Козёл отпущения

Глава 1

Козёл отпущения

— Двойной?

Я вздохнул.

— Давай сразу тройной.

Бармен наполнил бокал золотистой жидкостью. Мне он всегда наливал без дозатора, не беспокоясь о том, что превысит положенную норму. И никогда не наливал меньше.

— Тяжёлая смена?

— Обычная.

Я сделал первый глоток и тут же почувствовал, как по телу разливается тепло. Усталость начала отступать — не только от пойла, но и от осознания того, что уже через час я смогу завалиться в постель и наконец-то выспаться.

Зазвонил телефон: начальник отдела Коновалов. Какого чёрта ему понадобилось?

— Серёга, мать твою! Где тебя носит? Полчаса пытаюсь дозвониться!

Насчёт получаса — это он загнул.

— Я в подвале, тут не ловит.

— Дуй на Новинский, тут такое… Короче, сам увидишь. Институт Сервантеса. Пулей!

— У меня выходной. Начался… — я отдёрнул рукав и взглянул на отцовские часы, — сорок две минуты назад.

— Серёга! — Он был в ярости. — Какой к чертям выходной? Лети сюда, тут международный скандал назревает! Даже меня сюда вызвали! Давай сюда, потом отдохнёшь.

— Два отгула? — Если уж тебя лишают свободы, нужно продать её подороже.

— Два-два. Давай, жду.

Он повесил трубку. Бармен без слов одарил меня сочувствующим взглядом. Я залпом осушил стакан, оставил настойке пару бумажек и встал. Служба в полиции — дело такое. Твоя жизнь принадлежит тебе далеко не всегда.

Я вышел из бара, закурил и оглядел пустынный Арбат. Чёртов февральский вечер: холод и метель. Туристов нет, бомжей нет, панкующих маргиналов у Стены Цоя нет. Улица будто вымерла, и оживёт она только весной. Каждый день — попытка дотянуть до конца смены, убивая время за пасьянсом или чтением. Но и в такое время что-то может случиться…

Я погрузился в паутину арбатских переулков. Часть района, находящуюся к северу от Нового Арбата, я подсознательно не воспринимал как свою территорию. Но сейчас мне нужно было именно туда.

Институт Сервантеса — филиал какой-то международной организации, чьей задачей было распространение испанской культуры по всему миру. Культурный обмен, обучение языку и наверняка продвижение западных ценностей. Это всё, что я знал об этом месте.

Я вынырнул из переулка и оказался на Новом Арбате. Порывы ветра бросались прямо мне в лицо, засыпая глаза крупными хлопьями снега. Ветер пронизывал до костей, но о том, чтобы сменить привычную затёртую кожанку на что-то более тёплое, я и не думал, — потерплю.

Спустился в подземный переход. А вот и они, мои хорошие знакомые — уличные музыканты. Вот где они решили спрятаться от холода и снега. Немытые патлы, осоловелые взгляды, хриплые голоса, поющие мимо нот. Стоящие у ног бутылки. Но я не при исполнении, поэтому… чёрт с ними.

Я вышел из перехода, снова закурил и побрёл к нужному месту. Я не торопился — пусть Коновалов не думает, что я, как верный пёс, готов прибежать по первому свистку. К тому же будет неплохо заставить его немного понервничать… и поработать для разнообразия. Такому «кабинетному генералу», как он, будет полезно разок выбраться на место преступления.

Коновалов ждал меня у входа в здание и, судя по утоптанности снега, ждал давно и нервно.

— Почему так долго? — грозно выкрикнул он. Это прозвучало чересчур комично в исполнении этого невысокого, мордатого человечка.

— Пробки, товарищ полковник.

Коновалов знал, что моя смена закончилась недавно и я по привычке сразу направился в бар, поэтому Арбат не покидал. Но он вряд ли понял иронию и продолжил:

— Тут такое… такое! Директора института убили! — Его сбивчивая речь напоминала тявканье маленькой собачки.

— Какого?

— Директора института!

Я окинул взглядом здание, чей цыплячий цвет был отчетливо виден даже в вечерней темноте.

— Подозреваемые?

— Все здесь! Все, кто был на празднике, — все подозреваемые! Идём внутрь, чего ты стоишь?

Я достал сигарету.

— Раз все подозреваемые здесь, то можно не торопиться, не так ли?

Я закурил.

— Расскажите пока, в чём дело.

Полковник отдышался и затараторил:

— Сегодня здесь отмечали 20-летний юбилей института. Устроили банкет, позвали музыкантов, пригласили известных людей. Даже делегация из Испании прилетела! Это всё было днём. Когда банкет закончился, остались только самые почётные гости — в здании находились всего шесть человек. Потом один из них нашёл директора. Точнее, его труп. В собственном кабинете.

— В кабинете трупа?

— В кабинете директора! Ему проломили голову. Зрелище малоприятное, но тебе, наверное, не привыкать.

Наверное.

— Что за подозреваемые?

— Испанский чиновник, заместитель директора, старший преподаватель, секретарь и эксперт в области искусств.

— Улики?

