Королева полтергейста

Глава 1

Маша

1.

Ей исполнилось тринадцать лет, когда мать вышла замуж во второй раз. До самой материной свадьбы Маша даже не видела челове­ка, которому предстояло стать ее новым отцом, но намерение матери одобряла (жили они замкнуто, обилием друзей Похвастать не могли, но друг с другом нередко откровенни­чали, словно ровесницы).

Своего родного отца Маша помнила и любила, но за последние три года встречалась с ним только раз: он поймал ее по дороге из школы, они прокатились по городу на машине его старого приятеля — бородатого и лысого дяди Бори — и втроем посидели в кафе-мо­роженом.

Прикуривая сигарету от сигареты (хотя курить здесь, конечно же, не разрешалось), отец объяснил, почему не может теперь часто видеться с ней: со своей нынешней семьей он переехал в Петербург, где ему предложи­ли возглавить кафедру античного права и пообещали жилье. Он попытался объяснить ей («ты уже большая и должна меня по­нять...»), что он не «бросил», не «предал» ее с мамой, а просто полюбил другую женщину и уже не мог без той. А с мамой у них жизнь давно не клеилась.

Маша знала, как трудно пришлось с ней родителям, и считала, что в их неурядицах есть доля и ее вины. И она прямо спросила об этом отца. Тот, усмехнувшись, ответил, что как раз наоборот: именно тогда они жили с матерью душа в душу, когда над жизнью и здоровьем Маши нависала страшная угроза. Ведь Маша при рождении получила серьезную черепно-мозговую трав­му и около двух минут находилась в состоя­нии клинической смерти. И чуть не до года два-три раза в неделю с ней случались при­падки, внешне напоминавшие эпилептичес­кие.

Отец и мать возили ее на физиопроцеду­ры, делали ей предписанные инъекции, за­нимались с ней рекомендованной медиками гимнастикой, показывали светилам местной науки и бабкам-знахаркам. И приступы у Маши случались все реже и реже: раз в неделю, раз в месяц, в год... В последний раз это случилось с ней в пять лет, и сейчас еще она смутно помнила нахлынувшее тогда ощуще­ние: пространство вокруг становится вязким, липким, как мед, а откуда-то изнутри моно­тонный голос начинает все громче и громче бормотать неизвестные, но страшные слова... Еще через два года врачи объявили, что недуг, по-видимому, побежден окончатель­но. Но вместе с ним кануло в бездну и все лучшее, что было когда-то между матерью и отцом.

Все это он рассказывал ей так, словно беседовал с совсем уже взрослым человеком. А прощаясь, попросил не говорить об их встрече дома: ведь мама до сих пор не про­стила его, да и, пожалуй, вряд ли когда-ни­будь простит. Чего доброго, она рассердится и на Машу.

Дочь не осуждала его, но чувствовала все же, что, как бы ни мучило его сейчас созна­ние вины, он гораздо счастливее мамы. Поэ­тому-то, когда та, изо всех сил делая вид, что для нее это вовсе ничего не значит, как бы между прочим бросила, что некий замдирек­тора Степан Рудольфович к ней, кажется, неравнодушен. Маша с ходу заявила: «А ты выходи за него замуж», чем повергла мать в неописуемое смущение и оторопь.

Когда дар речи к матери вернулся, она устроила дочери средних размеров нагоняй за невыдержанность, однако устами младен­ца глаголет истина; не прошло и полугода, как носатый и краснолицый Степан Рудоль­фович возник на пороге их квартиры с белым свадебным цветочком в петлице.

В первый момент отчим Маше сильно не понравился. Ей даже казалось, что от него исходит густой запах вареного мяса. Причем чувствовала она этот «запах» не носом, а всем существом.

Но уже через месяц под воздействием его подчеркнутой вежливости, а в особенности бла­годаря недешевым подаркам инстинктивная неприязнь Маши к отчиму почти полностью растаяла, и она изредка уже могла заставить себя выдавить обращение «папа Степа».

Что изменилось в ее жизни? Изменения по ее собственной классификации были и хорошие и плохие.

Хорошие. У нее появились красивые новые тряпки, роликовые коньки, на которых она теперь по вечерам училась ездить, нако­нец — карманные деньги (не только, как раньше, на школьные обеды). Она увереннее стала себя чувствовать в классе и иногда во всеуслышание, но не без внутреннего содро­гания, заявляла: «Вчера мы с ОТЦОМ хо­дили...» А главное — у нее появился избыток свободы; мать теперь не столь ревностно следила, куда она идет и когда возвращается, и, казалось, даже рада была, когда ее долго не было дома, то есть когда они с мужем могли побыть одни в своей тонкостенной квартир­ке.

Плохие изменения. Откровенные разгово­ры с мамой прекратились полностью. Теперь приходилось дома, где она привыкла вести себя как заблагорассудится, постоянно по­мнить о присутствии чужого человека, сле­дить за речью и поступками (не расхаживать по квартире полуодетой, не вламываться без стука в мамину спальню и так далее).

И самое неприятное. Отныне она вынуж­дена была раз в неделю (в пятницу вечером) выслушивать долгие и нудные нравоучитель­ные проповеди, до коих Степан Рудольфович после принятия нескольких бутылок пива был изрядный охотник.

Она не знала только, к какой категории — хороших или плохих изменений — отнести то, что сопровождало эти нотации. В пятни­цу после работы отчим, нетвердо держась на ногах, вваливался в квартиру, отдавал пальто и шапку подоспевшей жене, проходил в ком­нату, падал в кресло перед выключенным телевизором и неизменно требовательно звал: «Дочка!..» Маша старалась дотянуть до этого момента и не лечь спать, а значит — быть нормально одетой. Но случалось, что уже нельзя было не лечь в постель (а по молчаливому согласию между ней и матерью все шло так, словно обе они не ведали, что сейчас произойдет), и тогда она выходила в рубашке.

В любом случае он сгребал ее в охапку, затаскивал на колени и начинал монотонно объяснять ей, почему учиться следует обяза­тельно хорошо или почему нужно слушаться маму и всемерно заботиться о ее здоровье. И потные ладони его при этом ползали по всему ее телу, невзначай заползая порой черт знает куда; и речь его при этом становилась особенно бессвязной и прерывистой, а и без того багровое лицо его делалось еще темнее.

Маша совсем не помнила отцовскую ласку, и она гнала от себя мысль, что все это не совсем естественно, обвиняя себя в из­лишней подозрительности и даже испорчен­ности: ведь, наверное, все отцы так ведут себя с дочерьми. Гладит же она котенка и не задумывается, где можно, а где нельзя. Да и если это было бы чем-то плохим, мама, на­верное, не потакала бы своему мужу. А она в такие минуты всегда уходила на кухню. И все-таки что-то тут было не так: Маша чув­ствовала это уже потому, как нервно и звон­ко гремит за стеной перемываемая матерью посуда.

Но однажды, в отсутствие мужа, мать в редком ныне порыве искренности, смуща­ясь, как первоклашка, поделилась с Машей новостью, которая заставила ее целые сутки вспоминать отчима только с благодарностью. Новость заключалась в том, что скоро у Маши появится маленький братик или се­стренка.

Она умела сдерживать свои чувства и, чтобы не обидеть мать, а еще более оттого, что не знала, как в этом случае нужно себя вести, сделала вид, что, кроме легкой радос­ти, известие это не вызвало в ее душе ника­кого отклика. На самом же деле она была потрясена. Она, конечно, давно уже знала, что в создании ребенка участвуют и женщина и мужчина, но единственный из данного по­сыла вывод, который она делала примени­тельно к своей семье, это то, что с момента развода родителей ей нечего и надеяться за­получить сестренку или братишку. Она свы­клась с этой мыслью, и сейчас ей как-то не приходило в голову, что повторное замуже­ство матери что-то в таком раскладе вещей меняет.

В тот же день, улучив момент, она вы­скользнула из квартиры и, подгоняемая ра­достным возбуждением, помчалась в сосед­ний подъезд — поделиться умопомрачитель­ной новостью с лучшей подругой Алкой.

Весь вечер они наперебой болтали о пред­стоящем событии. Они перебирали в уме пеленки и распашонки, которые необходимо немедленно приобрести. Представляли, как по очереди будут гулять с лялькой в коляске, а проходящие мальчики будут думать, что перед ними — юные мамы, и от удивления по уши в них влюбляться. (Правда, у Алки шансов сойти за мамашу было маловато: тоненькие ручки, тоненькие ножки, плоская грудь и веснушчатое мальчи­шеское лицо. Зато Маша в свои неполные четырнадцать физически была развита очень неплохо и выглядела на все семнадцать, а то и восемнадцать. Но Маша великодушно под­держивала и Алкины честолюбивые мечты.) Они перелистали от корки до корки «Сло­варь имен» и после долгих споров и пререка­ний твердо решили, что ребенка, если это будет девочка, следует назвать или Кристи­ной, или Моникой, мальчика же — непре­менно Арнольдом. Хотя и возникали сомне­ния, захочет ли мама называть новорожден­ного столь диковинно.

Домой Маша вернулась в состоянии лег­кой эйфории. Она так глубоко погрузилась в свои розовые мечты, что не заметила не­обычную натянутую молчаливость, за ужином царящую между мамой и отчимом.

Сон никак не шел к ней, но когда минут через сорок после того, как она легла, в комнату заглянула мать, она сделала вид, что спит, и та, постояв немного возле ее кровати, погасила свет.

Маша всегда засыпала с зажженным све­том, а просыпалась с погашенным; она знала, что каждую ночь мать заглядывает к ней, чтобы погасить его, но бодрствовала она в этот момент впервые. И впервые она поня­ла истинную причину этих ночных визитов: мать просто проверяет, спит ли она, чтобы вести себя в соседней комнате не стесняясь. Сразу после ее ухода за стенкой раздались ее и отчима громкие голоса. Звукоизоляция в квартире отсутствовала напрочь, и родители, по-видимому, позволяли себе жить своей тайной взрослой жизнью только после того, как удостоверялись, что Маша их уже не услышит.

Сопоставив эту догадку с сегодняшним признанием матери, Маша, затаив дыхание, прислушалась к тому, что происходит за стенкой, надеясь уловить что-нибудь интим­ное. Но то, что она услышала, вызвало лишь разочарование и негодование, хотя поняла она и не все.

— Но, Степа, — говорила мать со слезами в голосе, — я ведь уже не девочка, мне уже тридцать семь, и больше ЭТОГО уже может не случиться. А я так хочу еще хотя бы раз побыть молодой мамой.

Голос отчима гневно вещал:

— Да отдаешь ли ты себе отчет в том, что собираешься совершить?! Она, видите ли, хочет побыть «молодой мамой»! Если бы ты думала не только о себе, а о нас обоих, ты бы понимала, что этого сейчас нельзя ни в коем случае! Мы перебиваемся с копейки на ко­пейку, у нас нет ни минуты свободного вре­мени...

— Я как раз и думаю о нас обоих: если у нас будет общий ребенок, мы станем ближе...

— Общий ребенок! Выходит, ты сомнева­ешься в том, что я считаю Машеньку родной, да? Ну конечно, разве я, такой эгоист, такой черствый и бессердечный человек, могу счи­тать своим ребенком твою дочь?.. А я, между прочим, очень даже привязался к ней!..

— Это-то я хорошо заметила, - отозвалась та.

— На что ты намекаешь таким ехидным тоном?! - вознагодовал Степан Рудольфович. - Ах, понятно... Ну конечно, мои чув­ства могут быть только самыми низкими, ведь это МОИ чувства!

— Ну прости меня... Это я от обиды, не подумав. Но что же мне делать? Что ты предлагаешь?

Отчим что-то коротко буркнул, после чего мать долго молчала, а затем Маша услышала ее сначала тихий, а потом перешедший в громкие рыдания плач. Наконец мать смогла говорить:

— Может ведь случиться, что после этого я уже не смогу иметь детей... Степушка, ну пожалуйста, только не это.

— Так нечестно, Галя, — напирал отчим. — Ты прекрасно знаешь, что это единственный выход, но вынуждаешь ска­зать об этом именно меня, а потом плачешь и выставляешь меня каким-то извергом. Я ведь просто хочу, чтобы всем нам было хоро­шо... Давай повременим еще хотя бы год. Ну скажи, например, как мы втиснемся здесь вчетвером?..

Слова и слезы текли рекой, и Маша, уже не прислушиваясь, плакала тоже, уткнув­шись носом в подушку. Она не знала, чем кончится разговор, но чувствовала, что отчим, как всегда, одержит верх. И не будет у нее ни братика, ни сестренки. И она возне­навидела отчима — за миг до того, как окон­чательно погрузиться в сон.

2.

Но звонким весенним утром все кажется уже далеко не таким мрачным. Хоть в школе Маша и довольно грубо оборвала начатый было Алкой разговор на вчерашнюю тему, хоть она и переставала порой слышать, что говорят учителя, полностью отключаясь от окружающей действительности и уходя в свои невеселые мысли, все же большую часть времени она была оживленной и смешливой, как всегда. А когда на последней перемене она заметила, каким взглядом смотрит на нее давняя ее симпатия Леша Кислицин — атлетически сложенный темно­глазый мальчик из одиннадцатого класса, настроение ее окончательно установилось, и казалось, ничто уже не может его испортить.

Но выяснилось — нет ничего проще. Для того, чтобы ее настроение вновь было сведе­но на нет, ей достаточно было, придя домой, взглянуть на припухшие от слез мамины глаза. Все время пытаясь отвести их в сторо­ну, мама сказала:

— Дочка, завтра меня не будет дома. В субботу и в воскресенье — тоже. Я буду в больнице.

— Ты заболела? — спросила Маша с вызо­вом, проверяя, хватит ли у матери духу не соврать ей.

— Нет... то есть да. Поживите эти три дня без меня. В холодильнике две пачки пельме­ней, сметана и молоко. Если понадобятся деньги, возьми у папы Степы. И слушайся его. Если зайдет тетя Зина...

Не дослушав, Маша отвернулась, закусив, чтобы не расплакаться, губы, прошла в свою комнату и заперлась. Там, не раздеваясь, она плюхнулась на кровать и долго провалялась так без движения, но и без слез, пока не уснула, сама того не заметив.

Она проснулась под утро, стянула с себя одежду и, с блаженством ощущая прикосно­вение свежего белья к голой коже, вползла в прохладную постель. Но глаз уже больше не сомкнула, а лежала и думала, наблюдая в то же время, как в комнате становится все свет­лее.

Она думала о своей жизни, об отце, о том, как было бы хорошо, если бы тот никуда не уходил. Уж он-то не заставлял бы маму идти делать аборт. Она даже вздрогнула, произне­ся про себя это слово. Она и не помнила, откуда знает его. Потом она подумала о Леше Кислицине, подумала, как бы вел себя он, если бы она сказала ему, что ждет ребенка. Уж, наверное, не так, как отчим. Ведь Леша хоть и культурист, но совсем не тупой, как другие «качки»; наоборот — и учится нор­мально, и на гитаре играет. И уж конечно, если полюбит ее, то ребенку будет только рад.

Тут она подумала, что скорее всего это не совсем нормальные мысли для тринадца­тилетней девочки. Почти четырнадцатилет­ней, поправила она себя, слегка сама с собой кокетничая. И еще добавила мысленно: и очень даже симпатичной... Да, в классе она точно самая красивая. А может быть, даже в школе. И почти все мальчишки в нее влюб­лены. Потому что она вся в маму. Такие же синие (и чуть зеленоватые) глаза. Такие же светлые душистые густые волосы... Значит, она будет так же несчастна, как мама? Поче­му я была такой грубой с ней вчера? Ей ведь сейчас хуже всех, и она-то ни в чем не вино­вата.

За стенкой раздался звонок будильника и послышалась возня просыпающихся. Потом — плеск воды, шаги, приглушенные кухонные звуки. Потом раздался стук в дверь ее комнаты, и мамин голос: «Машенька, пора вставать».

Маша выпрыгнула из постели, распахнула дверь и повисла у мамы на шее, осыпая поцелуями ее лицо. «Ну что такое?» — сму­щенно отстранилась та. «Прости меня, ма­мочка, — шепнула Маша, — ты лучше всех, всех, всех», — и скользнула в ванную.

Потом был молчаливый завтрак, потом всем семейством они вышли из дома (Маша — в школу, мама со Степаном Ру­дольфовичем — в больницу).

А в школе случилась неприятность — ска­зался ее сегодняшний короткий сон: на Пос­леднем уроке, химии, Маша уснула, уронив голову на руки, и заметившая это вредная молодая химичка по прозвищу Крокодил, ни в малейшей степени не опасаясь болезненно задеть самолюбие своей немаленькой уже ученицы, с ехидными замечаниями выстави­ла ее за дверь.

Они всегда недолюбливали друг друга, и, видно, неказистая учительница была рада возможности отыграться, измываясь над симпатичной подопечной. «Ну, Крокодилище, ты меня еще вспомнишь, — сжав ку­лаки, шептала Маша по дороге домой, — я тебе устрою, — не зная, правда, что и когда она ей устроит, — ты у меня попля­шешь еще!»

Дома было пусто и одиноко. Маша вски­пятила воду и, приспособив перед собой на складной подставке для книг любимых «Трех мушкетеров», попила чаю с печеньем. Потом, не отрываясь от книжки, завалилась на кровать. Читая, на месте благородного Атоса она видела Лешу Кислицина, себя же представляла то королевой Анной, то Кон­станцией Бонасье, а то и Миледи — в зави­симости от того, к какой из героинь она испытывала в данный момент наибольшую симпатию.

Вот тут-то, за чтением Дюма-отца, и на­стиг Машу миг, перевернувший всю ее жизнь, пустивший ее по новому руслу, в новом, неожиданном направлении. «Один из моих друзей... — читала она, — один из моих друзей, а не я, запомните хорошенько, — сказал Атос (Леша Кислицин) с мрачной улыбкой, — некий граф из той же провин­ции, что и я, то есть из Берри, знатный, как Дандоло или Монморанси, влюбился, когда ему было двадцать пять лет, в шестнадцати­летнюю девушку, прелестную, как сама лю­бовь...» Так как девушкой этой в данный момент, несомненно, была Маша, прочтя эти строки, она зарделась от смущения... И тут раздался скрежет отпираемого замка, затем скрипнула дверь, и Маша узнала шаги отчима — такие, какие бывали у него вечерами по пятницам. А сегодня и была пят­ница, как она могла забыть об этом! И из глубины квартиры уже раздался тра­диционный зов:

— Дочка!

Маша вошла в мамину комнату. Степан Рудольфович, растопырив обтянутые мяты­ми коричневыми брюками ноги, сидел в кресле возле телевизора и смотрел на нее бесцветными пьяными глазами.

— Вот она, наша умница, - сказал он, елейно улыбаясь, - вот она наша красавица Ну, иди сюда, моя девочка, — он протянул руку и поймал ее за запястье, — иди к своему папочке.

И она, как и много раз прежде, очутилась у него на коленях. Но что-то в его голосе, в том, КАК он держал ее сегодня, было не таким, как всегда, и вызывало у нее инстинк­тивное чувство опасности. Что-то было не так... И тут Маша осознала, что впервые в это время дома нет мамы! И она ощутила, как ужас, пока непонятно еще перед чем, сковывает ее тело.

— Вот какие у нас волосики, — упоенно ворчал отчим, внедряя свою пятерню в шел­ковистую копну, — как у мамочки, как у мамочки. — Смешанный запах пива, пере­гара и табака тошнотворной волной вырывался из его рта вместе со словами. — Вот у нас какая кожица — мягкая, тонкая...

Его ладонь спустилась с ее головы, смачно прошлась по шее, обвив ее, забралась под кофточку на плече, выбралась оттуда и при­нялась торопливо и неловко расстегивать верхнюю пуговичку.

«Я же маленькая», — мелькнуло у Маши в голове. Она попыталась встать, но почувство­вала, как правая рука отчима стальной хваткой стиснула ее ногу чуть выше колена.

— Степан Рудольфович! — выдавила она в смятении, но тот сквозь похотливую улыбку поспешно перебил ее, поправляя:

- «Папа Степа», Машенька, «папа Степа».

Она дернулась изо всех сил и услышала, как сыплются на пол оторванные пуговички блузки.

— Я все маме расскажу! — крикнула она, но крик получился какой-то приглушенный и неубедительный.

— Расскажи, расскажи, — возбужденно хохотнул отчим и, потянув лифчик вверх, освободил от его тесного плена небольшую еще, но упругую и красивую грудь.

И тут же его правая рука, быстро скольз­нув вверх по ее ноге, беззастенчиво забралась под юбку. Ничего, кроме страха и омерзения, не возникло в этот момент в Машиной душе. А чужая рука, продолжив свой бесстыдный путь, забралась под резинку ее плавочек и по-хозяйски влезла между ног... И вот тут-то Маша взвизгну­ла и впилась зубами в левую руку отчима, елозившую в этот миг по ее нагой груди.

Взвыв от боли, он рывком поднялся с кресла. Маша упала на пол, откатилась к двери и тут же, вскочив на ноги, кинулась в свою комнату. Выругавшись, отчим последовал за ней, но она успела захлопнуть дверь прямо перед его носом и задвинула легкий засов. Она не подумала о том, что такой запор не пре­града для стокилограммовой туши «папы Степы», и первым ее инстинктивным по­рывом в мнимой безопасности было ПО­ЛУЧШЕ ОДЕТЬСЯ.

Она натянула лифчик на место и схватила со спинки стула толс­тый, связанный тетей Зиной свитер. В этот момент раздался первый грузный удар в дверь снаружи, а вторым ударом засов был высажен, и, когда голова Маши вынырнула из ворота свитера, перед ней, хрипло дыша, уже стоял похожий на разъяренного борова багроволицый отчим.

Очень медленно, словно боясь спугнуть, он стал наступать на нее, расстегивая непо­слушный брючный ремень, она так же мед­ленно попятилась назад, словно загипноти­зированная, глядя в налитые кровью трещи­ны глаз. И тут она наступила на ботинок с роликами, а тот выскользнул из-под ее ступни...

Маша, не удержав равновесия и неловко взмахнув руками, упала на спину и сильно ударилась о край батареи. И сейчас же странное ощущение завладело ее сознанием: ощущение полной невозмож­ности всего происходящего. Всего этого на самом деле просто не может быть... А если окружающее все-таки существует реально, то здесь не может быть ее самой...

Всем существом она почувст­вовала, как страстно стремится ОТСУТ­СТВОВАТЬ здесь. И еще она почувствовала неожиданную уверенность, что, если она захочет этого еще хоть чуточку сильнее, так оно и будет. И она закричала: «Меня нет! Нет!» — глядя в вытаращенные белки глаз склонившегося над ней отчима. И обнаружила, что кричит она МЫСЛЕННО. И окру­жающее вдруг стало обретать некую призрач­ную плотность, воздух стал вязким, как мед, а откуда-то изнутри послышалось сначала неясное, а затем все более отчетливое, более громкое бормотание. Голос бубнил на неиз­вестном языке, но Маша знала: говорит он как раз о том, что ее нет сейчас в этом мире.

Свет вокруг начал меркнуть, но она успела подумать, что нечто подобное с ней уже слу­чалось когда-то очень давно, и увидела сна­чала удивленное, а потом — насмерть пере­пуганное лицо отпрянувшего Степана Ру­дольфовича. И последняя вспышка: застывшие на половине восьмого стрелки стенных часов за спиной отчима. И Маша провали­лась в небытие.

3.

Она очнулась. Раскалывалась голова. На часах — без десяти восемь. Из-за стены раз­давался громкий храп. Маша опасливо при­слушалась к себе, и от мысли о том, что, по-видимому, произошло с нею, ее бросило сна­чала в жар, а затем — в дрожь. Она ощупала одежду, застежки... и убедилась, что НИЧЕ­ГО ПЛОХОГО отчим с ней все-таки не сделал. Она осторожно поднялась и, боясь скрипнуть по­ловицей, выбралась из комнаты к входной двери. Там захватила портфель и выскольз­нула на площадку.

