, было замечено не только по его внешнему виду. Неделю назад на встрече с самым значимым клиентом агентства, когда куча всяких менеджеров этого самого клиента давали наставления Юре, его команде, и его начальнику по поводу нового продукта, Юра вдруг не выдержал. В первый раз за всю свою рекламную жизнь он не стал терпеть откровенной глупости, сказанной одним из бренд-менеджеров, молодой девушкой, недавно принятой на работу, и всячески старавшейся произвести впечатление на свою начальницу. Юра даже не дал ей договорить. Попросту заткнул её. «Заткнул» – определение, конечно, грубое, но в данном случае – самое точное. Все были поражены. Девушка тем, что её так приструнили. Остальные представители клиента, начальник Юры, два его арт-директора и копирайтер тем, что Юра, действительно, впервые позволил себе такое. Раньше, слушая откровенный бред клиента, Юра всегда просто разряжал ситуацию и невыносимую белиберду легкой и непринужденной шуткой. И за это, кстати, клиент также всегда ценил Конева. А тут! От неожиданности произошедшего на минуту в переговорной установилась гробовая тишина. Первым вышел из оцепенения начальник Юры, попытавшийся все перевести в шутку. Юра же и не думал сгладить свой демарш. Дышал тяжело. Ходили желваки. Было видно, что, наоборот, он еле сдерживается, чтобы не сказать еще что-нибудь такое же грубое и нелицеприятное. И только после того, как старший из клиентов, находившийся в переговорной, участливо спросил, все ли у Юры в порядке, Конев, наконец, пришел в себя. Ответил, что все в порядке. Нашел силы извиниться за резкость. И попросил небольшого перерыва, чтобы перекурить.

Начальник, вышедший с ним во двор, был уже готов броситься на Юру с обычным для такого случая вопросом: «ты что, сбрендил?» Но, увидев, как Юра быстро достал сигарету, как жадно затянулся, понял, что Коневу сейчас совсем не до этого. Мыслями он был где-то совсем далеко. И мысли эти совсем Конева не радовали, а только все сильнее и сильнее загоняли в нервную дрожь, которую Юра этими самыми жадными и частыми затяжками пытался хоть как-то унять.

— Может, тебе в отпуск? Хотя бы на недельку? – спросил начальник, справедливо полагая, что сейчас это лучшее предложение.

Юра задумался. Уйти в отпуск означало бы – целыми днями оставаться одному. А в таком состоянии, Юра понимал, то, что он хотя бы восемь-десять часов проводит на работе, как-то заставляет себя отвлечься, все-таки позволяет ему держаться.

— Нет. Не надо. Все в порядке. Нашло что-то. Ты не волнуйся. Я уже в порядке. Клиент будет жить! – Юра попытался улыбнуться.

…Из близких, как уже было сказано, о настоящей причине его состояния знали только родители и Кузя. И всем троим с самого начала было понятно, что, сообщив эту новость, Юра совсем не ждет от них участия и сочувствия. Как если бы это было раньше, во время предыдущих расставаний. Все трое знали, как Юра относился к этой женщине, не скрывая того, что считает её лучшей, и что после неё вообще не смотрит на других. Поэтому и понимали, что Юре сочувствие совсем не нужно.

Правда мама Юры пыталась надавить на отца, чтобы он поговорил, пожалел. Отец сразу отмел все попытки.

— Тут другое! – только и ответил.

Мама не удержалась, позвонила Кузе. Кузя, конечно же, всячески её успокаивал во время разговора, но в конце беседы заявил буквально то же, что и отец. И что обычные рецепты здесь не помогут.

— А что поможет?! – вскричала мама

— Честно? Не знаю. – признался Кузя. Потом чуть смягчил признание. – Пока не знаю.

Юна, ставшая для Конева ближайшей подругой после родосских приключений, только догадывалась о том, что Юра совсем не тот. Но вот уж перед ней Конев собирался со всеми силами, демонстрируя свою обычную шутливую манеру поведения. Просто Юна была в этот момент на седьмом месяце беременности. Конев поэтому не мог позволить себе чем-то нарушить это священное состояние у женщин. Резко ограничил количество встреч, ссылаясь на дикую занятость по работе. Да и по телефону старался быстро свернуть беседу, чтобы чего не выдать подчас не слушавшимся его голосом. И это было, конечно, правильное решение. Юна была абсолютно счастлива, и, как и предрекал Юра, теперь жила в сплошном медовом месяце, который устроил ей Сережа. Разговаривая с ней, Конев всегда усмехался про себя, думая о том, что на Родосе он смог вытащить Юнну из такого же примерно состояния, в котором сейчас находился сам. Её смог вытащить, а себя не может! Воистину: сапожник без сапог!

И так получалось, что, хотя внешне Юра вроде и жил прежней жизнью, но все равно – всегда был наедине с собой и своей злостью. Нет, безусловно, в какие-то моменты получалось не думать о ней, когда отвлекался то ли по работе, то ли читая книгу, то ли щелкая пультом телевизора. Сам даже потом удивлялся, что такое возможно, оказывается. Пусть несколько минут и длилось всего, но – все-таки. Хоть что-то. Но возможность такого состояния не определяется же какой-либо формулой, которую можно было бы всегда использовать, чтобы не думать и отвлечься? Все происходило неожиданно. И так же неожиданно и заканчивалось, возвращая его в привычный водоворот, который уже не отпускал.

Ничего на Конева не действовало. Кузя, казалось, заходил со всех сторон, пытаясь хоть как-то встряхнуть друга. И сочувствовал, и жалел. Не то. Поменял тактику. Стал призывать быть мужчиной, взять себя в руки.

— Ну, бросила! Ну, уже произошло! Плюнуть, растереть, забыть!

Конев резко взглянул на друга.

— Хорошо! – Кузя тут же отступил. – Не плевать, не растирать, помнить! Но все равно: возьми себя в руки, соберись. Посмотри, во что ты превращаешься? На тебя же смотреть страшно и больно!

Конев не реагировал.

— Хотя, в чем-то и на пользу! Вон, как похудел! Мне бы так! – пошутил Кузя напоследок, понимая, что все бесполезно.

Глава 2.

…Конев открыл глаза. Все, как обычно. Отключился всего на сорок минут. Начало восьмого. Начинался очередной день, который нужно было как-нибудь пережить.

Переживал по инерции. За это время уже сложился алгоритм его действий. Система заученных движений и действий. Настолько заученных, что, если была бы возможность наложить действия Юры из вчерашнего дня, на его сегодняшние – никто бы и не заметил какой-либо разницы. Одинаковое количество шагов до кухни. Одно и то же движение рук, которые включали кофеварку, закидывали капсулу. Пока готовился кофе, успевал выкурить сигарету. Забирал кофе, тут же закуривал еще одну сигарету. Садился за стол. Корпус застывал. Глаза застывали. Двигались только руки: чашка ко рту и обратно, сигарета ко рту и обратно. После первой чашки, тут же наливалась еще одна. И на эту вторую чашку также уходило еще две сигареты. Наконец, шел в душ.

Под душем стоял долго. Минут сорок. Не двигаясь. И шум воды, и напор, бьющий в основном в подставленную шею, успокаивали. Долго брился.

Выйдя из душа, опять бросался к кофеварке. Третья чашка за утро. Шесть сигарет. Только после этого одевался и выходил из дома, направляясь на работу.

…Выйдя из подъезда, на ходу успел и дверь машины открыть, и закурить очередную сигарету. Эту сигарету оправдывал тем, что машине нужно прогреться. Оправдание – не подкопаешься. Все-таки зима на дворе!

«Еще и эта зима! – с тоской думал Юра, стоя возле машины. – Нет худшего времени для такого состояния! Все время темно. Все время холодно. Из дома носа не высунешь. Так летом мог хотя бы гулять часами! А сейчас? Десяти минут не пройдет, а уже замерз, и скорее бы в тепло! А, действительно, что я здесь торчу? Надо брать отпуск, и к морю. Вон, как Юна. Сам же ей и читал Бродского. «Сядь в поезд, высадись у моря». Да, надо к морю!»

Конев лукавил. Мог бы, конечно, уже давно махнуть к спасительной стихии. Но только он все это время жил не только злостью на себя. Он все время ждал и надеялся, что она объявится. Просто позвонит, или что-то напишет. И весь этот кошмар тут же и закончится.

…Отшвырнул сигарету. Уже было садился в кресло, когда услышал приближавшиеся крики «несчастной».

Так Юра называл про себя эту сумасшедшую тетку. Он не знал ни её имени, ни, тем более, её судьбы, ни причин её сумасшествия. Женщина эта стала уже своего рода достопримечательностью их маленького района в самом центре Москвы. По тем дням, когда её выпускали на улицу (кто выпускал? чем руководствовались?), она шла одним и тем же маршрутом в одно и то же время, проходя через двор Юриного дома в промежутке между 8-45 и 8-50 утра, и все время очень громко кричала один и тот же текст с небольшими вариациями. Весь смысл её воплей сводился к тому, что «его убили!» и «надо что-то делать!».

Каждый раз, когда Юра натыкался на неё, он все время задавался вопросом, о каком убийстве она интересно кричит? Потом забывал. И так до следующего раза. Может, и сейчас бы отмахнулся. Но вспомнил слова Кузи, сказанные им во время последней встречи.

— Поверь мне, Даже: тысячам и тысячам людей сейчас гораздо хуже, чем тебе! И ничего, живут.

И как раз одна из этих тысяч сейчас приближалась к нему.

Конев не стал садиться в кресло, выпрямился. Внимательно смотрел. Кажется, впервые разглядел «несчастную». Лет 35. Если черты лица и были приятные, то не прекращавшийся крик искажал их в такой гримасе, что и не разберешь. Шла быстрым шагом, никого и ничего не замечая вокруг. Одна рука прижата. Второй все время размахивает, и иногда бьет себя по бедру. Странно, но довольно неплохо одета.

«Почему странно? – тут же одернул себя. – У неё же есть родители. Следят за ней».

«Несчастная» уже шла мимо, направляясь к арке дома, пройдя через которую, вышла бы на соседнюю улицу.

Решение пришло спонтанно и мгновенно. Конев наклонился, выключил двигатель, вытащил ключи, забрал сумку с сиденья, закрыл машину, и пошел за «несчастной».

…Хоть и шла быстрым шагом, далеко уйти не успела. На улице свернула направо. Через пятьдесят метров – перекресток. Налево. Сто пятьдесят метров до следующего перекрестка. Опять налево. Еще через сто пятьдесят метров – свернула направо в проход между домами, углубляясь в маленькие дворики. Конев с удивлением для себя отметил, что, хоть и живет в этом районе с детства, в этих двориках, оказался впервые. Всегда обходил их двумя параллельными улицами, внутри которых они и находились. Хотя мог бы и догадаться, что так всегда можно было бы сократить путь.

Прошла через двор дома, вышла в арку. Оказалась на небольшом пустыре между двумя домами. Трансформаторная будка. Напротив, и чуть наискосок – площадка для мусора с четырьмя контейнерами. Видимо, сразу для обоих домов. Судя по дорожке растаявшего снега здесь же проходила теплотрасса. В середине этой растаявшей дорожки на равном расстоянии между будкой и мусорными контейнерами возвышался люк этой самой теплотрассы.

На этом пятачке «несчастная» вдруг остановилась. Сделав несколько шагов, встала на люк. И… замолчала.

Её молчание было настолько неожиданным, что Конев и не сразу сообразил, что по инерции все еще продолжал идти, и остановился только тогда, когда между ним и женщиной оставалось метра три расстояния. Не больше. И уже некуда было деваться: либо, сделав отсутствующий вид, пройти дальше, либо уж стоять до конца, наблюдая за тем, что произойдет.

Женщина пока не обращала на Конева никакого внимания. Конев подумал про себя, что раз уж сорвался и шел за ней столько времени, то нечего сейчас уходить. Надо стоять и смотреть. Кроме того, сейчас был тот самый момент, когда он отвлекся, не думал о расставании, и это была та отдушина, которая все-таки в его положении была иногда крайне необходима. Иначе, он, действительно, мог и не выдержать такого ежеминутного напряжения.

И сейчас был напряжен. Но это было напряжение совсем другого рода. Вызвано оно было той гнетущей тишиной, которая установилась так неожиданно. Было так тихо, что Конев различал и свое собственное дыхание, и дыхание «несчастной».

Вот в таком молчании стояли несколько минут. Конев уже осознавал абсурдность происходящего, но не мог и шелохнуться. Не знал, чего и ожидать? Тишина уже давила. Надеялся, что, может кто-нибудь сейчас появится на пустыре и своими шагами по свежему снегу оживит звуковой вакуум. Но никто не появлялся.

— Что здесь произошло? – Конев даже не понял, как он смог произнести эти слова.

«Несчастная» медленно обернулась. Хоть и не кричала, но взгляд все равно безумный. Зато лицо спокойное, не искажено в гримасе. Но это было лицо смертельно уставшего человека. Конев на протяжении двух последних месяцев видел такое же лицо каждый день. В зеркале, когда брился. «Несчастная» медленно подняла правую руку и ткнула в сторону трансформаторной будки.

— Они его убили! Там! – сказала спокойным голосом.

— Кого? – прошептал Конев.

Сначала у нее задрожали губы. Потом лицо исказилось в привычной гримасе. Потом она снова заорала привычный текст.

— Они его убили! Надо что-то делать!

После чего сошла с люка и быстро пошла обратно мимо Конева. Конев пошел за ней. Маршрут повторился только до входа в проход между домами. Дойдя до этого места, «несчастная» свернула направо. Сто метров до перекрестка. Налево. Двести пятьдесят метров до перекрестка. Опять налево. Конев оказался снова на своей улице, только на противоположном её конце. «Несчастная» попросту описала большой квадрат по их маленькому району. Дошла до арки коневского дома. Нырнула в неё. Прошла через двор коневского дома. Потом через двор соседнего дома.

…У одного из подъездов третьего дома в этой цепи дворов стояла старая седая женщина. Прядь выбивалась из-под платка. «Несчастная» направлялась прямо к ней. Текст изменился.

— Мама, мама! Они его убили!

Женщина обняла дочь.

— Да, милая. Я знаю.

— Надо что-то делать!

— Пойдем, милая, домой. Пойдем. Я оладушки твои любимые приготовила.

Женщины вошли в подъезд. Перед тем, как скрыться, мама «несчастной» обернулась и пристально посмотрела на Конева, который опять стоял, как вкопанный. Вид у него был растерянный. Женщина покачала головой. Дверь закрылась.

Конев знал эту женщину. Она убирала его подъезд.

Глава 3.

…Минимум два раза в месяц он сталкивался с ней, когда она медленно и размеренно намывала все четыре этажа коневского подъезда. Во встречах не было определенности ни по дням недели, ни по часам дня. Иногда сталкивался утром, когда бежал на работу. Иногда, наоборот, вечером, когда возвращался домой. Вечером сталкиваться не любил. Дело в том, что женщина эта мыла подъезд так образцово и так тщательно, что Коневу, возвращавшемуся домой и неизбежно заносившему грязь с улицы, было не по себе. И, вроде, ничего особого. Не он, так другие. Все равно наследят. Но только было жалко наблюдать за этой седой женщиной, которая мыла подъезд, не поднимая головы. И вот она драит очередной пролет, а Конев уже наследил на предыдущем.

Конев всегда здоровался с ней, хотя не знал ни имени, ни отчества женщины. Она всегда отвечала, так и не поднимая головы, и не показывая вида, что может быть недовольна наследившим субъектом. Во всем её образе была какая-то покорность, и даже безразличие к происходящему.