— Полно! — Он широко расставил руки. — Серёг, на самом деле тут всё ясно как день. Я тебе сейчас покажу главного подозреваемого, ты сам всё поймёшь. Самое главное… — он понизил голос, — чтобы убийцей не оказался кто-то из испанцев. Ты понимаешь, чем это нам грозит?

Ну да. «Нам».

— Не дай Бог, выяснится, что тут замешаны иностранцы. Это будет скандал! Международный! Поэтому твоя задача — взять всё, что уже нашли криминалисты, и слепить из этого убедительные доказательства вины.

Что? Только не это.

— Ну что ты так смотришь, Серёг? Ты майора хочешь вернуть? Или хочешь до старлея скатиться? Ты, сын легендарного Лёхи Смирнова, грозы преступности девяностых! Нет? Тогда засунь себе в задницу своё чистоплюйство и делай что говорят. Всё уже готово: улики собраны, подозреваемый задержан. От тебя требуется только найти мотив и оформить всё чин чинарём. — Он ткнул мне в грудь тоненькой папкой. — Вот досье на убитого. Выполняй, капитан! Срок — до утра!

Зараза… Обвинить того, на кого мне указали? Снова? А вдруг это опять невиновный? Интересно, кого Коновалов назначил убийцей. Наверняка, какого-нибудь бомжа. Хотя откуда здесь взяться бомжу?

Я вошёл в здание. Нашёл сержанта Васина и попросил его ввести в курс дела. Он повёл меня по коридору. По пути я разглядывал картины на стенах: быки, тореадоры, танцовщицы в алых платьях, вино, еда. Испания, как она есть.

Мы вошли в кабинет директора. Я огляделся.

Тело убитого лежало перед письменным столом. Голова была пробита чем-то тяжёлым. Крови натекло много. Рядом — бутылка вина и два пролитых бокала. Ещё два бокала стояли на комоде. На столе лежал какой-то предмет, упакованный в пакет для улик.

— Это что? — спросил я копошащегося рядом криминалиста Сомова.

— Орудие убийства.

Я подошёл и склонился над предметом. Это была блестящая черная статуэтка рыцаря в латах. В правой руке он держал раскрытую книгу, левая отсутствовала.

Голова немного кружилась. Нет, не от вида трупа — к этому я давно привык. В кабинете, как и во всём здании, было душно, а во мне плескался стакан виски, выпитый без всякой закуски. Я сел в стоящее у двери кресло.

— Товарищ капитан! — заверещал Сомов. — Это же место преступления!

— Брось, — отмахнулся я. — Здесь никто не сидел. Все, кто заходил в кабинет, садились рядом с директором, в кресло перед столом. Здесь-то даже бокал поставить некуда, а он, судя по разлитой бутылке и ещё вон тем двум пустым на комоде, угощал своих гостей весьма щедро.

Криминалист фыркнул и продолжил изучать ворс на ковре, или чем он там занимался. Я подпёр голову кулаком и осмотрел кабинет.

Всё здесь, как мне казалось, кричало об Испании: портрет какого-то средневекового дворянина в пышном воротнике, фотографии танцовщиц, скрещенные рапиры и гитара на стене, копия кубка с Чемпионата мира по футболу 2010 года и снимок сборной, красно-жёлтый флаг.

— Скажи-ка мне Васин, — обратился я к сержанту, — а этот директор, он что, правда испанец?

— Чёрт его знает, товарищ капитан. По паспорту он вроде Михаил Белов, но какой-то смуглый.

Я пролистал досье: тридцать лет назад убитый сменил имя с Мигеля Альбы на Михаила Белова. Ничего подозрительного.

Сержант проводил меня к банкетному залу. За длинным столом сидело четверо гостей: престарелый пижон в цветастом шейном платке, строгая тётка лет пятидесяти, очкарик в жилетке и молоденькая девушка. Все сидели с кислыми минами.

— Это все кто остался после окончания банкета?

— Ага. У них тут было что-то вроде закрытой вечеринки для своих. Но здесь нет главного подозреваемого — его мы заперли в отдельном кабинете. На него указывают отпечатки пальцев на орудии убийства и на бокале вина на комоде. И, боюсь, вам он не понравится.

В ответ на мой вопросительный взгляд Васин кивнул в сторону соседней двери. Я подошёл, заглянул внутрь и мгновенно узнал человека.

— Артюхин?! Какого…

Артюхин был моей вечной занозой в заднице. Когда-то давно он преподавал в институте, пока не спился и его не уволили. С тех пор он обосновался на Арбате. И под словом «обосновался» я не имею в виду «купил квартирку в историческом доме с видом на театр Вахтангова», нет. Он стал бомжом, тем самым запойным интеллигентом из анекдотов, о которых большинство только слышали. Но не я — я сталкивался с Артюхиным регулярно. Ночёвки на улице, пьянство, приставания к прохожим с философскими разговорами — поводов хватало. Он был постоянным гостем нашего «обезьянника».

— О! Товарищ капитан! — воскликнул он нетвёрдым голосом.

Я оглядел старого знакомого. Он выглядел на удивление прилично, не считая невменяемого состояния. Побритый, причесанный, даже костюм где-то раздобыл — довольно помятый, но в целом сносный. На шее болтался развязанный галстук.