С Алкой они нередко оставались ночевать друг у друга (так приятно часа два-три перед сном поболтать на «женские» темы), потому та ничуть не удивилась появлению Маши. Только спросила, отчего она так бледна и взволнованна, но удовлетворилась уклончи­вым ответом, что ничего страшного и что попозже все узнает. И принесла по Машиной просьбе две таблетки анальгина.

Потом Алкина мама жарила на кухне рыбу и готовила к ней картофельный гарнир, а Алка и Маша варганили торт «Поцелуй негра» по рецепту, списанному у одной де­вочки в школе. Втроем они с удовольствием болтали о чем попало, смеялись и, в общем, чувствовали себя настоящими хозяйками. Только один эпизод чуть было не омрачил их беседу — когда Алка хотела сообщить матери о скором прибавлении в Машином семейст­ве. Стоило ей лишь заикнуться, мол, «между прочим, Машина мама...», как гостья под столом что есть силы саданула ей по ноге. Алка ойкнула и вскинула на подругу моментально наполнившиеся слезами глаза. Но Маша так заговорщицки подмигнула ей, что Алка при­кусила язык, решив: тут кроется некая вол­нующая тайна, которая будет открыта ей позже, с глазу на глаз.

Потом они вместе поужинали — Алка, ее добрая рыжая мама, толстый папа, восьми­летний озорной братик Никита и Маша. По­смотрели по телевизору «лучшую двадцатку MTV» и отправились спать.

Маша уже придумала, что врать. Она рас­сказала, что из-за возраста и какого-то женского недуга врачи категорически запре­тили маме рожать, и ей пришлось лечь в больницу. Отчим очень переживает и сегодня с горя напился. Ей же с ним одним, тем паче пьяным, стало скучно, вот она и решила до маминого возвращения пожить у Алки.

В понедельник они вместе отправились в школу, вместе, отучившись, шли обратной дорогой и, лишь дойдя до дома, расстались.

Войдя в свой подъезд, Маша остановилась и прислонилась лбом к косяку. Улыбка, ко­торую для Алки и других ребят она так долго удерживала на лице, теперь была не нужна. Маша двинулась вверх по лестнице. Но с каждой ступенькой все медленнее и медлен­нее... И вдруг услышала стук двери внизу. И — знакомые шаги! Она кинулась обратно и прижалась щекой к маминой груди. Конеч­но, она и вправду обрадовалась, увидев маму после трех дней разлуки. Но главное — исчез страх: теперь она может безбоязненно вер­нуться домой.

Мама ключом открыла дверь, и они вместе вошли в квартиру. Маша сразу же прошла в свою комнату, сбросила свитер, взяла в руки книжку, забралась на кровать и затаила ды­хание. Она была бы рада никогда больше не видеть противной красной рожи Степана Ру­дольфовича. Но это ее дом, ее комната, ее мир. Она не могла не вернуться сюда. Воз­можно, следовало бы обо всем рассказать маме, но на это у нее, наверное, никогда не хватит решимости.

Маша пыталась читать, но в голову ей лезли невеселые мысли, и она по три-четыре раза перечитывала каждую строчку, прежде чем смысл ее доходил до сознания. А к не­приятностям, надо сказать, добавилась и еще одна. На уроке Алка сообщила ей новость: ее Атос — Леша Кислицин — переходит в дру­гую школу. А они даже ни разу еще не пого­ворили с ним, только переглядывались — почти год. Они оба ждали, когда кто-нибудь их познакомит или обстоятельства сами собой сблизят их. Но этого все не случалось и не случалось. А теперь уже, наверное, и не случится никогда.

... В дверь (на которой, кстати, Маша тут только разглядела новенький засовчик) за­глянула мама и позвала:

— Дочура, идем есть.

— Что-то, мама, не хочется.

— Марш, без разговоров! — скомандовала мама с деланным весельем в голосе и исчез­ла.

Маша нехотя поднялась. Снова натянула свитер: ей хотелось быть как можно более одетой... И с содроганием двинулась на кухню, где уже восседал отчим.

Про­скользнув мимо него. Маша села за стол напротив. Но он продолжал хлебать, даже и не взгля­нув на нее. А ее била мелкая дрожь. Мама села рядом с мужем.

— Что же вы пельмени не съели? — со­крушенно сказала она. — И чем только вы тут без меня питались? Выключи-ка печку, — обратилась она к Маше, которой легко было дотянуться до плиты, не вставая со стула.

Отчим странно посмотрел на жену. Маше показалось, он почему-то решил, что выклю­чить плитку мама попросила его. А чтобы это сделать, ему пришлось бы обойти стол, и маме тоже тогда нужно было бы встать, чтобы пропустить его.

Не поднимаясь, Маша повернулась к плите, крутнула ручку выключателя, затем взяла левой рукой вскипевший большой эма­лированный чайник, правой — маленький чайничек-заварник и понесла их над столом к расставленным мамой чашечкам. В первую очередь — к чашке отчима.

И тут Степан Рудольфович вдруг неестест­венно выпрямился, откинулся на спинку стула, выставил перед собой руки и, глядя на чайник дикими глазами, сдавленно, с буль­каньем в горле прохрипел: «Не-е-ет!!!». И в звуке этом было столько неподдельного ужаса, что по коже у Маши пробежали му­рашки. Мама испуганно глядела на мужа. А тот, судорожным движением отодвинув себя вместе со стулом от стола, приподнялся и, не отрывая взгляд от чайника, вдруг вытянул руку и что есть силы ударил ладонью по его глянцевому боку.

Чайник вылетел из Машиных рук, ударил­ся о стол, и во все стороны брызнул кипяток, только чудом никого не ошпарив. Вскрикнув него­дующе, — «Маша!» — мама отскочила от стола, но тут же сообразила, что Маша-то как раз ни при чем, и, обернувшись к мужу, произнесла сердито: «Ты что, Степа?!»

А тот, с округлившимися глазами, с по­крытым крупными каплями пота лбом, вжался спиной в угол и делал то, что уж никак нельзя было бы от него ожидать: бы­стро и старательно КРЕСТИЛСЯ.

Маша, готовая от испуга и непонятности происходящего расплакаться, поставила за­варник на стол и выбежала из кухни. Но почти сразу к ней в комнату вошла мать и спросила строго:

— Маша, что тут у вас произошло, пока я была в больнице?

— Ничего особенного, — соврала та, — может быть, что-нибудь случилось, когда меня не было? В субботу и в воскресенье я у Алки ночевала.

— Почему?

— Степан Рудольфович в пятницу напил­ся, мне было скучно дома одной, и я ушла.

— Похоже, он пил без продыху все три дня. По-моему, это называется «белая горяч­ка». Он все время твердит: «Чайник летает, чайник летает» — и больше ничего не может сказать.

И тут Маша вспомнила, как отчим за сто­лом смотрел словно бы сквозь нее, как затем вел себя, и странная догадка посетила ее.

— Мам, знаешь, по-моему, он меня не видит, - высказала она свою мысль.

— Как это?

— Не видит — и все. Я взяла чайник, по­несла, а ему казалось, что чайник летает сам собой, понимаешь?

— Как это можно — человека не видеть? Чепуха какая-то!..

— Сама знаю, что чепуха, но прикинь, чего он тогда так перепугался? Знаешь, как он смотрел на этот дурацкий чайник?..

— Ну-ка, пойдем, — потянула ее мама за рукав, — пойдем проверим...

Когда Маша вошла в комнату, Степан Рудольфович во все глаза глядел на нее. Вы­ходит, догадка ее неверна. Но, пройдя внутрь, Маша убедилась, что смотрел он не на нее, а на открывшуюся дверь, потому что взгляд его не следил за вошедшей, а остался прикованным к проему, в котором показа­лась мать.

А Маша, вновь увидев его в том самом кресле, памятью кожи ощутила его липкие ладони, а затем цепочка ассоциаций вмиг привела ее к недавнему обмороку. И тогда отчим смотрел на нее точно тем же взглядом, что и сегодня на кухне. А еще ей вспомни­лось то удивительное чувство исчезновения из реального мира... В это время очень нена­туральным голосом (плохая из нее актриса) мать спросила:

— Степушка, а где Маша?

— Я же тебе сказал уже, — раздраженно отозвался отчим, — не знаю я. У подруги какой-нибудь, наверное. Дочка, нечего ска­зать. Знает ведь, что ты сегодня выписываешься, так хоть бы заглянула, поздоровалась.

Маша почувствовала, как ее страх перед этим подлым человеком уступает место нена­висти.

— А когда ты ее в последний раз видел? — продолжала экспериментировать мать.

— В пятницу. Эта сучка надерзила мне, я хотел было ее наказать, а она сбежала.

«Ах, вот как ты меня называешь, когда меня нет дома?! — подумала Маша и пойма­ла на себе виноватый взгляд матери. — Я, значит, надерзила тебе? А ты, значит, меня воспитывал? Так это теперь называется? Гад!»

Она пришла в ярость. Она уже оконча­тельно уверовала в то, что сверхъестествен­ным образом стала для отчима невидимой. Уверовала в свою силу.

«Ну, сейчас я тебя проучу! Сейчас ты у меня узнаешь... — и от злости она даже вспомнила вычитанное недавно красивое сло­вечко, — сейчас ты у меня узнаешь ПОЛТЕРГЕЙСТ... Папаша!»

Сделав шаг к отчиму, провожаемая взгля­дом онемевшей от удивления матери, она осторожно сняла с его ноги войлочный шле­панец и поводила им туда-сюда перед его носом. Степан, Рудольфович, вытаращив глаза, неотрывно следил за движением тапка. Шлепанцем Маша поводила, поводила, а потом с легким смешком несильно треснула им отчима по лбу.

— Уф! — тяжело выдохнул он при этом.

— Маша, — крикнула очнувшаяся ма­ма, — немедленно прекрати!

— Это пусть он врать прекратит, — хладнокровно отозвалась та и свободной рукой сняла с телевизора вазу с давно завяд­шими цветами. — Пусть он тебе расскажет, зачем по всей квартире за мной гонялся.

С этими словами она аккуратно перевер­нула графин над головой отчима, выливая на него мутную застоявшуюся воду и вытряхи­вая высохшие лилии.

— Где она?! — взревел Степан Рудольфо­вич, въезжая понемногу в ситуацию (он ведь слышал ее голос). — Почему я не вижу ее! И все равно, дрянь ты эдакая, я тебя пой­маю! — с этими словами он дернулся вперед, широко расставив руки.

И он действительно поймал бы Машу, не отскочи она со всем, на какое была способна, проворством. Но он-то этого не знал и, услышав шум, резко дернулся в про­тивоположную сторону.

— Играем в жмурки! — крикнула Маша весело, — ты голишь! — и запустила в отчима тапком.

Тот взревел и развернулся на сто восемь­десят градусов. Но Маша уже легко обежала его кругом и, оказавшись позади, отвесила ему смачного пинка.

— Я тебя убью, гаденыш! — рычал Степан Рудольфович, вертясь посреди комнаты.

А Маша, смеясь от восторга и подначивая его, прыгала вокруг, пока не бросила нечаян­ный взгляд на мать, о которой совсем забыла. В лице той было столько муки, столько обиды и мольбы, что все веселье у Маши как рукой сняло.

— Мамочка, он первый начал, — прошеп­тала она, встав как вкопанная, а после встряхнула головой и, удрав из этой сума­сшедшей комнаты, заперлась у себя.

Долго еще она слышала, как Степан Рудольфович сначала ма­терился, а потом оправдывался, как сперва убеждала его в чем-то, а затем отчитывала мать... А когда наступила тишина, в дверь легонько постучали. Маша открыла, и вошла мама.

Они совсем не говорили о том необыч­ном, что стряслось с ними. Не это было главное. Они говорили об отчиме. «Степа — хороший человек, — сказала мама, но, встретившись с дочерью взглядом, попра­вилась, — ну, не то чтобы хороший... — и закончила: — Да даже если и совсем пло­хой... Я так устала быть одна... Сейчас я скажу ему, чтобы он уходил. Но он уверяет, что был пьян, не в себе, что раскаивается. И я чувствую, что прощу его».

Маша не возражала ей. Не то чтобы и она простила отчима, но она больше НЕ БОЯ­ЛАСЬ его.

И они поплакали вместе — мама и дочка.

4.

Психиатр сначала не верил ни единому их слову, потом, желая разоблачить мошенни­ков, поставил несколько небольших опытов. И убедился: Степан Рудольфович, являясь психически нормальным и имея прекрасное зрение, Машу действительно не видит. То есть не реагирует на нее даже на рефлекторном уровне: когда она заслоняла собой свет, у него не расши­рялись зрачки. А если она своими ладонями полностью закрывала ему глаза, он продол­жал «видеть» комнату. Но изображение как бы застывало и оставалось неизменным. Маша закрывает отчиму глаза ладонями, он кожей лица чувствует прикосновение ее рук, а комнату «видеть» продолжает. Но минут через двадцать — двадцать пять свет в глазах Степана Рудольфовича все же меркнет. В этот момент его зрение как бы улавливает ее присутствие, но только как непреодолимое препятствие для света: он не видит ничего.

Стоит ей отвести ладони, как вся она для него снова исчезает.

Исчезали ее лицо, ее руки и одежда, кото­рая была на ней в тот роковой вечер. Стоило ей, например, снять свитер и остаться в коф­точке, как отчим начинал видеть «полтергейст» — кофточку, болтающуюся между небом и землей. Но самое поразительное, что вскоре отчим переставал видеть и кофточку. Тень Маши — и ту он теперь не видел.

Врач заявил, что не берет на себя смелость делать какие-либо основательные выводы, а может лишь высказать ряд предположений. По-видимому, сказал он, мы являемся сви­детелями мощного гипнотического воздейст­вия. В мозг Степана Рудольфовича вложены информация об объекте и команда НЕ ЗА­МЕЧАТЬ этого объекта. Как лягушка не за­мечает неподвижный предмет, а видит толь­ко движущийся. В Машином случае небывалая сила гипнотического воздействия, по-видимому, обусловлена теми необрати­мыми изменениями, которые произошли у нее в мозгу во время травмы при родах...

— Доктор, — вмешалась мать, — вы мне главное скажите: будет он ее видеть?

— Уверенно сказать не могу ничего. Воз­можно, со временем это и пройдет.

А Маша к тому времени уже успела разо­браться в своих чувствах и понять, что про­исшедшее она считает вовсе не бедой, как взрослые, а напротив, благом. Отныне она сможет спокойно жить дома, полностью ос­вобожденная от назойливого внимания отчи­ма. Хорошо бы уметь становиться невидимой по желанию... Она спросила:

— Доктор, а специально я так смогу?

— Ну, уж на этот-то вопрос точно никто, кроме тебя самой, не ответит. Попробуй. Посмотришь, что получится.

— А что-нибудь еще я могу? Или только невидимкой становиться?

— Не знаю, не знаю. Пробуй. Кстати, — обратился он к матери с отчимом, — я не удивлюсь, если не приступ стал причиной огромной силы ее гипноза, — он кивнул на Машу, — а наоборот: приступ случился от перегрузки психики, от напряжения...

— Доктор, — снова перебила его мама, — а когда Машенька вырастет, изменится внешне...

— Вы хотите спросить, станет ли она тогда для вашего мужа видимой? Вряд ли. Его психика саморегулируется. Если изо дня в день он будет иметь Машу перед глазами, изменения на короткое время будут стано­виться видимыми, но вскоре снова будут ис­чезать. Вот если бы он не видел ее лет десять-пятнадцать, он бы забыл ее внешность, а она бы сильно изменилась за это время, то, воз­можно, она бы вновь стала полностью и навсегда видимой для него.

... Степан Рудольфович до смерти боялся не­видимки в доме и сразу решил, что, лишь только помирится с женой, заставит ее от­править дочь куда-нибудь подальше. Мини­мум на те десять — пятнадцать лет, о которых говорил доктор.

Маша не догадывалась о намерениях отчи­ма и, с радостным чувством явившись из больницы, завалилась спать, а на следующее утро с тем же светом в душе отправилась на занятия.

Химия. Самый ненавистный урок. В Машином дневнике было записано: «Подгото­виться к лабораторной». Естественно, ни к какой лабораторной Маша не готовилась, и на урок она плелась крайне неохотно. По дороге на лесенке у нее появилась идея поэкспериментировать со своим новоприобре­тенным даром. Именно на химичке — Кро­кодиле.

Урок начался, дежурная раздала комплек­ты реактивов, и все, глядя на доску, где заранее были написаны формулы будущих реакций, принялись сливать жидкости в нужных пропорциях и подогревать получен­ные смеси на голубых язычках спиртовок.

Но один человек всего этого не делал. Маша. Она сидела без движения и, сосредо­точенно глядя на учительницу, про себя по­вторяла: «Меня нет. Я не существую. Меня нет...» Она твердила это заклинание так упорно, что у нее слегка заболела голова. И ей уже стало казаться, что желание ее пере­далось учительнице, когда та, встретившись с ней взглядом, язвительно поинтересова­лась:

— А тебе, деточка, особое приглашение требуется? У меня на лбу ничего не написа­но. И нечего строить такие невинные глазки, мальчикам их строй, а мне не глазки твои нужны, а знания.

Маша обиделась. Обиделась сильно. Ее пытаются опозорить, выставить перед ребя­тами посмешищем. Ярость горячей волной поднималась откуда-то снизу, заставляя чаще биться сердце, перехватывала дыхание, сжимала виски...

Ах, бедная, бедная женщина-мышка, бед­ное неказистое существо по кличке Кроко­дил (прозванное так не по нраву, а по внеш­нему сходству), оно еще и не ведало, что вовсе не всегда учителю удается безнаказан­но поизмываться над смазливой ученицей и взять таким образом реванш за свое много­летнее одиночество.

— Иди-ка, девочка, к доске, — продолжа­ла она, — покажи всему классу, на что ты способна.

Маша встала и, не опуская глаз, на негну­щихся ногах двинулась к столу преподавате­ля. «Меня нет! Меня нет!» — кричала она мысленно, под аккомпанемент пульса в висках. И, не выдержав ее взгляда, учительница опустила глаза.

Маша поравнялась со столом и, боясь упасть от головокружения и оттого, что весь мир заволокло плотным розовым туманом, схватилась за крышку обеими руками. И от­четливый монотонный голос зазвучал в ней, протяжно и раскатисто выговаривая бес­смысленные слова неземного, но уже знако­мого ей по звучанию языка... Маша не поте­ряла сознания, когда все это резко прекрати­лось, и ясность восприятия быстро вернулась к ней.

В этот момент учительница подняла взгляд, но никого перед собой не увидела. «Дерзкая девчонка, — подумала она, — я вы­зываю ее к доске, а она имеет наглость, даже не пытаясь спросить разрешения, уйти из класса...»

И тут она увидела нечто такое, что запо­мнится ей на всю оставшуюся жизнь. Сами собой из подставки одна за другой принялись выскакивать пробирки и выливать свое со­держимое в большую колбу.

Присев на краешек стула по причине самопроизвольного подгибания коленок, Крокодил, прикрыв, чтобы удержаться от крика, рот ладошкой, огромными от ужаса глазами следила за полетами пробирок и, рефлекторно прочитывая на их стенках хи­мические знаки, выстраивала в уме формулы реакций, происходящих сейчас в колбе. Пос­ледняя из этих формул выглядела так:

2Н2 + О2 = 2Н2 + 136,74 ккал;

что означает: компоненты полученной в результате невероятных полетов колб смеси водорода и кислорода (называемой химика­ми «гремучим газом») в случае возгорания войдут в данную реакцию, и это вызовет выделение большого количества тепла. Говоря проще, рванет.

Словно подслушав ее мысли, со стола со­скочил и взмыл в воздух спичечный коробок. Зависнув над столом, он открылся, и выполз­шая из него спичка шаркнула о коричневый бочок. «Ай!..» — тихонько прокричала Кро­кодил. Но было поздно. Она только и успела, что соскочить со стула и прижаться спиной к доске.

Маша, собственно, и хотела взрыва. Она была уверена, что если слить несколько веществ и поджечь полученную смесь, та обя­зательно взорвется. Как бы не права она ни была, на этот раз она таки угадала.

Взрыв потряс школу. Стекла из окон ка­бинета химии вылетели со звоном, слившим­ся с криками ребят и воем пожарной сигна­лизации. Отброшенная взрывной волной к первой парте, Маша терла обожженные руки и истерически хохотала. Химичка в глубоком обмороке сползала по стенке на пол. А из коридора доносился топот бегущих к месту происшествия людей.

... — Так и знай, — кричал на Машу рас­серженный седой директор, — даром тебе эта выходка не пройдет! Так и передай своей мамочке!

— Но я не вижу ее, не вижу... — причитала химичка.

А не понимавший, что она имеет в виду, директор успокаивал ее:

— Ну ничего, ничего, это шок, это прой­дет, все целы и невредимы, ничего не случи­лось.

... Для одноклассников Маша оставалась видимой, и они с наслаждением лицезрели разыгранный ею у доски спектакль. Теперь, провожаемая их восхищенными взглядами, Маша, подавленная мыслью о предстоящем тяжелом разговоре с матерью, шла по кори­дору второго этажа. И тут случилось то, ради чего она готова была бы пережить десяток подобных разговоров — ее догнал Леша Кислицин и САМ обратился к ней:

— Что тебе будет?

— Не знаю, — улыбнулась Маша и почув­ствовала, как улетучивается тяжесть с ее души. — Кажется, из школы выгонят.

— Ну и черт с ней, с этой школой, — сказал Леша, — ты и не жалей. Я, между прочим, тоже ухожу отсюда. Предки в новом микрорайоне хату получили. Обидно, конеч­но, в чужом классе школу заканчивать: пос­ледний звонок, все такое... Но с ребятами-то я буду встречаться. А учителя меня здешние доста­ли — один понт, а знаний — ноль.

Он проводил ее до дома. Впервые мальчик провожал ее до дома. И сразу не какой-ни­будь бросовый, а именно ее Атос. Они еще несколько минут проболтали возле ее подъ­езда, и она, словно на крыльях, взлетела на свой этаж, беспрестанно повторяя адрес лешиной новой квартиры, который он ей толь­ко что продиктовал, и номер телефона: 32-12-43. Дома все это было занесено в блокнот и любовно окружено маленькими рисован­ными розочками.

А вечером того же дня на семейном совете было бесповоротно решено отправить ее к отцу в Питер. Идею эту высказал отчим; мать прослезилась, не желая отпускать дочку так далеко, но ей на работу уже успели позвонить из гороно и предупредить, что после сегод­няшнего ЧП в ЭТОЙ школе Маше уже не учиться. «Да и вообще, может быть, стоит обратить внимание на профессионально-тех­нические училища? Так много отличных спе­циальностей...» И иного способа наиболее безболезненно замять это дело не знала и она. С мыслью о скорой разлуке пришлось смириться. Тем более, что как бы ни было тяжело, но таким образом автоматически ре­шался вопрос и об отношениях Степана Ру­дольфовича с падчерицей-невидимкой. А от­ношения эти обещали быть сложными.

Значит — в Петербург. В Питер!

Глава 2

Мери

1.

Она сидела в углу тесного, но уютного кафе «Охта» на Тульской и, с наслаждением чередуя глоточки сдобрен­ного коньяком кофе с затяжками сигареты, наблюдала в щелку между шторами суету автомобилей на Большеохтинском мосту. Вообще-то курила она не­много, скорее баловалась, но после «дежур­ства» — после суток вынужденного аскетиз­ма — грех было не закурить.

Здесь, в «Охте», вечерами паслась одна и та же, давно набившая ей оскомину публика, но так уж вышло, что в свое время именно тут она с неожиданной, выгодной для себя стороны узнала Якова, тут стала брать у него задания и получать заработанное.

Сейчас вместе с отцом, его второй женой — миловидной и очень тактичной брюнеткой Варварой Сергеевной — и парой трехгодовалых братьев-близняшек она жила в трехкомнатной квартире, совсем в другом конце города — на Васильевском. Но четыре года назад, когда она как снег свалилась отцу на голову, он в ожидании этой квартиры ютился в комнатке институтского общежития, окна которой выходили на Охтинское кладбище. Было тесно, и забегаловка эта — «Охта» — была ближай­шим к ее жилищу «очагом культуры».