«Оно и понятно. – думал Конев уже в машине. – С такой дочерью поневоле все остальное уже не имеет значения. Да, Кузя, ты прав: многим гораздо хуже, чем мне. И Вы правы, Александр Сергеевич! «Не дай мне Бог сойти с ума!» А со всем остальным уже можно справиться!»

Мысль, конечно, верная. Не поспоришь. С такой мыслью и жить бы в такой ситуации. Но, как пришла, так и ушла, опять оставив Конева с его обычным кругом мыслей. И ни шум океана, ни шум дождя в наушниках опять не выручили. Опять не спал всю ночь. Все – как по лекалу прежних дней. Сидел у окна на кухне, пил кофе, курил. Утро пятницы. С ужасом думал о предстоящих выходных, когда вообще ничего не спасет и не отвлечет. Оделся на полном автомате. Вышел из квартиры. Закрыл дверь. Открыл общую с соседями дверь предбанника. Вышел на площадку. Этажом ниже можно было различить движение щетки по ступеням лестницы.

«На ловца и зверь!» – подумалось почему-то.

Конев остановился на краю своей лестничной площадки. Женщина, все так же не поднимая головы, все так же медленно, размеренно и тщательно мыла ступеньку за ступенькой, приближаясь к коневской площадке. Конев, как и вчера, стоял, не двигался. Ждал. Наконец, женщина, все-таки подняла голову и посмотрела на Конева. Подумала, что Конев, наверное, ждет, когда она домоет оставшиеся ступеньки, и он сможет пройти. Подтянула щетку к себе, указывая, что Конев может спускаться.

— Простите. – Конев не понимал, как начать разговор.

— Ничего страшного, проходите! – наконец, услышал её голос.

— Да, нет. Я… Я не потому. – Конев замялся. – Еще раз простите, я даже не знаю вашего имени и отчества.

— А зачем оно вам?

Конев пожал плечами.

Женщина пожала плечами в ответ.

— Тамара Ивановна.

— Очень приятно. Меня Юрой зовут.

Женщина кивнула.

— Очень приятно. Так вы проходите?

— Да, конечно.

Юра бегом спустился. Женщина, как только он прошел мимо, тут же склонила голову и продолжила мытье.

Юра уже заносил ногу на очередной лестничный пролет. Вернул ногу. Обернулся. Решился.

— Тамара Ивановна, извините, ради Бога!

Тамара Ивановна подняла голову. Внимательно смотрела на Юру. Ждала.

— Так получилось… Я не знал, что она ваша дочь… Как её зовут, кстати? Просто часто сталкивался… А, вчера не удержался, пошел за ней до того самого пустыря… – Конев излагал сумбурно. – О каком убийстве она все время твердит?

Конев выдохнул. Женщина продолжала молча разглядывать Конева. Конев покачал головой.

— Да, вы правы. Извините. Поверьте, это не из любопытства. И я искренне вам сочувствую. Наверное, мне не надо было спрашивать. Вам же так тяжело. Извините. До свидания.

Конев развернулся. Был зол на себя. Опять занес ногу над пролетом.

— Вы же курите? – раздался голос Тамары Ивановны.

— Да! – Конев обернулся.

Тамара Ивановна не двигалась. Подбежал к ней, достал пачку. Тамара Ивановна приставила щетку к стенке, сняла резиновые перчатки, выудила сигарету. Конев дал прикурить. Закурил сам.

— Её зовут Оля. – Тамара Ивановна говорила спокойным голосом. – Она не всегда была такой. Это случилось 17 мая 19 лет назад. Ей тогда было 16 лет. Она была обычной нормальной девочкой. Только что закончила школу. Готовилась к выпускному вечеру. К поступлению в педагогический. В тот день она была у подруги. У ближайшей подруги. Она живет в том доме, который возле этого пустыря. И она должна была у неё остаться ночевать. Но среди ночи к подруге вдруг неожиданно заявились родственники. Шум, гам. Оля решила пойти домой, чтобы не стеснять. Тут же рядом. Звонить не стала, что возвращается. Наверное, не хотела будить меня. Ушла от них где-то в два часа ночи… До дома не дошла. Утром мне звонит подружка. Спрашивает Олю. Я ничего не понимаю. Узнаю, что она, оказывается, ночью пошла домой. Бегу в её комнату. Постель не тронута. Выбежала на улицу…

Её обнаружили на дне того колодца на пустыре. Там был какой-то ремонт. Люка не было. Но было ограждение. Как она туда провалилась – не понятно. Голова пробита. Мозги… Без сознания. Врачи еле спасли. Только вот с того момента она и стала такой. Как очнулась в больнице, так сразу и начала кричать, что убили, что нужно что-то делать… Так вот все эти 19 лет. Она безобидная совсем. Обычно дома сидит. Но иногда её не удержать. Рвется на ту самую площадку, становится на люк этого колодца. Молчит. Потом бежит обратно домой. Вот такая история.

Тамара Ивановна докурила. Бросила окурок в ведро. Начала натягивать перчатки.

— А… – Конев открыл рот, чтобы задать вопрос, но не смог его задать.

— Нет! – Тамара Ивановна пришла на помощь. – Её никто не насиловал, если вы об этом. И вообще никаких следов. Только те, которые она получила при падении.

— Может, она, действительно, видела, как убивают кого-то?

— И это – нет. Никакого убийства в этот день не было. Я узнавала. Несчастный случай. Скорее всего. Шла ночью, не заметила. Может, оступилась. Упала. Разбила голову. Перестала быть нормальным человеком. – Тамара Ивановна говорила это уже в такт движениям щетки. – Вы, извините, мне еще четыре дома убирать. Знаете, лекарства дорогие. Я одна. Так что…

— Да, конечно! – Конев опять замялся. – Мне очень жаль. Простите, что спросил. Я искренне вам сочувствую.

— Спасибо за сочувствие. А почему это вас так заинтересовало, Юра? – Тамара Ивановна выжимала щётку.

Конев пожал плечами.

— В двух словах не объяснишь.

— Попробуйте в трех.

— Мне сейчас не очень хорошо. А, если честно, мне сейчас совсем не хорошо. А по правде: так плохо мне еще никогда и не было… – Конев опустил голову.

— Аааа, понимаю! – Тамара Ивановна вдруг улыбнулась. – Моя дочь для всех таких, как вы, которым плохо, которые страдают из-за неурядиц на работе или в личной жизни – прекрасный пример того, что все может быть гораздо хуже! Так?

— Да, так! – Конев согласился.

— Да, так, Юра! Поверьте мне, и не гневите Господа: живы, здоровы, голова на месте, значит, все в порядке! Все остальное уже можно решить и исправить.

— Спасибо, Тамара Ивановна! – Конев опять замялся. – Ради Бога, простите и не подумайте, чего… Но, может, вам нужна какая-нибудь помощь?

— Да, нет, Юра. Спасибо, конечно. Но не надо. Я справляюсь.

Тамара Ивановна подхватила ведро, начала спускаться вниз. Конев перехватил ведро. Пошел рядом.

— А Оле вообще ничего не может помочь?

— Нет. Кардинально – нет. Но есть пара хороших клиник. Одна в Швейцарии, другая в Германии. Там они хотя бы могут чуть облегчить. Только стоит это заоблачных денег.

— Можете мне дать названия этих клиник?

— Да. Но только я так их не помню. Зайдите как-нибудь. Дом вы знаете. Я в 24 квартире живу. Но я же говорю, что это очень дорого.

— Хорошо. Обязательно загляну. А там посмотрим. Может, что и можно будет придумать. Просто я в рекламе работаю. Какие-никакие, а связи есть. И последний вопрос, раз уж…

— Да спрашивайте уж!

— Оля кричит только то, что кричит? В смысле, она никогда не говорила что-нибудь другое. Может, как убили? Кого убили? Ну, не знаю…

— Нет, Юра. Ничего другого. Только это: его убили и надо что-то делать. Но так, она, конечно, может общаться, и многое понимает, и о многом говорит. Но как только приступ, как только её тянет на эту площадку, только эти фразы и выкрикивает.

— Понятно.

Уже дошли до первого этажа. Тамара Ивановна указала на место под лестницей, где держала щетки и ведра. Юра поставил ведро.

— Значит, говорите еще четыре дома?

— Да. – спокойно ответила Тамара Ивановна. – А потом в школу. Я же сама педагог. Химичка, как вы говорите. Оставила себе полставки, чтобы уж совсем не одичать. А, Вы что заканчивали?

— Архитектурный.

— Но работаете в рекламе?

— Так получилось.

— Довольны?

Юра пожал плечами.

— В последнее время все меньше и меньше удовольствия.

— Ну, что-нибудь придумаете! – успокоила Тамара Ивановна.

— Да, придумаю! – согласился Юра.

Глава 4.

…Придя на работу, Юра сразу же засел в своем кабинете, и уже не выходил оттуда до вечера, чем, конечно, вызвал всеобщее беспокойство. Предоставленная сама себе команда Конева, не привыкшая уж к подобной свободе, полдня мыкалась. Потом один из арт-директоров рискнула все-таки наведаться в кабинет, но тут же была выпровожена Юрой с наставлением «заниматься своими делами и меня не беспокоить».

— Вообще-то он послал не так вежливо. – призналась арт-директор.

— Предложил не е… ему мозги? – предположил другой арт-директор.

— Ну, да! Добавил в конце, что не маленькие, и он нам не нянька.

Озабоченная команда разошлась по своим углам.

Начальник Конева, после недельной давности казуса с клиентом, все время находившийся в боевой стойке, тоже не выдержал, и заглянул к Коневу, как бы между прочим, с предложением пообедать. Конев «расправился» с ним так же, как и с арт-директором, но в более приемлемой форме.

— Извини, мне некогда.

Начальник за время пребывания в кабинете успел-таки заглянуть в компьютер Конева. Увиденное на экране привело его в еще большее замешательство. Конев внимательно изучал медицинскую статью про синдромы помрачнения сознания при черепно-мозговых травмах. Уже на пороге начальник все-таки не удержался.

— С тобой точно все в порядке, Юра?!

— Со мной все в порядке, Петя! – старательно ответил Конев.

— А, может, все-таки в отпуск?

— А, может, все-таки можно меня не трогать, когда я занят?

Начальник ретировался. Его задумчивый вид, когда он пересекал офис, направляясь в свой кабинет, еще сильнее убедил команду, что к Юре сегодня, действительно, лучше не подходить совсем.

… Конев опять злился на себя. Теперь еще и потому, что в разговоре с Тамарой Ивановной не догадался спросить два самых элементарных вопроса. Из тех, что лежат на поверхности. Он не спросил её номер телефона. Ну, да это не велика беда! А, вот как он не спросил про диагноз, поставленный Оле врачами, понять не мог?!

Именно поэтому, придя в кабинет, он тут же начал читать подряд все статьи, связанные с повреждениями мозга. Именно поэтому арт-директор получила совет не насиловать Коневу мозги, а не потому, что Конев был так раздражен тем, что его отвлекли. Она попала к нему в тот момент, когда слово «мозги» было единственным, которое в эту секунду вертелось в голове Юры.

Чем больше и дольше он читал про самую темную и неразгаданную часть организма человека, тем больший страх его окутывал. Страх возник от того, что Юра все больше убеждался в том, насколько человек хрупок и беспомощен. Что, достаточно малейшего повреждения головы и мозга, и человек после этого перестанет быть человеком. Нормальным, дееспособным, разумным. Его поразило количество всяких отклонений и болезней, которые начинают преследовать человека при таких травмах. Он закопался во всех этих диагнозах, описаниях синдромов, последствий, клинических особенностей.

В конечном итоге, перелопатив всю эту крайне неприятную литературу, сделав при этом сотни пометок, он выписал для себя более-менее подходящий под случай с Олей диагноз. Он взглянул на листок с выписками.

«Синдромы помрачения сознания при черепно-мозговой травме встречаются относительно редко, преимущественно у больных зрелого возраста, редко — у пожилых и отсутствуют у стариков и детей первых лет жизни. Но тем не менее они встречаются при травме всех степеней тяжести, особенно с ушибом мозга и внутричерепными кровоизлияниями. Иногда такие синдромы возникают пароксизмально. Клинические особенности определяются стороной и локализацией очага повреждения мозга…

«Вспышка пережитого в прошлом»— своеобразное состояние, когда больной, переставая воспринимать реальную действительность, как бы возвращается в прошлую жизнь. В его сознании оживляются и будто повторно переживаются события отдаленного периода (подросткового и юношеского возраста и т. п.). Больной идентифицирует себя не с настоящим самим собой, а с тем, каким был во внезапно ожившем отрезке его прошлой жизни.

В таких состояниях некоторые больные продолжают воспринимать и внешние события. Можно поэтому сказать о своего рода двухколейность сознания, когда один ряд переживаний — это прошлые события, образы и события которых оживляются в той точной последовательности, в какой они происходили, второй — продолжающееся восприятие реального сейчас внешнего мира. Этот феномен, как и предыдущие, при травме очень редок.»

Он думал, что, конечно, спросит у Тамары Ивановны точный диагноз. Может, даже и сегодня. Но сейчас в этой выписке его смущало то, что получалось, что Олин случай, если он таковой, феномен и при травме очень редок.

Но в следующую секунду он подумал о том, что прочитанная за несколько часов гора материала про мозг человека и про последствия его травмы, вообще не должны вызывать у него смущение по поводу возможности или невозможности. Увы, оказывается, все возможно!

«Свят, свят, свят! Минуй меня чаша сия! Не дай мне Бог сойти с ума!» – Юра не заметил, как уже повторил эту фразу несколько раз подряд про себя.

Потом вдруг понял, что сидел безвылазно в кабинете около трех часов. Что за это время не выпил ни одной чашки кофе и не выкурил ни одной сигареты. И это было великое достижение! Которое он решил отметить чашкой кофе и сигаретой!

…Долгожданный выход Юры из кабинета оживил весь офис. Но ненадолго. Юра был весь в себе, ни на кого не обращал внимания. Молча сделал себе кофе, молча двинулся в курилку. Никто не решился к нему присоединиться, понимая, что на сегодня, и теперь это уже точно, Конева ни для кого не существует!

В курилке Юра думал о том, что, скорее всего, он ошибается в своем диагнозе. Он понимал, почему это могло произойти. Он подогнал диагноз, исходя из своей веры в то, что Оля, действительно, видела какое-то убийство. А, ведь, никакого убийства не было. Тамара Ивановна заявила об этом однозначно! Но в таком случае у несчастной девушки отнимали вообще все возможности…

«Какие возможности? – спрашивал Конев сам себя. – Возможности оправдать её искалеченную жизнь? Какое это к черту оправдание?!»

Но, ведь, дело было не в оправдании. Дело было в том, что юная, 16-летняя девушка, готовилась к своему выпускному вечеру, потом должна была поступить в институт и, как и мама, стать педагогом. Потом, наверняка, вышла бы замуж, родила детей. Может, и не была бы счастлива. Может! Но с какой стати кто-то так сломал её судьбу, лишил её разума, и будущего возможного счастья?! С какой стати эта трогательная женщина, «химичка», Тамара Ивановна, вымывает подъезды в четырех домах, чтобы купить лекарства для своей несчастной дочери и приличную одежду?! Кто так решил?!

«Надо что-то делать!» – Конев вспомнил Олю в её крике, искаженное лицо…

«Да, надо что-то делать. – повторил про себя Юра. – Наверное, все было так, как говорила Тамара Ивановна. Шла, не заметила, свалилась в колодец. Но, пока есть хоть один шанс, что Оля, действительно, что-то видела, надо что-то делать. Так нельзя… Так нельзя, чтобы 16-летняя девочка… Это…»

Юра остановил поток сознания, понимая, что еще чуть-чуть и слезы, которые начали уже выступать на глазах, не удержать.

