Контрольная группа

1.Крайчек

Меня попросили найти одиннадцать мертвецов. Если не брать во внимание эту странную просьбу, за которую причитались не то, чтобы большие деньги, день начался вполне неплохо. За тонкой стеной сосед наконец решил сделать паузу в своем бесконечном строительстве, ни разу не сорвалась и не упала на пыльный коврик шляпа, пока я задумчиво завязывал шнурки. И даже ключи оказались на положенном месте, на полочке у зеркала, а не в одном из бесчисленных измерений. Воодушевленный таким везением, я даже рискнул купить кофе в дешевом магазинчике у подъезда в засиженном мухами автомате и почувствовал легкий укол совести – прелестная девочка-бариста в белой кофте, завязанной вокруг бедер, не дождется меня сегодня. Кофе оказался таким же поганым, как и при первой случайной дегустации, но по крайней мере не хуже.

Дорога до офиса плутала через переулки, пару книжных и антикварных магазинов и площадь, на которой все еще искрился, радуя голубей и не взирая на начало октября, фонтан. Из рыбьих голов лилась кристальная вода и пенилась на мраморных, облепленных желтыми листьями ступеньках. Одна из трех лавочек, обступивших фонтан оказалась свободна, что тоже везение, начинавшее казаться уже подозрительным.

Вытянув ноги к журчащей прохладе, я осмотрелся, извлек из кармана полупустую пачку сигарет. Вот сейчас должно было произойти то, что все испортит и вернет день в привычную нервную колею. Я сосчитал до пяти, трогая ладонью карман куртки. Телефон внутри мягко завибрировал как раз тогда, когда я намеревался облегченно выдохнуть.

– Слушаю, – сказал я в широкий кнопочный телефон, перехватывая его поудобнее. Скользкий аппарат намеревался прикоснуться к шершавому, облепленному листьями асфальту под ногами. На ослепшем от солнца экране маячил незнакомый номер.

– Олег Степанович?

– Стефанович, – поправил я привычно. Я делал так даже тогда, когда говорили правильно.

– Я в вашем офисе. Жду вас с нетерпением.

Интрига нагнеталась. Собеседник не спешил представиться и не интересовался, приду ли я вообще. Я мельком глянул на экран снова – незнакомый номер оказался моим собственным рабочим.

– Как вы попали туда? – спросил я.

– Тут было открыто. Я ожидал увидеть вашу секретаршу, но у вас нет секретарши, как выяснилось. Я зашел и позвонил вам.

Мы недолго и неловко помолчали.

– Хорошо, я скоро буду. Сделайте пока себе чаю.

Понял ли собеседник-взломщик сарказм или намек, что я задержусь, оставалось неясным. Я с сожалением убрал пачку в карман, вздохнул, жалуясь, фонтану и побрел вниз по переулку. Был и более прямой путь в набитом до потолка автобусе, но я решил не портить начавшийся неплохо день еще больше.

Мой офис располагался в престижном доме в очень престижном районе, вот только клиенты, к сожалению, так не считали. Попахивающий сырой штукатуркой дом столетней давности постройки проигрывал стеклобетонным нарядным зданиям на другом конце проспекта. И вместо корпоративных адвокатов, литературных агентов и аудиторских фирм моими соседями были государственный нотариус, ремонт обуви и прачечная с пестрой в меру пошловатой вывеской.

Остановившись под ней, я некоторое время размышлял не стоит ли прихватить половинку кирпича с обочины, на случай если понадобится самозащита. Пыльное окно моей конторы темнело этажом выше и в ней маячила голова. Да, хорошо бы взять за правило проверять дверь перед уходом. Я пытался припомнить, почему не сделал этого вчера, но в памяти всплыли только янтарный графин и опрокинутое на неоплаченные счета содержимое стакана.

Борис Лансу представился каким-то крупным чиновником в департаменте образования и даже показал удостоверение. Я не запомнил, какую должность он назвал. В любом случае – это была неправда. На его хорошо выбритом до синевы лице мелькала хорошо отрепетированная, но слишком тонкая маска. Он держал за уголок кожаную папку, словно делая вид, что совершенно не дорожит ей и ничего ценного внутри нет. Я предложил ему выпить.

– А курить у вас можно? – Лансу покосился на приоткрытое окно, из которого тянуло запахом вчерашнего дождя и прелых листьев. Спохватившись, он добавил мое имя как аргумент. – Олег Стефанович?

– Только мне, – я убрал стеклянную пепельницу со стола, вполне чистую, если не считать двух скорлупок от орехов – единственный мой обед вчера. – Не поймите неправильно – аллергия. Не хотелось бы пугать вас своим синим задыхающимся лицом.