Полтора года, пока учеба в ее новой школе шла в первую смену, именно тут вечерами после занятий Маша и оставляла все при­сланные мамой деньги. И как же ей их не хватало! Но когда со второго полугодия де­вятого класса их перевели во вторую смену, она начала застревать в «Охте», до школы не доходя. На том ее учеба и закончилась. И денег стало не хватать еще сильнее.

— Хелло, Мери! — прервал ее воспоминания Яков, подсаживаясь и закуривая.

— Привет.

— Ну и чем же ты порадуешь меня сегод­ня? Надеюсь, как всегда — исчерпывающей информацией? — он положил свою ладонь на ее руку, но она демонстративно сбросила ее и ответила подчеркнуто бесстрастно:

— Значит, так. Снова ты меня подставил. Снова муж, жена и кто-то третий. Сколько раз я просила тебя: давай нормальные дела — шантаж, кровная месть, что угодно! Только избавь меня от семейных разборок. Ревнивые мужья и неверные жены! Меня колотит от слова «семья». Или ты мне не доверяешь? Я себе работу найду, будь спокоен...

— Ну что ты. Мери, что ты?.. Не заводись. Откуда я знал, что это дело раскрутится именно так? Клиент сообщил только о двух покушениях на него. О причинах он даже не догадывался, кто же мог предполагать?..

Яков прав. Собственно, она и без его разъ­яснений понимала, что банальность этого задания — не его вина. И вовсе не собиралась скандалить. Но его холеная мордочка и его фамильярность с ходу вывели ее из себя.

— Ладно, — махнула она рукой, — запи­сывай.

Она продиктовала имя, фамилию и адрес человека, организующего покушения на ее клиента — Деева С. И. Она сообщила также, что человек этот — любовник Лизы, жены клиента. Она указала названия и адреса двух кафе, где обычно встречались любовники, сообщила день и час их ближайшей будущей встречи, пояснила, что, встретившись, они будут обсуждать план третьего и теперь уже обязательно УСПЕШНОГО покушения.

— Ай да Мери! — восторженно хлопнул себя по коленке Яков. — Ай да Маша — Пинкертон! Держи! — Он протянул ей вынутый из дипломата конверт с деньгами. Она, не пересчитывая, сунула его в сумочку, а Яков продолжал: — Когда же наконец ты расколешься? Ты же в курсе: я профессио­нал, я сыскное дело, как азбуку, знаю. Невоз­можно обычными методами выполнять самые сложные задания так быстро и качест­венно. Работаешь же ты за деньги. А за сек­рет я отвалю тебе сразу сто штук баксов. Сто пятьдесят. Без волокиты. Хочешь, даже авансом, я же тебе верю.

— А я тебе — нет. Потому что знаю тебя «от и до». Сейчас у тебя таких бабок нет даже близко. Мотор свой ты продавать не ста­нешь, скорее мать продашь. Значит, зай­мешь. А после — просто меня грохнешь, за­берешь деньги и долг вернешь.

— За кого ты меня держишь?

— За того, кто ты и есть. Не отдашь ты эти деньги, сдохнешь скорее. А сейчас я тебе нужна, и ты меня не тронешь. Даже беречь будешь. — Они помолчали. — Да и не в этом даже дело, — продолжала она, смягчив­шись, — я же тебе тысячу раз повторяла: мой метод — единственная информация, кото­рую я не продаю. «Ноу хау». Лучше вот что. Передай Дееву, что за повторную оплату я готова узнать с точностью до единого слова, о чем будут говорить его жена с дружком. А если утроит сумму, будет ему и охрана с полной гарантией безопасности.

— А не круто берешь?

— Не круто. Я его знаю. Для него это — мелочь, не деньги. Кстати, двадцать процентов — твои.

— Заметано.

Яков резко поднялся и, нарочито дружелюбно подмигнув ей, двинул­ся к выходу.

Ситуация, конечно, идиотская: ей прихо­дится передавать клиенту условия через по­средника, в то время как сама она уже почти неделю живет у этого самого клиента дома, следит за каждым его и его жены шагом, знает о нем такое, чего не знают даже самые близкие ему люди...

Правда, сам он, Деев Сергей Ильич, ди­ректор роскошного ресторана «Универсаль» на Невском, об этом даже и не подозревает. Ведь для него, его жены и даже для любов­ника его жены она невидима.

Как пришла она к этому странному бизнесу?

Три года назад Яков был заочником-студентом ее отца и частенько захаживал к ним — то зачет пересдать, то получить кон­сультацию. Визиты его особенно участились с появлением Маши. Как это ни прискорб­но, Яков попросту положил на нее глаз. Но дальше совместного просиживания ве­черов в «Охте» дело у них не зашло, ведь к тому времени она уже основательно осоз­навала собственную исключительность и через это напрочь избавилась от естественного для подростка обилия комплексов. И голыми руками, к чему привык Яков, ее было не взять.

В одной из бесед в кафе, желая поразить ее воображение, он открыл, что, официально числясь секретарем адвокатской конторы, он параллельно занимается частным сыском, имеет небольшую, но надежную сеть агентов. А за поставку клиентов выплачивает вознаграж­дения юристам конторы, ведь те часто сталки­ваются с желанием своих собеседников кого-либо выследить или что-либо нелегально вы­яснить.

Поразмыслив пару дней, Маша пришла к выводу, что это — место, где она наконец-то сможет применить свои способности. Ведь вопрос о том, как воспользоваться своим даром, уже давно мучил ее.

Она уже научилась становиться невиди­мой без того адского напряжения внутренних сил, которое требовалось ей прежде. Стоило ей лишь пожелать и внимательно посмотреть в глаза человеку, как тот начинал растерянно озираться по сторонам в поисках только что стоявшей перед ним девочки. Сама она, правда, чувствовала при этом сильное голо­вокружение (после того, как словно что-то ударяло ей в лоб). И хотя через час-полтора неприятные ощущения проходили, она все же понимала, что пытаться воздействовать на двух человек подряд было бы опасно для здоровья, а то и жизни.

Сперва Маша думала, что ее дар дает ей неограниченную свободу, но вскоре убеди­лась, что это не так. Возможности ее жестко ограничивал целый ряд обстоятельств. Во-первых, она так и не научилась снимать «чары» со своей жертвы. Во-вторых, вещи, которые она потом брала в руки, хоть и недолго, но оставались видимыми. И, в-тре­тьих, сам момент исчезновения был доволь­но заметным: ведь она не может, например, зайти в комнату сразу невидимкой, прежде она должна быть хорошенько рассмотрена...

И еще. Злоупотребляя своим даром, она рисковала наплодить слишком много не ви­дящих ее людей. А ведь она намерена хоть изредка менять свои туалеты, носить что-то в руках. И то тут, то там кто-то будет видеть то идущие по улице штаны, то плывущую сетку с колбасой... Ей вовсе не импонировала роль человека, вечно находящегося в центре нездорового внимания, роль вечной причи­ны уличных обмороков и истерик. Более того, она рисковала стать даже более замет­ной, чем любой обыкновенный человек. Что может быть проще: выследить в толпе колы­шущуюся пустую шубку и всадить в нее нож, если невидимка вам чем-то уж очень насо­лил?

Стоит ли рисковать? После долгих раздумий Маша пришла к выводу, что рисковать следует, но только для того, чтобы добыть МНОГО денег. Как? Маша без излишних терзаний совести принялась изобретать спо­собы обогащения.

Первое, что приходит в голову — воровство. Например, подойти к кассиру магазина и, став невидимой, за­брать деньги. Но это — гроши.

К тому же в этот магазин путь ей будет потом заказан. А главное, деньги-то, которые она будет брать, кассир будет видеть, и черт его знает, как он на это отреагирует.

Банк? Стать невидимой для ВСЕХ служа­щих и остаться на ночь? Понадобится много дней, ведь в один день более одного исчезно­вения она безболезненно делать не может. Но допустим, она сумеет добиться этого, что дальше?.. Опять те же проблемы.

Короче говоря, продумав все варианты, Маша пришла к выводу, что пригоден для нее только откровенный грабеж: взять пред­мет (сумочку, например) на глазах у владель­ца, а затем вместе с этим предметом исчез­нуть. Но чем она будет отличаться от обык­новенного уличного срывателя шапок? Под­карауливать в укромных закоулках одиноких женщин? Даже крайне эластичная (по при­чине юности) совесть Маши до такого ублю­дочного варианта не растягивалась.

И вот, когда Маша уже пришла было к обидному выводу, что с надеждой сделать бизнес следует расстаться, что дар ее приго­дится ей лишь в экстремальных ситуациях, в качестве оборонительного приема, она и на­ткнулась на Якова. Что-что, а подсматривать и подслушивать она сейчас может, как никто другой. А платил Яков прилично. Он же, кстати, и окрестил ее на штатовский манер, и сейчас большинство знакомых звали ее Мери, и никак иначе.

Вскоре она дошла до такого мастерства, что по несколько дней кряду могла, ничем себя не обнаруживая, жить в квартире своего клиента. Сколько было таких квартир...

2.

«Сегодня!» — вот мысль, а точнее — ощу­щение, возникшее в душе Сергея Ильича в миг пробуждения. А еще через мгновение ощущение это оформилось в четкое сужде­ние: «Сегодня меня снова попытаются убить».

Он согласился на все условия Якова. Сумма, которую тот назвал, была много мень­ше того, во что сам Деев оценивал свою жизнь.

Вначале он был просто сражен сообщени­ем, что инициатором покушений на него был не кто-нибудь из коллег-завистников или из прижатых им сутенеров, вынужденных ныне платить ему дань, а наоборот, единственный человек, которому поверял он все свои сек­реты — Лиза-Лизавета, жена родная, бого­данная. Но в истинность этого сообщения он поверил сразу, так как моментально припо­мнились ему ее участившиеся вечерние про­гулки к подружкам, ее уклончивые ответы на вопросы о тратах, ее странные холодные косые взгляды, случайно пойманные им на себе, ее безразличие в постели, которое он принимал чуть ли не с благодарностью, по­лагая, что оно плод ее понимания, как в последнее время он выматывается на работе.

Он знал, что, несмотря на свое ангельское личико, Лиза, когда она еще работала офи­цианткой, славилась среди своих подруг-коллег особым талантом облапошивания по­сетителей, особым цинизмом, но считал это естественным профессиональным качеством, оно даже внушало только уважение, и не мешало ему любить ее. Да, любить. Иначе разве было бы ему так больно узнать о ее подлости?

Как-то он вернулся из командировки на несколько дней раньше, чем обещал. Лизы дома не было, он сварил себе кофе, съел пару бутербродов с паюсной икоркой и уже пошел было ополоснуться в ванную, когда в прихо­жей раздался звонок. Он открыл. На пороге стоял большой красивый брюнет в джинсо­вом костюме и с огромным букетом тюльпанов в руках. Лицо его показалось Дееву зна­комым, но тогда он еще не вспомнил, откуда. Брюнет, увидев его, явно растерялся. После тягостной паузы он спросил, здесь ли живут Скворцовы, получил отрицательный ответ, извинился и ушел. А минут через десять в квартиру влетела запыхавшаяся Лиза. Мужу она, естественно, обрадовалась, порасспрашивала его о Москве, между делом поинте­ресовалась, давно ли он дома, не заходил ли кто. Сергей Ильич рассказал о брюнете, и Лиза заметила, что ни о каких Скворцовых в подъезде она не слышала. Пожурила Деева, мол, сколько тебе говорить, не открывай кому попало, в глазок посмотри: мало ли, ходят тут, присматриваются; нам, слава Богу, есть что терять... Поудивлялась на тему, как этот неизвестный смог попасть в подъезд, не зная кода замка... Теперь-то Деев точно знал, что брюнет тот и есть Лизин любовник.

«Георгий Зимаков»— услышав от Якова это имя, Сергей Ильич сразу вспомнил все. Он — известный в России фотограф, мастер об­наженной натуры. И года три назад он отме­чал в «Универсале» свой сорокалетний юби­лей, и именно Лиза (она тогда работала в ресторане последние деньки) обслуживала его столик. Выходит, все эти годы?..

Что и говорить, для специалиста по красо­те женского тела Лиза — просто клад. Перед внутренним взором Деева проплыли так лю­бимые им изгибы и округлости. Сила его влечения к этому телу и обида на женино коварство, перемножившись, привели его в неописуемое злое возбуждение. Он резко вскочил и почти бегом рванулся в ванную. Мери еле успела отпрыгнуть в сторону. Не так-то просто это — сутками торчать в чужой квартире незамеченной. Хорошо еще, что Деевы не грешат гостеприимством (опасаясь, видно, зависти и расспросов по поводу пора­зительной роскоши).

Чтобы стать для них невидимой, Мери пришлось повозиться. Сейчас она уже совер­шенно определенно чувствовала миг своего исчезновения, потому что именно он сопро­вождался ощущением легкого удара по над­бровным дугам, после которого накатывали тошнота и головокружение. Пользуясь этим, она прибегла к уже не раз испытанному ею в других заданиях приему. Выследив, когда Лиза была дома одна. Мери погасила во всем подъезде свет, оставив горящей лишь лам­почку на площадке Деевых. Затем позвонила в дверь. Лиза открыла. Мери обратилась к ней с каким-то пустым вопросом, давая при этом мысленную установку на исчезновение. А в момент «удара» быстро протянула руку, щелкнула выключателем и, с громким топо­том сбежав по лестнице, хлопнула дверью подъезда.

Миг ее исчезновения для Лизы почти слился с мигом, когда лестничная площадка погрузилась во тьму. И вскоре она начисто забыла этот эпизод. А если бы ей напомнили, спросили, она бы рассказала о юной хули­ганке, смахивающей на хиппи, в джинсах и свитере, с цветастым рюкзачком через плечо. Что хулиганка эта неизвестно зачем приходила и непонятно почему ушла. А чего-то сверхъес­тественного ей не запомнилось. Ее хитрый во всем, что касается денег, но не блещущий в иных сферах ум просто НЕ УСВОИЛ ничего такого.

И трюк этот Мери применяла дважды: во второй раз — с Сергеем Ильичом. Вообще-то подобных уловок в ее арсенале было накоп­лено несколько, и, пользуясь ими, она, при определенной подготовке, всегда могла стать невидимой, не вызвав шока у клиента.

... Но вот Сергей Ильич побрился, оделся, вынул из тайника в импортной стенке не­большую картонную коробку, а из нее — завернутый в промасленное полотенце «Ма­каров». Обтер его чистым носовым платком и, сунув в карман брюк, вышел.

Выждав немного, из надоевшей ей уже квартиры осторожно спустилась за ним и Мери. Торчать у Деевых она вынуждена была оттого, что, по ее сведениям, Лиза могла позвонить сегодня в любой момент, чтобы под каким-либо предлогом заставить мужа срочно ехать к матери на дачу. Где-то по дороге он и должен был погибнуть. Погода на улице стояла чисто питерская — промозгло-ветреная, и дежурить с утра до вечера на улице Мери не улыбалось. Тем более, что, находясь «на деле», она уж точно не могла себе позволить накинуть что-нибудь поверх своих вынужденно вечных джинсов и свите­ра. Она уже давно осознала, что, подобно мифическому царю Мидасу, который пре­вращал в золото все, к чему прикасался, отчего едва не умер с голоду, она лишена возмож­ности пользоваться своим богатством так, как хотелось бы: зарабатывая солидные день­ги, она вынуждена одеваться в одно и то же тряпье. И это злило ее.

Сергей Ильич вывел свою темно-вишне­вую «Тойоту», а когда выбрался из нее, чтобы закрыть гараж, Мери скользнула в машину, перелезла на заднее сиденье и с удовольстви­ем свернулась на нем калачиком — так, чтобы ее нельзя было заметить снаружи.

Деев боялся смерти. А жить он умел. Никто, кроме Лизы (а теперь еще и Мери), даже не догадывался об истинной величине его состояния, о том, что уже более семи лет немаленький ткацкий комбинат в подмос­ковном городе Иванове, сам того не подозре­вая, работает исключительно на его карман, что ему принадлежит львиная доля дохода двух контролируемых им питерских таксопарков... Но, как это ни пара­доксально, наибольший доход приносил ему его родной ресторан — благодаря сети проституток и сутенеров, а еще более благодаря нелегальной, необлагаемой налогами ночной рулетке.

Остановившись перед «Универсалом», Сергей Ильич переложил пистолет из карма­на в «бардачок» и вышел из машины. Мери осталась лежать: рано или поздно он вернет­ся. Только бы без незапланированных пасса­жиров... Из ресторана он выскочил тут же. Интересно, что ему нагородила жена — сер­дечный приступ матери или возможность вы­годной сделки? Или что-нибудь еще? Похо­же, он напрочь забыл все предостережения Якова. А может быть, позвонил «доброжела­тель», сообщивший, что Лиза Деева в данный момент с неким чернокудрым красавцем на­ходится на даче матери, и он, предвкушая наслаждение мести, решил, что это нечто Лизой незапланированное?.. Все средства хо­роши, чтобы заманить мужа в ловушку.

Сергей Ильич проскочил с Невского на Литейный, почти не сбавляя скорости на поворотах. Мери, уже не опасаясь нежела­тельных глаз, села на сиденье. В районе Озерков она заметила, что идущая за ними бежевая «Волга» упорно повторяет все деевские фортели. Почуял «хвост» и Сергей Ильич. Он принялся петлять и кружить, по­куда не избавился-таки от преследователя.

3.

«Тойота» вошла в лесную зону, за которой раскинулся дачный участок. Но углубиться далеко Дееву не удалось: ему пришлось резко затормозить, чтобы не врезаться в стоящую поперек лесной дороги «Ниву». Он остановился метрах в десяти от нее, и Мери увидела в машине двоих — приятеля Лизы (для которого Мери уже давно была невидима) и не­высокого крепыша в кожаной куртке, кото­рый сквозь окошко в дверце с завидной ско­ростью выбросил вперед руку с пистолетом...

— Ложись! — крикнула Мери и, обхватив Деева руками за шею, повалила на сиденье.

Неизвестно, чего тот испугался больше — пистолета или объятий невидимых рук, но рухнул без сопротивления, и пули, пробив лобовое стекло, просвистели над ними. Мери подняла голову и встретилась со стальным взглядом только что стрелявшего смуглолицего скуластого парня, сейчас торопливо выбиравшегося из «Нивы».

Тот замер, уставившись на Мери. Насчет девчонки уговора не было. Но это — свидетель. Что-то в ее глазах заставило его помед­лить, буквально одну секунду. Но вот рука с пистолетом вновь взметнулась вверх... А Мери наконец почувствовала долгожданный толчок в лоб, услышала противный звон в ушах... И увидела в глазах киллера выражение недоумения и страха. На всякий случай она все же вновь пригнулась к сиде­нью. И не ошиблась: несколько выстрелов разнесли лобовое стекло и осыпали ее стек­лянной крошкой.

В наступившей тишине она, ничуть не заботясь о рассудке директора ресторана, не­громко приказала: «Лежите и не двигайтесь». После чего открыла дверцу и, выждав мгно­вение, выбралась наружу.

Не опуская пистолета и не отрывая взгля­да от машины, наемник пружинящей поход­кой двинулся по дорожной грязи к «Тойоте». Мери, стараясь ступать на места посуше, чтобы незаметно было, как ее невидимые ступни проваливаются в жижу, выдавливая углубления, пошла ему навстречу. А порав­нявшись с ним, вынула из кармана баллон­чик с нервно-паралитической начинкой, поднесла к самому его носу и затаив дыхание утопила кнопку. Крепыш отшатнулся, когда перед его глазами мелькнуло что-то цветное и яркое, но не успел даже вскрикнуть, как, нелепо взмахнув руками, рухнул в грязь. Мери подняла его пистолет и вместе с бал­лончиком сунула в рюкзачок. И тут услышала, как надрывно взревел двигатель «Нивы», подчиняясь воле насмерть перепуганного специалиста по обнаженному женскому телу.

В несколько прыжков Мери достигла ма­шины и, выдернув баллончик обратно из рюкзачка, сунула его в окошко «Нивы». Двигатель рыкнул еще только один раз и затих. Води­тель упал лицом на баранку, как чехлом, укрыв ее роскошной седеющей шевелюрой.

Деев не понял ничего. Прошло лишь три-четыре минуты, а оба врага повержены. Он догадался, что это действует обещанная Яко­вом защита. Но не понял как. Выждав не­много, он осторожно вышел из машины и, недоуменно озираясь, двинулся к «Ниве». Он был так ошарашен всем происшедшим, включая объятия невидимки, что даже и не подумал прихватить с собой «Макаров». А позади его «Тойоты» появилась та самая пре­следовавшая их в городе бежевая «Волга».

«Худо», — поняла Мери и, бегом обогнув «Ниву», затаилась. Нацепить рюкзак на плечи она так и не успела, и сейчас он мешал ей. «Волга» тормознула, и из нее выскочили трое мужчин. От волнения Мери чуть не целиком высунулась из-за «Нивы». «Беги», — хотела крикнуть она Дееву, торчавшему посреди дороги глупой живой мишенью, но, побоявшись быть услышанной ребятами из «Волги», только мыс­ленно продолжала повторять: «Беги, дурак, беги!..» А тот лишь обернулся на звук двига­теля и стоял теперь выпрямившись, не делая, видно, в растерянности, даже попытки скрыться. Быть может, он уже всецело пола­гался на своего загадочного невидимого по­кровителя? Но покровитель был бессилен. Лишь волна жалости окатила Мери, но что она могла сделать? Деев не был ей симпатичен, но за последние дни она привя­залась к нему, научилась его понимать, а главное — считала себя за него ответствен­ной.

Но дичь настигнута. Охотники действовали слаженно и четко. Три пистолетных ствола одновременно уставились в нелепую фигуру на дороге, и выстрелы их слились воедино. Деев, словно дирижер перед оркестром соб­ственных убийц, высоко взмахнул руками. Мери, увидев, как из его спины вылетают в ее сторону окровавленные клочья, почувст­вовала дурноту и отшатнулась за корпус ма­шины.

Выстрелы смолкли. Мери, пересилив себя, выглянула. Двое уже оттаскивали тело, держа его за ноги, третий склонился над парализо­ванным крепышом. Но вот он выпрямился и быстрым шагом двинулся к «Ниве». Играть в прятки было бессмысленно. Рано или поздно она будет обнаружена. Так лучше попытаться взять инициативу в свои руки. Мери выпря­милась во весь рост и шагнула из-за машины.

Убийца, оказавшийся усатым худощавым мужчиной, вздрогнул от неожиданности и, остановившись, вперил в нее цепкий взор угольно-черных глаз. Мери уже давала ему установку на невосприятие себя, чувствуя, правда, как от напряжения начинает раска­лываться затылок.

Выйдя из оцепенения, усатый сделал еще шаг, и одновременно с этим Мери почувст­вовала сильный удар по надбровным дугам. Усатый остановился снова, и знакомое Мери выражение затравленности мелькнуло в его глазах-угольках.

— Эй, где ты? — негромко позвал он. Мери, сжимая ладонями лоб и чуть не плача от боли, отступила назад за «Ниву».

— С кем это ты там? — подошел один из тех, кто оттаскивал тело Деева, — лысеющий коротконогий дядька в форме десантника, висящей на нем мешком.

— Здесь только что была девчонка, слышь, Гога.

— Ты бредишь. Тебе они уже на каждом шагу чудятся.

— Вот тут она стояла. А потом — раз! — и исчезла.

«Если мне придется давать установку еще раз, я или сойду с ума, или умру. И уж точно — потеряю сознание», — подумала Мери, понимая в то же время, что никуда ей от этого не деться. Она прислонилась спиной к гладкой обшивке «Нивы» и без сил сползла вниз, усевшись прямо на грязную утрамбо­ванную землю. Лысый ощутил шевеление за машиной и с неожиданным проворством прыгнул вперед, одновременно с этим вы­дергивая из-за пазухи пушку и выставляя ее перед собой. И увидел... перепуганную бледную взлохмаченную девушку, точнее — де­вочку, совсем еще ребенка, с полуоткрытым, словно от боли, скривившимся ртом, сжи­мающую руками голову.

Лысый Гога опустил пистолет, ухмыльнул­ся и причмокнул толстыми жадными губами:

— Куда ты смотришь. Копченый? Вот же она. И очень даже ничего...