«Совсем расклеился» – думал он, доставая телефон.

Нет. К Тамаре Ивановне он сегодня не зайдет. Он знал, что делать. Трубку на том конце взяли сразу.

— Тёма, привет!

— Юра! – Свиридов был рад. – Привет, дорогой! Как ты? Куда пропал?

— Ээээ… Нормально. Замотался. У меня к тебе дело.

— По телефону будем, или лучше встретиться?

— Лучше встретиться.

— Отлично! Сделаем так: приезжай ко мне в контору к семи вечера. Пропуск на машину закажу. Годится?

— Да.

— Все. Жду!

Глава 5.

…Свиридов был уже подполковником. Он с честью и без видимых трудностей выдержал экзамен, устроенный им великим Кочкиным, за несколько месяцев выстроив работу управления, лишившегося в одночасье двух своих руководителей.

Поначалу в конторе решение Кочкина, поддержанное Дружининым, конечно же, вызвало эффект разорвавшейся бомбы. А, как иначе? Всего лишь капитан! Всего лишь участвовал только в слежках! И, пусть в этом ему не было равных! Но, все же! Все же ни одного более-менее серьезного задания! А, тут сразу, после недельной командировки с тем же заданием – следить, в Москву вернулся майор, получивший еще и должность фактически заместителя всесильного Кочкина. И, может, брожение, и даже недовольство было бы не остановить, если бы не непререкаемый авторитет и беспрекословное подчинение конторы Емельяну Фроловичу Кочкину.

Кочкин же и не скрывал того факта, что Свиридов – его любимчик, и надежда. А, Дружинин в дружеском разговоре с Емельяном Фроловичем просто определил Свиридова в преемники Кочкина. Кочкин не стал отрицать этого.

Свиридов спокойно относился к своему новому положению. У него, в общем, и не было возможности, хоть на мгновение походить с задранным носом. Кочкин, что было не удивительно, коль уж и определил его в любимчики, так и требовал столько, и требовал так, что в скором времени в конторе все перестали завидовать Свиридову, и больше сочувствовали.

Но Свиридов ни о чем не жалел. К «диктату» Кочкина относился спокойно и … с большим удовольствием. Потому что подполковник Свиридов очень любил свою работу, и, если считал, что ему повезло в жизни то не потому, что он за короткий срок сделал выдающуюся карьеру. А потому что понимал, что получил редкую возможность, недоступную многим и многим, быть рядом и учиться у величайшего разведчика мира.

… «Все-таки, человек слаб!» – думал Конев, заехав на внутреннюю стоянку всесильной конторы.

Такая немудреная мысль была вызвана поневоле возникшим у Конева сладостным чувством некоего превосходства и некоей принадлежности к избранному обществу. А, всего лишь, проехал через шлагбаум во двор ГРУ! Хотя, признаться, «всего лишь» и «ГРУ» – точно не соседи. Поэтому, решил Конев, можно простить себе минимальное бахвальство.

— Ты же в первый раз у меня в кабинете? – Свиридов после объятий препровождал Конева к столу.

— Ну, да! Знатный кабинет! Это тот самый?

— Если ты про Куприна, то – нет!

— Ну, и правильно!

Сели за стол.

— Как у тебя? – спросил Конев.

— Спасибо, все в порядке. Работаю.

— Много?

— Да, много! – легко признался Свиридов.

— Как я понимаю, по-другому здесь никак?

— Нет, по-другому – никак! Но мне нравится.

— Человек на своем месте? – улыбнулся Конев

— Надеюсь, что так! У тебя разве не так же?

Конев пожал плечами. Отвечать не стал. Повисла пауза. Свиридов внимательно смотрел на друга.

— Сколько пачек в день выкуриваешь? – вдруг спросил Свиридов. – Две, три?

Конев вздохнул.

— Кузя?

— Ну, теперь я его понимаю! Не надо его винить! И потом, мне казалось, я тебе не последний человек. А ты мне – тем более! Так, сколько?

— Две. – признался Конев. Вздохнув, добавил, – минимум.

— И, как я понимаю, ничего не ешь, а только выпиваешь ведро кофе?

— Ну, примерно… – Конев покорно отвечал.

— Оно того стоит?

Конев не успел ответить. Открылась дверь и вошел Виктор-Янис.

— Вызывали товарищ подполковник? – соблюдал субординацию.

— Ладно тебе! – Свиридов махнул рукой. – Иди, обнимись с нашим благодетелем!

Конев и Виктор обнялись. Успели перекинуться обязательными вопросами и обязательными ответами. Уселись.

— Ну, мы готовы! – Свиридов указал на себя и Виктора. – Выкладывай. Что случилось?

… Когда Конев замолчал, рассказав историю и изложив свою просьбу, Свиридов и Виктор не сразу и нашлись.

— Ну, вы барин и задачи задаете! – наконец, высказался Свиридов.

— Да, уж! – подтвердил Виктор озабоченность начальника.

— А, вы думали, я у вас попрошу штраф за неправильную парковку замять? – усмехнулся Конев.

— Он еще и издевается! – покачал головой Свиридов. – Ну, ладно! Что я вам скажу, уважаемый Виктор Николаевич: честь конторы поставлена на карту! Надо отстоять!

— Отстоим с честью, товарищ подполковник! – дурачились Свиридов и Виктор.

После этого Свиридов вернул разговор в серьезное русло.

— Значит, еще раз. Правильно ли мы поняли, что ты хочешь поднять все уголовные дела за 17 мая, случившиеся 19 лет назад в твоем районе?

— Да, правильно. И, если это уже не совсем большая наглость…

— Да, чего уж там, добивай!

— Было бы желательно не только за 17 мая, а хотя бы за три дня до и три после тоже. Я, конечно, верю, что мать не забывает таких дней. Но все же… И мне не нужны все уголовные дела. Мне нужны убийства. Наверное, драки. То есть, я думаю, что, может девочка не обязательно видела убийство. Может, ей показалось, что убили. Могли просто стукнуть. Не знаю… – Конев выдохнул и замолчал, опустив голову.

Свиридов и Виктор переглянулись. Виктор, не знавший причин такого состояния Конева, уже понимал, что с ним не все в порядке. Глазами указал на Конева, мол, что с ним? Свиридов также глазами дал понять, что есть проблемы.

— Ладно! Задача поставлена, будем исполнять! – скомандовал Свиридов. – Точнее, один из нас будет исполнять! Так же, Виктор?

— Так точно, товарищ подполковник! – вздохнул Виктор.

— Я уверен, товарищ капитан, что завтра, в субботу, в два часа дня вы появитесь у меня на даче с полным отчетом по интересующему гражданина Конева делу! Мы вас будем там ждать!

Конев вскинулся.

— Ты едешь со мной! – безапелляционно заявил Свиридов. – И без разговоров!

Конев опять опустил голову, понимая, что сопротивление бесполезно.

— Справишься, Витя?

— Да, товарищ подполковник, конечно!

— Я не сомневался! Все, вставай, Юра. Поехали!

— «Он сказал: «Поехали!», он взмахнул рукой!» – пробурчал Конев, вставая.

…— За машину не беспокойся! Оставишь здесь! На моей поедем! – Свиридов продолжал решать за Конева. – Так, значит, две пачки в день и ведро кофе? Депрессия и бессонница?

— Ты к чему ведешь, Тёма? – Конев начинал вскипать.

— Я к тому веду, Юра, что ты зря полагаешь, что удержишься в таком режиме. Насколько я понимаю, все это безобразие продолжается уже второй месяц? Так?

— Ну, примерно.

— То, что ты до сих пор стоишь на ногах, и даже передвигаешь ими – совсем не означает, что ты у нас такой Геракл, и готов к любым подвигам. В любую секунду, Юра, слышишь? В любую! Ты даже не поймешь, как это произойдет! И ты рухнешь! Чтобы тебе было понятнее, приведу другой пример из древнегреческой мифологии, очень близкий нам с тобой пример: ты рухнешь как Колосс Родосский, который, как ты помнишь, с виду был могуч, но, вот беда, ноги подвели!

— Я понимаю!

— Не похоже! Знаешь, и у меня было такое однажды. Еще до Веры. И похлеще, чем у тебя. Полгода не мог прийти в себя. И уже разваливался. Так разваливался, что друзья отправили меня на тотальный осмотр. Устроили его в кремлевской больнице. Так вот, принимал меня там, среди прочих и проктолог. Замечательный мужик. Пока я там раздевался на виду молоденькой медсестры, а он готовил все эти штучки, которые потом проследовали в известном направлении, все успокаивал меня. Видел, что и на медсестру кошусь, и вообще – сам не свой. Ну, вот, стал я, краснея, перед ним в известной позе, а он и говорит, что не велика беда, и что он видел жопы всех членов Политбюро!

Конев поневоле рассмеялся.

— А, при чем тут это?

— Просто, чтобы развеселить!

— О, да! Развеселил! – Конев усмехнулся. – То есть, у меня еще, как минимум, четыре месяца впереди? Так, что ли?

— Ну, если не хочешь, чтобы и твою задницу подробно исследовали, то лучше сократить этот срок!

Подошли к служебной машине Свиридова. Сели.

— На дачу! – скомандовал Свиридов шоферу, после чего достал телефон. – Можно курить и сквернословить! – предупредил он Конева, прежде, чем начал говорить. – Да, любимая. Мы уже выехали… – скосил глаза на Конева. – Ну, так… Средней паршивости. Будем реанимировать. Только я тебе умоляю, ничего сама не делай. Я сам все приду и приготовлю. Тем более, нам немного и нужно. Врач приходил? Что сказал? Так. Так. Ну, отлично! Все, целую!

Глава 6.

Свиридов и Вера ждали ребенка. Первенца. Вере было уже 35. Все попытки забеременеть до этого заканчивались неудачей. В общем, они уже и потеряли надежду. Как, вдруг, это случилось. Теперь Свиридов дрожал над супругой. Конев все это знал. Подумал про себя, что как все хорошо сложилось у друзей: и Юна беременная, и Свиридовы, вон, ждут ребенка… А, он…

«Всюду – жизнь» – одним словом! – думал про себя. – Один ты, как говно в проруби!»

— И на твоей улице будет праздник! – Свиридов будто читал его мысли.

Конев кивнул.

— А, почему – греческий? – вдруг спросил у Свиридова.

— Ты, о чем? – удивился Свиридов.

— Ну, у Вити, почему греческий язык?

— А! Ну, тут все просто. У нас в военном институте переводчиков, кроме твоего основного языка, полагался обязательно и второй. Так вот: этот второй ты не мог выбрать сам. Его тебе назначали в приказном порядке. Вот, Вите и достался греческий.

— Не повезло! Хотя, могло быть, ведь, и хуже? Например, если бы достался какой-нибудь типа венгерского!

Свиридов расхохотался.

— Спасибо за сочувствие, Юра!

— Да, ладно? – Конев посмотрел на Свиридова. – У тебя вторым был венгерский?!

— Он!

— Бедняга! И, что, помнишь до сих пор?

— Конечно! И практикуюсь постоянно!

— А, кстати, никогда не интересовался: сколько ты вообще знаешь языков?

— Ну, в совершенстве, еще испанский. Французский и немецкий, чуть хуже, но достаточно. А, что?

— Здорово!

— Наверное. – согласился Свиридов.

…Доехали, сравнительно быстро, хоть и была пятница. Конев уже был пару раз на даче у Свиридова. В первый раз, когда Свиридов просто так собрал всю родосскую «братию». Второй – когда обмывал звание подполковника. И, хотя Конев был совершенно не «дачным» человеком, редко выезжал, даже на родительскую, дачу Свиридова он полюбил сразу. Была в хорошем месте, и, несмотря на растущие вокруг большие кирпичные дома, по-прежнему оставалась такой же, какой и досталась Свиридову от своих родителей: небольшая, но очень уютная.

Вера не послушалась мужа. И когда они вошли в дом, стол уже был накрыт.

— Вера! – Свиридов поморщился.

— Да, ладно тебе! – Вера, поддерживая живот, шла навстречу. – Я все сидя сделала. Да и что тут: два салатика и чуть закуски. Остальное – сами. Здравствуй, Юра!

— Здравствуй, Вера! Даже не знаю, как к тебе подступиться! – Конев указал на живот.

— Попробуй сбоку! – подсказал Свиридов.

Расцеловались.

— У, как ты похудел! – Вера оценила изменения внешности Конева. – Как рожу, расскажешь рецепт!

— Боюсь, он тебе не понравится! – мрачно пошутил Конев. – И не сколько тебе, сколько, вон, твоему подполковнику!

— Подполковник здесь уже власти не имеет! – Свиридов обозревал накрытый стол. – Здесь она – генерал! Вера, а у нас же есть супчик?

— Побойся Бога, Свиридов, какой супчик в такое время? – Вера возмутилась.

— Такой, жидкий. А то у нас Юра в блокадника заигрался. Ему сейчас твердую пищу сразу нельзя! Скрутит!

— Там, в холодильнике кастрюля! – Вера, наконец, поняла, что с Коневым не все в порядке, и его похудание – совсем не следствие какой-то чудотворной диеты.

— А, что случилось, Юра?

— Да, все нормально, Вера! Что ты его слушаешь?

— А простите, кого ей еще слушать? – Свиридов ставил кастрюлю на плиту.

— Нет, серьезно? – Вера забеспокоилась.

— Да, нормально все! И ты уже прекрати волновать беременную жену!

— Пока я волную свою жену, я чувствую себя мужчиной! – Свиридов ухмыльнулся. – Любимая его бросила!

— Ну, давайте, теперь всем расскажем! – Конев вздохнул.

— Совесть у тебя есть, Конев? – возмутилась Вера. – Я же тебе не чужая?! Фуф, Господи, я уж подумала, что беда какая! Юра, ну бросила! Чего ты? Ты – парень видный, умный. Найдешь еще свою бабу!

— Вот, послушай умную женщину! – Свиридов ткнул в направлении Веры половником.

— Все, ладно! Давайте, больше не будем об этом! – попросил Конев.

— Не будем, так не будем! – легко согласился Свиридов. – Иди, руки мой! Ты посидишь с нами, жена?

— Нет, пойду лягу.

— И правильно. Не надо тебе на это смотреть!

— На что, на это?

— На русскую пьянку: бессмысленную и беспощадную!

— Свиридов! – Вера приправила голос нотками угрозы.

— Любимая, сегодня надо! Сегодня без этого никак! Посмотри на этого страдальца! – Свиридов указал на вышедшего из ванной Конева. – Ему нужна срочная реанимация!

— Ну, да! – согласилась Вера, оценив еще раз состояние Конева. – Только я тебя прошу, не доводи до настоящей реанимации!

— Не волнуйся, жить будет! – Свиридов за время своего блестящего выступления уже успел разлить суп по тарелкам и водку по рюмкам. – Ну, давай, поехали!

Конев взял протянутую Свиридовым рюмку.

— За тебя, Вера! Чтобы у тебя хватило терпения и сил выдерживать этого солдафона! – Конев все-таки решил сделать хоть один обратный выпад.

— Спасибо, Юра! Пей на здоровье! Ну, все, я пошла!

Вера начала взбираться на второй этаж. Мужчины, уже опрокинувшие первую рюмку, задержали в воздухе руки, с улыбкой наблюдая за утиными движениями Веры. Конев перебросил взгляд на Свиридова. Тот смотрел на свою жену с такой нежностью, что у Конева сковало сердце от смешанного чувства: и за друзей было радостно, и за себя – тошно.

Вера, наконец, поднялась, и скрылась в спальне. Свиридов обернулся к Коневу.

— Давай, ешь, не отлынивай!