— Ты чего тут делаешь, Артюхин?

— А я почётный гость!

— Объяснись.

— Я, Сергей Алексеевич, стоял у истоков Института Сервантеса! Я тогда преподавал историю искусств, поэтому меня пригласили в качестве консультанта для обмена, так сказать, опытом с нашими испанскими коллегами. А потом, когда меня турнули из университета, то и отсюда… попросили.

— Кто попросил, убитый?

— А кто ж ещё! Он тут с самого открытия руководит, почитай, уж двадцать лет. Точнее, руководил…

— То есть мотив у тебя был?

— Был, — со вздохом подтвердил он. — И мотив, и возможность, и полное отсутствие алиби.

— Чего?

Сказать, что я удивился, значит, ничего не сказать. Чтобы человек вот так просто вывалил полицейскому сведения, которые могут его закопать? Не поверил бы, если б сам не услышал.

— Того, товарищ капитан. Я вообще не помню часть вечера. Просто отключился! А очнулся только тогда, когда меня тормошил товарищ Васин.

— Напился что ли? Артюхин, ты же вроде завязывал?

— Вроде завязывал… Но тут такое вино, Сергей Алексеевич! Это ж риоха! Когда я ещё такого попью? Ну и подналёг, видимо. Хотя мне казалось, что я и выпил-то всего бокальчика два-три.

Я вздохнул. Пока всё складывалось не в пользу Артюхина. Отпечатки пальцев — есть. Мотив — есть. Возможность, как он сказал, тоже. Ещё и отягчающее обстоятельство в виде алкогольного опьянения и полная невозможность сказать хоть что-нибудь в свою защиту. Похоже, Коновалов получит-таки своего убийцу…

— Артюхин, ты хоть понимаешь, что ты главный подозреваемый?

— Понимаю, господин начальник.

— Артюхин, завязывай! Сейчас не время для твоего шутовства.

— Есть, товарищ капитан! Это от нервов.

— Ты сам-то как думаешь, Артюхин, ты директора убил?

— Не знаю. — Он равнодушно пожал плечами и шмыгнул носом. — Вообще, я по натуре миролюбивый, но факты говорят против меня. Если это сделал я, то, что ж… дорога мне на каторгу.

— Какую ещё каторгу, Артюхин? Кончай паясничать! Ты понимаешь, насколько всё серьёзно? Моё начальство именно тебя хочет сделать козлом отпущения. Давай включай свой светлый ум и помоги мне разобраться в этом деле, потому что пока ты вообще не помогаешь.

— С превеликим удовольствием! — Он вскочил с места. — Для меня будет честью…

— Артюхин… — Я тяжело вздохнул. — Для начала расскажи мне, как проходила ваша убийственная вечеринка.

Он рассказал. По завершении официальной части осталось только шестеро гостей. Белов, сославшись на усталость, удалился в свой кабинет, но заявил, что будет рад принять у себя каждого для частных бесед. Некоторые из оставшихся гостей воспользовались этой возможностью, но в каком порядке, Артюхин сообщить не мог. Зато рассказал мне о каждом.

Хлыщ в шейном платке — Даниэль Мартинес, испанец, какой-то важный хрен, связанный с культурой. Участвовал в открытии института, после чего курировал его работу из Испании. Мотива нет. Тётка с пучком на голове — Ольга Семёнова, заместитель директора, а теперь ещё и первый претендент на должность. Вот и мотив. Очкарик — старший преподаватель. Работает недавно, о нём Артюхин ничего сказать не смог, как и о секретарше.

— Ну а твой предполагаемый мотив, Артюхин, получается, месть? Это ж сколько лет в твоей тёмной душонке зрел этот коварный план?

— Уволили меня двенадцать лет назад, товарищ капитан. Вот с тех пор, видимо, и зрел.

— Двенадцать лет? Большой срок, не так ли?

— Вы же знаете, месть — это блюдо…

— Завязывай нести чушь, Артюхин! Времени нет. Утром тебя просто посадят в автозак — и привет. Пойдём на место убийства, поможешь мне разобраться, что к чему. А то я, признаться, во всей этой испанской фигне не разбираюсь. А там, кроме испанской фигни, ничего больше нет.

Мы вернулись в кабинет. Я подошёл к столу и молча взял статуэтку.

— Ну, Артюхин? Что это за мужик?

— Это Дон Кихот Ламанчский, персонаж испанского писателя Мигеля де Сервантеса. Статуэтка стояла на столе, и я её, конечно же, трогал. Хм, смотрите-ка, у него левая рука отломана. А была целая. Символично.

— Что ты имеешь в виду?

— У самого Сервантеса тоже не работала левая рука. Да и у Белова было увечье.

Я взглянул на труп. Правая кисть была мощной, жилистой. А вот левая… Она была похожа на руку подростка — худая и бледная. Я огляделся. На тумбе неподалёку лежал кистевой эспандер и гантель. Одна. Видимо, Белов тренировал правую руку, чтобы компенсировать недееспособность левой.

— Что это с ним? — спросил я.