Он протянул руку... и, побелев, отшатнул­ся: девчонка исчезла. Напрочь.

— Эй! — крикнул он третьему, — Киса, скорее сюда!

Мери была не в силах даже просто попы­таться отползти. Знакомый страшный голос ее детства вместе с огненным пульсом в вис­ках затараторил в ее ушах на неведомом, но угрожающем языке. Еще миг — и она поте­ряет сознание.

Сквозь зыбкую дымку она увидела, как рядом с двумя фигурами перед ней появилась еще одна. Они энергично переговаривались, но Мери не понимала слов, заглушаемых гулом в ушах, понимала только, что перед ней — опасность. Она попыталась дать уста­новку и третьему появившемуся, но одна только мысль об этом расколола ее голову пополам, и окружающее заволокло розовой пеленой, сквозь которую человеческие фигу­ры просматривались лишь контурами. Нет, видимо, лучше не пытаться: три установки подряд — ее физический предел. Там, за гра­ницей этой пелены, притаилась смерть.

Но что-то ведь она должна сделать! Смерть и по эту сторону.

Ей казалось, она не сможет уже и просто шевельнуться, но руки, словно руки марио­нетки, руководимые незримыми канатиками, сами заползли в сумку и нащупали там рукоятку подобранного пистолета.

В тот миг, когда расплывчатая фигура, которую другие звали «Кисой», склонилась над ней. Мери выдернула пистолет и, держа его обеими руками, выставила перед собой. Но пальцы не слушались. Она изо всех пы­талась преодолеть накатившую слабость, но курок не поддавался.

А склонившийся над ней человек, которо­го она тщетно пытается убить, что-то сказал. Что-то очень простое и до нелепости не­уместное здесь. Он сказал...

Слабость победила, и пистолет, так и не выполнив своей задачи, упал на колени.

Так что же он сказал?

Мери почувствовала, как сильные руки бережно подхватили ее и куда-то понесли. И отчего-то ею овладела уверенность, что сей­час наконец можно себе позволить потерять сознание.

Так что же он сказал? Слова были такие:

«Маша? Ты?! Откуда?..»

И что это означает?

Последним усилием воли она заставила свой взгляд сфокусироваться на лице несу­щего ее мужчины. И мысли закружились в хороводе смятения. И прежде чем провалить­ся в небытие, она успела прошептать потрясенно и счастливо:

— Атос?!

4.

И вовсе никакая она не Мери. И вовсе она не взбалмошный зверек, способный пролезть в любую щель, если только за это заплатят... Так ее назвали, такой ее сделали. Но кто назвал? Кто сделал? ЧУЖИЕ. А она промол­чала и попыталась сыграть возможно искус­нее выдуманную для нее роль. Так было проще. Ей не за кого было спрятаться, кроме собственных фантазий. Но фантазии легче воздуха, и они исчезают в небесах, стоит отпустить их лишь на миг. А на самом-то деле она всегда знала, вернее, чувствовала, что не для нее эта роль. На самом деле она — нежная и спокойная, ласковая и безмятеж­ная, добрая и мечтательная.

В детстве, когда папа с мамой еще жили вместе, больше всего на свете ей нравилось болеть. Валяться в постели и чувствовать, как тебя любят. И чтобы мама сварила душистое какао, а папа почитал вслух «Карлсона». И вот впервые за тысячу лет ей снова выда­лась такая возможность.

Она часами нежилась в белоснежных про­стынях, изредка, когда искорки мигрени жгли ей виски, закрывая глаза и постанывая. А Атос-Леша сидел перед ней на толстом плюшевом ковре и в десятый, пятнадцатый, двадцатый раз повторял ей удивительную ис­торию их встречи, историю собственного превращения в князька питерской мафии, Робина Гуда на рубеже второго и третьего тысячелетий... Только чашку какао неизменно заменял бокал шампанского да ласки Леши не огра­ничивались отеческим поглаживанием по­слушных волос.

На второй день пребывания ее в этой небольшой, но комфортабельной квартире, успокаивая очередной приступ ис­терики, он как-то естественно скользнул к ней под одеяло, и у нее даже мысли не возникло прогнать его. И он легко взял ее — совсем без борьбы, почти без боли и крови. Так, словно она давным-давно готовилась к этой минуте, вся была настроена на нее. И подтверждением этому послужило еще и то, что с первого же раза Маша получила свою долю наслаждения. И ее головные боли пошли на убыль. И жизнь наполнилась каким-то новым, удиви­тельно ярким содержанием.

Теперь ей уже казалось, что все время, сколько она живет в Ленинграде, она помни­ла и любила Лешу. На самом деле это было не совсем так. Точнее — совсем не так. Она действительно вспоминала иногда это имя — Леша Кислицин. Но образ, который связы­вался в ее душе с этим именем, не был Лешей Кислициным. Скорее это был идеальный образ некоего бестелесного существа, начис­то лишенного каких бы то ни было пороков, зато с избытком наделенного всеми без ис­ключения добродетелями. Он был ее отдуши­ной, ее соломинкой, той самой фантазией, которая хоть и легче воздуха, а бывает порой пусть мимолетным, но необходимым утеше­нием.

В то же время Леша реальный настолько отдалился от нее, настолько мало ее инте­ресовал, что она даже ни разу не удосужилась написать ему письмо или хотя бы по­звонить по коду междугородки. А зачем?

Все, что ей было надо, — внутри нее. Реальность же, казалось ей, может только ра­зочаровать.

В ее мечтах он — Атос — не на жизнь, а на смерть сражался с негодяями (коих повидала она в Питере великое множество), защищал слабых и обиженных... Встретившись с ним, она обнаружила, что все ею напридуманное соответствует действительности! Это было невероятно. Но разве что-то еще может быть невероятным, если они встретились в этом огромном городе?

Рассказ Атоса звучал захватывающе. О том, что Маша уехала в Питер, он узнал не сразу. Сначала, когда он несколько дней не встречал ее в школе, он не придал этому большого значения. Он знал, что после исто­рии с химичкой она куда-то перевелась, а куда — решил выяснить позже. Потом, переехав на новую квартиру в другой район, перешел в другую школу и он сам. Новые лица, новые стены заставили его на время забыть обо всем.

Специально, чтобы узнать, где же теперь учится Маша, он пришел в их старую школу месяца через полтора. И тут только узнал об ее отъезде. И сразу решил: через несколько месяцев, окончив школу, он поедет в Петербург учиться. В университет, на юридический.

(В этом месте его рассказа Маша встрепенулась: «На юридический?! У меня же там папа ра­ботает!» «Античное право? Павел Иванович? Каждый раз, когда я слышал его фамилию, я вспоминал тебя. Я думал, вы однофамильцы. Я и представить не мог, что это твой отец...» «Я часто ходила к нему на работу. Значит, мы все время были где-то неподалеку друг от друга?..» «Выходит, так. А я искал тебя. Столько времени...»)

В июне, перед отъездом на вступительные экзамены, он дважды заходил к ней домой, чтобы узнать ее питерский адрес, и дважды никого не заставал. Уехал. А поступив, вновь вернулся домой — до начала занятий. В сен­тябре, отправляясь на учебу, опять зашел к ней. Открыл ему толстый, слегка «датый» дядька и на вопрос, где теперь живет Маша, ответил, что «не знает и знать не желает, где сейчас эта сучка». («Отчим, — подумала Маша, — гад».) Только под Новый год, при­ехав из Ленинграда на свои первые универ­ситетские каникулы и вновь, уже без всякой надежды, зайдя к ней, он застал дома мать Маши, которая дала ему наконец нынешний адрес дочери. Каково же было его разочаро­вание, когда, вернувшись в Ленинград, он не нашел ее и по этому адресу.

- Все ясно. Мы тогда как раз только переехали, — догадалась Маша, — а маме я об этом написать еще не успела».

И он окончательно бросил поиски. С самого начала учебы он чувствовал, что здесь он чужой. Точнее, «бедный родствен­ник». Родители и представить себе не могли, что если бы даже они высылали сыну до копеечки всю свою зарплату, он все равно не смог бы одеваться, как одевались многие его сокурсники, не смог бы, подобно им, прово­дить вечера в ресторанах, не смог бы избе­жать кошмара общественного транспорта... Конечно, он прекрасно сложен, очень силен и великолепно умеет драться... Прекрасно сложенный, очень сильный, великолепно умеющий драться плебей. Любой талант тут, если он не зачехлен в модную тряпку, выгля­дит не таким уж и ярким.

И все-таки именно его бросающееся в глаза атлетическое сложение помогло ему «выбиться в люди». Как-то в перерыве между лекциями к нему подкатила мужиковатая приблатненная пятикурсница по имени Вера и прокуренным кокетливым баском поинте­ресовалась, не желает ли он своими мышца­ми заработать десять «штук» за один вечер. (Видно, прослышала об его успехах в секции атлетов.) Естественно, он согласился. Десять тысячь рублей ему отнюдь не лишние... Но что он должен делать? Сопроводить одного чело­века от дома до аэропорта, только и всего.

Дело оказалось и правда недолгим и не­пыльным. Клиент — лет сорока грузин по имени Георгий. Напарник Леши — качок-пятикурсник по прозвищу Медведь. На заня­тиях секции Леша всегда замечал, что Мед­ведь не такой, как все. Занимался он с ожес­точением, грубо обрывал любые попытки других ребят сблизиться с ним, даже просто поболтать. Казалось, он пропитан ненавис­тью, как губка водой. Вот и за время опера­ции они перекинулись друг с другом от силы двумя-тремя словами. Зато Георгий балагу­рил не прекращая: рассказывал о своих доч­ках, о жене, о грузинских девушках ввобще, о вине и настоящем хлебе и, конечно, о цветах, кото­рыми он с товарищами торговал.

Задача Леши с Медведем была более чем проста — охранять Георгия и его объемистый чемодан-дипломат. И они прибыли в аэро­порт без приключений. Когда был объявлен рейс, они втроем зашли в туалет и заперлись там.

— Вай, ребята, смотрите не шутите, — сказал им там Георгий, — если со мной что случится, хорошие люди вас из-под земли достанут. И прихлопнут ладошкой, как неж­ных мотыльков.

Говоря это, он набрал шифр на замке дипломата, тот раскрылся, и Леша увидел, что весь он заполнен плотно сложенными заклеенными пачками денег. Леша никогда не был жадным, но у него перехватило дыха­ние. Он просто прикинул, сколько пришлось бы вкалывать его родителям, чтобы скопить такую сумму. Выходило что-то около полуто­ра тысяч лет. При условии, что из заработан­ного они не тратили бы ни копейки, а скла­дывали бы все вот в такой чемоданчик.

Георгий отсчитал пятнадцать пачек (в дипломате при этом не убавилось ни на йоту) и подал их Медведю. Тот рассовал их по карманам, и они отправились в посадочный зал. На прощание Георгий позвал: «Эй, джи­гиты, приезжайте в Тбилиси, спросите Геор­гия Чаривадзе; у кого угодно спросите, любой меня для вас найдет; будем пить вино, петь песни и любить прекрасных девушек...»

— Хоть и жулик, наверное, а приятный мужик, правда? — поделился Леша впечатлением с Медведем, когда они, после того как самолет Георгия взлетел, выходили из здания аэровокзала. Но тот пропустил его слова мимо ушей, только квадратное его лицо стало еще более непроницаемым.

На остановке автобуса-«экспресса» Мед­ведь сунул руку в карман, достал одну закле­енную пачку и отдал ее Леше. На перекрещи­вающейся бумажной ленте шариковой руч­кой было написано: «10 тыс.» «Так?» — спро­сил Медведь. Леша кивнул, хотя все в нем и вскипело от обиды: он ведь видел, какую сумму дал Георгий. Он не стал дожидаться автобуса, а, просадив треть полученных денег на тачку, через час с лишним стоял перед дверью квартиры, которую с подруж­кой снимала Вера.

— Она мне и открыла. Я не стал темнить, а сразу выложил ей свои претензии: «Почему я получил десять, а Медведь — сто сорок тысяч? За одну работу!» Она тоже ничего не скрывала: «Нам троим причиталось по пять­десят, такса такая, но раз ты на десять согла­сился, нам с Медведем по семьдесят вышло». — «Но я-то ведь не знал эту вашу таксу!» — «Это твои проблемы». — «Выхо­дит, ты меня обманула?» — «Почему? Я что, тебе больше обещала? Нет. Я предложи­ла, ты согласился, и свое получил. Где же тут обман? В следую­щий раз поторгуешься».

— И следующий раз был? — спросила Маша.

— Сейчас расскажу. В ту ночь я почти не спал. Ты знаешь, я не жадный. Но меня мучила мысль, что вот такие жулики, как Вера, Георгий и Медведь, имеют все, что пожелают, а мои родители, которые за всю жизнь не взяли чужой копейки, на пару хо­роших ботинок отцу копят целый год, а то и больше... И я — кончу универ, стану адвока­том и буду таким же нищим. Вот тут-то мне и пришла в голову мысль, что, будь мы с Медведем хорошими друзьями, взяли бы мы за жабры этого хлипкого Георгия в два счета. И никакие «хорошие люди» ничего бы нам не сделали — с такими бабками можно ниче­го не бояться. Кто нас нашел бы, тот сам бы и пожалел. «Грабь награбленное», — Ленин еще сказал.

— Ну и чем бы ты был лучше того жулика, которого обворовываешь?

— А вот чем. Я сразу решил не все, а только часть себе забирать, — чтобы не быть нищим и иметь все, что нужно для работы: оружие, транспорт... А остальную, большую часть денег, определять честным, но обездо­ленным людям: в детские дома, старикам, талантливым, но бедным музыкантам и художни­кам...

— Ужасно глупо. Но красиво. Именно так и должен был бы поступать Атос, которого я себе придумала. И что же дальше?

— Дальше. Дальше я собрал группу ребят-качков, которым я доверял как себе. Потом, правда, в группу вошли и опытные рециди­висты, без них было бы трудно. И мы через Веру стали напрашиваться на участие в раз­ных, сперва мелких, операциях. Она оказа­лась опытной наводчицей с богатой сетью контактов. Через нее я многое узнал. Что называется, «проник в недра преступного мира». А потом мы начали проворачивать свои дела.

— И все-таки с точки зрения закона ты самый обыкновенный бандит. Так ведь?

Его глаза сузились, и он ответил с упрямыми нотками в голосе:

— Я пошел на юрфак, чтобы бороться за справедливость. Но понял, что наши законы созданы вовсе не для того. Но это не значит, что я должен отказаться от борьбы.

— И чего же справедливого в том, что вы убили Деева? По-моему, неплохой был дядь­ка.

— Неплохой? А знаешь, как его дружки окрестили? Прорва. Это был гад, каких мало. Из «генералов». И заметь — никаких тело­хранителей. Это шушера разная за свою шкуру боится, а Прорва был спокоен. Ведь все у него делалось через посредников, они-то свои шеи и подставляли. И никто не дога­дывался, куда в конце концов стекаются деньги... Я очень рад, что мы его убили.

— Да, ты монстр. Между нами, монстра­ми, говоря, я все понимала, пока дело каса­лось денег. Но от Деева-то вы ни копейки не получили.

— Пока. Но мои люди сейчас следят за его Лизой, и рано или поздно она выведет нас к деньгам.

— Не проще ли было следить за ним самим?

— В том-то и дело, что за ним следить было совершенно бесполезно. А Лиза не так осторожна. К тому же и план-то этот у нас появился, когда она его «заказала».

— «Заказала»... И много у вас уже было заказчиков?

— Это первая «мокруха». И первое дело, связанное с действительно крупной суммой. До того все больше мелочь была.

— И кому вы уже помогли, кого спасли, кому давали деньги?

— Честно сказать, пока никому. Сами только-только на ноги встали. Вот машины купили, вооружились, хату сняли... Ты зна­ешь, сколько, к примеру, стоит несгораемый сейф, если ты не представитель официальной организации?.. Теперь-то я уже понял, что помогать людям, то есть делать то, ради чего я все это затеял, мы сможем лишь тогда, когда создадим по-настоящему крепкую ор­ганизацию с очень солидной базой. То есть, когда научимся грабить самого главного и самого богатого жулика нашей страны.

— Кого это?

— Государство. И теперь-то мы сможем его грабить.

— Почему?

— Потому что нам поможешь ты.

— Не поняла.

— А что тут непонятного? Человек-неви­димка — это чего-то да стоит, если он не одиночка, а член хорошо сбитой команды.

— Как ты узнал?

— Что может быть проще? Все трое моих людей, которые участвовали в последней операции, не видят тебя. Мы тут слегка поэкспериментировали, пока ты была без сознания. Вот. Теперь твоя очередь рассказывать.

Маша нахмурилась. Не понравилось ей все это. Если бы не то, что Леше она готова доверять беззаветно, она бы заподозрила, что ее пытаются использовать. Но поддавшись осторожным ласкам, после часа любви она все о себе ему рассказала. И закончила:

— Ладно, я буду вам помогать. Но у меня будет несколько условий. Вот первое: звать я тебя буду Атос.

Леша засмеялся, он ведь уже знал, что так она давно называет его про себя.

— Ладно, валяй. Вообще-то меня тут Кисой называют. Кислицин — Киса. Не очень уважительно, зато по-свойски. Ну, Атос так Атос. Но я тебя буду звать Марусей.

— Это еще почему?! — возмутилась она.

— В каждой порядочной банде должна быть своя Маруся. Даже еще лучше — Маруха...

— Ну уж нет! На Марусю я еще согласна.

— Порядок. Какие еще будут условия?

— Не все сразу, Атос. Я буду ставить условия по мере возникновения.

Он снова засмеялся:

— Каприз, возведенный в закон? Что ж, придется терпеть.

— Придется, Атосик. Да ты обязан терпеть мои капризы уже только потому, что любишь меня. Или не так?

— Так, так.

— И все-таки я никак не пойму, почему мы с тобой встретились? Питер — огромный город...

— Все просто. — Он перевернулся на живот. — Оба мы — провинциалы, оба — чу­жаки в большом городе. Оба обладаем силой: я — физической, ты — сверхъестественной. Нас обязательно должна была прибрать к рукам СИСТЕМА. А работая в одной систе­ме, даже по разные ее стороны, мы неминуе­мо должны были встретиться.

— Не совсем тебя поняла, но я очень рада, честное слово.

— Я тоже.

... Домой она явилась через неделю. Она открыла дверь ключом. На звук из комнаты в коридор вышел отец. Вид у него был неважный.

— Где ты шляешься? — тихо спросил он, не глядя ей в глаза. — К тебе мама приехала.

Маша испугалась: если мама приехала несколько дней назад, что она подумала?

— Давно?

— Сегодня днем.

— И что ты ей сказал?

— Что ты куда-то с утра убежала. У нее отлегло от сердца.

— Спасибо, папа, — потерлась она щекой о его колючую щеку.

В этот момент из комнаты выглянула мать. И они бросились в объятия друг друга.

Глава 3

Маруся

1.

Хоть и летнее, но промозглое питерское утро. Желтый газик с синей полосой посе­редине корпуса и с надписью «вневедомст­венная охрана» по этой полосе остановился перед обитой серой жестью дверью. Ма­ленький мрачный человек по фамилии Ляхов, в милицейской форме, с кобурой на правом боку и объемистым кожаным порт­фелем в левой руке, выбрался наружу и, поправляя густые унылые усы, огляделся. Перед дверью стояла девочка в джинсовке, с цветастой сумкой-рюкзачком.

Что-то шевельнулось у Ляхова в душе — какая-то смутная тревожная ассоциация, но, зная себя как человека неоправданно мнительного, он не придал этому значения и бодро пошагал к двери. Поравнявшись с девушкой, он бросил:

— Иди-ка, девонька отсюдова, не мешайся под ногами.

— А вы, дяденька, инкассатор? — спроси­ла та.

— Да, да, — раздраженно ответил Ляхов. — Топай, говорю, отсюдова.

Но та и не думала уходить. Склонив голову набок, она улыбнулась Ляхову безмятежной улыбкой и сказала проникновенно:

— Тогда я вас сейчас грабить буду.

И тут он вспомнил. Саня Вахромеев, у которого неделю назад без единого выстрела шпана два миллиона отняла, прежде чем его в СИЗО увели, все о какой-то девке в джин­сах кричал. «Была, — кричал он, — и вдруг — нету!..» — Все думали — бредит. Или под психа косит, чтоб не посадили. А вот она—ДЕВКА.

Ляхов схватился за пистолет... Никого перед ним не было. Он стер пот со лба, вернулся и сел в машину.

— Ты чего? — спросил его напарник-во­дитель Колька — жирный, рыжий и конопа­тый.

— Да ничего. Так. Показалось.

— Крестись, — недоверчиво хохотнул Колька. — Ты давай быстрее, обед провозим­ся. Заболел, что ли? Слышь, давай я, а?

— Иди ты, — огрызнулся Ляхов, — у тебя и допуска нет. Случись что, кто отвечать будет?

Отерев еще раз испарину, он спросил ос­торожно:

— Коль, ты девку в джинсах видел?

— Хиппарьку, что ли? Вон там стояла.

— Ну, а потом?

— Что потом?

— Куда делась?

— Че ты тюльку гонишь? — надулся на­парник и отвернулся. Ляхов вдруг схватил его за грудки, развернул, притянул к себе нос к носу и рявкнул: — Куда девка делась?

— Ты че, белены объелся?!

Но Ляхов рубаху не отпускал.

— Ты че, серьезно, что ли?.. Куда, куда... Вы чего-то с ней побакланили, она повернулась и вон туда, за угол зашла. А чего?

Ляхов отпустил рубаху.

— Ладно. Смотри внимательнее. Не нра­вится мне тут что-то. Пошел я.

— Ну, ты артист, — хохотнул жирный, об­легченно поправляя воротник. Но Ляхов так глянул на него, что тот сразу осекся.

Инкассатор, озираясь и выставив зажатый в правой руке пистолет, кошачьей походкой достиг двери и позвонил. Дверь служебного входа в магазин Ювелирторга отворилась. Сигнализация сработала, но тут же была от­ключена изнутри тем, кто открыл. Ляхов скользнул внутрь.

И в этот момент рыжий Колька увидел ту самую «хиппарьку», выходящую из-за угла.

Уставившись на нее, он распахнул дверцу и выполз наружу. Он понял, что с ней что-то неладно, но не мог понять, ЧТО. А потому и не мог испугаться по-настоящему, и не знал, что следует предпринять.

Она остановилась в нескольких шагах от него, и с минуту они молча разглядывали друг друга. Потом лицо ее вдруг исказилось гримасой боли, и она вскинула руки к вис­кам. Конопатый Колька вздрогнул: на том месте, где она только что стояла, никого не было. (Два исчезновения за день — большая, конечно, нагрузка, но терпимая. Несколько часов головной боли окупятся с лихвой.) И тут дверь магазина отворилась и вышел Ляхов.

— Лях, сюда! — закричал ему остро по­чуявший надвигающуюся опасность Колька. — Бегом! Она была тут! И пропала! Скорей!

Ляхов мигом понял, о ком идет речь, по­бежал, но тут перед его носом мелькнуло что-то маленькое, разноцветное и яркое, а в легкие вошло сладостно-одуряющее... И он, еще крепче сжав ручку портфеля, воспарил в бездумную голубизну...

Его напарник увидел, как ноги Ляхова подкосились и он с размаху ударился головой об асфальт... Затем Колька, выдергивая из кобуры свой пистолет, увидел еще, как порт­фель, отделившись от тела Ляхова, взмыл примерно на метр над ним и словно бы растворился в воздухе, не оставив и следа. (Под свитер «хиппарьки» Маруси портфель втиснулся с трудом.)

Леша, наблюдавший всю эту сцену из окна дома напротив (дверь подъезда этого дома выходит на обратную сторону), увидел, как, пошатываясь, Маша странными зигзагами побежала в сторону ПРОТИВОПОЛОЖ­НУЮ той, где ее ждет машина. И свернула за угол, за тот, из-за которого только что вышла.

Жирный Колька набрался храбрости или, наоборот, окончательно ошалел от страха и сделал несколько выстрелов наугад, куда по­пало, благо, переулок был пуст. И полез в машину — к рации.