…Свиридов исполнил все, что задумал: и накормил Конева, и напоил. И то, и другое, Конев, к своему удивлению, сделал с удовольствием. В какой-то из моментов их посиделок, когда Конева уже повело от количества выпитого, он вдруг рассмеялся.

— Что-то вспомнил? – спросил Свиридов.

— Нет, просто подумал, что ты на мне сейчас оттачиваешь своё будущее отцовство. Разве что из ложечки не кормишь. А так…

— Да, похоже. – улыбнулся Свиридов.

Никаких проблем вообще не затрагивали. Вспоминали Родос, большей частью. И, так как, воспоминания были крайне приятные, настроение у Конева было хорошим. Он все равно понимал, что какая-то часть мозга, несмотря ни на что, все время думает о ней, но боль компенсировалась общим повышенным настроением за столом.

Ближе к трем часам ночи, когда и выпито и съедено было немало, и разговор затухал, установившееся равновесие начало медленно и неотвратимо нарушаться. Конев потому и не пил все это время, поскольку знал, как то минимальное успокоение, которое приносит поначалу выпивка, с лихвой отыгрывается последующим «коктейлем» из сентиментальных воспоминаний, и, растущей, как на дрожжах, жалостью к себе. Ужасное, в общем, состояние, совсем не красящее мужчину. Поэтому он подумал, что нужно закругляться, иначе он может не выдержать и прямо здесь за столом при Свиридове начать свою жалобную и слезливую «оду».

«Пойду, вон в подушку поплачусь!» – решил Конев.

Но у Свиридова, чутко улавливавшего состояние друга, были совсем другие планы.

— Посмотри, как на улице красиво! – сказал он, указав в окно.

И, действительно. Ночь была из разряда сказочных. Падал пушистый снег. Мягкий и тихий.

— Да, красиво! Ну, ладно, спать пора! – Конев начал вставать.

— Куда, куда? – Свиридов придержал порыв друга. – А, погулять, проветриться, продышаться?

— Тёма, ты совсем что ли?! Какой – «прогуляться» ?! Три часа ночи! Я в цивильном! Снега по колено! Еще и замерзну!

— Всё плохо? Да, Юра? – улыбнулся Свиридов, вставая.

Вышел на террасу. Через минуту вернулся.

— Давай, цивильный, напяливай! – к Коневу полетели валенки и громадная дубленка. – И без разговоров! Как там Кузя любит говорить? Даже, даже и не думай! Мы идем гулять!

…Вышли за ворота дачи, слегка покачиваясь. И потому что все-таки были пьяны, и потому что снег, действительно, был глубокий. Свиридов направлял Конева, шел чуть позади.

Минут пять шли молча. Дышали полной грудью. Конев даже отказался от идеи закурить. В какой-то момент правая нога чуть подвернулась, и Конев уселся в сугроб. Свиридов подошел, протянул руку. Конев не обращал на руку внимания. Сидел, опустив голову.

— Ты спрашивал, стоит ли оно того? – начал, не поднимая головы…

…Потом Конев не смог бы точно сказать, сколько времени длился его монолог. Наверное, не меньше часа. Поднявшись, он так и шел чуть впереди, и все время говорил, говорил, говорил. Изредка оглядывался, бросая взгляд на Свиридова.

За все время монолога, лицо Свиридова оставалось спокойным. Он, не перебивая, слушал друга, позволяя себе лишь в нужные моменты направлять его движение, не давая влезать в небольшие овраги, или идти напролом через кусты; удерживал от падений, тут же убирая руку.

Это была настоящая ярость, что в словах Конева, что в его шаге, твердом и с размаху. Будто каждый шаг ставил большой восклицательный знак в его непререкаемых утверждениях.

Это был монолог не о жалости к себе, и не о его несчастной судьбе. Это был монолог об удивительной женщине, которая стоит не только его «сопливых» двухмесячных страданий, а гораздо большего. Настолько большего, что это было сравнимо с жизнью…

…Наконец, Конев остановился. Обернулся. Свиридов был также спокоен, как и все время, пока длился монолог. Вдруг качнул головой, улыбнулся.

— Надо же!

— Что? – спросил Конев.

— Ты о ней говоришь, как Шерлок Холмс говорил об Ирэн Адлер: «Эта Женщина!»

— Так и есть! О ней по-другому и не скажешь... – Юра задумался на мгновение. – Так что, в моем положении, Тема, есть всего три выхода: либо она вернется, либо я найду женщину, которая ее переплюнет, либо я останусь один...

Конев грустно усмехнулся.

— Как ты думаешь, какой из этих трех вариантов я считаю самым невероятным?

— Ну, надеюсь, последний, в котором ты остаешься один. – тут же ответил Свиридов.

— Нет, Тема, не угадал. Второй. В том, в котором я найду женщину, которая ее переплюнет. Увы... Ты же знаешь, как обычно говорят в таких ситуациях… Вон, и Вера сразу о том же… Мол, бросила, и пусть! Еще найдешь свою бабу! Только проблема в том, что мне не нужны другие. Я вообще после неё других женщин не воспринимаю.

— И чего ты хочешь?

Конев задумался.

— Помнишь просьбу Маргариты к Воланду?

— Про платок Фриды, что ли?

— Нет, конечно. Личную просьбу?

Свиридов напрягся.

— «Я хочу…»

— «Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, мастера…» – закончил Конев.

— Понятно! Ну, я надеюсь, ты не будешь заключать сделку с дьяволом для исполнения этого желания?

— Нет, конечно!

— Но ты же понимаешь, что это не произойдет в одну секунду?

— Да, понимаю. Я могу только пока сделать все, чтобы её устроила жизнь со мной. И… Знаешь, Тёма, я, наверное, неплохой креативный директор, наверное, и человек – не говно. У меня есть масса достоинств, есть и недостатки. Как и у всех. Я, наверное, ничем особо выдающимся не выделяюсь на общем фоне. Но одно я могу тебе точно сказать: по части ждать и терпеть я мог бы участвовать в чемпионатах мира, и уверен, что занимал бы первые места. Так что, я подожду!

— Юра! – Свиридов чуть не вскрикнул.

Юра не обратил внимания на неожиданный всплеск в спокойном разговоре. Свиридов замялся. Потом тихо закончил:

— Но этого же вообще может не произойти?!

— Да, я понимаю, Тёма. Этого может вообще не произойти. – признался Конев. – И, всё-таки, я подожду, Тёма. Я подожду.

Свиридов, не отрываясь смотрел на друга. То ли бешеный ритм ходьбы так подействовал, то ли чрезмерное возбуждение, но Конев в эту секунду дышал тяжело. Наконец, дыхание успокоилось. Конев вдруг посмотрел на Свиридова.

— Я все время жду, Тёма. Жду, что сейчас придёт сообщение на телефон: «Я приготовила суп из белых грибов. Прилетай!»

Свиридов застыл.

Конев усмехнулся.

— Что, наивно?

Свиридов подошел и обнял друга.

— Что ты, Юра! Что ты! Это очень здорово! Я все понял. Эта женщина стоит всего на этом свете, и уж точно того, чтобы ты ждал!

— Я рад, что ты понял! Пойдем спать!

Друзья медленно побрели обратно к даче…

Глава 7.

…Сон нельзя было назвать ни глубоким, ни спокойным. Но зато это было в первый раз, когда Коневу удалось поспать больше часа. Целых четыре. Проснулся сам. Пить очень хотелось. Не удивился, когда обнаружил у изголовья бутылку минералки. Свиридов понимал, что может понадобиться проснувшемуся другу в первую очередь.

Зато Конев удивился, когда, выйдя на кухню, обнаружил там и Свиридова, и Веру. Судя по всему, проснулись они давно. Но Конев их совсем не слышал.

— Доброе утро! – поздоровавшись, Конев опять прильнул к бутылке.

— Доброе! – раздался хор супругов.

— Чаю, Юра? – спросила Вера.

— Да, спасибо!

Так до прихода Вити и просидели, попивая чай под ленивую ни о чем беседу. Только однажды Вера попыталась разузнать чуть больше про обстоятельства расставания, но Коневу даже не пришлось отвечать. Свиридов не без легкого нажима быстро сменил тему.

…По лицу Вити, когда он вошел, нельзя было понять: то ли полная неудача, то ли он так устал, перелопатив кучу дел. Выяснилось, что и устал чертовски, и полная неудача.

— Я уже под утро расширил круг и просмотрел за пять дней до и после. Извини, Юра. Ничего. – Витя развел руками. – Образцово-показательная декада была в твоем районе. Ни одного убийства. Всего лишь одна драка, но в километре от интересующего тебя дома. Да и дракой её не назовешь: двое пьяных стукнули друг друга по разу, тут же упали, и встать уже не смогли. Пара незначительных краж. И все это – во всем районе. В «твоем» доме, и на двух соседних улицах вообще ничего.

Конев, который еще хоть как-то держался до доклада Вити, после – сразу обмяк. Голова безвольно повисла. И, если на вконец замотанного Витю было больно смотреть, то на потерявшему все надежды Конева смотреть было страшно. Установилась абсолютная тишина. Никто не решался ни сделать что-нибудь, ни сказать. Наконец, Свиридов, понимая, что кроме него некому, решился.

— Юра! – мягко позвал он Конева. – Так бывает.

Конев покачал головой.

— Так не должно быть, Тёма! Не должно!

Конев встал.

— Ладно, поеду!

— Куда?

— Поеду к ним. Узнаю, хотя бы, что за клиники. Может, кого из клиентов агентства смогу убедить помочь. Спасибо вам, ребята. И, извините, что так загрузил.

— Перестань! Все нормально! И подожди немного. Шофер приедет через полчаса. Довезет.

Конев сел обратно за стол. Уставился в одну точку. Все опять грозило долгой немой сценой.

— Тебя же покормить надо, Витя? – забеспокоилась Вера.

— Сиди, я сам! – Свиридов пошел к холодильнику.

Открыл, стал доставать колбасу, сыр. Обернулся, и не поверил своим глазам. Конев смотрел прямо перед собой и… улыбался. Витя и Вера, также заметившие неожиданную перемену в только что умиравшем друге были совсем напуганы. Свиридов опять первым взял себя в руки.

— Юра? – спросил он с тревогой. – Все в порядке?

— Ты же помнишь фото Кузи на Родосе?

— Да, конечно.

— Мы поначалу тогда исходили из того, что Кузя указывает конкретное место: только этот храм во всем Акрополе. А, на самом деле, Кузе же в первую очередь было важно, чтобы только я мог понять это фото. На первом месте была безопасность, а место – на втором. И нужен был не этот храм, а весь Акрополь. И, только поняв это, в конце концов, мы и вышли на залив апостола Павла. Помнишь?

— Да, конечно. – повторил Свиридов, пока не понимая, к чему Конев клонит.

— Так и здесь! Почему мы исходили из того, что нужно искать именно около этого дома? – спросил Конев.

Заданный вопрос у всех вызвал настоящий испуг за состояние Конева. Но Конев не обращал внимания на страхи своих друзей.

— Ээээ. – замялся Витя. – Потому что девочка была найдена там. И потому что ты сам просил об этом.

— Да, так. Только я не подумал о том, что если убийство и было там совершено, то совсем не обязательно, что и все следы также остались там! А, точнее: этих следов там и вовсе не хотели оставлять!

Впору было перекреститься за душевное здоровье Юры. Витя и Вера по крайней мере мысленно это делали. Только Свиридов, все-таки знавший чуть лучше способности Конева, и имевший представление о его зачастую неординарном мышлении, пристально всматривался, пытаясь понять, к чему Юра все это ведет.

— Объясни! – попросил Свиридов.

— Все же очень просто. Убивают человека. Заметают следы. Убили около этого дома в самом центре, а, например, на следующий день в морг привозят труп, найденный в Капотне, или в лесу под Москвой! Может же быть и так? – Конев посмотрел на Свиридова.

— Вот, зараза! – восхитился Свиридов. – Ну, Конев! Умен, подлец! Слушай, может, ты ко мне работать пойдешь?

— Нет, спасибо! Витя! – Конев развернулся к Виктору. – Прости, но нам нужны морги за этот период со странными и нераскрытыми телами. Ну, ты понимаешь, о чем я?

— Да, понимаю! – вздохнул Витя. – Товарищ подполковник, вы уж донесите колбасу до стола, а то опять весь день сидеть! – с деланным трагизмом обратился он к своему начальнику.

— На сегодня – отбой! Завтра займемся! Я помогу! Что же я, изверг тебя два дня так мучить? – Свиридов бойко и весело нарезал сыр и колбасу.

В другой день Вера, наверное, запротестовала бы. Но сейчас была так рада установившемуся хорошему настроению за столом, что только улыбалась, поглаживая свой огромный живот.

Глава 8.

…Через час разъехались. Свиридов и Вера остались на даче. Витя на своей машине, и Конев на служебной Свиридова двинулись в Москву.

На стоянке Конев пересел в свою машину, и уже через двадцать минут припарковался возле своего дома.

«Как же приятно ездить по Москве в выходные!» – подумал, выйдя из машины.

Сначала решил сразу же пойти к Тамаре Ивановне. Потом подумал, что в таком виде лучше не являться. И душ надо принять, и побриться, и переодеться. Что и исполнил, управившись за сорок минут. В зеркале, прежде чем выйти, глянул на себя.

«Тоже мне: «Свежий кавалер!» – был весь вердикт.

Вышел, медленно пошел к дому Тамары Ивановны. Думал о том, что зря, конечно, так редко выезжает за город. Там сейчас снег лежит, чистый, белый. Глаз радуется. А здесь все уже подтаяло. Чистого белого цвета не обнаружишь. Не растаявший снег уже весь покрыт черным осадком грязных дорог.

Рука уже потянулась к домофону, когда вспомнил про кавалера в зеркале, и подумал, что, совсем неправильно заявляться в гости с пустыми руками. Развернулся. Пошел в сторону модной пекарни, что была рядом.

«Цветы, наверное, чересчур! – думал. – А вот тортик – в самый раз!»

…Тамара Ивановна сразу ответила на вызов домофона.

— Да?

— Добрый вечер, Тамара Ивановна. Это я, Юра. За адресами клиник.

— Юра! Проходите. Третий этаж.

Тамара Ивановна стояла в дверях.

— О! У нас сегодня сладкий вечер! – сказала, указав на торт в руках Конева.

— Да! – Юра протянул торт.

— Раздевайтесь. Вот тапочки! И проходите на кухню. – куда Тамара Ивановна сама и проследовала.

Конев скинул пальто, туфли. Надел тапочки. За это время успел разглядеть прихожую и часть гостиной. Конечно, было понятно, что квартира давно нуждается в серьезном ремонте. И, тем не менее, Тамара Ивановна умудрялась содержать её в идеальной чистоте. Все, хоть и было старым, но все равно, квартиру никак нельзя было назвать ужасной и развалившейся.

Войдя на кухню, Конев понял смысл восклицания Тамары Ивановны про сладкий вечер. На столике уже стоял разрезанный и наполовину съеденный торт.

— Подруга навестила! Одноклассница! – объяснила Тамара Ивановна присутствие торта. – Они сейчас у Оли в комнате.

— Понятно! – Конев присел. – Та самая?

— Да, та самая. Наташа. – Тамара Ивановна протянула Коневу чашку с чаем. – Ну, что, теперь попробуем ваш торт?

— Давайте, я! – Конев перехватил нож и начал разрезать свой торт.

— Хватит пары кусков. Не думаю, что девочки еще будут.

Конев положил кусок в протянутую тарелку. Потом положил себе.

— Вкусный! – оценила Тамара Ивановна, съев первый кусок.

— Отлично! – обрадовался Конев, и тоже попробовал. – Да, хороший! А Наташа часто заходит?

— Очень часто! Бедная, бедная! – Тамара Ивановна покачала головой.

— Почему?