— Старая травма, — пояснил Артюхин. — Как и когда он её получил, неизвестно, — Белов никому не рассказывал. Когда я с ним познакомился двадцать лет назад, он уже был… таким.

Я задумался.

— Ты хочешь сказать, что это и впрямь какой-то символ?

— Не знаю. Но нельзя не замечать очевидной аналогии: у статуи отсутствует левая рука, у Белова и у Сервантеса она не работала. Вон он, кстати, висит.

— Кто?

— Сервантес. — Он указал на портрет с мужиком в воротнике.

— Звучит, как чушь.

— Согласен. — Он снова шмыгнул носом. — Товарищ капитан, у вас не найдётся носового платка? Мой куда-то запропастился.

Я одарил его угрюмым взглядом и прошёл к столу директора. Опрокинутый монитор, ежедневник, капля вина — криминалисты досюда ещё не добрались. Я полистал записную книжку, поймав на себе недовольный взгляд Сомова: действовал-то я без перчаток. Ничего интересного не нашёл. Осмотрел монитор, аккуратно поднял и поставил на место. Под ним обнаружилась фотография в рамке: молодой парень и девушка, стоящие в обнимку на фоне какого-то собора.

— Артюхин, глянь-ка сюда. Это кто?

— Белов, молодой ещё. А вот барышню не знаю.

Что-то на снимке показалось мне неправильным, за что-то зацепился мой взгляд.

— Рука! Посмотри-ка, Артюхин, он обнимает её левой рукой!

— Ваша правда, товарищ капитан.

— Узнать бы, где и когда сделано фото.

— В Испании, в городе Памплона.

— Ты откуда знаешь?

— Так собор же. Он довольно знаменит. Хотя и не так, как другая достопримечательность Памплоны — энсьерро.

— Чего?

— Бег от быков. Может, видели? Удивительный обычай, скажу я вам! Представьте: толпа людей убегает от стада разъярённых быков по узким улочкам старинного города…

— Варварство какое-то.

— Однако до сих пор популярно, несмотря на то, что время от времени быки кого-нибудь убивают. В основном, туристов, конечно.

— Потрясающе бесполезная информация. Артюхин, ты вообще собираешься помогать? Может, скажешь что-нибудь по делу?

— По делу? Это можно, товарищ капитан. Например, вот эта фотокарточка. Вам не кажется, что она какая-то странная?

— Поясни.

— Во-первых, она квадратная — не самый популярный формат для фото, тем более, для такого старого, вам не кажется? Во-вторых, центральный объект на снимке — Кафедральный собор Памплоны — расположен сбоку кадра. Композиция-с нарушена. Некрасиво, понимаете?

— Артюхин, брось вот эти свои эстетские штучки! Ты к чему вообще?

— Ставлю свою шляпу, что снимок обрезан. С него удалили что-то или, скорее, кого-то, кто стоял по другую сторону от девушки.

— И ты сделал такой вывод из того, что собор расположен не по центру кадра? Ну давай проверим. Кстати, Артюхин, шляпы у тебя нет.

Я взял у Сомова пару перчаток — тут уж следить и впрямь было нежелательно — перевернул рамку и открыл зажимы. Достал фотографию и внимательно осмотрел.

— Ну ты даёшь, Артюхин! Снимок и правда обрезан — край неровный. А вот и дата написана: 10 июля 1992 года, Памплона.

— 10 июля — самый разгар энсьерро. Хорошо, что мы не поспорили — шляпы-то и у вас нет, Сергей Алексеевич, только фуражка. Но вы мне, наверное, её не отдали бы.

— Наверное.

Я вгляделся в фото. Счастливые молодые лица: смугловатый парень с ещё здоровой рукой и весёлая девчушка лет двадцати с ещё более тёмной кожей и характерной родинкой над губой. Красивая. Настоящая испанка. По крайней мере, так мне показалось.

— Васин! — крикнул я в сторону коридора. — Достань мне фотографии с банкета и давай уже начнём допросы. Найди свободный кабинет и тащи сюда заместителя директора — раз она давно работала с Беловым, то может знать о нём больше других.

По иронии судьбы допрос нам пришлось проводить именно в кабинете заместителя. Он был обставлен куда скромнее, чем кабинет Белова. На стенах — всего пара фотографий, изображающих корриду и какие-то дипломы.

Ольге Семёновой, солидной даме, возраст которой явно перевалил за полтинник, было неуютно сидеть в собственном кабинете на месте посетителя — её кресло занял я. Артюхин скромно пристроился в дальнем конце комнаты на одном из трёх поставленных впритык друг к другу стульев.

— Чего у вас тут так душно-то везде? — спросил я, расстёгивая пуговицу на воротнике.

— Кабинетом сегодня не пользовались, поэтому не проветривали. Я весь день была занята юбилейными мероприятиями.

— Убитого давно знали?

— Двадцать лет, с самого открытия института. Я была одной из первых, кого сюда взяли на работу.

— Что с его рукой, знаете?

— Нет. Никто не знает. Он не любит, когда на это обращают внимание. Никогда никому не рассказывал о том, что случилось. Когда институт открывали, его рука уже не действовала.