Сотовый в руках Атоса завере­щал как раз в тот миг, когда он сам соби­рался делать вызов.

— Да! — крикнул он.

— Атос, — раздался искаженный радио­связью голос Маши, — что мне сейчас де­лать?

— Куда тебя понесло, Маруся?!

— Я не знаю... Голова... Даже идти не могу.

— Оставайся там, где ты есть! Сейчас за тобой подъедут! Не волнуйся, все нормально. Потерпи. Помаши для Гоги телефоном.

Он отключился и набрал номер.

— Ее что-то до сих пор нет, — прозвучал в трубке голос Гоги, лучшего шофера в банде.

— Знаю. И не будет, — быстро ответил Леша. — Давай за ней в объезд. Понял куда?

— Понял.

— Давай быстрее, сейчас тут менты будут, а она, похоже, совсем расклеилась, не может передвигаться.

— Не суетись, Киса, все будет в ажуре.

— Возьмешь ее и за мной. Как договари­вались.

— Порядок.

— И смотри не наедь на нее. Она, возмож­но, прямо на дороге сидит. Или лежит. Она тебе трубкой помашет. Гляди в оба.

Через несколько минут бежевая «Волга» с лысоватым и мешковатым Гогой в десантном комбинезоне за рулем уже удалялась от про­клятого места, от того места, куда сейчас, воя сиренами, неслись милицейские машины. А на заднем сиденье Леша Кислицин, целуя, успокаивал плачущую Машу:

— Ну что ты, что ты, перестань. Теперь будем отдыхать, долго отдыхать. Мы имеем право хорошо отдохнуть.

— Атос, миленький, зачем ты так мучаешь меня, зачем нам столько денег, ведь их и так много?

— Денег много не бывает. Да ты ведь зна­ешь, сколько я уже по детским домам раски­дал. Я же тебе показывал квитки.

— Но я не хочу быть героиней. Я хочу быть просто счастливой.

— А это возможно, если вокруг столько несчастных? Судьба наградила тебя даром, но она же и накажет тебя, если ты будешь пользоваться этим даром только во благо себе. Ты так много можешь сделать для дру­гих.

Новый приступ головной боли не дал ей ответить. Она затихла на миг, уткнувшись лицом ему в колени, а затем зарыдала еще сильнее, повторяя:

— Извини меня, пожалуйста, извини...

— Да что ты, перестань, за что я должен тебя извинять? — Он приподнял ее голову и стал поцелуями сни­мать с ее ресниц слезы.

— Я такая плохая, такая эгоистка... Но мне больно!

— Все, все, все, больше этого не будет. Отдыхаем! Да и не пройдет еще раз этот номер с инкассаторами. Ты видела, он же почуял что-то неладное, вот и вернулся в машину. А прошлые разы — только пооглядываются по сторонам и дальше топают.

— Потому-то мне и пришлось второго об­рабатывать.

— Какого черта?! Мы же договорились, если что не так, операцию прекращаем!

— Мне было жалко уже потрачен­ных сил. Обидно работать впустую. Да и азарт уже какой-то появился.

— Азарт... Ради чего причинять себе такую боль?

— Ты же сам только что говорил, что у меня дар, что должна, и все такое.

— Это я все верно говорил. Но нет на свете ничего, ради чего ты должна была бы ТАК мучаться.

— Да? — она улыбнулась сквозь слезы и похлопала по тугому кожаному боку портфе­ля. — А это?

— Это, конечно, хорошо. Но не такой же ценой! Твоя жизнь стоит в тысячу раз доро­же. — Он помолчал. — Нет, больше этот трюк не пройдет. Нужно сочинять новый сценарий. С учетом того, что менты уже начали что-то соображать. Третий инкассатор за месяц... И банки тоже отпадают. Хватит двух. В третий-то раз они обязательно нас на чем-нибудь накроют.

— У нас ведь еще есть Лиза Деева, — на­помнила Маша. — Пора взяться за нее. Ее-то мне уже не нужно обрабатывать.

— Там ты пока не нужна. Потом, если понадобишься, скажу. Отдыхай.

Боль немного отпустила ее, и она, сладко потянувшись, произнесла по слогам:

— Бу-дем от-ды-хать!

— Да, до вечера. А вечером — сюрприз. Бал в твою честь. Я откупил десять мест в «Универсале». На всех.

— Почему именно в «Универсале»? Это же ведь деевский кабак. Все-таки опять что-то связанное с работой?

— Никакой работы. Просто это действи­тельно классный ресторан. Деева нет, Лиза там не показывается. Гулять будем.

— Бу-дем гу-лять! — тут она встрепену­лась: — Слушай, а сейчас-то мне домой нужно. Я папе сказала, что буду к обеду. Он со мной о чем-то поговорить хотел. А морда загадочная, смех берет. Давайте меня домой.

— А куда мы тебя везем-то? — бросил через плечо Гога, для которого она с момента убийства Прорвы зрительно не существова­ла, что поражало его воображение и для под­держания достоинства в собственных глазах заставляло разговаривать с ней нарочито пренебрежительно, мол, эка невидаль — не­видимка. — Домой и везем, Маруся...

2.

... — Ой, да брось ты, папа! Ну ни в какую историю я не вляпалась. Осенью устроюсь на работу, пойду в шарагу доучиваться. — Она валялась на диване в своей комнате, одетая в выцветший, мамин еще халатик и беседовала с сидящим в кресле отцом. Благо, головная боль окончательно отступила.

— Как мне было стыдно перед Галиной. Ведь надо отдать должное твоей матери: она сумела преодолеть свой естественный мате­ринский эгоизм и отправила тебя ко мне. Потому что была уверена, что здесь ты полу­чишь лучшее образование, даже, что греха таить, лучшее воспитание. Ты ведь видела, она не питает иллюзий по поводу своего Степана Рудольфовича. Он не тот человек, который смог бы воспитать тебя по-настоя­щему. Возможно, он способен дать счастье твоей матери, чего не сумел я, но воспитать тебя — вряд ли. И вот Галина приехала, чтобы повидать тебя, порадоваться, как верно она поступила. И что же она увидела? Что я донельзя разбаловал тебя. Что ты нигде не учишься и нигде не работаешь. Что ты не приходишь ночевать домой...

«Боже мой, — думала Маша с нежнос­тью, — милый мой папочка, как же все пере­путалось в твоей умной голове. «Преодолела свой материнский эгоизм...» Да уж, она пре­одолела! Знал бы ты только, как, почему и ради чего она его преодолела...» Но тут же укорила себя за эти не очень-то лестные по отношению к матери мысли, вспомнив ее молящий о прощении взгляд на перроне вок­зала. Этот взгляд — самое яркое воспомина­ние, оставшееся у Маши со дня ее приезда. Папа же продолжал с ис­кусством прирожденного оратора:

— А особенно стыдно мне, что ведь это именно я воспитал в тебе способность быть внутренне абсолютно свободной. И не учел, что это нам, людям зрелым, свобода дается с трудом и никогда не заслоняит внутреннего контролера и цензора, которого в нас прочно вогнали в детстве. Мы можем только слегка обуздывать его. А в вас свобода входит легко, заполняя вакуум, она становится основой вашей натуры, но, не имея внутреннего оп­понента, саморазвивается, буйно разрастает­ся до полного анархизма. До омерзительно легкого отношения к жизни. Такое воспита­ние — как лекарство для здорового: больного оно лечит, а здорового может угробить на­прочь.

— Папа, побереги красноречие для сту­дентов. Что я натворила, чтобы так меня отчитывать? — и она тут же испугалась соб­ственного вопроса, понимая, что ему ох как есть ЧТО ответить.

— Во-первых, как я уже отметил, ты не учишься и не работаешь. Во-вторых, как я также уже отмечал, ты не ночуешь дома. В-третьих, тебя постоянно спрашивают к те­лефону, заметь, спрашивают исключительно мужчины. И в-четвертых, наконец, у тебя появилось много денег.

Маша мысленно усмехнулась: «Много денег!..» Так он называет те несчастные не­сколько штук, которые вечно болтаются у нее в сумочке. Что бы он сказал, если бы знал, сколько денег прошло через ее руки за последние два месяца!

— Откуда они у тебя? Каким образом ты можешь позволить себе уже несколько не­дель подряд подкидывать нам с Варей «на хозяйство» сто — двести рублей, а пять — шесть тысяч?!

— Но я же занимаю место, создаю вам хлопоты, а у вас своих — море. Папа, не обижайся, но я все-таки квартирантка. И я должна платить за квартиру.

— Я пропускаю мимо ушей твое заявление о том, что ты, моя родная дочь, «квартирант­ка» в доме своего отца, списывая его на твою молодость и глупость. Ни я, ни Варя, по-моему, ни разу не давали тебе повода для подобного суждения.

Маша поняла, что и впрямь ляпнула глупость, — так оскорбить папу, а главное — всегда веселую и невозмутимую Варвару Сергеевну! Ее даже бросило в жар. А он продолжал:

— Я не говорю и о том, что для «квартплаты» это слишком большие суммы. Я принимаю как аксиому, что деньги лишними не быва­ют. («Час назад то же самое сказал Атос», — мелькнула у Маши мысль.) Но я хочу заост­рить внимание на том, что величина твоих ПОДАЧЕК в последнее время в несколько раз превышает наши с Варей совместные доходы. - («Дура! Дура же я! — кляла себя Маша. — Думала, так будет лучше, старалась не обращать внимания на их удивленные и настороженные переглядывания. Думала, это нечестно, когда у меня столько денег, что девать некуда, а они бьются за каждый рубль, хватают любые внеплановые часы лекций, подвизаются в репетиторах у тупых отпрыс­ков новых русских...») — Да, я хочу заострить внимание на величине твоих пода­чек и вытекающем отсюда выводе об их при­роде. Несмотря на высокий уровень инфля­ции морали в нашем обществе, я, как отец, все же считаю вдвойне и даже втройне оскор­бительными твои подачки, понимая, каким способом деньги эти заработаны.

Маша заглушила в себе поток покаянных мыслей и насторожилась.

— Да. Я сопоставил все факты и пришел к однозначному выводу о том, откуда у тебя эти деньги.

Маша похолодела. «Откуда?» — хотела она спросить. Но от волнения у нее начисто пропал голос, и она, как рыба, только бес­шумно подвигала губами.

— И даже не пытайся разубедить меня в этом, — сказал отец и замолчал, словно го­ворить уже было нечего.

Она что-то прослушала в конце? Маша ничего не поняла. Она откашлялась и спро­сила сипло:

— В чем?

— Что «в чем»?

— В чем тебя не надо разубеждать?

— Ты сама знаешь.

— А ты скажи.

— Я не считаю возможным произносить это вслух. В моем доме.

— Папа, я правда не понимаю, лучше скажи, — попросила она жалобно.

— Лицемерка, — сквозь зубы бросил отец. — Что ж, если ты настаиваешь, я скажу. Как бы ни было мне больно. — И закончил с обличительным пафосом: — ТЫ ПРОДА­ЕШЬ СЕБЯ.

— В смысле?

— В прямом. Ты занимаешься проститу­цией. Ты валютная проститутка!

И тут только до нее дошло. И вся тяжесть с ее души ухнула в пропасть облегчения. И она, трясясь от беззвучного сначала смеха, поползла с дивана на пол... Наконец дар речи вернулся к ней:

— Батя! — закричала она, давясь хохо­том. — Батя, ты гений! — Она окончательно свалилась с дивана и корчилась теперь на ковре. — Ой, — стонала она, — ой, я сейчас сдохну! Шерлок Холмс недорезанный! Мегрэ, блин!!!

— Не надо, не надо, — попытался своей чопорностью сбить приступ ее незапланиро­ванного веселья отец, — меня не прове­дешь... — Но не выдержал ее заразительного хохота и сам принялся потихоньку посмеи­ваться в бороду. Он все-таки знал свою дочь и почувствовал, что так круто сыграть она вряд ли сумела бы. А значит, самые мерзкие его подозрения не подтвердились. И это было славно. Он расслабился и даже в откры­тую стал смеяться вместе с ней.

А она, хохоча, забралась ему сперва на колени, а затем и вовсе уселась на него вер­хом.

— Батя! — кричала она, — отныне я буду ездить в «Интурист» на тебе! Я, понимаешь ли, день и ночь тружусь не покладая рук, или чего там не покладая, а папочка деньги лопатой гребет! Все! Теперь ты будешь моей тачкой: будешь возить меня к клиентам с доставкой на дом.

— Тьфу ты, — попытался скинуть ее с себя отец. — Ты уже не маленькая, ты мне шею сломаешь...

Шуточки ее казались ему неприличными и неуместными, но он ничего не мог поделать со своими губами, растянувшимися до ушей в счастливой улыбке. Наконец он сбросил-таки с себя дочь и как можно более серьезно спросил:

— Где же тогда ты берешь деньги? ТАКИЕ деньги. Потрудись ответить.

Маша перестала смеяться, превратила лицо в мрачную маску, подползла на четвереньках к его креслу, встала перед ним на колени и, уставившись ему в глаза, произнесла замогильным голосом:

— Папочка, я граблю банки. Прости.

— Балбеска! — он встал с кресла и двинулся к двери.

Но она все так же на четвереньках побе­жала за ним, продолжая замогильно:

— Папочка! Я граблю еще и сберегательные кассы. Порою — ювелирные магазины. Папочка, прости.

— Иди ты к черту, — стараясь не показать своего облегчения, сказал отец и закрыл у нее перед носом дверь своей комнаты.

Она вернулась к себе, залезла на диван и растянулась в изнеможении. «Классно, — думала она, — вот так сама собой разрядилась эта трудная ситуация. Хочешь, чтобы тебе не поверили, говори чистую правду». А ведь она боялась этого разговора со вчерашнего дня, когда отец с мрачной решительностью за­явил, что жаждет с нею серьезно побеседо­вать, и назначил время. Классно. Но теперь ясно, что ничего нельзя пускать на самотек. Нужно срочно сочинить какую-то правдопо­добную легенду, все для отца объясняющую. Сейчас-то он отстал, но скоро опять начнет мучаться вопросами. А хорошо было бы со­чинить такую байку, чтобы и маме деньги посылать...

В это время в коридоре раздался звонок телефона. Она услышала, что отец снял труб­ку и говорит с кем-то. Потом он постучал в дверь ее комнаты. Раньше он всегда входил без стука.

— Да! — крикнула она.

— Какой-то мужчина спрашивает Марусю...

«Козлы! — зло подумала она. — Надо же было так все испортить. Почему было не позвонить по сотовому?» Но она тут же вспомнила, что сотовый отключен, ведь это — «предмет роскоши» и отец о нем не знает... Она спрыгнула с дивана и, проскочив мимо отца, взяла труб­ку:

— Ну?!

— Маруся, — раздался дурашливый голос лысого Гоги, — карета подана, добро пожа­ловать в кабак!

О, ёлки! Про кабак-то она и забыла.

— Ладно, сейчас спущусь. Жди.

Она бросила трубку, вернулась к себе, скинула халатик, облачилась в свой опостылев­ший джинсовый костюм, схватила рюкзак и, заглянув в комнату к отцу, сказала ему в спину:

— Папа, перестань. Я тебе все объясню. В том, что ты там себе напридумывал, нет ни капли правды. А сейчас мне надо бежать. У одного типа день рождения.

Но отец так и не обернулся.

Уже выходя из квартиры, она крикнула в пустоту коридора:

— Пока!»

Подождала. Но никто не откликнулся. Закусив губу, она хлопнула дверью и бегом полетела вниз по лестнице.

3.

До «Универсаля» добирались весело. Так совпало, что заехали за ней как раз те самые трое (а всего в банде сейчас было десять человек), которые участвовали в операции по уничтожению Деева: Гога, невысокий ску­ластый сероглазый крепыш Вадик (раньше он был Лешиным одногруппником) и худой усатый вредный дядька — натуральный уго­ловник по кличке «Копченый». И для всех троих с памятных времен той операции Маша была невидима. И вот они усадили ее за руль (Атос уже месяц учит ее водить автомобиль) и умирали от жути и хохота, наблю­дая за тем, как сами собой нажимаются пе­дали сцепления и газа, вертится баранка и машина, в которой они сидят, несется БЕЗ ВОДИТЕЛЯ по вечернему Питеру...

Ресторан по сути своей и есть не что иное, как зона вечного праздника. Ну, а «Универсаль» просто лопался от самодовольства, ежедневно снова и снова празднуя великую радость избавления от мертвящего ига Сергея Ильи­ча Деева, от его неусыпного ока, жесткой руки и неуемной алчности, за которую и был он прозван Прорвой.

Шальной ветер свободы витал в воздухе меж изящных хрустальных люстр. Доходило до того, что порой тот или иной официант у всех на глазах неожиданно опрокидывал сто­парик коньячку и принимался лихо отплясы­вать с какой-нибудь особо сексапильной по­сетительницей. Раньше за такое дело он и с работы мог бы вылететь, а нынче это никого ничуть не возмущало, кроме, пожалуй, адми­нистраторши Софьи Львовны, которая при Дееве была его правой рукой, теперь же ощу­щала, как власть ускользает из ее цепких пальцев, и воспринимала это чуть ли не как Апокалипсис.

Атос и Маша нередко проводили вечера в ресторанах, но чаще — в небольших кафешках с национальными кухнями. Ей нравилось все это пробовать. И всегда они были только вдвоем. Сегодня же впервые гуляла ВСЯ банда. И лишь сев за стол, точнее за два сдвинутых столика, Маша из обширной речи Атоса узнала, что, собственно, послужило поводом для этого праздника.

— Итак, господа, — начал Атос, — вчера, еще не зная исхода сегодняшней операции, я взял на себя смелость заказать места в этом прекрасном зале. Потому что я верил в счас­тливый исход. Потому что удача продолжает сопутствовать нам. И я не ошибся. Все вы уже знаете, сколько мужества и сил потребо­валось нашей Марусе, чтобы это случилось. И сегодня общий счет финансовых поступле­ний в кассу нашей фирмы достиг МИЛЛИО­НА ДОЛЛАРОВ!

Присутствующие нестройно, но с энтузи­азмом прокричали «Ура!» и зааплодировали. Но Атос, остановив их поднятием руки, про­должил:

— Все вы знаете, что основная цель нашей деятельности — благотворительность. И, вступая в дело, каждый из нас знал, что половина общей суммы наших доходов уйдет обездоленным людям. Оставшаяся же поло­вина снова будет поделена пополам: одна часть уходит в оборот фирмы — на обеспече­ние всем необходимым, другая же — поровну делится между нами. То есть сумма личного дохода каждого из нас будет составлять лишь десятую часть от четверти общей суммы. И я счастлив объявить, что именно сегодня каж­дый из нас впервые получит свою долю — двадцать пять тысяч баксов!..

И снова Атосу пришлось останавливать взмахом руки восторженный гвалт.

— Отличные кейсы фирмы «Кодак» из на­туральной, естественно, кожи, в которых лежат ваши деньги, — подарок фирмы. Так же, как и все расходы за сегодняшний бан­кет.

Тут Копченый открыл вынутый из багаж­ника «Волги», в которой они приехали, и внесенный в зал чемодан. (В багажник ма­шины встроен сейф; Маша знала, что код его замка — ее год рождения. Атос любит такие эффектные штучки.) Копченый достал из че­модана десять аккуратных добротных кейсов и передал их по рукам. В ручку каждого из них была вшита металлическая бирка с гра­вировкой. Маша получила свой кейс и про­чла на бирке: «Любимой Марусе». «Это без­умие, — подумала она, — сейчас за нашим столом в общей сложности четверть миллио­на долларов. Все кончится или стрельбой, или чем-то еще хуже». Однако Атос быстро снял ее беспокойство.

— Желающие забрать свои деньги немед­ленно должны выпить с нами этот бокал и сейчас же покинуть ресторан. Остальные же сдадут свои кейсы обратно, они тотчас будут отвезены в контору и помещены в сейф. За сохранность я ручаюсь. Деньги будут вам выданы по первому же требованию. Я бы очень не хотел, чтобы кто-то сейчас покинул наш стол, но повторяю, это личное дело каждого... А выпить я предлагаю за нашу дорогую Марусю. И объявляю ее Королевой полтергейста!

Все встали, грохнули пробки, холодная искристая жидкость пролилась в бокалы. Выпили. После этого восемь кейсов верну­лось в чемодан к Копченому, и тот под охра­ной двух вооруженных человек проследовал к выходу. Двое же (клички «Слон» и «Али-Баба»), извинившись, покинули ресторан со своими кейсами в руках. Правда, они обеща­ли вернуться по возможности скорее.

Пока за столом оставалось пятеро, в ос­новном царила настороженная тишина. Но вот вернулись те трое, что увезли деньги, и Копченый объявил: «Порядок». Все вздохну­ли с облегчением. Маша, расслабившись, заметила:

— Ну, ты, Атос, и пижон...

И — понеслось!

Текли реки текилы и джина «Тичер», коньяка «На­полеон» и еще десятков жидкостей, о кото­рых Маша доселе и не слыхивала. Снова и снова пили «за Марусю», пили «за Кису», за град Петра, выпили даже за упокой души Деева, которому все они обязаны появ­лением Маруси... Отчетливо пахло травкой...

— Ты не боялся отпускать их с деньга­ми? — между делом спросила Маша Атоса.

— Они понимают, что заработают и боль­ше. И еще — они боятся тебя.

Маша была слегка шокирована.

Потом они танцевали. Сперва танго, а потом и ламбаду, и жигу и фокстрот, и черт еще знает, что... При этом мужики, кроме Атоса, конечно, разбрелись по всему залу и вели жестокий целенаправленный «съем» самых красивых дамочек, независимо от наличия у тех кавалеров, а потом тащили их к своему столу и опаивали французскими винами вековой выдержки, обкармливали экзотическими деликатеса­ми... И отпускали с Богом. «От нас не уйдет».

Но каждый считал своим долгом хотя бы один раз станцевать с Машей. Она была уже порядком пьяна, чувствовала себя на верши­не блаженства от внимания и почитания де­вяти таких разных мужчин. Но особенно по­нравилось ей танцевать с Гогой, который ржал как сумасшедший, ведь он танцевал с невидимкой, и самому ему казалось, что он обнимает руками довольно приятный наошупь воздух.

То, что он осязал невидимое, смешило его особенно. Крича, к примеру, что-нибудь вроде: «А где наши титечки?! Титечки-то где?!», — он клал руку ей на грудь, закрывал глаза и отвечал сам себе успокоенно: «Вот они, наши титечки...» Затем руку убирал, глаза открывал и, выкатив их из орбит, говорил: «Тю-тю...» И смеялся он так заразительно, что Маша на эти его выходки не оскорблялась, а напротив, заливалась вместе с ним.

Потом явились Слон с Али-Бабой и ко всеобщему удовольствию включились в оргию.

Потом, танцуя с кем-то еще, она краем глаза и издалека видела, что к их столику подходила очень стройная и, кажется, очень красивая женщина с густыми короткими черными волосами — под Мирей Матье (или это парик?), и о чем-то недолго говорила с Атосом. Кого-то она Маше напомнила, на кого-то она была похожа, но на кого?.. Маша, вернувшись к столу, поинтересовалась у Атоса, кто это был, но тот ответил, что впе­рвые ее видел: попросила прикурить.

Потом Маша в порыве хмельного умиле­ния возжелала вдруг выпить на брудершафт с вредным дядькой Копченым, которого она почему-то немного побаивалась, и, подойдя, случайно подслушала обрывок его разговора с молодым и патологически жадным голово­резом Али-Бабой.

— ... Да с какой радости? Какая, к херам, благотворительность? — говорил Али-Баба. — Это же деньги в задницу! Сиротки какие-то, понимаешь...

Маша с рюмкой в руках стояла за его спиной, и он не видел ее. Копченый же не видел ее в принципе.

— Сынок, — отвечал он Али-Бабе презрительно, — работай ты в другом месте, все равно больше бы не имел, а здесь — риска нет. Меньше, чем за два месяца — двадцать пять тысяч зеленых, где ты видел? А с Марусей — еще и побольше будет. Это дело верное.

— А может, нет сироток-то? Может, все — Шахине в карман? («Это они меня так прозвали», — умилилась Маша.)