— Ну, она же до сих пор себя винит за все это! Я ей уже сколько раз твердила, что она не при чем… Так случилось… Ужасно, конечно, но… А она – все равно. Никак себе простить не может.

— Знаете, я её понимаю!

— Да, и я её понимаю, Юра! А, только… – Тамара Ивановна опять не договорила. Но того и не требовалось. И так все было понятно.

Оба вздохнули.

— А вы при сигаретах? – шепотом спросила Тамара Ивановна.

— Да! – Юра удивился такой перемене в тембре голоса у Тамары Ивановны.

— Дайте, пожалуйста! Пока они там, успею покурить. А то они меня гоняют!

Юра быстро достал пачку, быстро прикурил. Тамара Ивановна встала возле окна. Начала торопливо курить, выдыхая дым в раскрытое окно.

— Присоединяйтесь! – предложила Юре.

— Да, я потерплю! Вдвоем – точно «запалимся».

Послышался шум открываемой двери. Тамара Ивановна тут же выбросила сигарету в окно, помахала рукой, «выгоняя» остатки дыма, быстро села за стол, и успела взять чашку в руки, прежде чем на кухню вошла Наташа.

— Добрый вечер! – поздоровалась Наташа.

— Добрый! – Юра привстал.

— Знакомьтесь! Это Наташа! А это Юра. Я тебе говорила о нем. – вступила Тамара Ивановна.

— Очень приятно!

— Очень приятно!

— Заснула! – сказала Наташа, усаживаясь за стол. – А вы опять за свое, Тамара Ивановна?

— Ты, о чем, Наташенька? – Тамара Ивановна выразила неподдельное удивление.

— Вот только не надо мне сейчас устраивать здесь цирк с конями! – Наташу было не провести. – Опять курили?

— Да, Боже упаси! Это Юра! – Тамара Ивановна ничтоже сумнящеся швырнула Юру на амбразуру.

Сделано это было с такой непосредственностью, изяществом и артистизмом, что Юра не удержался и рассмеялся.

— Да, это я! – взял он проступок на себя.

— Ну, да, как же! Так я вам и поверила! – Наташа была непреклонна.

— Да, честно вам говорю! – Конев стоял насмерть.

— А чего тогда так рассмеялись?

— Да, ваш «цирк с конями» развеселил.

Наташа пожала плечами, не понимая, каким образом этот детский оборот может вызвать такую реакцию?

— У меня фамилия – Конев! – пояснил Юра. – И так получилось: я все детство и юность боялся, что меня все будут называть Конем!

Теперь рассмеялись Тамара Ивановна и Наташа.

— Ну, и как? Назвали?

— Нет. Уберегся.

— А как называли?

— О! Ну это – отдельная песня!

Следующие полчаса под не прекращавшийся хохот женщин Конев рассказывал истории получения им двух своих прозвищ: Даже и Лавр.

— Тогда понятно! – сказала Наташа после услышанного. – И так до сих пор зовут друзья?

— Только Даже! – ответил Конев.

— А Лавр куда пропал?

— Лавром меня звал только Родион. – Конев подумал, что зря влез в эту часть истории.

— Почему звал?

— Так получилось. Его уже нет в живых… Давайте, не будем об этом. – Конев нашел в себе силы улыбнуться. – А Даже до сих пор зовут все одноклассники!

— Если хочешь, Юра, – улыбнулась Тамара Ивановна, – мы с Наташей будем называть тебя Конем, чтобы хоть как-то компенсировать все твои страхи!

— Благодарствуйте на добром слове, Тамара, свет, Ивановна!

Женщины опять рассмеялись. Конев вздохнул про себя, радуясь, что смог и выбраться из темной истории с Родионом, и опять развеселил женщин.

— Ну, мне пора! – Наташа встала из-за стола.

— Да! – Конев тоже встал. – И я пойду. Адреса, Тамара Ивановна?

— Да, сейчас! – Тамара Ивановна свернула из прихожей, куда уже вышли Наташа и Конев в комнату.

Конев помог надеть шубу Наташе. Оделся сам. Когда надевал туфли, вышла Тамара Ивановна и протянула две распечатки.

— Отлично! – сказал Конев. – Дома внимательно изучу!

— Спасибо, Юра!

— Да, пока не за что!

— Нет, все равно спасибо!

— До свидания Тамара Ивановна! – женщины расцеловались. – Я зайду во вторник, после работы.

— Хорошо, Наташенька!

— До свидания, Тамара Ивановна!

— До свидания Юра!

Наташа вышла вперед. Конев, воспользовавшись этим, незаметно для неё положил пару сигарет на стоявший в прихожей комод. Тамара Ивановна заговорщически улыбнулась и с благодарностью кивнула.

Глава 9.

…Как только вышли из подъезда, Наташа не удержалась, и зарыдала. Конев совсем не удивился.

— Извините! – успела произнести между всхлипываниями.

— Ничего, я понимаю – сказал Юра.

«Сплошное дежавю! Везет же мне на рыдающих дам! – думал, идя рядом. – Наташа, Наташа! Я бы сейчас и сам порыдал! И похлеще твоего!»

Наташа быстро взяла себя в руки. Конев даже не успел помечтать о том, как бы он сам поплакался вволю.

— Дайте, пожалуйста, сигарету! – попросила Наташа.

Конев исполнил привычные движения. Достал сигарету, зажигалку. Наташа чуть наклонилась, прикуривая.

— Зря Вы оставили Тамаре Ивановне сигареты. – сказала между затяжками. – Ей же нельзя.

— Заметили?

— Поняла по её улыбке.

— Хорошо. Я больше не буду.

Конев закурил сам. Пошли медленным шагом по пустым воскресным дворикам. Конев думал, что надо бы успокоить Наташу, сказать, что она не виновата. Наташа его опередила.

— Вы тоже считаете, что я не виновата?

— Конечно, Наташа. Вы ни в чем не виноваты. Поверьте, я прекрасно понимаю, что Вы испытываете… И столько лет… И я понимаю, что так не должно было быть…

— Вот именно, что не должно было… – перебила Наташа. – А случилось. Будь оно все проклято!

Замолчали. Конев понимал, что никакие слова успокоения на Наташу не подействуют. И никто её не сможет убедить не чувствовать себя виноватой за случившееся 17 лет назад несчастие с её подружкой.

— А Вы, действительно сможете отправить Олю в эти клиники? – спросила Наташа.

— Я очень постараюсь. – все, что мог ответить Конев.

— Было бы здорово. А то Тамара Ивановна совсем загибается. Я ей помогаю, чем могу. Но я не могу многого, увы.

— Я постараюсь. – повторил Конев. – А пока, если Вам, конечно, не сложно… Нет, не то слово. Если сможете, расскажите мне, пожалуйста, про тот злосчастный день.

Наташа задумалась. Посмотрела на Конева.

— А для чего Вам это?

— Вы расскажите, а я Вам потом объясню. Хотите, в кафе присядем? – предложил Юра, указав на одно из небольших кафе, которое сейчас проходили. Благо, таких кафешек в их районе было в избытке.

— Хорошо. – согласилась Наташа.

Они свернули в сторону кафе.

Всего пять небольших столиков. Занят был всего лишь один, что Конева обрадовало. Можно было тихо посидеть и поговорить. Скучающая официантка приняла немудрёный заказ: Наташа попросила латте, Конев, неожиданно для себя, черный чай с чабрецом.

— Да, в общем, рассказывать-то особо нечего. Мы всегда были ближайшими подружками. Я все время жила в этом доме. А вот Оля появилась здесь в шестом классе. До этого жила на Таганке. Но её родители развелись. Большую квартиру на Таганке разменяли. И Тамара Ивановна, и Оля переехали сюда. В общем, с шестого класса мы с ней и дружим. И ни разу не поссорились. И, что мои родители, что Тамара Ивановна… Нас не разделяли. Ну, мы спокойно всегда ходили друг другу в гости. И кормились вместе. И это было как-то совсем нормально, когда, например, я возвращалась от Оли, мама уже и не предлагала мне поесть, потому что знала, что Тамара Ивановна меня бы не выпустила, не накормив. И наоборот. Мы обе могли совершенно неожиданно позвонить родителям и сказать, что сегодня не вернемся, потому что ночуем друг у друга. И ни разу ни мои родители, ни Тамара Ивановна не удивлялись, и не возмущались по этому поводу. Это происходило так часто, что у каждой в доме уже был комплект своих ночнушек, пижам… Вы понимаете, как мы дружили?

— Да! Практически, родные сёстры.

— Да, так. И родители наши всегда так и говорили. – Наташа замолчала, собираясь с силами. – В тот день все было, как обычно. После школы долго гуляли, вечером зашли ко мне. Мама нас накормила. Пошли ко мне в комнату. Болтали. Было, о чем. Оля тогда была влюблена в мальчика из параллельного класса. Тот, конечно, ни о чем не догадывался. Оля стеснялась. Мы разрабатывали планы, как к этому парню подступиться. – Наташа вдруг улыбнулась. – Если бы Вы знали, какие наивные были все эти планы!

— Да, представляю. Поверьте, и у нас в таком возрасте все то же самое.

— Ну, да… – Наташа согласилась. – Что она останется ночевать было, как всегда, решено спонтанно. Нам нужно было договорить. Оля позвонила, предупредила Тамару Ивановну. Мои родители пожелали нам спокойной ночи, ушли спать. А мы даже не переоделись в пижамы, все продолжали говорить. Спать совсем не хотелось.

Наташа опять замолчала, собираясь с силами.

— И почему все так сложилось?! Мой дядя, папин родной брат – военный. Служил в Комсомольске-на-Амуре. У него отпуск… И он полетел с женой и дочкой в Донецк. Жена оттуда родом. Летели через Москву, конечно. Решили сделать сюрприз! Прилетели в Москву ночью. Рейс в Донецк был на следующее утро. Ну, они и приехали к нам. Вот такой вот сюрприз!

Наташа, кажется, была готова опять разрыдаться.

— Не могу больше здесь сидеть! Юра, давайте, пройдемся. И курить опять хочется.

Юра расплатился, заметив, что Наташа так и не притронулась к своему латте. Вышли, закурили. Пошли в направлении Наташиного дома, той дорогой, которая Коневу была уже известна.

— Оля, конечно, тут же начала собираться. Все же было понятно. И опять за всей этой беготней, шумом никто же не подумал, что все могли переночевать в гостиной, и моей двоюродной сестре не обязательно ночевать в моей комнате. Никто не подумал, что Олю нужно проводить, потому что уже почти два часа ночи. Никто не догадался, что Оля должна была бы позвонить, как дойдет до дома. Какое-то всеобщее затмение! Все радовались встрече. Тут же пошли на кухню. Я, конечно, проводив Олю, сама быстро побежала на кухню. Болтали до четырех утра. Если бы вы знали, как нам было хорошо и весело в ту ночь! Дядя Паша он же кладезь всяких историй, шуток, анекдотов… Мог их рассказывать часами…

Дошли до перекрестка. Наташа пошла прямо, не свернув налево, по маршруту Оли.

«Не хочет идти через тот пустырь.» – догадался Конев.

— И, если бы я была в своей спальне, может, что и увидела… Окна выходят на тот пустырь. А окна кухни во двор… В общем, когда я утром позвонила Тамаре Ивановне, и когда выяснилось, что Оля не пришла домой… Я тут же выбежала. Мы всегда ходили одной и той же дорогой… Помню еще, что папа за мной сразу бросился. Потом сказал, что я кричала страшным голосом… Я почему-то сразу подумала об этом колодце, как выбежала на пустырь…

Здесь силы Наташу оставили. Она опять зарыдала.

— Знаете, о чем я подумала в первую очередь, когда увидела её на дне колодца?

Конев смолчал.

— Что она похожа на сломанную и выброшенную куклу… Колодец же узкий…И вся она была так неестественно вывернута. Ноги, руки… Я подумала, что она мертва. Дальше я уже плохо помню. Мне стало плохо. Ноги подкосились. Я рухнула. Папа еле меня удержал. Потом передал мне маме, которая тоже в этот момент прибежала. Сам спустился в колодец. Потом прибежал дядя Паша. Вдвоем с папой они вытащили Олю. Уложили на землю. Тут появилась и Тамара Ивановна. Потом – скорая… Ну, вот и всё… Теперь я несколько раз в месяц слышу, как Оля приходит на этот пустырь и кричит. Смотреть не могу. У меня в этой комнате шторы всегда завешаны. И муж, и сын удивляются. Но – понимают. Видите, у меня есть и муж, и сын. А у Оли…

Конев подумал о том, что сейчас не нужно опять пытаться убедить Наташу в том, что она не виновата. Не нужно горестно вздыхать, сетовать на судьбу, цепь случайностей. Все и так было понятно. Им двигала, может, и жестокая, но единственно приемлемая формула, которая отрицала способность такого рода «охов» и «ахов» быть полезной в данную секунду. Проще говоря: слезами горю не поможешь. Понимая, что сейчас Наташа готова и ждет слова утешения, и совсем не ждет от него сухого разбора трагедии, Конев тем не менее, решился.

— Вы так с тех пор и не ходите через тот пустырь?

И, действительно. Наташа, наверняка, была готова к чему угодно, но не к такому вопросу, да еще заданному совершенно спокойным голосом.

— Да. – была удивлена.

— Вы сказали, что окна Вашей спальни выходят на пустырь? – Конев не давал ей опомниться.

— Да. – Наташа перестала плакать и только недоумевала.

— Какие еще окна выходят на этот пустырь?

— Я не понимаю… Для чего…?

— Просто ответьте на вопрос, Наташа. Пожалуйста.

— Ну… – Наташа собиралась с мыслями. – Еще три квартиры. Дом же торцом стоит к пустырю. По два окна на этаж. На первом – магазин.

— Кто живет в этих квартирах?

— Скорее жили. – Наташа приняла ритм Конева, отвечала уже быстро.

— Почему жили?

— Потому что сейчас живут совсем другие люди.

— Расскажите.

— Ну, наша квартира – посередине. Сверху от нас жили Пантелеевы. Муж с женой. Старики. Оба умерли с разницей в два года. Сейчас в их квартире живет их сын с семьей…

— Сын жил с ними тогда?

— Нет. Это точно. Он вообще жил на Севере с семьей. Потом, когда родители умерли, переехал.

— Хорошо. Кто снизу?

— Сейчас Григорьевы. Тоже семья. Чуть постарше меня. Двое детей.

— А, тогда?

— Тогда жила молодая девушка. Она поселилась в этой квартире месяца за три-четыре до того самого дня.

— Кто такая?

— Ну, мама всегда на неё косилась… В прямую не произносила, но…

— Но считала её проституткой? – Конев не церемонился.

— Ну, что-то в этом роде. Хотя я бы определила её, как содержанка.

— Почему?

— Ну, мама всегда боялась, что теперь от мужиков в доме прохода не будет. Но потом я слышала, как она призналась папе, что эта молодая мужиков не водит, а ходит к ней только один. И, что, скорее всего, он ей эту квартиру и купил. Обычная история: богатый человек покупает квартиру для любовницы и время от времени её навещает. А потом, все это и подтвердилось.

— Каким образом?

— Я познакомилась с этой девушкой. – просто объяснила Наташа.

— Вот как! – удивился Конев. – И как это произошло?

— Она сама со мной заговорила. Мы как-то столкнулись на улице и от метро вместе шли домой. Я, по правде, боялась, что не дай Бог, мама увидит. Но было жутко интересно.

— Что она рассказала?

— Тоже обычная история. Провинциалка. Люба. Приехала Москву покорять. Господь наградил и ростом, и лицом, и фигурой.

— И ничего о своих занятиях?