Я пробежался по предварительному отчёту криминалистов.

— Скажите, Ольга Ивановна, когда Белов удалился в своё кабинет, вы его посещали?

— Посещала.

— О чём говорили?

— О будущем института, как и всегда. Развитие нашей организации — наша главная цель.

— Вино в кабинете употребляли?

— Нет. Я обошлась парой бокалов на общем банкете — не люблю вино.

Я заглянул в отчёт: похоже на правду. Ни на бутылке, ни на бокалах её отпечатков нет. Там вообще нет ничьих отпечатков, кроме Белова и Артюхина.

— Теперь вы станете директором института?

— Скорее всего.

— Вы довольны?

— Нет, — отрезала она. — Не стану отрицать, я не всегда была согласна с решениями Белова, поэтому мечтала об этой должности. Но не таким же путём!

— Вон того господина знаете? — Я указал на Артюхина.

Она обернулась.

— Конечно.

— Он покидал банкетный зал?

— Да, как и все, — вечер был долгим.

— И сколько времени он отсутствовал?

— Пару часов.

Это было слишком уж подозрительно. Что Артюхин мог делать вне банкета так долго?

Дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Я вызвал следующего свидетеля — Даниэля Мартинеса.

— Доброй ночи, господин полицейский, — мрачно поприветствовал он меня на чистейшем русском.

Я пригляделся. Шикарный костюм-тройка, ухоженная белоснежная борода, прилизанные волосы, холёная рожа — самый что ни на есть испанский испанец. И этот дурацкий цветастый платок на шее — неужели у них там мужчины и правда такое носят?

— Здравствуйте, мистер Мартинес, — сухо поприветствовал я его.

— Сеньор! — громким шёпотом поправил меня Артюхин.

Я грозно посмотрел на него и начал опрос.

— Вы давно знали убитого?

— Всю жизнь.

— Поясните.

— Мы росли вместе.

— В Испании?

— В Москве.

Я удивился. Мартинес заметил мой растерянный взгляд и пояснил:

— Мы — потомки «испанских детей», эвакуированных в Советский Союз во время Гражданской войны в Испании.

Я посмотрел на Артюхина поверх плеча испанца. Тот медленно кивнул. Испанец продолжил:

— Когда война закончилась, многие дети вернулись на Родину, но не наши семьи. Мать Мигеля вышла замуж за русского и осталась в Москве на всю жизнь, а моя мать познакомилась здесь с испанцем, за которого вышла замуж. В Испанию мои родители вернулись, когда мне было пятнадцать. С тех пор мы с Мигелем виделись лишь раз, но много переписывались.

— Что с его рукой?

— Я не знаю, — ответил он, как мне показалось, чуть позже, чем следовало.

— Почему он сменил испанские имя и фамилию на русские?

— Я не знаю. — В голосе послышалась нервозность. Я решил, что испанца надо «дожимать».

— Вы пили вино в кабинете Белова?

— Нет.

— Он вам предлагал?

— Да.

— Почему отказались?!

— Я не знаю! — чуть ли не выкрикнул он. — Я почувствовал, что мне уже хватит.

— Вы много выпили на банкете?

— Нет!

— Вы убили Белова?

Испанец опешил от прямого вопроса и медленно проговорил:

— Он был моим другом. Я бы никогда даже не подумал о том, чтобы его убить.

Его высокий лоб покрылся испариной. Он достал из кармана аккуратно сложенный платок и промокнул пот. Что-то в его поведении показалось мне подозрительным, но я никак не мог уловить, что. Я ещё немного расспросил испанца, но ничего дельного, кроме того, что Артюхин и надолго покинул зал, добиться не смог. Пришлось его пока отпустить.

— Ну что, Артюхин, — сказал я, — пока всё складывается не в твою пользу. И замдиректора, и испанец подтвердили, что тебя долго не было на банкете. И где ж ты пропадал?

— Не знаю, — понуро ответил он и опустил голову. — О! Смотрите-ка, товарищ капитан! Мой платок!

Артюхин потянулся к находке, обнаруженной под стоящей рядом тумбой, но я рявкнул на него так, что он отдёрнул руку.

— Стоять! Это улика, Артюхин, которая к тому же может тебя спасти. — Я подошёл к скомканному платку и взглянул. — Ну и как он тут оказался?

— Думаю… когда мне поплохело, я нашёл пустой кабинет, чтобы немного вздремнуть. Что-то такое припоминаю! Вот я и стулья рядком поставил, чтобы прилечь.

Это меняло дело. Если во время убийства Артюхин дрыхнул тут, то кто завалил директора?

— Понять бы, кто последним заходил к Белову и видел его живым, — задумчиво протянул я.

— Я точно видел! — отозвался Артюхин. — А передо мной к нему заходила госпожа Семёнова, но они не долго там просидели.

— А испанец?

Он нахмурился.

— Не припоминаю.

— Выходит, он заходил после тебя и, возможно, последним. Надо бы его как-то прижать. Только вот как? — Этот вопрос я адресовал себе. — Да ты чего так набычился, Артюхин? Платок-то твой нашли, может, и удастся тебя отмазать.