— Молчи, сука, — зашипел Копченый, — ты что, забыл? — И он понизил голос до шепота: — Нет Шахини, понял? Нету. «Не ясно, — подумала Маша, — как это — меня нету?»

А Копченый сказал снова в полный голос:

— А если и в карман, тебе-то что за забо­та? Чего ты в чужом кармане считаешь?

— Ей-то не жалко, заслужила. А вот Киса — Кис-Кис-Киса... Кто пахан? Он пахан? Это ж чистый шестой номер. Я таких давил, как клопов в щели на нарах...

— Тупой. Тупым тебя мама родила. Завалишь ты все. Это же театр. Без Кисы нет Маруси...

«Опять меня почему-то нет», — совсем запуталась Маша и влезла в разговор:

— Кто тут Марусю вспомнил?

Спорщики подпрыгнули от неожиданности, а она полезла к Копченому обниматься, хватая его за усы:

— Ну Копченый, ну почему ты меня не любишь? Все меня любят, а ты не любишь. Давай на брудершафт?

— С привидениями не пью, — огрызнулся тот, — уйди отсюда.

Но в конце концов разомлел и выпил-таки с ней «за дружбу».

Потом Атос забашлял музыкантам, и они вместо однообразной попсы заиграли битловское «Let It Be», и Маша с Атосом пошли танцевать и целоваться. И случился малень­кий, но забавный эксцесс. Неожиданно перед ними выросла большая, похожая бла­годаря габаритам и толстому слою белой пудры на памятник самой себе женщина и заявила:

— Немедленно покиньте наш ресторан. Как вы себя ведете? У нас — культурное учреждение. В театре вы себя так же ведете? Отправляйтесь домой и делайте там все, что вам угодно. К тому же женщин в штанах мы вообще сюда не допускаем. Тем более в таких старых и рваных.

Атос хотел ответить ей что-то резкое, но Маша стала нашептывать ему на ухо, он сперва запротестовал, но она настаивала, и он, засмеявшись, сказал: «Ну, ладно. Давай».

Затем обернулся к администраторше Софье Львовне (а это была именно она):

— Где вы видите женщину в штанах?

— А это что? — почти радостно возопила та, вперив в Машу толстый морщинистый палец с массивным перстнем. А Маша вни­мательно и пристально посмотрела ей в глаза. И Софья Львовна увидела, как пьяная девочка в старых джинсах тихонько раство­рилась в душном воздухе полутемного зала.

— Извините, — сказала Софья Львовна и с огромными, как блюдца, глазами реши­тельным шагом прошла в свой кабинет. Чтобы запереться и просидеть там до конца вечера, уныло таращась в стену.

Апокалипсис продолжается. На кого ж ты нас покинул, Деев Сергей Ильич?..

... — Слушай, давай смоемся отсюда, — шепнул Атос Маше.

— Давай, — согласилась она.

Эта толстая тетка была у нее третьей за сегодняшний день, и, хоть с утренних инкас­саторов прошло уже много времени, в ушах у нее звенело и побаливала голова. И она уже пожалела о своей выходке.

Чтобы заглушить головную боль, она, вер­нувшись с Лешей к столу, налила себе пол­ный фужер коньяку. Леша пытался остано­вить ее, но не успел, и она залпом выпила.

Она не помнила, как Атос усадил ее в машину, как вез. И очнулась уже на хате, в ванне с прохладной водой. И она услышала неразборчивые голоса — Атоса и женский.

Кое-что она сумела разобрать: видимо, гово­рили прямо за дверью. Атос: «Нет, нет, ниче­го не выйдет. Она здесь...» Голос: «О! Я хочу посмотреть, как это в воде...» После чего дверь как будто чуть-чуть приоткрылась, но Маше уже было не до того: ее вдруг дико затошнило, и она наполовину вылезла из ванны, чтобы не превратить в помои воду, в которой сидит...

Появился Атос и долго и нежно приводил ее в норму. И она спросила: «Кто у тебя был?» «Никого». «Но я же слышала. И кто-то заглядывал сюда». «Тебе привиделось. Это глюки». И Маша поняла, что это действительно была галлюцинация.

Потом ее рвало еще и еще, и она плакала, а Атос ухаживал за ней. Потом он вытер ее огромным полотенцем и укутал в свой мах­ровый корейский халат. Потом он заставил ее проглотить две таблетки аспирина и напо­ил крепким-прекрепким чаем, от которого во рту стало горько и вязко. И хоть ее и начало знобить, ей стало намного лучше. А потом он налил себе и ей по пятьдесят грам­мов коньяку. Она пить не могла, но Атос сказал, что нужно, и она, давясь, выпила. И вправду ей снова стало совсем хорошо, знобить пере­стало. И Атос включил тихую музыку.

От выпитого сегодня алкоголя и пережи­той психической нагрузки все ее чувства были слегка притуплены, но несмотря на это, с ними случилась такая сумасшедшая, такая красивая ночь, после которой женщи­на может чувствовать себя счастливой целую неделю.

4.

И она чувствовала себя счастливой целую неделю. К тому же после этой ночи было еще и утро, и была еще следующая ночь, а за ней — другая. Они отдыхали на всю катушку, но без напряжения, которое, слу­чается, возникает у того, кто решает отдо­хнуть «на всю катушку». Они объехали все лучшие питерские рестораны, они гуляли по ночному городу и курили, кидая огоньки окурков в темную маслянистую Неву. Они взахлеб рассказывали друг другу о своих чув­ствах, делясь маленькими секретами собст­венной физиологии. А после проверяли все это на практике, занимаясь любовью в самых неожиданных местах, где, всегда врас­плох, заставал их щекочущий магнетизм вза­имного влечения.

Легко на душе у нее было еще и потому, что Атос, не особенно утруждаясь, решил ее проблему с отцом. Неизвестно где и за какую цену добыл он бумагу с солидной подписью и круглой печатью, в коей удостоверялось, что Маша является работником совместной франко-советской фирмы «Кристиан Диор в России».

Наиболее охотно люди верят самым беспочвенным и невероятным выдумкам.

— Шеф говорит, что мой папа — юве­лир, — объявила она отцу, вручая бумагу; самое удивительное, что при этом она испы­тывала искреннюю гордость, — на моей внешности фирма зарабатывает миллионы. Ну и мне кое-что перепадает.

— Что только они находят в такой кобы­ле? — откликнулся отец, вертя в руках фир­менный бланк. — Я так понимаю, что натур­щица, или, как сейчас говорят, «мо­дель», должна быть сексуальна. А ты?.. Клуб­ника со сливками. — Но было видно, что ему приятно, да он и сам знал, что дочь у него красивая. — Тебя уже где-то печатали?

— Да, они гоно­рар только после этого платят.

— Ты бы хоть фото принесла, что ли. Или еще лучше результат — журнал или там пла­кат, что вы делаете-то?

— О, папочка, их еще и в России нету. И вообще в твоем возрасте такие вещи смотреть вредно.

— Ты что там — голая?!

— Нет. В пояске.

Услышав это, отец принял в воспитатель­ных целях чопорный вид и прошествовал в свою комнату, а Маша кричала ему вслед:

— Да шучу я, шучу! Принесу я тебе фото­графии, сам посмотришь!

«Так, так, так, — думала она, придется Атосу попыхтеть еще и с фотографиями...» И тут же вспомнила про фотографа — дружка Лизы Деевой. И подумала: «Какого черта Атос не позволяет мне поработать с ней?»

... В эти же дни она, не имея теоретическо­го знания законов диалектики, на практике познала абсолютную верность, во всяком случае, одного из них: закона перехода коли­чества в качество. Их с Атосом деньги пере­стали быть деньгами, а стали чем-то совер­шенно иным, как бы новым их ЛИЧНЫМ КАЧЕСТВОМ, превращающим их в полубо­гов или волшебников.

Когда у тебя в кармане мелочь, ты можешь выпить стакан газиров­ки; когда штука — много стаканов... Но когда у тебя по карманам рассован миллион, которым ты не особо и дорожишь, для тебя нет закрытых дверей, нет дефицитных това­ров, нет гаишников, нет проблем с комнатой «на часок» в любой гостинице, нет проблем с транспортом, нет проблем со связью... НЕТ ПРОБЛЕМ. И кажется уже, стоит лишь захо­теть, как следует напрячься, и ты взмоешь в небо и полетишь без всяких глупых приспо­соблений.

... В субботу, часа в четыре, на журнальном столике у Атоса зазвонил телефон. Он, не одеваясь, перелез через Машу, взял трубу, что-то в ней услышал, бросил в нее — «Минуточку» — и прошлепал с ней за дверь комнаты. До того у него от Маши секретов не было, и она, слегка обидевшись, старалась не прислушиваться к бормотанию за стенкой. Но не могла не разобрать слово «бабки», произнесенное дважды, громко, отчетливо и, похоже, сердито.

Атос с телефоном вернулся в комнату. Выглядел он сумрачно.

— Черт, — сказал он, — срочное дело. Часа через полтора надо выезжать.

Она не стала спрашивать куда. Хотел бы, сказал бы сам. Но обиделась еще сильнее и отвернулась носом к стене.

— Ну перестань, — стал уговаривать он, забираясь в постель, — потом я тебе все рас­скажу. А пока это не моя тайна. — Говоря, он губами касался ее шеи, плеч, спины... И они пробарахтались в постели почти час, и на смену утолению приходила новая жажда, а на смену той — новая...

— Ты надолго? — крикнула Маша из ван­ной одевающемуся Атосу.

— Да. Мне сначала в контору надо заехать, взять кое-что, а потом уж по делам. Ты здесь будешь?

— Нет. Ты домой меня сможешь закинуть?

Он глянул на часы:

— Давай тогда бегом! — и хлопнул вход­ной дверью.

Маша выскочила из ванны, наспех вы­терлась, натянула паутиново-шелковые плавочки (не имея возможности разнообразить свой верхний туалет, она брала реванш на белье), ковбойку, джинсы, свитер, кроссов­ки, схватила рюкзчек (в нем — лишь почти пустой уже газовый баллончик, сотовый да деньги) и бегом скатилась вниз, где, сидя за рулем, ее ждал Атос.

Возле ближайшего цветочного ларька он тормознул, вышел на минуту и вернулся с огромным букетом роз. Он вручил ей цветы, чмокнул в щечку и продекламировал экс­промт: «Ты не плачь, моя Маруся, я к тебе еще вернуся».

— Ты мне позвонишь завтра? — спросила она. Не потому, что сомневалась, а потому, что ей было приятно услышать утвердитель­ный ответ. И она услышала его:

— Хорошо, часов в двенадцать.

«Что я буду делать до завтрашнего полу­дня?» — подумала она. Настроение у нее сей­час было хорошее, и омрачал его лишь этот вопрос — как убить сегодняшний вечер? Ведь она уже напрочь отвыкла жить без Атоса.

И вдруг появилась отличная идея.

— Атос, не надо меня домой, выруливай сразу в контору. А меня по дороге высадишь, я тебе скажу, где остановиться.

— Семь пятниц на неделе, — констатиро­вал он. — Куда это ты намылилась?

— Я потом тебе все расскажу, — мститель­но передразнила она его интонацию, — а пока это «не моя тайна».

Атос хмыкнул, а она добавила:

— Да, слушай, цветы придется оставить у тебя. Мне же с ними нельзя по улице ходить: вдруг кто-то из моих старых клиентов встретится. Представляешь: плывет по воздуху букет... Ну чего ты насупился? Мне самой жалко. Классные цветы. Спасибо тебе... Но не ехать же мне домой только из-за них.

— Ладно, — вздохнул Атос. — Хотя меня иног­да и вышибает твой рационализм.

— Ничего, еще подаришь.

В этот момент они добрались до нужного ей перекрестка, остановились, попрощались, и Маша отправилась претворять в жизнь свою новую идею. Которая заключа­лась в том, чтобы посвятить сегодняшний свободный вечер слежке за Лизой Деевой. Сколько раз она говорила Атосу, что пора ей этим заняться, но он упрямо отнекивался, уве­ряя, что пока не время, что с самого начала, когда они затевали эту операцию, они не рассчитывали на помощь невидимки, и Слон с Вадиком не прекращают вполне сносную слежку за вдовушкой. А пускать на такие элементарные дела Марусю, которая за полчаса работы может приносить миллионы, — крайне непрактично. Если будет нужно, они непременно попросят ее о помощи, но пока в этом необходимости нет... И тому подобное.

Может быть, необходимости и нет, но Маша соскучилась по «тонкой» работе, когда, находясь в одной квартире с хозяевами, только скользя между ними, она ухитрялась сутками ничем себя не выдать. А ведь надо было как-то спать, есть, справлять естественные надобности.

... Вот и знакомая дверь. Маша нажала кнопку звонка и, дождавшись шагов (ура! дома!), поднялась на несколько ступенек вверх по лестнице, сняла кроссовки и сунула их в рюкзак. А достала оттуда подобранную по дороге консервную банку, которую пригото­вилась бросить вниз, в лестничный пролет. Что она и сделала в тот момент, когда Лиза открыла. Оглядевшись, укутанная в шелко­вое японское кимоно, фиолетовое с золотым огнедышащим драконом, Лиза шагнула от двери и заглянула вниз, в пролет: что греме­ло? И этого было достаточно, чтобы Маша скользнула в квартиру.

В спальне играла мягкая музыка — как бы делясь друг с другом самым сокровенным, вели неспешный диалог саксофон и гитара. На огромном экране телевизора, подключенного к ви­дику, мерцали плавные сумеречные блики. Лиза сбросила кимоно и принялась за, похоже, прерванную звонком гимнастику. Маша уже не в первый раз залюбовалась линиями ее тела. Она и раньше ловила себя на том, что красивое женское тело впечатля­ет ее больше, чем мужское, но не видела в этом патологии: она ведь не испытывала при этом влечения, а наслаждалась чисто эстети­чески.

Невольно она принялась сравнивать Лизу с собой. Фигура у той была, конечно, более женственна: бедра шире, а талия — тоньше. Ноги — длинные, ровные и красивые. Но ногами могла похвастаться и Маша. Грудь хоть и не вздымалась так бойко, как у Маши, зато сохраняла правильные сферические формы, была больше и прико­вывала взгляд крупными темными сосками.

Закончив занятия и приняв душ, Лиза вновь накинула кимоно, присела возле ог­ромного зеркала и принялась за макияж. «Вот и еще одно ее преимущество, — поду­мала Маша, инстинктивно пытаясь запо­мнить названия всех этих ослепительно кра­сивых коробочек и флакончиков, — никогда я не научусь пользоваться косметикой так, как она... Да, но у меня есть то, что переве­шивает все ее достоинства, — молодость, — успокоила она себя и тут же укорила: что за натура, почему это в любой женщине нужно обязательно видеть соперницу? Нам ведь с ней делить нечего».

Один из париков, покоящихся на болванках вдоль края зеркала, черный и густой, с короткой стрижкой, что-то напомнил Маше, но она не успела собраться с мыслями, пото­му что часы пробили шесть и тут же раздался звонок в дверь. «Кто это у нас такой пункту­альный? — подумала Маша с неприязнью. — Хорошо, если это ее фотограф. А если не он? Лучше спрятаться заранее». И она юркнула под обширную кровать четы Деевых, где в свое время ей пришлось коротать пару, надо заметить, абсолютно спокойных ночей.

— О, какие цветы! Ты, как всегда, на вы­соте, милый, — услышала она приближаю­щийся голос Лизы.

Вот скрипнула дверь спальни. Они уже здесь, догадалась Маша, и тут сердце ее заколотилось так бешено, что она схватилась за грудь, словно не давая ему вырваться наружу. Потому что Лизе в ответ прозвучал голос... Голос АТОСА (!!!):

— Весь Питер объехал, чтобы найти самый лучший букет.

— Очень, очень мило с твоей стороны. Ну, что ты встал как истукан? Раздевайся. —

И Маша увидела, как на пол к их ногам упало сначала кимоно, а затем — одежда Атоса. (Час назад она видела, как он надевал все это!) Она, чтобы не закричать от отчаяния и стыда, что есть силы впилась зубами себе в руку.

— Что-то нечастым гостем стал ты у меня, — продолжала Лиза нежно и в то же время недобро, — ты бы и сегодня не по­явился, если бы я не позвонила. Так?

— За два месяца мы сделали миллион бак­сов. Думаешь, у меня есть свободное время?..

— Не трепыхайся, Киса, — перебила его Лиза, — я все прекрасно понимаю. Как наша Маруся?

— Она все делает, как надо.

— И в постели?

— Мне обязательно ЭТО нужно обсуждать С ТОБОЙ? В конце концов, Шахиня, не я все это придумал.

— Куда уж тебе, Киса. Точно, это Я при­думала. Только ты должен был влюбить в себя девчонку, а не наоборот. Вот что ты лежишь, как деревянный? Люби меня. Делай хоть что-нибудь. Делай! — угрожающе по­вторила она.

И он принялся ДЕЛАТЬ. Да так, что кро­вать чуть не прыгала по комнате. Лиза то блаженно стонала, то кричала во весь голос, а Маша, забившись в угол, тряслась от сдер­живаемых рыданий и до крови кусала руки. Ей казалось, она сходит с ума. В то же время в единое четкое знание ПРАВДЫ соедини­лось в ее сознании множество фактов и не­ясностей: и почему Атос не давал ей следить за Лизой, и кто подходил к нему в ресторане (парик!), и кто заглядывал в ванную во время ее при­ступа дурноты...

Наконец они затихли, и Маша услышала томный Лизин голос:

— Вот это ты умеешь. Киса. Тут ты Бог.

— Паршиво у меня на душе...

— Видно, ты и вправду влюбился в эту дурочку.

— Она совсем не дурочка.

— Нужно быть полной идиоткой, чтобы поверить в эту нашу сказочку про благотво­рительность. Киса — Робин Гуд!.. Умора!

— Она просто добрая. Вот и верит в чужую доброту... Я ведь ее немного знал раньше.

— И еще большей идиоткой нужно быть, чтобы поверить, что ты, двадцатилетний со­пляк — главарь банды.

— Она меня любит.

— Да, тут ты хорошо поработал. Но вот обратная картина мне вовсе не нравится. Только не думай, что я ревную. Если ты не будешь к ней равнодушен, тебе потом будет сложно убрать ее.

— Разве это обязательно?

— А тебе сильно хочется иметь врага-не­видимку? Ты, наверное, плохо представля­ешь, на что способна обманутая женщина. Даже обыкновенная.

— Шахиня, давай отпустим ее с Богом. Сейчас. Ну, я прошу.

— Сейчас?! Кисонька, кто же отпускает курочку, которая только-только начала нести золотые яички?! Разве вы банки грабили? Выбрали КАССЫ в банках, а это не одно и то же. Вот когда наша Маруся доберется до настоящих денег, тогда я, может, успокоюсь. И тогда-то ты и уберешь ее. Понял?

— Да. Слушай, Шахиня, а я-то тебе зачем?

— А мне нравятся вот такие крепенькие мальчики. Как грибки. Груздочки. На базаре такими бабульки торгуют. Кстати, бабки-то где?

— В машине.

— Ох, кретин. Быстро сюда их!

Атос спрыгнул на пол и стал торопливо натягивать одежду. Маша чувствовала, как ее отчаяние превращается в ярость. Атос оделся и вышел из спальни. В тот же миг Маша выкатилась из-под кровати, догнала его у входной двери и позвала тихо:

— Ки-са! — впервые она назвала его так.

Он замер, медленно обернулся, и краска отхлынула от его щек. Она стояла перед ним растрепанная, с красными от слез глазами.

— Больше ты не Атос. Ты Киса.

— Я тебе все... — начал он хрипло, но осекся. — Я...

— С кем ты там?! — крикнула из спальни Лиза, но ответа не дождалась.

— Не надо. Не надо ничего объяснять, — зловеще произнесла Маша, отступая на шаг. — Я теперь все понимаю. И я тоже теперь не Маруся. И не Маша, и не Мери. Я теперь — МАРИЯ. Мария — Королева полтергейста! — И она, глядя в его глаза, лишь часть энергии направила в привычное русло. Боль тупо ударила ей в надбровные дуги, и глаза Леши Кислицина расширились от ужаса.

Первое, что она сделала, — выдернула из замочной скважины массивный ключ и суну­ла его в карман. С криком «Она здесь!». Киса влетел обратно в спальню.

— Кто? — встрепенулась Лиза и тут же все поняла, увидев, как ее симпатичный, неболь­шой, овальной формы аквариум с одной зо­лотой рыбкой поднялся в воздух и стреми­тельно помчался в ее сторону. Лиза успела отклониться, и он, ударившись о стену, раз­летелся вдребезги. Рыбка в агонии забилась на простынях. Теперь в воздух взмыл видик и полетел в голову Кисы. Но и тот сумел увернуться, и японский аппарат въехал в большое сияющее зеркало, осыпавшееся на ковер грудой алмазных осколков.

И тут же из вазы выпорхнул букет — те самые розы, которые сегодня Атос дарил сидящей в его автомобиле Маше. Описав в воздухе сложную фигуру, букет подлетел к Кисе и принялся размеренно и смачно хлес­тать его по физиономии. А он, морщась и вытянув перед собой руки, ловил воздух возле букета. В этот момент, получив неболь­шую передышку, Лиза соскользнула с крова­ти на пол — прямо на стекла босыми ступня­ми, — подскочила к мебельной стенке, сунула куда-то руку и выдернула ее уже с малень­ким пистолетом. (Муж и жена — одна сата­на.) «Трах! Трах! — оглушительно прогреме­ли выстрелы в сторону дерущегося букета, и буквально перед носом у Маши просвистели пули.

Она бросила цветы и моментально оцени­ла обстановку. Лиза будет обстреливать про­странство вокруг любого самопроизвольно движущегося предмета и рано или поздно в нее попадет. Можно, конечно, затаиться, а потом неожиданно всадить ей в горло острый предмет, но до такой степени озлобления она пока не дошла.

Газ! Она выдернула баллончик и, сунув его в лицо Лизе, нажала на клавишу. Но тот лишь коротко пшикнул и умолк. Пусто! Что-то она не рассчитала. А Лиза уже палила перед собой. Маша бросила баллончик и на цыпоч­ках побежала к входной двери. Словно угадав ее намерения, Шахиня крикнула:

— Киса, дверь! Не выпускай ее!

Тот метнулся в коридор, но было поздно: дверь уже отворялась.

— Ложись! — крикнула Лиза Кисе, кото­рый теперь загораживал от нее дверной проем. И когда тот упал на пол, сделала несколько выстрелов в открытую дверь. Но по Лизиной команде упала и Маша, и пули просвистели у нее над головой. Она кубарем скатилась по лестнице, вылетела из подъезда, прыгнула в машину Кисы (благо, он давно подарил ей дубликаты ключей) и, со скреже­том вырулив со двора, помчалась прочь от этого места, где впервые в жизни она узнала цену предательству и унижению.

Слезы застилали ей глаза, и она почти не видела дороги. Однако, не замедляя скорости на поворотах и останавливаясь далеко не на каждом светофоре, нарушив, наверное, все известные правила движения, чудом никого не сбив и не подхватив гаишного «хвоста», она оказалась на какой-то окраине и, не вписавшись в поворот, вылетела на обочину. Промчавшись метров пятнадцать от дороги по пустырю, она, наконец, остановилась и хорошенько проплакалась.

Мало-помалу омывавшее ее грудь горячими волнами от­чаяние затвердело и превратилось в жесткую корку, намертво сковавшую сердце. Она еще не осознала перемены в себе. Но глаза ее высохли. И она трезво прикинула в уме: оставаться тут, в этой машине, опасно. Воз­вращаться домой — тем более. «Деньги лиш­ними не бывают», — вспомнила она фразу, оброненную как-то Атосом и повторенную в тот же день отцом.

Она вышла из машины, открыла багаж­ник, а за ним, набрав код, бронированную крышку встроенного сейфа и с трудом из­влекла оттуда точно такой же чемодан, какой Копченый заносил в ресторан. Она открыла его. Здесь на кейсы места не тратилось: все было плотно забито пачками стодолларо­вых бумажек. Она сунула одну пачку в кар­ман, закрыла чемодан и, с трудом волоча его, двинулась в сторону магистрали.