— Нет, конечно. Было бы странно, если она 16-летней девочке рассказала правду о своих любовных похождениях. Но призналась, что квартиру ей подарил её поклонник. Кстати, я его видела однажды… Случайно столкнулись, когда он к ней поднимался.

— И, как?

— Ужасно! Маленький! Был даже ниже меня 16-летней. Лицо – никакое. Глаза – тоже крохотные. И злые.

— И чем все закончилось?

— Месяца через три после случившегося Люба продала эту квартиру как раз Григорьевым…

— И с тех пор Вы ничего о ней не знаете?

— Почему? Знаю. Через год она неожиданно позвонила к нам домой, попросила меня. Сказала, что на вырученные деньги купила небольшую гостиницу в Суздале. И, что, если мне или моим знакомым будет нужно, всегда будет рада нас принять.

— Вот как?

— Да!

— Воспользовались приглашением?

— Я – нет. Но мои друзья однажды съездили на майские. Были довольны.

— Как называется гостиница?

— Конечно же «Любовь»!

— Да, действительно, а как же иначе? – усмехнулся Конев. – А вы с ней еще поддерживаете связь.

— Условную. Она звонит мне пару раз в год. В основном на праздники.

— То есть, она до сих пор там, в этой гостинице?

— Да. И очень довольна. Сказала, когда звонила в последний раз, что все в порядке. Что всегда есть клиенты.

— А сделайте мне Наташа, прямо сейчас, пожалуйста, небольшое одолжение!

— Что именно?

— Позвоните, пожалуйста, этой Любе, и скажите, что я очень прошу её встретиться со мной и поговорить. Я прямо завтра к ней с утра и подъехал бы.

— Я, конечно, позвоню… А, для чего Вам это все нужно, Юра? Объясните, наконец!

Конев посмотрел на Наташу.

— Знаете, что, Наташа. Я вам объясню. Но только на том самом пустыре.

Наташа вздрогнула.

— Перестаньте, Наташа! 17 лет прошло. Хватит Вам этих страхов! Хватит этих мучений! Вы, действительно, ни в чем не виноваты. И Вы прекрасный человек, и настоящий друг. Пойдемте. Расправимся со всеми Вашими страхами раз и навсегда. Пойдемте, пойдемте. И я Вам все объясню.

Конев уже шагал в направлении пустыря. Наверное, он говорил с такой спокойной убежденностью, что Наташа не могла ему не поверить. Двинулась за ним.

Вышли на пустырь. Спокойствие Конева передавалось и Наташе. Если она и испытывала какой-то страх, когда делала первые шаги по ненавистному для неё месту, то теперь, спустя минуту, стояла спокойно на том самом пустыре, через который в детстве проходила не одну сотню раз.

— Про себя Олю я называл всегда «несчастной». – Конев объяснял. – Вы, наверное, знаете, что она всегда идет на этот пустырь одним и тем же маршрутом. Всегда через мой двор. Всегда кричит одно и то же: «Его убили. Надо что-то делать». Каждый раз я задавался вопросом: интересно, о каком убийстве она все время кричит? И каждый раз, конечно же, тут же забывал. Так получилось, что вчера, в пятницу, я пошел за ней. Она пришла сюда. Встала на этот самый люк. И вдруг замолчала. Это было так удивительно! Я не выдержал. Спросил её: «Что здесь произошло?». А она мне ответила: «Они его убили! Там!», и ткнула в направлении трансформаторной будки.

Конев замолчал.

— Я не понимаю… – Наташа развела руки. – И, что?

— А то, что, когда она обернулась ко мне, сказала про убийство, ткнув в сторону этой будки, я готов поручиться, что у неё был такой трезвый и осмысленный взгляд, равный которому я в своей жизни редко наблюдал. И я почти уверен, что Оля, действительно, что-то видела. И, пусть, может, я ошибаюсь. Но, если это так, и если она что-то видела, она имеет право на то, чтобы все это выяснить, и раз и навсегда покончить с этим. Со всеми этими страхами и криками. Я объяснил?

Конев спокойно посмотрел на Наташу. Наташа также спокойно кивнула, и достала телефон…

Глава 10.

…Наверное, в первый раз за все это время бессонница сослужила для Конева неплохую службу, и оказалась к месту. Уже без четверти семь утра Конев выехал со двора в направлении Суздаля.

Люба сначала несказанно удивилась звонку Наташи. Потом еще больше удивилась её просьбе. Но Наташа так уговаривала и так убеждала Любу принять завтра с утра Конева и поговорить с ним, что Люба, спустя недолгое время, сдалась и согласилась. Наташа тут же передала трубку Коневу. Люба рассказала, как проехать к её гостинице. Договорились на 10 утра. Конев предупредил, правда, что не может гарантировать точное прибытие. Люба его успокоила, сказав, что сейчас наплыв гостей, и что она, практически весь день безвылазно сидит в гостинице. Так что…

…В состоянии Конева длинная дорога за рулем - было одним из лучших лекарств. Да и не только в таком подавленном состоянии. Конев вообще любил спокойную и длинную поездку за рулем. Именно спокойную. На редкость проветривало мозги и приводило мысли в порядок. И даже когда, выехав за пределы Москвы, он понял, что опять не спросил у Тамары Ивановны ни про диагноз, ни номер телефона, это совсем не вывело его из равновесия. Отнесся к этому со смирением, хотя в другой раз обязательно оценил бы свои умственные способности уничижающим определением, навроде «идиота».

Он совсем не думал о деле, о предстоящей беседе. И в то же время думал и о деле, и о беседе. Просто в таких поездках мысли сменялись настолько быстро, что не успевали заполнить и занять все пространство головы. Такая бесконечная, ленивая скачка, совершенно не утомляющая наездника.

За городом остановился на бензоколонке. По привычке не удержался и накупил в магазинчике всяких мелочей и еды. Какие-то пирожки. Съел с удовольствием, запивая купленной там же водой. Слушал музыку. Курил. И ни разу не озаботился каким-либо ускорением и обгоном, ну разве только если утыкался в медленно ползущий грузовик. Никогда не был лихачом, да и зимняя дорога никак не располагала к большим скоростям.

Во Владимире остановился на несколько минут возле Успенского собора. С детства обожал этот собор. Чуть постоял. Потом обошел. Поехал дальше.

В Суздаль въехал в половине одиннадцатого утра. Т.е. на дорогу потратил чуть больше трех с половиной часов. Люба хорошо объяснила дорогу. Но и без этого, Конев был уверен, смог бы и сам без труда найти её гостиницу. Конев знал Суздаль неплохо. И наезжал на выходные пару-тройку раз. А однажды сидел почти неделю, снимая серию рекламных роликов для шоколадного гиганта. Вспомнил съемки с удовольствием. Даже не удержался, свернул с маршрута и заехал на то место, где они проходили, на высоком берегу реки, откуда открывался отличный вид на Суздальский кремль. С улыбкой вспомнил, как два дня подряд всей группой ходили в один и тот же ресторан, где смели все запасы их невероятно вкусных соленых груздей. На третий день пришлось искать другой, где эти грузди еще были. Смели и там. В общем – было весело.

…Наконец доехал до гостиницы. Обычная для Суздаля архитектура: громадный трехэтажный сруб из цельных бревен. Все очень чистенько. Придраться было не к чему. Ну, разве что к чуть несоразмерно большим буквам в названии гостиницы. Припарковался на небольшой стоянке. Вошел.

Почему-то сразу подумал, что женщина, которая в данную минуту исполняла роль консьержа и есть Люба – хозяйка гостиницы. Примерно представлял, что могло произойти с красивой, и модельного вида девушкой по истечении 17 лет. Любе, если это была она, надо было отдать должное: она сохранила и стройность фигуры, и спинку держала ровно. Вот только лицо и глаза… Нет, речь не о морщинах. Это лицо, и эти глаза не излучали никакого тепла. Нет, не было и какого-то презрения, или брезгливости по отношению к миру. Просто: стерильное, холодное выражение лица. И хоть она сейчас и улыбалась, разговаривая с каким-то постояльцем, улыбка совсем не могла изменить сложившееся сразу впечатление.

Конев дождался, пока постоялец не закончил со своими вопросами. Подошел.

— Здравствуйте! Вы, наверное, Люба?

— Здравствуйте! Да, это я! А вы, стало быть, Юра?

— Да! Извините, все-таки чуть задержался.

— Ничего страшного. Вы же видите. – Люба указала на свое рабочее место. – Работы много.

— Думаю, для вас это хорошо.

— Да, конечно. Слава Богу, перед Новым годом у нас всегда все забито. Вот, приходится иногда и самой становиться за конторку. Одну минуту. Саша! – позвала она кого-то из комнаты, находящейся у неё за спиной.

Вышел молодой парень в строгом костюме.

— Я отойду на часик. У меня встреча. Значит так: скоро подъедут четыре человека, две семейные пары. Они на три дня. Дашь им 8 и 9 номера. И проследи, чтобы Кульков, наконец, починил душ в 19. Все понял?

— Да, Любовь Михайловна! Все сделаю.

— Хорошо. Если что, я у себя. Но лучше – не беспокоить.

— Понял.

— Пойдемте. – Люба вышла из-за стойки, двинулась по коридору. – Чай, кофе? Или, если хотите, могу накормить завтраком?

— Спасибо, кофе будет достаточно. Я перекусил по дороге.

Люба кивнула. Остановилась перед дверью в конце коридора, открыла, пропуская Конева вперед. Конев вошел. Совсем крохотное помещение, в котором только и уместились, что стол, пара стульев и небольшой шкаф с папками. На подоконнике стояла пара горшков с кактусами. Еще в углу за шкафом, прямо на полу – небольшой сейф.

— У меня тут тесновато. – предупредила Люба.

— Ничего страшного. Я понимаю. В гостинице, наверное, каждый квадратный метр на счету?

— Да. – Люба была рада, что собеседник понимает причины такого размера кабинета хозяйки гостиницы. – Раздевайтесь, присаживайтесь. Кстати, у меня можно курить.

— О, это прекрасно! – обрадовался Конев

Люба кивнула, взяла трубку телефона.

— Саша, попроси две чашки кофе ко мне в кабинет. Сахар, молоко? – спросила у Конева.

— Только сахар.

— Только сахар.

Положила трубку. Открыла ящик стола, достала пачку сигарет. Закурила, развязав руки Коневу, который тут же закурил и сам.

— Ну, и что вас заставило в воскресенье утром проехать столько километров? Неужели, настолько важный разговор? – спросила Люба.

— Пока не знаю, насколько важный. Все зависит от того, что вы мне расскажете… – пожал плечами Конев.

— Я, честно говоря, и не представляю, что вас интересует. Если по поводу покупки гостиницы, то я её не продаю…

— Нет, Люба, ничего связанное с гостиницей, меня совсем не интересует.

— Что же тогда?

— Меня интересует тот период, когда вы жили в Москве, в соседней квартире с Наташей. И конкретно, тот человек, который, как я понимаю, купил вам эту квартиру.

Если Конев и представлял себе возможные реакции Любы, то ошибался.

Это был не просто испуг. Это был животный страх, который заставил Любу тут же вскочить на ноги.

— Бугаев?! Он, что – здесь?!

Конев растерялся. Трудно было себе представить, чтобы за столь короткое время из женщины, подобия Снежной Королевы, случилась такая метаморфоза. И холодная безжизненная маска на лице сменилась пусть и страшной, но совершенно естественной гримасой испуга.

— Нет здесь никого! – Конев поспешил успокоить Любу. – Я один приехал. Успокойтесь, пожалуйста! И, ради Бога, извините! Я не знал, что это может вызвать такую реакцию!

Люба никак не могла прийти в себя. Выручила официантка, которая постучала, вошла в кабинет и поставила две чашки кофе на стол. И даже официантка не смогла скрыть своего недоумения по поводу странной позы Любы и совсем уж непривычного, наверное, выражения её лица.

— Что-нибудь еще нужно, Любовь Михайловна?

Люба, наконец, пришла в себя.

— Нет, Маша, ничего. Спасибо.

Официантка вышла.

Люба опять села в кресло. Что-то переложила на столе, хотя в этом не было никакой надобности.

— Уезжайте! – потребовала она. – Я не буду говорить про него!

И тут же встала, давая понять, что её решение окончательное и никакое обсуждение невозможно.

Конев сидел спокойно, не реагировал. Знал, что сейчас никакие уговоры и просьбы не помогут. Страх и нежелание Любы были настолько очевидны, что даже если Конев прямо сейчас рухнул бы перед ней на колени, умоляя не выгонять его и все-таки рассказать историю её отношений с этим самым Бугаевым, Люба ни за что не поддалась бы. Поэтому он сидел спокойно и не реагировал. Только потянулся, взял чашку кофе, отпил глоток, поставил чашку обратно.

— Знаете, Люба, последние два месяца я каждый день, 24 часа в сутки живу с неким человеком, который испытывает постоянный страх. Я говорю про себя. Вот уже второй день я все время сталкиваюсь с людьми, которые также испытывают непреходящий страх. Пусть по другим поводам. Но ни я, ни эти люди почти ничего не делают, чтобы уже победить эти страхи, и зажить нормальной жизнью. Вы еще один человек в этом ряду. Мы все сжились с этими страхами. Я – два месяца. Вы, как я понимаю – 17 лет. Вы считаете, что это нормально? И вы готовы и дальше всю свою жизнь прожить таким образом? Я думаю, что вы каждый раз вот так вот пугаетесь, когда даже случайно слышите набор букв из фамилии этого самого Бугаева. Я, конечно, ничего не смогу сделать, чтобы заставить вас рассказать эту историю. Я могу вас только уверить, что, рассказав мне её, вы на значительную долю, поверьте, справитесь с этой занозой. Будет легче. Гораздо легче. Так, что? Мне уйти?

Люба задумалась. Опять провела бесполезную ревизию стола.

— Для чего вам это?

— А этого я вам пока не могу сказать. Потому что, если скажу, боюсь ваши воспоминания будут уже «коситься» на это знание. А мне нужна чистая история, без каких-либо вводных со стороны. Пожалуйста, Люба. Мне, действительно, очень нужно!

Люба встала, подошла к окну. Смотрела на улицу. Пошел снег. Также, не оборачиваясь, начала свой рассказ.

— Его звали Витя. Отчества никогда не знала. Кажется, Петрович. Фамилия – Бугаев. Какая-то насмешка природы. Я имею в виду, что человек с такой фамилией… Совсем не бугай. Наоборот. Коротышка. От силы был 1м 60 см. Поэтому всегда ходил на больших каблуках, чтобы хоть как-то… От этого выглядел еще смешнее. Знаете, есть же такое понятие: «кристальная честность». Так вот, Бугаев был кристально жестоким коротышкой. В нем не было ничего хорошего. Я никогда в жизни не встречала таких людей, у которых напрочь отсутствовали понятия о добре, о том, что люди могут улыбаться, смеяться, тихо разговаривать, разговаривать нормальными словами, а не только матерными. Наверное, потому, что родители алкоголики, рос на окраине, всегда маленький, все обижали. Все детство – сплошные драки. Не знаю. Только, когда я его встретила, это был законченный изверг, чудовище и зверь!

Люба вдруг резко обернулась.

— И как меня угораздило с ним связаться? – усмехнулась, будто предвосхитив вопрос Конева.

Конев кивнул.

— Потому что была кристальная дура. Дурочка. Я же отсюда родом. Вон, на соседней улице – мой дом. Там и живу сейчас. А тогда, 17 лет назад, только об одном и мечтала, как бы выбраться из этого скучного болота. И все, что было у меня за душой: рост, фигура, смазливое лицо! Была уверена, что этого с лихвой хватит, чтобы покорить мир. И, как только школу закончила – рванула, конечно, в Москву. Конечно, не поступила. Но возвращаться и не думала. Устроилась на завод. Общежитие. И ежедневный поиск покупателя на единственный товар, который у меня имелся.