— Я думаю, как вам помочь, товарищ капитан. Пока ничего не… Погодите! Как вы сказали? «Набычился»? Точно! Пойдёмте скорее в кабинет Белова! Быки!

— Артюхин, поясни! — выкрикнул я, вскакивая с кресла. — Какие ещё быки? В чём дело?

— В них, в них всё дело! — Он выскочил в коридор. — Заметили, что за фото висели в кабинете Семёновой?

— Коррида.

— Вот именно! Быки! Быки здесь повсюду! — Он мчался по коридору, указывая на картины на стенах, очень напоминая сумасшедшего, которым, скорее всего, и был.

— И что? — спросил я, влетая вслед за Артюхиным в кабинет Белова.

— А то, — он обвёл руками помещение, — что здесь никаких быков нет.

— Поясни. — Я пока не понимал, к чему он клонит.

— Смотрите. Белов, или Альба — этнический испанец, выросший в СССР. Возможно, он чувствовал тягу к своей исторической родине, поэтому украсил кабинет всеми известными символами Испании. Что у нас тут? Фламенко, гитара, футбол. Сервантес и Дон Кихот. Вот только здесь нет ни одного изображения быка.

— И?

— Я думаю, что во время той поездки в Испанию, — он указал в сторону фотографии на столе, — произошло что-то, что заставило Белова начать ненавидеть или, как минимум бояться, быков. Это, кстати, называется таурофобия.

В моей голове что-то мелькнуло. Я вспомнил досье: Мигель Альба стал Михаилом Беловым вскоре после поездки в Испанию. Сама собой стала выстраиваться версия. Нет, не вчерашнего убийства, а событий тридцатилетней давности.

— Ты хочешь сказать, что он получил травму на этом беге с быками, как его там…

— Энсьерро.

— Короче, в этом всё дело? Белов потерял чувствительность руки из-за быков, и заработал фобию? Но само по себе это нам ничего не даёт.

Тут как чёрт из табакерки передо мной возник Сомов и протянул тонкую папку.

— Предварительный токсикологический отчёт, товарищ капитан.

— И на кой чёрт мне токсикология? Ему череп проломили.

— Это не по убитому отчёт — в его крови чисто, нет даже следов алкоголя. Это отчёт по вину из бутылки на полу.

— И что там? — спросил я, листая бумаги.

— Барбитал. Сильный транквилизатор — снотворное и миорелаксант. Причём в такой дозировке, что свалит и быка. — Артюхин усмехнулся где-то сзади. — Сейчас он почти не используется, но иногда прописывается при неэффективности других средств. Растворим в спирте, имеет слабо выраженный горький вкус — подсыпать его в вино было хорошей идеей. Мало кто сможет распознать, что с напитком что-то не так.

— Любопытно, — протянул я. — А сам Белов, говоришь, вина не пил? Странно, не так ли? А чьи «пальчики» на бокалах, напомни?

— На том, что стоит на комоде, — Артюхина. На одном из лежащих на полу — самого Белова, а вот на ножке другого есть следы стёртых отпечатков, но идентифицировать их невозможно.

— На ножке? — Меня посетила идея, которую нужно было тут же проверить. — Артюхин, дай-ка мне вон тот бокал из серванта.

Артюхин недоумённо взглянул на меня, но просьбу выполнил и через пару секунд протянул мне пузатый бокал, который обхватил за чашу трясущейся ладонью.

— Всё, ставь обратно. — Объяснять свои действия я не посчитал нужным. — Васин! — крикнул я в коридор. — Фотографии с банкета раздобыли?

— Так точно, минуту назад принесли. — Сержант протянул мне флешку.

Я направился к компьютеру Белова и завалился в кресло.

— Товарищ капитан! — раздался привычно возмущённый голос Сомова. — Ну место преступления же…

Я снова пропустил его замечание мимо ушей.

Снимки официальной части я пролистал бегло, а вот на банкете задержался: на групповом снимке в неформальной обстановке Мартинес был единственным, кто держал свой бокал за ножку, а не за чашу. Но для обвинения этого мало, нужны твёрдые улики.

Я ещё раз посмотрел на его фото: горделивая осанка, поднятый подбородок, модный пиджак, на котором было расстёгнуто на одну пуговицу больше, чем считалось приличным. Мне захотелось заехать по его лощёной физиономии. Это он, это точно он, я чувствовал это. Но улик было недостаточно, а времени оставалось мало — скоро наступит утро и тогда Коновалов прикажет арестовать Артюхина, а этот испанский ублюдок уедет к себе домой. Нужно было копать дальше.

Я решил узнать о нём чуть больше и зашёл в интернет прямо с компьютера Белова. Ввёл в поисковике «Даниэль Мартинес» и обнаружил, что и сам директор регулярно делал этот запрос. Посмотрел журнал браузера: количество посещений страниц, посвящённых Мартинесу, зашкаливало. Их и раньше было много, но в последние недели Белов интересовался испанцем всё чаще.