Сигналя рукой проезжающим машинам, она стояла на обочине и сосредоточенно обдумывала все то, что с нею произошло. Вдруг в рюкзачке дал о себе знать сотовый, включенный на режим вибрации. Вынув его, Маша размахнулась было, но, передумав, просто отключила и сунула обратно. Вскоре ее — потрепанную, но симпатичную девочку с огромным чемоданом — подобрал веселый конопатый дядька на белом «Москвиче».

— Из дома, что ли, сбежала? — поинтере­совался он.

— Да, — буркнула она и надолго замолча­ла.

Конопатый мужик что-то не переставая болтал, а она, сидя на заднем сиденье и держась за ручку чемодана, все думала и думала. И становилась все мрачнее. И кулаки ее сжались сами собой.

— Уничтожу! — неожиданно сказала она вслух.

— Что? — переспросил дядька.— Ничего, — огрызнулась она и, сунув ему хрустящую бумажку, скомандовала: — К гостинице «Центральная».

— А поселят? — усомнился дядька, с удо­вольствием засовывая баксы в карман. Но симпатичная мрачноватая девочка не удостоила его ответом.

Глава 4

Мария

1.

— Кажется, мы сможем немного отдо­хнуть, — усмехнулась Лиза, поднося к губам бокал шерри, и впервые за последнее время голос ее был не железно-повелительным, а, как раньше, по-кошачьи мягким.

Они сидели в плетеных креслах на откры­той веранде ялтинского ресторанчика «Лидия», и кремовые лучи из-под шелкового, абажура настольной лампы выхватывали их лица из полутьмы.

Атос-Киса не пожелал принять эту пере­мену в тоне госпожи как дар. Оставаясь, как и все это время, почтительным рабом, он отве­тил с интонацией нейтральной:

— Ничто не мешало нам отдохнуть и раньше.

То, что дар ее отвергнут, Шахиню слегка задело, и она заметила со злой иронией:

— Кто это у нас стал такой смелый? Не­ужели наш Киса? Тот самый Киса, который с выпученными от страха глазами метался по Питеру и готов был голым в Африку бежать, лишь бы не встретиться со своей мститель­ной девкой?..

— Я и не говорю, что не боюсь. Наоборот, я и сейчас боюсь. Если бы она захотела, она бы давно разделалась с нами. И когда мы брали контору, и когда выбирались из Пите­ра, да когда угодно. А она нигде не мешала нам. Так почему ты именно сейчас почувст­вовала себя в безопасности?

— Почувствовала, и все. Слишком долго ничего не происходит. Она оставила нас в покое. А раньше мне все время казалось, что она стоит у меня за спиной.

— А мне и сейчас так кажется.

— Нервы, Киса, нервы. И нечистая со­весть. Ты ведь сам сказал: если бы она захо­тела, она бы уже давно нас достала.

С минуту они сидели в тишине, и вдруг Атос поднял припухшие от бессонницы глаза и, устремив их в пустоту над головой Лизы, медленно и отчетливо произнес:

— Мария, если ты здесь, дай знать о себе. Казни или милуй, только не молчи, не мучай неизвестностью. Сделай что-нибудь. Пожа­луйста.

Вновь напряженная тишина. И губ Шахи­ни уже коснулась было презрительно-торже­ствующая улыбка, когда раздался легкий щелчок и воцарилась тьма.

Шахиня нащупала кнопку выключателя, и лампа вспыхнула снова. Но тут же кнопка плавно утопилась в подставку, и свет погас опять.

— Официант! — чужим, сиплым голосом крикнула Лиза. — Эй!

Официант подошел.

— Что это у вас со светом?

— Одну минуту. — Он нажал на выключа­тель, и лампа осветила искаженное ужасом лицо Лизы.

Но вот кнопка поползла вниз, щелчок, и снова сидящих окутала темнота.

— Прошу прощения, — вскинул брови официант, — по-видимому, лампа неисправ­на. Перейдете за другой стол?

— Нет, — ответил Атос. — Мы как раз собирались посидеть без света. — И в голосе его слышались одновременно и обречен­ность, и торжество.

— Подожди, — остановила Лиза собрав­шегося уйти официанта. — Ты видел сегодня девчонку в старых джинсах и свитере?

— Которая с вами пришла?

— С нами?.. Ах да. С нами. И где она сейчас?

— Не знаю. Вам виднее. А в чем дело?

— Да ни в чем. Гуляй.

Шахиня повернулась к Атосу:

— Почему же она ничего не сделала раньше?

— Не хотела, — усмехнулся Атос.

— А ты-то чему радуешься? Ведь ей нас убить — раз плюнуть. Эй ты! — зло крикнула она в темноту ялтинской ночи. — Чего тебе надо? Кису? — и продолжала уже спокойно: — Так забирай его. Я тебе его дарю. Добра-то...

Маша молча сидела на перилах веранды, и слезы катились по ее щекам. Если бы она знала сама, чего она хочет. Если бы знала!

— И Кису тебе не надо, — улыбнулась криво Шахиня. — Правильно. На кой он тебе? Трусливый, жадный, подлый. Он меня вот ненавидит, а спит со мной, потому что боится. Тебя он любил и предал... Это мне он нужен, потому что я такая же. А тебе он ни к чему.

— Прекрати, Лиза, — тихо сказал Атос, а затем повторил, но уже громче и с угрозой в голосе: — Прекрати. Или я тебя убью.

Маша перемахнула через перила — прямо на газон, шагнула к краю дороги и, утерев щеки ладонью, стала ловить такси.

— Не убьешь, Кисонька, струсишь, — уве­ренно парировала Шахиня. — Потому что ты слизняк. Во всем. Кроме постели. Надо от­дать тебе должное.

Атос схватил со столика нож и замахнулся.

— Ну, давай, давай, ударь! Покажи ей, что ты еще умеешь.

Атос разжал ладонь. Нож выпал. Атос встал и, рванув в сердцах за край, опрокинул стол. И решительно направился к выходу.

Сидящие на веранде и даже в зале тянули шеи, чтобы разглядеть, откуда этот грохот и звон бьющейся посуды. Он стоял и в ушах Атоса. Но еще звонче — несущийся вдогонку победный смех Шахини.

Маша всего этого не видела и не слышала. Она уже ехала в сторону своего очередного временного жилища (сколько она их смени­ла!) и пыталась сосредоточиться, чтобы объ­яснить хотя бы себе самой, зачем она пресле­дует Лизу и Атоса, чего ей от них надо.

Сначала, еще в Питере, наблюдая их по­спешное бегство, во время которого они не забыли-таки прихватить с собой не только деевские сбережения, но и содержимое сейфа Кисиной банды, она была уверена, что собирается расправиться с ними и просто ждет момента поудачнее. Моменты случа­лись, а она почему-то медлила. И ей стало казаться, что их смерти не дадут ей искомого удовлетворения, а получит она его, лишь превратив в ад их жизни, изредка обнаружи­вая свое присутствие, постоянно подтверж­дая свой неусыпный над ними контроль и время от времени совершая поступки, которые приводили бы их в отчаяние. Но вскоре она поняла, что и это почему-то ей неинте­ресно. И она наблюдала.

Наблюдала их странный союз ненавидя­щих друг друга людей. Наблюдала их мрач­ное веселье в кабаках. Наблюдала их брез­гливую любовь в постелях гостиничных но­меров (ей просто некуда было деться). На­блюдала.

... Перед сном она впервые за много дней открыла «Трех мушкетеров», книгу, кото­рую, словно талисман, всюду таскала с собой. Но, наткнувшись на имя «Атос», за­хлопнула ее и, протянув руку к торшеру, выключила свет.

— Эй, милая, а кто за все это платить будет? — спросил пожилой краснолицый мужчина в черном костюме и белоснежной рубашке, указывая рукой на перевернутый стол. — Вашего кавалера мы остановить не успели.

Лиза не была бы Шахиней, если бы не умела извлечь выгоду из самой невыгодной ситуации.

— А он тут и ни при чем, — заявила она, — это девчонка какая-то сделала. Нече­го в кабак кого попало пускать.

— Она врет, шеф, — вмешался стоящий рядом с краснолицым рослый смуглый па­рень. — Девчонка пришла с ними. Я сам видел. Только она почему-то не с ними сиде­ла, а вот тут — на перилах. А потом спрыгну­ла и к Червонцу в тачку села. А стол парень уже после того перевернул.

На что-то подобное Лиза и надеялась. У нее загоре­лись глаза:

— Стоп, стоп. Сколько я вам должна, за все? — обратилась она к пожилому, а парню бросила: — А ты не уходи, дело есть. — И снова повернулась к краснолицему: — Ну?!

Тот, нимало не смутившись, назвал басно­словную сумму, словно не столик был пере­вернут, а обвалилась к чертовой матери вся веранда. Но Лиза не спорила, а тут же сунула ему деньги — раза в два больше, чем он требовал, сопроводив этот жест фразой сквозь зубы: «Исчезни, чтобы духу твоего здесь не было». Что тот с удовольствием и сделал.

Столик был водворен на место, она и рос­лый парень сели друг против друга, и между ними завязался разговор.

— Значит, ты знаешь таксиста, с которым уехала девчонка?

— Может, сперва познакомимся? — па­рень с удовольствием ощупывал ее взглядом.

— Познакомимся, — она перехватила его взгляд. — И очень даже близко. Только не сейчас. Ты можешь быстро найти этого так­систа?

— Это будет дорого стоить.

— Узнаешь у него, куда он увез девчонку, и найдешь ее. За это — штука баксов. Пятьсот — сейчас, пятьсот — когда сделаешь. Согласен?

— По рукам, — ухмыльнулся тот. — Но плюс к тому — близко познакомиться.

— Вот мой телефон, — говорила она, рисуя цифры на клочке бумаги, — так зовут девчонку, — продолжала она писать, — приезжая. Возможно, остановилась в гости­нице, может быть, даже под своим именем. А вот деньги, — она полезла в сумочку. — Сделаешь — звони, получишь остальное. Только быстрее.

— Я позвоню через час, — он поднялся и шагнул в сторону выхода. Но Лиза останови­ла его. Будучи хорошей физиогномисткой, она успела в момент передачи денег разгля­деть алчный блеск в его глазах.

Он остановился:

— Ну, что еще?

— Получишь столько же, если найдешь человека, который девчонку УБЕРЕТ.

Он замешкался, потом сел обратно в крес­ло, и они обменялись долгими испытываю­щими взглядами.

— Ладно, — сказал он. — Сколько ты пла­тишь? Если подойдет, я и сам возьмусь.

Лиза не склонна была торговаться и реши­ла бить наверняка.

— Сто тысяч зеленых.

— Мы будем работать вдвоем. Выходит — двести.

«Двести тысяч долларов за сопливую девчонку!» — возмутилась Лиза в душе, но ковать железо следовало, пока горячо.

— Интересная у тебя арифметика, — по­качала она головой, — а если вчетвером, то четыресто? Но я согласна.

— Жди звонка до утра.

— Но учти, делать все нужно неожиданно. Никакой борьбы, никаких похищений. Дев­чонка не простая.

— Ну-ка не темни. Чего в ней такого осо­бенного?

— Вот этого я тебе говорить не буду. — Лиза опасалась, что, узнав о способности Маши становиться невидимой, наемники могут понять выгоду такого союзника и вступить с ней в сговор. — За двести тысяч я могу позволить себе такой каприз? А пред­упреждаю — для вашей же безопасности: делать все надо быстро и неожиданно, иначе ничего не выйдет и бабок тебе не видать. Если сделаете все так, как я сказала, по­лучите их практически задаром. Если же замешкаетесь, нехорошей смертью можете умереть... И еще. — Страх приту­пился и окончательно уступил место холод­ному расчету. — Я должна иметь возмож­ность сразу после этого осмотреть место, где она остановилась.

— Деньги?

— Какие у девчонки могут быть день­ги?! — испугалась Лиза. — Сам посуди. Кое-какие бумаги. Нашей семьи касаются. Мы сестры.

— А я вот у мамочки один...

— Нечего зубы скалить. Поспеши-ка лучше.

— А зачем торопиться? Червонец ходит строго от кабака, маршрут у него такой. Так что мне нужно просто сидеть тут и ждать. С ним, кстати, и работать будем.

— Может, мне сразу с вами поехать? Хотя нет, кто знает, сколько вы ее искать будете, сколько дело делать... Ладно, сиди тут, жди своего Червонца. А я пошла спать. Найдете, позвонишь, скажешь куда, я сразу подъеду (в первый же день в Ялте они с Кисой купили для прогулок потрепанный «BMW»). Ясно?

— Жди звонка.

— У тебя паспорт с собой?

— Да. А это еще зачем?

— Дай-ка его мне — на всякий случай. Он поколебался, но, решив, что ничего рискованного в этом нет, достал паспорт из внутреннего кармана кожаного пиджака и подал его Лизе.

— Ну, все. — Она заглянула в паспорт. — Успехов тебе, Станислав Кон­стантинович Белый.

— Можно просто — Стас.

— Очень мило. Спокойной ночи, Ста­сик, — Лиза поднялась и, покачивая уни­кальными бедрами, двинулась к выходу.

2.

— Да с какой стати ты собрался сразу звонить этой бабе?! — Червонец говорил тихо, но презрению и возмущению в его голосе не было границ.

Он и Стас стояли в фойе жилого корпуса пансионата «Жемчужная лагуна», слегка шо­кированные тем, что девчонка действительно записана под своим именем.

— Я же объяснял: она приезжает, мы дела­ем свое дело, зовем ее, получаем бабки и исчезаем...

— Белый, я дело говорю. Сначала девчон­ку потрясти надо. Может, и без мокрого обойдемся, а получим еще больше. Гадом буду, у нее или деньги, или золото. А то с какой бы стати нам за нее по стольнику отвали­вали?

— Там какие-то семейные веревки.

А ты и поверил?

С девчонкой что-то не то, я же говорил, все нужно делать очень быстро, иначе — облом.

— Это кто тебе сказал?

Стас убедился, что все его доводы выгля­дят несерьезно и решил дискуссию прекра­тить в приказном порядке:

— Вот что, Червонец. Если ты мокрухи испугался, вали отсюда.

Но и тот, почуяв, что разговорами ничего не добиться, сменил тактику:

— Да ладно ты, Белый, не заводись. Мое дело — предложить, твое — не согласиться. Хозяин-барин...

— Тогда я звоню, — Стас двинулся было к телефону администратора, но Червонец схва­тил его за рукав и зашептал на ухо:

— Погодь, Белый, мы тут и так засвети­лись, иди на улицу из автомата позвони.

Не заметив подвоха, Стас кивнул и пошел к выходу. Но только дверь за ним закрылась, Червонец дернулся к лифту.

Седьмой этаж. Четные номера — по одной стороне, нечетные — по другой. Вот она: комната № 706. Червонец осторожно повер­нул ручку и надавил. Чем черт не шутит: записалась же она под своим именем, могла и дверь не запереть. Ан нет. Заперто. По ковровой дорожке, делающей шаги бесшумными, он добежал до стола дежурной по этажу.

За столом в мягком кресле спала женщина лет сорока пяти. Червонец осторожно вытянул верхний ящик. В пластине с пронумеро­ванными отверстиями ключа от семьсот шес­той не было. Значит, девчонка на месте. Он метнулся к открытому окну и выглянул. До балкона ее номера — рукой подать: третья дверь по коридору, третья дверь балкона. Но добраться невозможно. Стоп! Балконы длин­ные — общие для двух комнат, только пере­городками разделены. Значит, на балкон семьсот шестой можно перелезть из семьсот восьмой. А от нее — ключ на месте! Он быстро вернулся к столу дежурной, осторож­но вытянул ключ из отверстия и побежал по коридору.

Входя в комнату, он оглянулся. И увидел: из проема лифта вылетел Стас! Червонец захлопнул дверь, повернул ключ и бросился к балкону.

... Положив трубку сотового, Лиза толкнула Кису в бок:

— Вставай, милый, хватит отдыхать, пора и поработать.

— Как тебе не надоест? Твоя бы воля, ты бы из постели не вылазила.

— Вставай, вставай.

— Отстань.

— Совсем я тебя, Киса, разбаловала. То, что нормальный мужчина называет отдыхом, для тебя — великий труд. А этим словом, между прочим, иногда называют и что-ни­будь другое. Сегодня, например, тебе пред­стоит покрутить баранку.

Он сел на кровати.

— Куда едем?

— Подкатим к одной гостинице, точнее — к пансионату. Постоишь, подождешь меня и — назад.

— А почему ночью? И почему ты не объ­ясняешь мне суть дела? Это как-то связано... Связано С НЕЙ?

— Много будешь знать, Кисонька, скоро состаришься. Вставай быстрее да поменьше рассуждай.

... Стас, заметив Червонца, бросился к нему, но дверь захлопнулась перед носом. Червонец, цепляясь за перила, пере­лез через перегородку и, оказавшись на бал­коне семьсот шестого номера, вошел в от­крытую дверь.

Разметавшись в духоте южной ночи, сбро­сив одеяло, худенькая девочка в просторной полосатой пижаме лежала на постели, выхва­ченная из тьмы мягким светом луны.

Червонец, поглядывая в ее сторону, при­нялся методично обыскивать комнату: в столе — пусто, под кроватью — ничего, в рюкзачке — обычная женская мелочь, несколько пачек сторублевок (Червонец растолкал их по своим карманам), сотовый... В шкафу... Дверь платя­ного шкафа скрипнула, и Маша, проснув­шись, увидела спину незнакомого человека, копающегося в ящиках.

В этот миг за дверью раздался очень тихий стук. Червонец кинулся к двери и так же тихо спросил:

— Белый?

Из-за двери ответили еще тише:

— Да. Открой, Червонец.

— Сначала обыщу комнату, потом, если не найду ничего, потрясу девчонку. А уж потом — делай что хочешь. А пока стой под дверью и жди.

— Она спит?

— Да, — ответил Червонец, но тут в ком­нате вспыхнул свет, он обернулся и увидел, что девочка сидит на постели и во все глаза его рассматривает. Он приложил палец к губам. Она кивнула и, дотянувшись до стула с одеждой, принялась натягивать ее прямо поверх пижамы. Червонец усмехнулся про себя: «Никто тебя насиловать не собирается». Тут из-за двери снова раздался тихий голос Стаса:

— Червонец, убей ее. Убей, пока не про­снулась. Увидишь, твоя затея плохо кончит­ся. Убей ее сразу, как договаривались...

— Стой и молчи! — рявкнул Червонец во весь голос. И, обернувшись к девчонке, ска­зал:

— Слышала? Нам хорошо заплатят, если мы тебя грохнем. Но я решил, что и пальцем тебя не трону, если ты сама мне все отдашь.

— Что? — Маша сунула ступни в кроссов­ки. Напрасно Червонец думал, что она оде­вается из страха. Напротив, она почти не испугалась, а холодно прикинула: если при­дется становиться для этого типа невидимой, есть смысл сначала одеться в стандартную «униформу». — Что я должна отдать? — повторила она, натягивая латан­ный-перелатанный свитер.

— Не знаю. Но так просто людей не уби­вают. Или деньги, или драгоценности. Лучше отдай сама. Ведь если я ничего не найду, я точно убью тебя, должен же я хоть что-то на тебе заработать.

При всем желании Маша не могла бы отдать ему деньги, чемодан с ними она втис­нула в ячейку аэропортовской автоматичес­кой камеры хранения. Но и желания такого у нее появиться не могло: она уже оценила обстановку и поняла, что без особого труда сумеет избежать неприятностей.

«Значит, эти люди наняты кем-то, чтобы убить меня. Кем? Конечно, Шахиней. И Атосом? Нет, не может быть, он здесь ни при чем».

Червонец приблизился к ней:

— Ну что, будем говорить, или дяденька сделает тебе больно?..

Он протянул руку, намереваясь сдавить ей горло, но она отпрянула — ровно на столько, чтобы шершавые клещи его пальцев не до­стали ее. И исчезла.

Червонец тряхнул головой и уставился на то место, где она, держа в руках рюкзак и поджав колени к подбородку, сидела только что. Но увидел лишь, как неестественно, сама собой шевелится постель: образуются и распрямляются вмятины. Затем он увидел, как открылась балконная дверь... И на удив­ление быстро сообразил, в чем приблизи­тельно дело.

— Белый! — закричал он взволнованно, подскочив к двери комнаты.

— Что там у тебя?!

— Встречай ее возле семьсот восьмой. Она умеет становиться невидимой. Убей ее сразу, пока видишь!

А сам бросился к двери балкона и запер ее изнутри, чтобы невидимка не могла вернуть­ся.

Маша не слышала их короткого разговора. Потому, пройдя через соседнюю комнату (рюкзак она одела за спину, чтобы руки при лазанье по балкону были свободны), она со­вершенно безбоязненно повернула ключ и шагнула в коридор...

Стас прятался за дверью номера. Нож, направленный девушке между лопаток, вонзился в покоящихся в рюкзаке «Трех мушкетеров» и, пробив лишь обложку и несколько десятков страниц, даже не оцарапал ее. Но она испугалась и закри­чала. Белый, чертыхнувшись, выдернул нож и замахнулся для нового, на этот раз убийст­венного удара... И вдруг обнаружил, что на­носить его некому.

Он замешкался лишь на миг, в голове его мелькнули слова Червонца — «она умеет ста­новиться невидимой», и он изо всех сил ударил ножом в то место, где девчонка была только что. Свободно пройдя через пустоту, лезвие намертво застряло в косяке двери.

А Маша, добежав до площадки, влетела в лифт, который, на счастье, после Белого так и остался на седьмом этаже. Она нажала кнопку, и лишь тут ужас обуял ее. Она пыта­лась унять нервную дрожь, но тело не слуша­лось, и зубы стучали сами собой. Сбросив рюкзак, она вынула из него порезанную книгу и сначала поце­ловала ее, а потом, листая испорченные стра­ницы, заплакала и засмеялась одновременно. Ее спасли «Три мушкетера». И Атос — среди них.

В фойе она чуть нос к носу не столкнулась с Шахиней. И, не задумываясь, набросилась на нее. С наслаждением и остервенением принялась она рвать на Лизе одежду. Та попыталась увернуться, но нет, наверное, заня­тия менее благодарного, чем игра в кошки-мышки с невидимкой.

Великолепное вечернее платье Шахини было изодрано в клочья, и к тому моменту, когда в фойе вбежал вызванный дежурным администратором милиционер, она, лохма­тая, с исцарапанными плечами и лицом, рыча от бессильной ярости, дикой кошкой металась от стены к стене.

А Маша, выйдя на улицу, увидела стоя­щие перед входом «BMW». За рулем — Атос! «Он! Все-таки он!» — мысль эта зано­зой вонзилась ей в сердце. Но она заставила себя не чувствовать боли и двинулась к ма­шине.

Она не знала, что собирается делать, но тут на глаза ей попались прислоненные к оградке газона возле урны орудия дворни­ка — метла и железный совок с длинной рукоятью. Она схватила совок и, поравняв­шись с машиной, ударила им по стеклу зад­ней дверцы. Стекло вылетело со звоном. Она ударила еще раз и выбила стекло передней дверцы.

— Маша, постой, Маша! — закричал Атос.

И этот голос еще глубже вогнал занозу в ее душу. Стремясь убежать от боли, она ки­нулась прочь, безо всякой цели продолжая сжимать в руке массивную рукоять совка.

Атос, стараясь не упустить из виду летя­щую над асфальтом железяку, повернул ключ зажигания.

Пробежав метров пятьдесят, она услышала приближающийся звук двигателя. Она обер­нулась и что есть силы швырнула совок в лобовое стекло. Машина резко вильнула влево и въехала в красочную витрину «мини-маркета».

Но даже грохот и скрежет не смогли заставить Машу-Мери-Марусю-Марию оглянуть­ся. Она бежала прочь. Прочь от этого ненавистного, подлого, любимого голоса. Прочь, чтобы никогда больше не слышать его.

3.

Домой! К маме! Так окончательно решила она, помотавшись несколько дней по гостиничным номерам, где каждый шорох или поскрипывание заставляли ее покрываться холодной испариной.