Завод был на окраине Москвы. Там же, где Бугаев вырос. Ему было к тому моменту уже за тридцать. Бандит. И не просто бандит, а из тех, кого называли «отморозками». Но даже среди «отморозков» он был как прокаженный. Он держал небольшой рынок у конечной станции метро и пару шиномонтажных. Невесть что. Но ему этого хватало, чтобы он считал себя серьезным бандитом, с претензией. Но его ведь никто всерьез не воспринимал. Он это понимал. Его это бесило. Он все время пыжился. Он все время ходил на каблуках, пытаясь казаться выше, чем есть на самом деле. Всерьез его не воспринимали, но и связываться с ним никто не хотел. Он же не умел разговаривать. Он мог только материться и драться. И дрался жестоко. Ничего не боялся. Лез напролом. И все понимали, что для него убить человека – дело плевое. Поэтому никто и не связывался. Но и близко не подпускали. Для по-настоящему серьезных людей он не существовал. И это, конечно, не давало ему покоя. Он все время пытался окружить себя символами настоящего и серьезного бандита. Ходил в кожаном плаще, хотя при его росте такой вид мог составить конкуренцию Чарли Чаплину. Ездил в большом джипе. Хотя, при его росте, его не было даже видно в окна. Рядом держал двух придурков, изображавших охрану. Все эти золотые цепи, перстни… Но, чтобы он не надевал, как бы не пыжился, ничего, кроме смеха он не вызывал. Он гордился своей фамилией и считал, что все его называют «Бугай». При встречах – так и было. Но я потом узнала, что за глаза его все называли «Габуй». Точнее не скажешь. Он понимал и, наверное, знал это, и мстил всем. Дня не проходило, чтобы он с кем-нибудь не подрался. Это все я узнала потом, конечно.

А в тот день я после работы зашла в небольшое кафе у метро. На свою беду. Он там сидел со своими придурками. Уже был совершенно пьян. Увидел меня. Ему же для полной картины серьезного бандита не хватало только высокорослой модели рядом в качестве любовницы. Я подумала, что он будет первой ступенькой на моем блистательном пути наверх. Подсела за его стол, когда он позвал. «Пригласил» – понятие не для него. Предложил выпить, чего хочу. Я, конечно, заказала мартини. Он тут же приказал своим придуркам очистить все кафе, велел позвать всех официантов к столу, чтобы они исполняли мои заказы. Спросил, конечно, что я и кто я. Сказал, что с сегодняшнего дня я не работаю, что сейчас поеду с ним на важную встречу. Я, конечно, согласилась. Усадил меня в джип. Полез с поцелуями. Сопел. Потом трахнул. Кончил почти сразу. Я не сопротивлялась. Думала, можно и потерпеть ради большой цели.

Люба закурила.

— Встреча была в центре, в ресторане. Сидела пара каких-то таких же, как он пыжащихся отморозков. Как только мы вошли, все расхохотались: я же была почти на две головы выше, несмотря на его каблуки. Он спьяну подумал, что все восхищаются его, наконец-то, полным комплектом серьезного братка. Важно подошел к столу. Важно уселся. Представил меня: «Это моя Любка!». Потом сказал, чтобы я шла к остальным и там ждала, пока они будут «тереть серьезные тёрки».

Я отошла в сторону к двум таким же, как и я безмозглым курицам, ожидавшим своих хозяев. Так начинался весь этот кошмар…

Первые два месяца этого «романа» я жила в съемной квартире, там же на окраине. Жила – не правильное определение. Была в заключении. Видимо, понимая, что я в любой момент могу сбежать, он приставил ко мне одного из своих придурков. Хотя, и зря. Я была так напугана его угрозами, что он меня из-под земли достанет, если я попробую сбежать, что я даже и не думала этого делать. На улицу я выходила редко, и только в сопровождении приставленного ко мне этого охранника. Но почти каждый вечер он выводил меня напоказ, похвастаться. Потом возвращались опять на квартиру, и, если повезет, он не оставался. Если оставался, то «соси, сука» – было самое безобидное, через что я проходила в этот вечер. Потому что он был еще и совсем никудышным мужчиной. Надолго его не хватало. И на второй раз никогда не хватало. Это его злило. Он начинал меня бить. Но побои я переносила легче, чем его сопящее лицо напротив моего, когда он трахал меня. И я всегда радовалась тому, что он очень быстро кончает, хотя знала, что сразу после этого он начнет меня снова бить.

Еще он требовал, чтобы я его всегда встречала в пеньюаре. Насмотрелся, наверное, в детстве всяких «Анжелик» и думал, что так и должно все выглядеть у солидных людей.

Еще он мог позвонить и сказать, что заедет сегодня. Я тут же надевала пеньюар, и ждала его. И, не дай Бог, если я за этим самым ожиданием засыпала. Он входил и тут же начинал меня бить.

На людях я должна была изображать восхищение своим господином, и рассказывать другим курицам о том, какой он великий мужчина. Поэтому наши разговоры во время их «терок» всегда были об одном и том же. Каждая рассказывала, как ей повезло с её мужчиной. Но, как ни странно, благодаря этим разговорам, я смогла извлечь хоть какую-то выгоду. Однажды, когда он был в благодушном настроении, что значит, что только что отдубасил меня, после чего я отсосала, он спросил про наши разговоры. Я честно все ему изложила. Сказала, что сегодня Анжела похвасталась, что её мужик снял ей квартиру в центре, в самом престижном районе. Я, в общем и не думала к чему это приведет по финалу.

Конечно же, это его задело. Все те же каблуки!

Не прошло и двух недель, как он погрузил меня в свой джип со всеми вещами. Мы подъехали к тому самому дому. Поднялись. Он открыл дверь той самой квартиры. Передал ключи мне, гордо заявив, что утер нос всем дружкам, потому что купил эту квартиру для меня! Купил! А, не снял, как некоторые слабаки! И после этого вручил мне мой паспорт, где, действительно, стояла моя прописка в этой самой квартире. И это единственное, чего я не могу до сих пор объяснить, как это вообще могло произойти?! Ну, ладно, купил! Ладно, мог бахвалиться, что подарил! Но, ведь – прописал!

Люба посмотрела на Конева, будто желая от него услышать разумную версию произошедшего.

— Может, он просто не мог ни прописаться сам, ни оформить на себя? – пожал плечами Конев, хотя и понимал, что версия – никакая.

— Может быть! В тот же вечер, конечно, вывез меня в свет. Было понятно, что моя задача – восторженный рассказ о небывалой щедрости «моего мужика». Но ему и этого было мало. В какой-то момент подозвал меня к столу и предложил рассказать его дружкам о сегодняшнем событии. Я старалась изо всех сил, понимая, что, если уровень моего восторга будет недостаточным, то ночью от меня живого места не останется. Видимо, он остался доволен, потому что по возвращении не бил. Все время спрашивал меня, видела ли я лица дружков, когда рассказывала о подарке? Все время орал, что всем показал, кто он есть!

Прожила я в этой квартире три месяца. Познакомилась только вот с Наташей. И то – случайно. Все остальные косились на меня. Думаю, что за глаза называли проституткой. Обижаться было бы глупо. Я и была проституткой.

Люба опять замолчала. Достала очередную сигарету. Закурила.

— В тот день он позвонил около восьми вечера, и сказал, что приедет сегодня. Спрашивать – когда? – было нельзя. Раз сказал, надевай пеньюар, и жди. Ждала часов до двух, наверное. Потом не выдержала, уснула. И мне приснился такой страшный сон. Поначалу во сне все было хорошо. Берег реки. Лето. Я иду по этому берегу. В пеньюаре. Но зато очень счастливая. Улыбаюсь. И, как это бывает в снах, я точно знаю, что свободна, что уже нет Бугаева, что я навсегда освободилась от этого кошмара. И, как только я об этом подумала, я сначала услышала его сопение позади себя, а, потом, обернувшись, увидела, как он бежит на своих коротких ножках и вот-вот меня настигнет. И я бросаюсь бежать. И кричу во весь голос: «Мама! Мама! Помогите!» И мне так страшно, как никогда до этого! Тело свело судорогой. В этот момент я проснулась. Он так и не догнал меня во сне. Было уже утро. Он так и не явился. Я перекрестилась.

А, потом прошла неделя, и никаких вестей от него. Вообще! И его придурки не появлялись. Сама я даже не звонила никому. Нет его – и слава Богу. Прошла вторая неделя. И я подумала, что, если сейчас не решусь, то больше ничего хорошего у меня не будет. Я переехала к своим заводским подругам, которые снимали квартиру. Наняла риелтора, сказав, что мне как можно быстрее нужно продать эту квартиру. Как вы понимаете, такая квартира и в таком месте долго не задержится. Продала быстро. Забрала все деньги. И вернулась сюда…

…Эту гостиницу тогда только построили, но прежний хозяин передумал ею заниматься. Я все деньги от квартиры в неё и вложила. Теперь я – хозяйка гостиницы. Мне хватает. На праздники, особенно майские и новогодние, здесь всегда все забито. Да и в течение года – неплохой поток.

Люба опять остановилась. Опять задумалась. Несколько раз порывалась продолжить, но останавливала себя. Наконец, решилась.

— Знаете, я очень дорого заплатила за свою глупость. Я, ведь, уже совсем не женщина. Я о том, что Бугаев все женское из меня выбил. Наверное, по-научному, это называется фригидность. Но то, что у меня – больше, чем фригидность. Я знаю. Я пыталась пару раз встречаться с мужчинами, тем более, что до сих пор от них отбоя нет. А все бесполезно. Меня уже от их прикосновений начинало мутить. И что тогда говорить о сексе? Только ждала, чтобы они быстрее кончили, чтобы можно было вскочить, одеться и убежать. Меня здесь все официантки сторонятся. Думают, что я лесбиянка.

Люба горько усмехнулась.

— И надо же было родителям назвать меня «Любовь»! Это сейчас единственное, чего я не могу испытать. И еще: я до сих пор вижу тот самый страшный сон, когда Бугаев меня настигает. И до сих пор боюсь, что он вдруг, действительно, заявится. Ну, вот, наверное, и вся история…Так, зачем она вам нужна была?

— Только один вопрос, и я отвечу. Люба, а вы не помните, когда исчез Бугаев?

— Конечно помню! День точно не назову. Но утром я проснулась от крика Наташи. Это был тот день, когда её одноклассница упала в колодец и сломала себе голову! А что?

Конев усмехнулся, встал, начал одеваться.

— А то, что, вы можете больше не бояться того, что Бугаев когда-нибудь сюда явится. Он вообще никуда больше не явится. Я думаю, что в ту ночь его попросту убили около вашего дома. Так, что перестаньте мучиться, отбросьте все ваши страхи, и постарайтесь все-таки оправдать данное вам родителями имя. Поверьте мне, у вас получится. И сон этот проклятый больше вам не будет сниться!

Конев уже оделся. Уже стоял в дверях.

— Спасибо большое, Люба, что нашли в себе силы все мне это рассказать. Знаете, я очень хорошо понимаю, почему вы не хотели этого делать поначалу. Это был, действительно, настоящий кошмар. Но я думаю, что вы только что от всего этого кошмара освободились… А гостиница у вас чудесная! Обязательно и сам как-нибудь наведаюсь передохнуть, и всем знакомым буду советовать. Ну, мне пора.

Люба подошла к Коневу.

— И вам спасибо. Может, вы и правы. Надо было раньше от всех этих страхов избавляться. До свидания.

Люба протянула руку. Конев легко пожал её.

— Не мутит от прикосновения? – поинтересовался с улыбкой.

Люба улыбнулась в ответ. И в этой улыбке уже были первые признаки настоящей жизни…

Глава 11.

…Сев в машину, тут же набрал Свиридова.

— Да, работаем мы, работаем! – без предисловий успокоил Свиридов Конева. – Кое-что даже есть.

— Много перелопатили? – поинтересовался Конев осторожно.

— Да, не очень. Сели только два часа назад. Но уже двух человек выделили – Свиридов почувствовал подвох в вопросе Конева – А что?

— Хорошо, что не очень!

— Юра! – Свиридов уже был уверен в подвохе. – Что на этот раз?

— Да ничего страшного. Наоборот: полное облегчение для вас. Не надо все лопатить. Ищите только все, что касается некоего Бугаева. Зовут – Виктор. Отчество, скорее всего, Петрович. Но вот в этом не уверен. Полнейший отморозок. Просто зверь и чудовище. Судя по всему, исчез именно в этот день – 17 мая.

— Господи! Да, откуда у тебя вся эта информация?! – воскликнул Свиридов.

— Я только что поговорил с его любовницей, которая жила по соседству с той самой одноклассницей Оли. Она в Суздале, хозяйка гостиницы.

— Так ты что, сейчас в Суздале?

— Ну, да. Уже еду обратно. Вы же в конторе?

— Вообще-то нет. Мы у коллег из милиции. Но ко времени твоего возвращения будем у себя. Так что подъезжай. Пропуск на тебя уже есть.

— Отлично!

— Слышишь, Юра?

— Да, Тёма?

— Может, все-таки подумаешь насчет перейти ко мне? – Свиридов хохотнул.

— Нет, Тёма, спасибо. Я лучше со стороны. Все. До встречи. Мне ехать часа три с половиной, четыре.

— Ты не гони там! Зима, все-таки. Скользко.

— А я никогда и не гоняю.

— Молодец! – было понятно, что эта похвала касалась не только привычки Конева к спокойной езде.

…Когда Конев был в дороге, позвонил Свиридов, и предупредил, что встреча будет не у него в конторе, а в кафе, за углом, куда подойдет милицейский начальник. Так же попросил Конева позвонить за двадцать минут до прибытия, чтобы он заказал какую-нибудь еду. Так что, когда Конев вошел в кафе, на столе его уже ждал салат и закуски. Свиридов и Витя в этот момент расправлялись с горячим.

Свиридов сразу же придвинул салат к Юре, сказал, что все вопросы и ответы потом. Пусть сначала поест. Конев не стал заставлять себя упрашивать. Да и проголодался за долгую дорогу. Салат съел быстро. И пока не принесли горячее, успел рассказать друзьям о результате своей поездки и причине, по которой всплыла фамилия Бугаева. Фигура Бугаева произвела впечатление на Тёму и Витю.

— Редкая скотина! – выразил общее мнение Свиридов.

— Да! – согласился Конев.

Принесли горячее.

— Пока я ем, расскажи, кого мы ждем? – спросил у Свиридова.

— Мой приятель, Саша Ковалев. Полковник. Раньше был хорошим оперативником. Сейчас начальник в МВД.

— Понятно. Что-то принесет?

— Обещал. Ешь спокойно. Минут пятнадцать еще есть в запасе.

— Да, ем я, ем, нянечка! – Конев взбрыкнул.

— Товарищ подполковник не закончил! – вступился Витя, уже широко улыбаясь. – Он хотел сказать: «ешь и не болтай!»

Друзья-разведчики рассмеялись.

Конев вздохнул.

— Тоже мне: Пат и Паташон! И на этих людях держится безопасность нашей страны! Вам не в ГРУ работать нужно было бы, а в ТЮЗе каком-нибудь выступать. Потому что с такими шуточками – только детей веселить.

— Ну, конечно! Где уж нам до тех трагедийных высот, которых Вы достигли за столь короткое время! – тут же парировал Свиридов. – Король Лир и Гамлет рядом с вами, просто Тарапунька и Штепсель!

Разведчики опять рассмеялись. Конев понял, что сейчас с ними не сладит. Отвечать не стал. Да, и не успел бы. В кафе вошел полковник Ковалев. Остановился на входе, озираясь по сторонам.