Я открыл первую ссылку. Она привела на испаноязычный сайт, на котором я ни черта не понял. Судя по снимкам, статья была посвящена какому-то важному мероприятию. Кто там этот Мартинес? Какая-то важная шишка из департамента культуры? Что ж, фотографии соответствующие. На половине из них испанец позировал журналистам в обнимку со жгучей брюнеткой, видимо, женой. Несмотря на возраст, она была настоящей красавицей: чёрные волосы, пронзительный взгляд, родинка над губой… Стоп! Родинка! Ну конечно!

Не хватало только одного кусочка мозаики. И тут мне снова понадобилась помощь.

— Артюхин, ну-ка иди сюда. Ты же испанский знаешь? Садись за компьютер и найди мне подшивку какой-нибудь памплонской газеты за июль 1992 года.

— Товарищ капитан, неужели вы думаете, что можно найти такую древность? — недоверчиво спросил Артюхин, садясь за стол. — Ведь интернет тогда только зарождался.

— Ты не ворчи, а ищи. Где хочешь: на сайте библиотеки, архива или местной газеты. Если даже у нас можно отыскать сканы старых газет, то в цивилизованной Европе, — я усмехнулся, — и подавно.

Удивительно, но нам удалось найти подходящую статью. Даже не статью, а крохотную заметку в разделе происшествий. Я распечатал её, и вскоре мы вчетвером заперлись в кабинете Семёновой: я — в кресле заместителя директора, Мартинес — напротив меня, Васин — у него за спиной, Артюхин — на своём месте на галёрке.

— Ну, сеньор Мартинес? — спросил я. — Сами всё расскажете или хотите, чтобы это сделал я?

— Мне нечего рассказывать, господин полицейский! — с достоинством ответил испанец, гордо подняв голову. Но что-то в его взгляде выдало неуверенность. Я чувствовал, что он испуган, боится, что я и правда смогу припереть его к стенке. Что ж…

— Значит, я расскажу.

Я откинулся в кресле. Духота давила и мешала думать, поэтому я расстегнул ещё одну пуговицу рубашки и начал рассказ:

— Тридцать лет назад ваш друг Мигель Альба приехал погостить к вам в Испанию. Наверняка он очень ждал этой поездки, ведь он чувствовал себя настоящим испанцем, но ни разу не был в Испании. Непорядок, не так ли?

Мартинес хотел что-то ответить, но я не дал ему это сделать.

— Я не знаю, сколько длилась та поездка. Возможно, вы объехали всю страну, посетили известные города и так далее. Но как минимум вы побывали в городе Памплона на… Артюхин?

— Энсьерро, — раздался голос с дальнего конца комнаты.

— На энсьерро. Где Белов, точнее, тогда ещё Мигель Альба травмировал свою руку, попав под быка. Вот, смотрите-ка. — Я положил на стол распечатку с газетной заметкой. — «Русский турист пострадал на энсьерро». Его имя не называется, да и от комментариев потерпевший отказался. Зато кое-что сообщил друг русского туриста. Знаете, как звали этого друга? — Испанец опустил взгляд. — Вижу, что знаете, Мартинес. В комментариях журналисту вы описываете ситуацию и слёзно причитаете, что не смогли помочь другу, хотя были совсем рядом. — Я хлопнул рукой по столу с видом триумфатора. — Вы не смогли спасти Белова от разъярённого быка. Его девушка, Мария, ушла от него из-за увечья и вскоре стала вашей женой. Сам он никогда так и не женился.

Я с удовлетворением заметил, как Мартинес побледнел.

— Из-за этого между вами произошла ссора. Он чувствовал себя опозоренным, ведь от быков на энсьерро страдают в основном приезжие. А тут его и журналисты назвали туристом, причём, русским. Альба понял, что он в Испании — всего лишь гость, и навсегда вернулся в Россию и сменил имя на Михаила Белова. С вами он больше никогда не виделся.

Испанец опустил взгляд и сжал губы. Достал из нагрудного кармана платок и промокнул вспотевший лоб — хороший знак. Лишь бы он не стал отпираться, потому что улик у меня по-прежнему не было, одни догадки. Нужно было давить.

— Когда Белов узнал, что вы приедете на юбилей, старая жажда мести вспыхнула в нём с новой силой. Подумать только, вы, его бывший друг, женатый на его возлюбленной, сами едете к нему! Какая удача, не так ли? Он задумал вас убить. Но инвалиду трудно справиться со здоровым человеком, поэтому он подсыпал в вино транквилизатор. Вы как знаток испанских вин сразу почуяли посторонний привкус и не стали допивать. А вот Артюхин хлебнул от души, поэтому и проспал пару часов, ещё и не помня ни черта. Возможно, именно на него Белов хотел свалить убийство. Что ж тебе так не везёт-то, Артюхин?

— Не могу знать, товарищ капитан…

— В общем, Белов набросился на вас, — продолжил я, обращаясь к испанцу, — и вам пришлось защищаться. Вы схватили статуэтку и огрели его по голове. Ну, так всё было? Да не бойтесь, Мартинес, вас, возможно, оправдают, сославшись на необходимую оборону. Уедете к себе в солнечную Испанию и будете дальше попивать вино с красавицей-женой.

Он снова промокнул лоб. Сглотнул и пролепетал пересохшими губами:

— Это просто догадки.