Мысль о встрече со Степаном Рудольфовичем — злым гением ее детства, теперь не только не пугала ее, а напротив, забавляла. Толстый похотливый гопник. Уж теперь-то она сумеет заставить его уважать и ее, и маму.

«А вообще-то, — думала она, пристегнувшись к сиденью самолета и ожидая взлета, — вообще-то, сколько бы ни выпало на мою долю боли и разочарований, все-таки я, наверное, счастливая. Вряд ли хоть один из моих бывших одноклассников пережил и сотую долю того хорошего, что пережила я. Приключения, путешествия, маленькие ве­селые дебоши в питерских кабачках, лю­бовь... Любовь?»

Так долго сдерживаемые слезы буквально брызнули из ее глаз. Седой мужчина лет сорока пяти, сидящий напротив, через проход салона и давно уже с интере­сом поглядывавший на юное, но очень выра­зительное девичье лицо, увидев слезы, на­клонился в ее сторону и явно хотел что-то сказать, но Маша схватилась ладонями за виски, делая вид, что именно взлет самолета, который как раз в тот момент отрывался от земли, причина ее мук.

— Вам помочь?

— Нет, мне ничего не надо.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку сидения.

... И все-таки не домой отправилась она прежде всего, а к давней своей подружке — Алке. Но перед тем как двинуть в город, она решила наконец-то переодеться. Прочь по­стылую «спецодежду»! Тут, в ее родном го­родке, можно не бояться, что кто-то увидит тряпки на невидимке. Только отчим да хи­мичка, но вероятность встречи с последней минимальна, а от отчима она прятаться и не собирается.

То есть, выходит, тут она впервые в свое удовольствие сможет пользоваться своими деньгами? Раньше она и не думала об этом, прочно связывая свою жизнь с Питером. А ведь ей можно просто никогда не появляться там, в любом же другом месте она — самая, наверное, богатая девушка в стране, — в пол­ной безопасности.

Эх, знали бы грузчики, бросая на багаж­ный конвейер толстый и тяжелый кожаный чемодан, что в нем! Но Маша не привыкла беспокоиться за сохранность денег, ведь до­ставались они ей сравнительно легко. Если же в полной мере принять во внимание величину суммы, то можно сказать, что деньги достались ей даром.

Втиснув чемодан в автоматическую ячей­ку, она, оглядевшись по сторонам и убедившись, что за ней никто не наблюдает, рас­стегнула одну застежку, отогнула крышку и, вытащив из-под нее несколько пачек, сунула их в рюкзачок. И потом только, установив шифр, захлопнула дверцу камеры.

В автобусе ее неожиданно для нее самой охватило лихорадочное возбуждение: как-то встретят ее Алка, мама, старые знакомые, прежние друзья? Изменились ли они? Изме­нилась ли она? Если да, то как, в какую сторону?

В центре она зашла в мага­зин-салон «Фасон», почти пустой по причине бешеных цен, и под взглядами ок­руглившихся глаз продавщиц купила итальянское велюровое вечернее платье салатно-бирюзового оттенка с золотой строчкой на груди, итальянские же туфельки на каб­лучке (не очень высоком, научиться ходить на шпильках у нее еще никогда не было повода) очень близкого к платью зеленовато­го тона, черную бархатную чешскую сумоч­ку, украшенную какими-то камешками, ча­сики, парфюмерный набор, комплект ниж­него белья и флакончик французских духов. «Боже мой, — думала она при этом, — как же все это покупают обычные женщины?» По­думала и купила еще один флакончик — в подарок маме. И еще один — Алке.

Она переоделась тут же — за ширмой и пошла было к выходу, но ее окликнула про­давщица, яркая женщина лет тридцати пяти:

— Девочка! Позволь дать тебе один совет.

— Слушаю вас.

— Во-первых, не мешало бы тебе привести в порядок свою голову. То, что ты сейчас надела, и то, что творится у тебя на голове, — вещи несовместимые. Во-вторых, не сутуль­ся, держи голову выше, ты красавица. Вот и все.

— Спасибо. Почему вы так добры ко мне?

—Ты очень необычная покупательница. Да, вот еще что: этот жуткий баул, — она показала рукой на сумку-рюкзак, в которую Маша сложила старую одежду, — можешь пока ос­тавить у меня.

Маша зашла обратно за ширму, переложи­ла деньги в бархатную сумочку, затем, еще раз поблагодарив продавщицу, обменялась с ней телефонами и, отдав ей свое потрепан­ное барахло, отправилась в салон красоты.

... Знакомый подъезд, знакомая лестница с деревянными перилами, знакомая дверь, знакомая кнопка звонка... Алка стояла на пороге точно такая же, какой ее запомнила Маша." Ничего в ней не изменилось. Хотя нет. Пожалуй, появилась в ее фигуре неяркая, но заметная женственность. Да, пожалуй, она даже стала привлекательной. Это при том, что сейчас она без макияжа, в растянутых на коленках спортивных штанах и полосатой футболке.

— Вам кого? — спросила она, во все глаза разглядывая молодую и роскошную красотку на своем пороге.

— Простите, — затеяла игру Маша, — мне правильно сказали адрес, тут ли живет де­вушка по имени Алла?

— Да, это я.

— Очень рада. Мне о вас рассказывали много хорошего.

— Кто, если не секрет?

— Помните ли вы девочку, которая до девятого класса училась с вами? Ее звали Маша.

— Ах, так это она вас прислала? — ожи­вилась Алка и тут же прозрела: — Машка, ты?!

Они обнимались, смеясь и отступая на шаг, разглядывали друг друга... Алка покачала головой:

— Ёлки! Какая ты!..

— И ты тоже стала симпатичной.

— «Тоже», — передразнила Алка, — от скромности ты не погибнешь. А вообще-то правильно. Я всегда была пацанкой, пацанкой и осталась. Ну где ты, как ты? Где учишься или работаешь?

— А ты?

— Я — в политехе, на физмате, представ­ляешь, занесло? А ты небось в университете?

— Я пока отдыхаю.

Возникшая после этих слов неловкая пауза затянулась, но Алка вовремя нашлась:

— Да что мы тут в дверях стоим? Про­ходи.

Алка для приличия поотказывалась от по­дарочных духов, но, конечно же, приняла их, и сейчас обе умирали от удовольствия: Алка — разглядывая и обнюхивая флакон­чик, Маша — наблюдая ее ребяческую ра­дость.

— Знаешь, — призналась она, — а я ведь дома-то еще не была.

С трудом оторвав взгляд от подарка, Алка уставилась на Машу:

— Ты что, не с ними приехала?

— Нет. А почему...

— Да ведь они за тобой в Ленинград улетели!

— Куда?

— В Питер. В среду.

— Приплыли... — мрачно констатировала Маша. — Слушай, у меня даже ключа от квартиры нет.

— Ну и ладно. У меня поживешь. Куда они денутся? Через пару дней примчатся.

— Не уверена. Меня уже сто лет в Питере нет. Сейчас мама, небось, всю милицию там на уши поставила, по моргам мечется.

— А где ты была?

— Та-ак, — неопределенно протянула Маша вместо ответа. И вернулась к прежне­му: — Что делать-то?

— Телеграмму дай.

Маша на минуту задумалась, потом согла­силась:

— Придется. Но ведь потом, когда они домой примчатся, начнется... Отцу-то я за­писку оставила, что все в порядке, чтобы не искал, ему достаточно. А маме все объяснить придется.

— А что объяснять? Где ты была? Откуда у тебя все это? — она сделала неопределенный жест рукой.

— Ой, ну ты-то хоть не доставай, ладно? Я все тебе расскажу, только потом. А сейчас я хочу умыться, хочу есть, хочу отдохнуть и так далее.

— Правда, дура же я! — встрепенулась Алка. — Ты же с дороги. Иди в ванную, а я пока на кухне сварганю что-нибудь. А вооб­ще-то, — она взглянула на часы, — сейчас мама с Никитой придет, она нас и покормит.

... Когда Маша проснулась, было уже де­вять вечера. Алкина мама снова хлопотала на кухне. В комнате стоял полумрак. За окном шелестели тополя.

«Как здесь хорошо, — подумала Маша, — даже не ожидала, что могу так соскучиться по своему городишке...»

В дверь заглянула Алка и, увидев, что глаза Маши открыты, обрадованно воскликнула:

— Ну, слава Богу, проснулась! А я уже думала, будить придется. Вставай бегом, умывайся и одевайся. Мы идем к моим в общагу.

— Куда? — не поняла Маша.

— В общежитие, к моим одногруппникам.

— Зачем?

— Пьянствовать! - радостно сообщила Алка. - У мальчика одного день рождения сегодня.

— А как на меня смотреть будут, я же чужая?..

— «Чужая», ну ты скажешь! Да у нас в группе одни мужики. Для них симпатичную девчонку привести в компанию — лучший подарок.

И действительно, Алкины одногруппники выказывали Маше такую бездну внимания, что она очень скоро стала чувствовать себя среди них, как рыба в воде. Правда, где-то в глубине души по своему житейскому опыту она ощу­щала себя много старше всех этих ребят — своих одногодок, но все равно ей было приятно. Пили водку, пиво и какую-то жуткую «клюковку». Закусывали каким-то странным салатом и консервами. Гремела музыка.

После часа брожения, смены кавале­ров и собеседников ситуация стабилизирова­лась: от Маши уже не отходил плечистый светловолосый юноша по имени Сережа, по­чувствовавший к себе ее особую благосклон­ность. Он действительно понравился ей. Не настолько, конечно, как казалось ему, но все же, когда он, танцуя, нагло и одновременно застенчиво попытался ее поцеловать, она не отстранилась. Только перед глазами ее при этом стояло совсем другое лицо.

Пить таким образом — по-студенчески — большими дозами, мешая напитки и практи­чески без закуски, Маша привычки не имела. Отчего и напилась в зюзю. Проснувшись среди ночи в Алкиной постели, томясь от подступавшей к горлу дурноты, она тщетно пыталась вспомнить, что было потом. Помнила какие-то разговоры по поводу того, что кончается спиртное... Но потом оно от­куда-то появилось. По­мнила, как Алка и Сережа, поддержи­вая с двух сторон, усаживали ее в такси...

4.

— А теперь выкладывай все, — потребова­ла Алка, сев на стул перед кроватью.

— Что все? — лежа в постели, жалобно спросила Маша, мучимая абстинентным синдромом.

— Все, Мария, все, — продолжала насе­дать подруга, нахохлившись, как воробей. — И где ты была, если не в Питере, и чем занималась, и главное, откуда у тебя деньги? Ты хоть помнишь, что ты отчебучила вчера?

— Нет. А что я отчебучила?

— Когда стало нечего пить, парни решили скинуться. Стали собирать день­ги — выворачивать карманы, у кого сотня, у кого две. И тут ты... — Она прервалась. — Ну что, вспомнила?

— Рассказывай, рассказывай, ничего я не помню, — нетерпеливо попросила Маша, хотя что-то она вспомнила: какое-то щемя­щее чувство жалости и братства и желание осчастливить...

— И тут ты начинаешь реветь так, что краска плывет по всему лицу и причитать: «Ребята, да какие же вы хорошие, как я всех вас люблю. Но как вы живете? У вас ведь совсем нет денег! Сейчас, сейчас...» И, от­крыв эту свою сумочку, начинаешь обходить всю нашу толпу и раздавать баксы — кому десять, кому пятьдесят, а кому и сто досталось. И ревешь при этом, как белуга.

Маша представила себе эту безобразную сцену и отвернулась носом к стене.

— А они? — спросила она в подушку.

— А они смотрят на деньги, ничего понять не могут. То ли протрезвели, то ли что, но веселье как-то притухло. Как в «Золотом теленке». Помнишь, там был момен похожий, когда Остап Бендер в поезде своим миллионом хвастался?

— Помню, — все так же мрачно отозвалась Маша. — Ну, и что дальше вчера было?

— Ну, тут я ввязалась, говорю, ребята, у Маши большое горе, у нее за бугром умер близкий человек. А это она только что получила наследство. А ты уже спала, тебя уже положили... Короче, деньги все вернули, запихали обратно в сумочку. Только немного взяли, сгоняли, купили пять бутылок водки.

— А, вот это помню.

— Еще бы... Да, а сколько у тебя всего денег было?

— Какая разница? Забери их себе.

— Слушай, — Алка наклонилась над ней и, взяв за плечи, повернула лицом, — как бы много денег у тебя ни было, все равно ты не миллионерша, как Остап...

— Миллионерша! Да! — Маша вырвалась и села на постели. — Ладно. Слушай. Я рас­скажу тебе.

... — Все сходится, — выдержав паузу после Машиного рассказа, подытожила Алка. — И деньги, и той случай на химии, над которым я долго потом ломала голову, и мобильник у тебя, как у новой русской...

Маша дотянулась до тумбочки, взяла с нее сумочку и достала сотовый, сама не зная зачем. Да и вообще, зачем он ей нужен тут?

— Хоть у меня и роуминг, но тут это — бесполезная игрушка, — сказала она. — Ведь никто тут моего номера не знает... — Она включила телефон, жидкокристаллический зеленый экранчик засветился... И вдруг телефон пунктирно запикал, оповещая о том, что принял текстовое сообщение в режиме пейджера. Есть у этой трубки такая функция. Маша уставилась на него, как на гремучую змею.

По экрану полз текст. Откуда он тут взялся?! От волнения Маша не разобрала ни слова. Текст был пугающе длинным, никогда еще не сбрасывали ей такое обширное сообщение. Словно боясь, что трубка сейчас взорвется. Маша осторожно положила ее на тумбочку и, ото­двинувшись от нее на постели как можно дальше, уперлась лопатками в стену.

— Чего ты так испугалась? — ше­потом спросила Алка, также неотрывно глядя на мобильник округлившимися от вол­нения глазами.

— Не знаю. Тут текст какой-то. В режиме пейджера. Длинный ужасно. А номера-то не знает никто...

— Это Леша! — воскликнула Алка. — Я уверена, это он!

— Выходит, он тоже здесь?

— Скорее всего! И он звонил тебе. Ведь он тебя любит. А когда не дозвонился, кинул этот текст. С компьютера, я знаю, так можно: без пейджингового оператора, любой длинны...

— Любит?! - воскликнула Маша, пропустив остальное мимо ушей. - Да ты что?! Да он предал меня. Он даже убить меня пытался...

— Ты ничего не поняла. Он любит тебя, — с этими словами Алка привстала со стула, дотянулась до тумбочки и, взяв трубу, подала ее Маше: — Читай, что там.

Маша, подавив дрожь в голосе, принялась читать:

«Здравствуй, Мария. Я почти уверен, что ты никогда не прочтешь того, что я сейчас пишу, и все-таки здравствуй. Я знаю, ты считаешь меня предателем. Но это не так. Точнее, не совсем так. Я люблю только тебя. Я не предатель. Но я трус. Я малодушный человек. Мне хватает мужества только на то, чтобы признаться в его отсутствии. И Лиза знает это. И знает, что ее-то я как раз и боюсь больше всего на свете. В банде я был самым молодым и неопытным. Это она за­теяла весь этот спектакль — специально для тебя. И конечно же, когда я вдруг стал глава­рем, меня все возненавидели. Стоило ей ше­вельнуть пальцем, и меня растерзали бы на куски. И ей доставляло какое-то непостижи­мое удовольствие под страхом этого застав­лять меня ложиться с ней в постель. И чем противнее мне это было, тем больше нрави­лось ей. Но я сумел бы с этим справиться. Я обязательно сумел бы все изменить. Но не сразу. Мы бы сбежали с тобой куда-нибудь. Вместе. А вышло — по отдельности. Когда ты застукала меня с Лизой, тебе могло пока­заться, что я ловлю тебя, пытаюсь убить. Это не так. Просто невидимка не воспринимает­ся как человек, он воспринимается как явле­ние, даже как стихийное бедствие, полтергейст. И ты защищаешься, чисто инстинк­тивно... И в другой раз, когда Шахиня реши­ла тебя убить, я ничего не знал об этом. Она приказала довезти ее до пансионата и подо­ждать. Вот и все. Но когда я узнал, что она снова покушалась на твою жизнь, я плюнул на все и ушел. Точнее — сбежал. Не хочу снова врать тебе. Сбежал самым трусливым образом. Домой. И даже не взял ни копейки. А ведь мы обчистили сейф банды. Копченый, кстати, не оставит этого так просто. Я думал, что застану тебя дома. Куда ты еще могла уехать? Дома у тебя никого не оказалось, сотовый отключен. Вот я и набил на компе это письмо, и оно будет непрерывно отправляться тебе... Вдруг ты все-таки заглянешь в родной горо­док, и кто знает, может быть, трубка будет при тебе, и номер будет тот же. Все это маловероят­но. Даже, пожалуй, невозможно. Но другого способа связаться с тобой я не знаю. Это как за­писка в бутылке, брошенная в океан. У меня есть предчувствие, что жить мне осталось недолго. Я знаю Копченого, я знаю Шахиню. Иметь врагом хотя бы одного из них — до­статочно, чтобы всерьез готовиться к смерти. А уж обоих... И учти: это касается и тебя. Они будут искать тебя, ведь ты увела у них деньги. Будь осторожна, берегись. Слава Богу, у тебя есть дар, который может спасти тебя. Но будь начеку. Прости меня, Мария. Прости за тру­сость. Хотя в той паутине, в которой я запу­тался, трудно было оставаться смельчаком. Но — прости. И не думай, что я пытаюсь оправдаться. Я знаю: оправдания мне нет. Я говорю все это только для того, чтобы предо­стеречь тебя. И еще для того, чтобы не так больно было тебе от мысли, что тебя ИС­ПОЛЬЗОВАЛИ. Нет. Я люблю тебя. Я был счастлив с тобой. И ты тоже была счастлива со мной. Ведь правда?»

Сквозь слезы Маша взглянула на Алку и увидела, что та плачет тоже.

— Я же говорила тебе, Машка. Какая же ты глупая и жестокая...

Мобильник запикал снова. Маша поспешно перелистнула на новое сообщение.

«Здравствуй, Мария. Я почти уверен, что ты никогда не прочтешь того, что я сейчас пишу, и все-таки здравствуй...»

Все верно, Атос ведь написал, что компьютер отправляет это сообщение непрерывно... Маша вскочила, схватила сумочку, вы­тряхнула ее содержимое на постель и нашла затрепанный блокнот:

— У меня должен быть записан его номер. Сейчас, сейчас... Вот он! 32-12-43. Номер и адрес. Вот!

Дрожащие руки не позволяли поменять на трубке режимы, но, в конце концов, Маше удалось это. Она набрала номер.

— Да? — отозвался немолодой женский голос, видимо, Лешиной мамы.

— Здравствуйте. Леша дома?

— Дома. А кто его спрашивает?

— Это его знакомая. Вы можете позвать его?

— Вы знаете, к нему только что пришли какие-то люди, и они вместе заперлись в комнате. Но я сейчас попробую...

— А вы не знаете, что это за люди?

— Нет, Леша сказал, что это ленинград­ские друзья. А его ленинградских друзей я не знаю. — По интонации чувствовалось, что «друзья» эти матери не понравились.

— Подождите! Пожалуйста, скажите, как выглядят эти люди?

— Если честно, они выглядят как настоя­щие бандиты.

Не дослушав. Маша бросила трубку и, бегом вернувшись в комнату, принялась ли­хорадочно одеваться.

— Куда? — спросила Алка.

— Они нашли его. Нужно выручать.

— Но что ты можешь?!

— Я могу ВСЕ!!!

— Я — с тобой.

... Когда такси въезжало в его двор, они увидели, как трое человек (Маша узнала их — Копченый, Слон и Али-Баба) выбежа­ли из подъезда, сели в машину и та, с места взяв приличную скорость, промчалась мимо. У Маши мелькнула мысль о том, что вот ведь как странно устроена жизнь: она-то была уверена, что никогда больше не увидит этих людей, что отныне дни и ночи ее будут спо­койны и размеренны; может быть, немного скучноваты, но так по-домашнему удобны. И вдруг — очередной поворот и очередная гонка.

Подруги через ступеньку пролетели три этажа. Маша нажала кнопку звонка. И тут из-за двери раздался женский крик. Леденя­щий душу крик отчаяния и безысходности.

Переглянувшись, они, не прекращая зво­нить, принялись что есть силы колотить в дверь. И дверь открылась. Не слишком ста­рая, но уже совсем седая женщина с неуло­вимо знакомыми Маше чертами стояла на пороге, трясущейся рукой указывая на дверь комнаты в конце коридора.

Атос, с искаженным от боли лицом и за­крытыми глазами, лежал спиной на ковре и обеими руками сжимал рукоятку ножа, вон­зенного ему в живот. Было непонятно, жив он еще или нет. Маша упала перед ним на колени, подсунула левую руку ему под голову и попыталась приподнять ее. Он застонал и открыл глаза.

— «Скорую»! Скорее врачей! — закричала Алка.

— Я уже вызвала, — бесцветным голосом сообщила мать. — И «скорую», и милицию.

— Маша? — прохрипел Атос.

— Да, да! Это я, Леша, милый! Только ты не умирай, ладно? Сейчас придут врачи, они все умеют. Только не закрывай глаза! Я люблю тебя, слышишь? Я все тебе простила! Да я никогда и не сердилась по-настоящему! Я люблю тебя!

— Я совсем не вижу тебя. — Он говорил с трудом, делая долгие паузы между фраза­ми. — И я ненавижу себя за то, что не могу тебя видеть... Если на свете есть Бог, он не допустит, чтобы я умер, так и не увидев тебя... В этом платье... Я ниразу не видел тебя в платье. Ты в нем, наверное, очень красивая. Я ненавижу себя...

— Не надо, не думай о плохом. Думай о том, что я люблю тебя...

Так говорили они, снова и снова повторяя слова любви, слова раскаяния и отчаяния. Атос то терял сознание, то вновь приходил в себя, но паузы эти становились все длиннее, а голос все слабее. Наконец, очнувшись в очередной раз, он еще раз повторил: «Видеть тебя...» — и впал в беспамятство окончатель­но. Маша плакала, рукой вытирая свои слезы с его лица...

— Позвольте!

Она обернулась и увидела белый халат. Доктор прощупал пульс, приложил ухо к сердцу, затем скомандовал санитарам: «Ско­рее, в машину!»

— Доктор, — спросила Алка, семеня за врачом, — он будет жить?

— Трудно сказать наверняка. У обычного человека шансов не было бы вовсе. Но этот юноша, судя по сложению, спортсмен, не будем терять надежды...

Кто-то тронул Машу за плечо. Маша, всё еще сидящая на полу, подняла голову и уви­дела неприятное, с цепкими глазами рябое лицо мужчины, склонившегося над ней.

— Моя фамилия — Зыков, зовут — Анд­рей Васильевич. Я следователь. Я хотел бы поговорить с вами.

— Здесь?

— Можно и здесь. Но лучше давайте уйдем отсюда.

Маша поднялась и двинулась за мужчи­ной. И тут, горячо дыша ей в ухо, зашептала Алка:

— Маша, исчезни! Ты же можешь! Зачем тебе следователь? Исчезни!

Маша остановилась. Обернулась к Алке, словно желая что-то сказать...

— Машка, — шептала Алка, когда они спускались по лестнице, — не глупи. Сейчас, может быть, первый случай, когда это действительно нужно. У тебя будет куча неприятностей. Исчезни!

Почему она не становится невидимой? Она и сама еще не успела осмыслить это. Хотя... Что принес ей ее «божественный дар»? Что, кроме боли? «Просто невидимка не воспринимает­ся как человек, он воспринимается как явле­ние, даже как стихийное бедствие...» - вспомнила Маша слова из послания Атоса. Она потеряла дом и друзей, она потеряла себя — ту, какой бы ей хотелось быть... Че­ловек, которого она любит, предал ее. А сейчас, когда она смогла простить его, он умирает...

Когда-то она должна остано­виться!

В бежевой «Волге», к которой подвел ее следователь, уже сидела Лешина мать. «Осень, — почему-то вдруг подумала Мария, — наступает осень». И тут же поняла, откуда взялась эта мысль: тополя шумели так, словно огромный невидимка, раздувая щеки, старался вырвать их с корнем.