Свиридов заметил его первым. Не стесняясь народа в кафе, громко позвал.

— Саша! Мы здесь!

Ковалев двинулся к столу. Уже на ходу выражал свое недовольство.

— Тёма! Что тебе так приспичило?! Воскресенье же! Отдохнуть не дал! Я от Нины еле отбился! Привет!

Обнялись.

— Саша, все понимаю. Извини! Так нужно. Витю ты знаешь. А это – тот самый Юра Конев.

— Привет. – Ковалев протянул руку. – Наслышан, наслышан. Тёма рассказывал про ваши приключения. Саша!

— Юра! Очень приятно!

— Взаимно!

Ковалев присел за стол.

— Зато, я угощаю! – сделал широкое заявление Свиридов.

— А это вообще не обсуждается! – Ковалев срезал друга на взлете. – Конечно, угощаешь! Официант!

Хоть Ковалев и был в цивильном костюме, очевидно, что звание полковника он получил не просто так. Официант на его призыв явился в мгновение ока, сам, наверное, не понимая, с чего вдруг окрик именно этого человека возымел на него такое ускоряющее действие.

— Вы пьете? – спросил деловито Ковалев.

— Они нет! За рулем! – Свиридов указал на Витю и Конева. – Я – присоединюсь! Только, прошу, давай немного. Мне еще к Вере, за город.

— Немного, так немного. – легко согласился Ковалев. – Значит, принесите нам бутылку водки, но в графине. Вот это вот мясное ассорти, холодец, соления. И на горячее – телятину.

Официант также быстро удалился.

— Как, Вера, кстати? Нинка с ней вчера разговаривала. Вроде, все в порядке?

— Да, спасибо. Все в порядке. – Свиридов терпеливо отвечал, хотя было видно, что и он, и все остальные ждут не дождутся отчета полковника по Бугаеву.

— Ты копытом-то не бей! – Ковалев понимал чаяния друзей. – Все получите через полчаса!

— В смысле?

— Ты же не думал, что я бросился рыться в архивах? – Ковалев, практически, обиделся.

— Ну, я понимаю: не царское это дело! – улыбнулся Свиридов. – А, что тогда произойдет через полчаса? Курьер с делом явится?

— Почему курьер?! Цельный подполковник! Олег Новожилов. Это он сейчас подполковник, а в те годы был младшим лейтенантом, работал в том самом районе, где ваш Бугаев промышлял, и хорошо его знал. Лучше всякого архива. Все и расскажет.

Официант уже прибежал обратно с водкой и закусками. Закуски расставил, водку разлил по рюмкам. Ретировался.

— Ну, давай! За встречу! – Ковалев поднял рюмку.

Выпили со Свиридовым. Ковалев с аппетитом начал закусывать.

— Ну, кто-нибудь расскажет, из-за чего вся эта пьянка? – спросил он друзей.

— Вот, Юра и расскажет! – Свиридов ткнул графинчиком в Конева.

Конев и рассказал…

Ковалев за все время рассказа, не останавливаясь, продолжал пить и есть. Коневу казалось поначалу, что он так увлечен и едой, и выпивкой, что мало что воспринимает из этого самого рассказа. Но уже первый вопрос, который Ковалев задал в середине повествования, вопрос наиболее точный по месту и предвосхищавший все последующие события, убедил Конева, что полковник, действительно, не зря носит погоны. Все впитывает, все понимает. Дальше Конев рассказывал, уже не реагируя на кажущееся невнимание Ковалева.

— Дааа! – протянул Ковалев, когда Конев закончил. – Редкая сволочь! Ты наливай, Тёма, не задерживай!

— Саш, просил же – не много! – Свиридов доливал последние капли из графина.

— Ой, ладно тебе! – сказал Ковалев. – Давай! Будем здоровы!

Выпили. Ковалев обернулся в зал. Официант тут же заметил поворот головы. Тут же подскочил.

— Еще один. – Ковалев указал на пустой графин.

Официант подхватил графинчик.

— Телятина будет минуты через две.

— Хорошо. А принесите мне еще один холодец. Понравился.

— Да, конечно. – официант удалился.

— Бугаев, Бугаев… – Ковалев наморщил лоб. – Что-то вертится в голове… Никак не вспомню… Что-то нехорошее было с ним связано.

— А с ним было что-то хорошее связано? – спросил Свиридов.

— Да, я не о том! Понятно, что свинья! – Ковалев вспоминал. – Ладно, Олег придет, расскажет. Может, и с другим путаю. Их же таких в те времена столько было!

Глава 12.

…До прихода Новожилова успели выпить еще по одной рюмке.

После взаимных приветствий, знакомства, когда, наконец, Новожилов уселся за стол, Ковалев все равно предложил сначала выпить и закусить, а уж потом…

Конев смирился. Тем более, понимал, что Ковалев прав. Человек с холода. Может, голодный. Было бы бессердечно сразу требовать от него рассказа об отвратительном персонаже типа Бугаева.

Новожилов воспользовался предложением. Выпил. Ковалев подвинул к нему свой холодец. Новожилов кивнул, закусил.

— Как у тебя? – спросил Ковалёв.

— Да, как обычно, Александр Михайлович. – пожал плечами Новожилов. – Боремся!

— Удивился, когда я позвонил?

— В общем, да! Зачем вам нужен этот Бугаев?! Столько лет прошло. Я уже и забыл о нем.

— Ты, погоди, погоди! Что, значит, забыл? – Ковалев удивился.

— Нет, не в том смысле! Помню, конечно. Такого разве забудешь! Просто – не вспоминал никогда.

— Олег Николаевич, я тебя очень прошу: а, вот сейчас вспомни и расскажи все, что помнишь и знал про него. – Ковалев подливал очередную порцию водки. – А мы послушаем.

— Да и рассказывать особо нечего. – пожал плечами Новожилов.

— Рассказывай, рассказывай. – Ковалев подбодрил.

— Значит так! – Новожилов начал излагать. – Бугаев Виктор Петрович. 1964 года рождения. Семья неблагополучная. Мать и отец – алкоголики. Никогда им не интересовались. Рос сам по себе. В школе, скорее, числился. Еле-еле закончил восемь классов. Да и то, два раза оставляли на второй год. И с детства уже все и началось. Все время какие-то драки. Воровал. Он, по-моему, в отделении чаще ночевал, чем у себя дома. Злой был. И ничего не боялся. Слов хороших не знал, и не понимал. Полнейший отморозок, в общем. Ты знаешь, Александр Михайлович, мы на своем веку всяких повидали. Но этот Бугаев! Его даже свои боялись. Связываться с ним не хотели. Ну, не было у него никаких понятий, ни человеческих, ни их – воровских. Ему же, как этот рынок попал? Просто, братва решила отвязаться. Отдали, лишь бы не видеть его рядом. Вот, он и ходил гоголем.

— С ним же все время два человека было рядом? – вмешался Конев.

— А! Эти! Ну да. Братья Нечипоренко. Такие же, как он. Ну, в смысле, родители тоже не подарок. В школе вместе учились. Только Бугаев, по сравнению с ними – просто Эйнштейн. Братья совсем дураками были. Здоровые только. Вот три человека – вся «банда» и была. Хлебнули мы с ними, конечно. Да, и не только мы. Всем он мешал. Думаю, терпели до поры, до времени, а потом и разобрались. Так разобрались, что и следов не оставили.

— Объясни! – попросил Ковалев.

— А в один день – исчезли все трое. Мы первое время и не знали даже. Сначала кто-то случайно так обронил, что уже неделю никто их не видел в районе. Потом ещё через неделю явился отец этих самых Нечипоренко. Сказал, что уже две недели сыновья не появляются. Ну, мы, конечно, объявили розыск…

— Искали?

— Провели, конечно, нужные мероприятия… – уклончиво ответил Новожилов. – Поспрошали у братвы. Те в отказ. Мол, не знаем, не видели. И тут же добавляли, что и слава Богу, что исчезли. Мол, зачем нам их искать?! Всем только хорошо от этого.

— У него была любовница. – Конев вступил опять.

— Была. И у неё спрашивали, конечно. Сказала, что в тот день, когда разговаривала с ним в последний раз, он позвонил, предупредил, что заедет. Она прождала до утра. Он так и не приехал. С тех пор она его и не видела. И больше он не звонил. Около её дома осмотрелись тоже, конечно. Но, ведь, столько времени прошло. Если и были какие следы, то… Соседей спрашивали, в соседних домах. Никто ничего не видел и не слышал. В общем, как сквозь землю провалились.

— А когда это случилось? – спросил Конев.

— Да, точно не помню. Столько лет прошло.

— Короче: носом землю не рыли? – подвел итог Ковалев.

— Александр Михайлович! – Новожилов посмотрел на Ковалева.

— Да, понимаю, понимаю. Сам бы, наверное, тоже подметки бы не рвал ради таких. И, что думаешь?

— А чего тут думать?! – Новожилов пожал плечами. – Такая сволочь была! Думаю, братва его и «уговорила». А потом всех троих вместе с машиной либо закопали, где поглуше, либо утопили, где поглубже… Тогда же уже времена другие наступали. Разборки уже никому не нужны были. Убийства все эти бесконечные… А Габуй всем, как бельмо на глазу. Он же по новым правилам жить не хотел. Вот и…

— Габуй! – вдруг воскликнул Ковалев. – Ну, конечно! Твою мать, а я все вспоминал! И, ведь, точно понимал, что… Это же он – Габуй!

— Ну, да. – Новожилов недоумевал.

— Так это же его подозревали в том, что он сначала изнасиловал дочь вашего участкового… Как его… – Ковалев пытался опять вспомнить

— Кирюшин. – подсказал Новожилов.

— Точно! Кирюшин! А потом и самого Кирюшина так избил, что тот калекой остался! Так, ведь?

— Да, было! – Новожилов согласился.

— И чего ты об этом не говоришь?

— А что тут говорить?! – Новожилов от расстройства выпил залпом рюмку. – Доказать ничего не могли. Дочь ничего не помнила. Стукнули сзади по голове. Когда очнулась… Уже все. Пришла домой. Слава Кирюшин побежал тут же выяснять. Точно знал, что Бугаева и братьев рук дело… Он же с детства их гонял. А, Бугаев все ему грозился, что Слава за все ответит. А что тут выяснишь? Никто ничего не видел. Бугаев только ржал и посылал подальше.

— Что за бред? – вдруг вспылил Конев.

Все в недоумении обернулись.

— А экспертиза? На ней же его следы оставались! Сперма!

Все покачали головой.

— Слава не хотел всего этого. Вообще не хотел, чтобы об этом кто-нибудь узнал. Он хотел сам разобраться. – спокойно ответил Новожилов. – Вот, и разобрался! Нашли за рынком… Так калекой и остался. И опять: никто ничего не видел и не слышал…

Все молчали.

— Что дальше? – спросил Ковалев.

— А что? Стали мы думать, как за Славу отомстить. Не скрою. Тут же еще Андрей, сын его из армии вернулся. А ему же ничего не говорили, чтобы он там чего не вытворил. Ему тогда месяц оставался до возвращения. Вернулся. Чуть с ума не сошел. Еле удержали, чтобы он сразу не побежал мстить. А тут, видимо Господь все и решил. Исчез Бугаев с дружками. Не пришлось грех брать на душу. – закончил Новожилов. – Поэтому, я и думаю, что братва его и порешала. Ты же знаешь, как они боялись, если кто нашего тронет. Понимали, что мы из них всю душу вытрясем. Вот, чтобы больше не было шума, они и…

— Да, наверное. – согласился Ковалев. А Кирюшины? Как они сейчас?

— Слава умер десять лет назад. Андрей, молодец. Большой человек. Строительная компания у него крупная. Все в порядке. Сестра тоже ничего. Замужем. Двое детей. Так что… Давайте, помянем Славу Кирюшина. Хороший был человек. И друг был хороший.

Выпили молча.

— Ну, вот, всё, что мог – рассказал. – заключил Новожилов. – А для чего это все тебе, Александр Михайлович?

— Он тебе расскажет! – Ковалев указал на Конева.

Юра вздохнул… Пришлось второй раз за вечер рассказывать всю подоплеку.

— Вот оно что! – покачал головой Новожилов. – И ты думаешь, что девочка видела, как убивали Бугаева?

— Думаю, что да, видела!

— Ну, раз видела, наверное, рассказала бы?

— В том то и дело, что она только это и кричит: «Его убили. Надо что-то делать!» Больше ничего. Я спрашивал у её матери. Больше ничего она про это не говорит. – Конев замолчал.

— Да, странно! – Новожилов задумался. – Как так могло получиться?

— Пока не знаю. – ответил Конев. – Только, сами посудите… Девочка возвращается домой, потому что к подруге приехали родственники. Два часа ночи. Она выходит из подъезда, заворачивает за угол, идет через пустырь. Обычная дорога. Бугаев, если он и был там, должен был идти в квартиру своей любовницы. Как получилось, что он оказался около трансформаторной будки, куда все время указывает Оля, где его и убили? Просто так там нельзя было оказаться. Я смотрел. К дому ведет одна дорога. Его всегда привозили эти братья. Останавливались напротив подъезда. Вышел из машины – зашел в подъезд. Прямая дорога. Как так получилось, что он не зашел в подъезд, а прошел тридцать метров до угла, завернул за угол, прошел еще метров пятнадцать до трансформаторной будки, и там его убили? Если, конечно, он там был…

— Вот именно! Если он там был! – сказал Ковалев.

— А если не был, почему Оля все время кричит об убийстве? И вы верите в такие совпадения? Что человек и двое его подельников исчезают ровно в тот день, когда с Олей все это случилось, и исчезают не в этом самом месте, куда должны были явиться?! А, Оля все это кричит только потому, что упала, сломала голову и мало ли что в таком положении человеку не привидится?

— Юра, ну вообще ты же понимаешь, что мозг человека – terra incognita. – попытался успокоить друга Свиридов.

— Да, Тёма, понимаю! И не такое случалось! Всякие бывают чудеса и непонятные вещи, когда речь идет о человеческом мозге! Все может быть, конечно. Но… Но я же тебе говорил уже: так не должно быть! Не должно! Девочке 16 лет! 16! Вся жизнь впереди! Пусть не очень счастливая, кто знает! Но, никто не имел право отнимать у неё эту её жизнь и будущее!

Конев, в общем, практически, уже кричал в своем возбуждении. Когда замолчал, установилась абсолютная тишина. Всем было понятно возбуждение Юры. Всем было понятна его боль за неизвестную никому девочку, уже ставшую взрослой женщиной. Но никто ничем сейчас помочь не мог.

Конев опустил голову, понимая, что поставил всех в неудобное положение. Люди ни в чем не виноваты, стараются, помогают…

— Извините, ребята. – Конев попытался улыбнуться. – Это все – нервы! Вы поймите: одно дело нелюдей стереть с лица земли… Но, я боюсь, что могло быть совсем по-другому. Могли убить Бугаева, и этих двух братьев. А, девочка все это видела. И убийца, испугавшись, скинул её в колодец. Чтобы она ничего не могла рассказать. А вот за это он должен ответить.

— Да все понятно! – успокоил Конева Ковалев. – Ладно! Сделаем так! Ты Олег, все-таки поспрашивай у всех еще раз, мало ли что. А я дерну кое-кого из этих братков. Столько лет прошло, что уже никто бояться и не должен. Если что – расскажут. А там, посмотрим. Годится, Юра?

— Да, спасибо, Саша!

— Ну, отлично! А теперь, давайте все успокоимся, больше об этом не говорим. Провожаем воскресенье.

Ковалев повернул голову. Официант, стоявший в метрах десяти в стороне, тут же вытянулся в струнку. Ковалев указал на пустой графин.