Он был прав, чёрт возьми. Без доказательств никакого обвинения построить не удастся, и в тюрьму сядет Артюхин, невинная жертва обстоятельств. Я не мог этого допустить. Только не снова.

Времени оставалось всё меньше. Ещё эта духота, из-за которой путаются мысли… Я немного потрепал свою рубашку, обдувая себя слабым потоком воздуха. Посмотрел на Артюхина — тот сидел красный как рак, изнывая от жары.

Испанец тоже выглядел жалко: мокрый от пота, раскрасневшийся. Но платок с шеи не снял, хотя до убийства, судя по фото, был без него.

Платок! Вот оно!

Я медленно поднялся с кресла и начал обходить стол.

— Как вообще однорукий инвалид может убить сильного здорового мужчину, пусть и ослабленного наркотиком? Нет, просто проломить череп ему мало, ведь он мечтал о мести тридцать лет! Он хочет насладиться моментом, хочет смотреть в глаза своей жертве, видеть, как она бьётся в агонии в его руках. — Я подошёл к испанцу. — Точнее, в руке. В очень сильной руке.

Резким движением я сорвал с его шеи платок. Он тут же прикрылся ладонью, но я успел увидеть то, что и ожидал — багровые следы от пальцев.

— Удушение, — прокомментировал я. — Белов пытался вас задушить. Не так ли?

Мартинес безвольно опустил руку, обнажив следы неудавшегося покушения. Вздохнув, он наконец-то начал говорить:

— Вы почти во всём правы, господин полицейский. Кроме одного. — Он поморщился, и в его взгляде я прочитал искреннюю досаду. — Я действительно мог ему помочь, когда он споткнулся на энсьерро и оказался прямо перед разъярёнными быками — Мигель протягивал мне руку. Но дело не в том, что я не смог предотвратить трагедию. Я… не захотел этого делать.

Тут мне в очередной раз пришлось удивиться. Но, чтобы не выглядеть глупо с широко раскрытыми глазами, я тут же нацепил на лицо привычное хмурое выражение.

— Я был влюблён в Марию, его девушку, и подумал, что… если его не станет, то она станет моей. Понимаете? Я не помог своему другу из эгоизма! Я обрёк его на инвалидность! — Его глаза заблестели. — Мария и правда ушла от него и вскоре стала моей женой, а Мигель… так не смог завести семью.— Он помолчал, пытаясь совладать с эмоциями. — За весь сегодняшний день он не сказал мне ни слова, а когда в конце вечера я пришёл к нему в кабинет для примирения, он… он признался, что всегда знал, что я умышленно не помог ему тогда. Он прочитал это в моём взгляде. — Он помолчал, глядя в пустоту. — После трагедии его образцом для подражания стал Сервантес, которому изувеченная рука не помешала добиться успеха в жизни. Мигелю тоже пришлось сосредоточиться на карьере, и она ему неплохо удалась, но… личного счастья он так и не обрёл. Сегодня в своём кабинете он обвинял и обвинял меня, требуя лишь, чтобы я признал, что умышленно оставил его в беде, но я не мог этого сделать. Просто не мог, понимаете?! Мне было стыдно! О, если бы только мне хватило бы смелости признаться… Тогда всё могло бы закончиться иначе. — Он тяжело дышал, с трудом сдерживая слёзы. — Перед тем, как наброситься на меня, Мигель вручил мне вот это как символ моего предательства.

Мартинес сунул руку в карман брюк, через секунду достал её и разжал ладонь.

На ней лежала отломанная рука Дон Кихота.

* * *

Спустя несколько часов, когда я сдал Мартинеса наряду полиции и получил ожидаемый выговор от Коновалова, мы с Артюхиным сидели в том же баре, в котором для меня началась вся эта история. Перед нами стояли два бокала с виски.

Мы чокнулись и выпили.

— Артюхин, — произнёс я, наконец-то расслабившись, — ты можешь себе представить, что кто-то прожил тридцать лет, одержимый жаждой мести?

— С трудом, товарищ капитан. Всё же я считаю, что предназначение любого человека — быть счастливым. А разве это возможно, если тебя изнутри точит такое сильное чувство, как ненависть? — Он снова пригубил напиток и с наслаждением причмокнул. — Спасибо за угощение. Мне не часто теперь приходится такое пивать.

Я с лёгкой улыбкой кивнул.

— Мне теперь, похоже, карьера в органах не светит — Коновалов ясно дал понять. Ох, как он орал! Ему всё ещё нужен козёл отпущения, и раз не вышло с тобой, то крайним придётся сделать меня. А то — страшно подумать! — иностранного подданного арестовали! Считай, невиновного! Который всего лишь защищался от «злого русского». — Я сделал глоток. — А может, Артюхин, нам с тобой собственную контору открыть? Детективное агентство. А что, какая-никакая работа, не так ли?

— Можно, товарищ капитан. И назовём его по первым буквам фамилий — «Смарт». Со смыслом.

— Со смыслом? — переспросил я, от усталости ничего не соображая. — А что значит «Смарт»?

— Ничего, товарищ капитан. Ничего не значит. Давайте за справедливость.