Лансу пожал плечами и бросил в рот пастилку. Запахло лимоном. Он осматривал стены моего просторного до тошноты офиса. Тут могло поместиться человек пять вместе со столами, личными вещами и фотографиями родных и близких, секретарша, которой так не хватает и даже охранник, которого, между прочим, тоже не хватает. Но вместо них всех тут сидел я среди почти голых стен под вывеской «Крайчек О.С. Частный детектив». Диплом в рамочке был настоящим, две благодарности рядом подделка, конечно.

– У меня есть работа для вас, очень сложная и неприятная, – сказал Лансу, глядя куда-то в сторону. – И давайте закроем глаза на то, что Паутина отозвала вашу лицензию два месяца назад.

Вот так сразу с козырей. Я обычно уважал таких людей и предлагал им выпить повторно, но сейчас боролся с желанием аккуратно отправить клиента в окно. Наверняка успел рассмотреть счета на столе и даже просуммировать долг. Я повесил шляпу на гвоздик, посмотрел на сложенные перед собой руки. В сложных узорах линий на ладонях и пальцах нужного ответа не читалось.

– Говорите, вы из отдела образования?

– Департамента, да.

Я предпринял последнюю отчаянную попытку.

– В квартале отсюда работает еще один сыщик. И дела у него идут куда лучше. Может быть?..

– Категорически нет. Ни у него, ни у кого-либо еще из частных детективов не изымали лицензию последние два года, а значит, переговоры с ними могут затянуться. К тому же есть еще один важный фактор.

– Она выбрала меня?

– Она выбрала вас.

Я покорно вздохнул и пододвинул гостю пачку сигарет. В звенящей тишине офиса щелкнули одна за другой две зажигалки.

– Что вы знаете о Пустом городе, Крайчек? Слышали вообще о таком?

Уже без дипломатичного обращения по имени и отчеству. Стопка счетов на столе словно отрастила невидимые руки, которые взяли меня за косматый загривок и заставили кивнуть.

– То, что его посещение крайне нежелательно. Остальное можно найти на любом сайте с чертовщиной и околонаучными догадками.

– Вы только что сказали о Пустом городе вдвое больше информации, чем известно, например, о вас, – Лансу неприятно усмехнулся сквозь дым. – Но я спрашивал не о том. Что произошло примерно десять лет назад в этом месте до того, как город был окончательно закрыт?

Он явно издевался.

– Послушайте, если там кто-то пропал или…

– Одиннадцать человек, – перебил меня Лансу и подался вперед. Мою сигарету он все еще крутил в пальцах, так и не закурив. Из нее мелкими крупинками сыпался табак. – Школьная группа. Туристы. Тогда это считалось хорошей идеей – организовать экскурсию в странное место, где дети на пару дней могли бы почувствовать себя куда более взрослыми и ответственными, чем на самом деле. Иллюзия взрослой жизни и иллюзия опасности, которая в какой-то момент перестала быть таковой. Если быть более точным – двадцатого октября…

– Десять лет! – тоже перебил я. – Вы полагаете, что я полезу в какие-то архивы, чтобы найти там ничего? Зачем вообще это понадобилось именно сейчас. В Пустом города пропадало много людей и, насколько знаю я, никого так и не нашли.

– Мне не нужно, чтобы вы их нашли. Мне нужно установить, что там произошло и кто в этом виноват. Скажем так, – от снова откинулся на скрипучую спинку кресла и бросил обломки сигареты в пепельницу, – родственник кое-кого из пропавших детей теперь занимает большой пост в департаменте и хотел бы узнать замятую правду. А, значит, и мы все тоже этого хотим, – он саркастически дернул уголком губ. – Почему вы, а не полиция, например? Думаю, это и так понятно. Нам нужна правда, а не шумиха. Ну или хотя бы видимость правды. Разумеется, за все хлопоты вам будет оплачено, вот только лицензию не вернем – это решаем не мы.

Ясно, что не вы. Я нервно пощелкал языком – противная, непонятно откуда взявшаяся привычка.

– Что же до архивов, они вам не понадобятся. Тем более, что в них почти ничего нет. Я дам вам дневники одного парнишки, который был в том походе и пропал вместе с остальными, – он раскрыл папку и выложил на стол две толстые тетради с желтоватыми краями. Потянуло запахом старой бумаги. Десять лет!

– Откуда они у вас? – спросил я.

– Это совершенно неважно, – он поднялся, хрустнул шеей и постучал пальцем по пыльной обложке тетради. – Берегите их. Это оригиналы. И каждые два дня присылайте отчет о том, как продвигаются ваши дела. Желательно до обеда. Адрес почты я оставил на вашем столе. В Паутине вас по какой-то причине нет.

– Да, конечно, – рассеянно сказал я.

– А это я прихвачу, – он сгреб со стола стопку счетов и сунул их в свою папку. – Будем считать небольшим авансом. Всего доброго, Олег Стефанович и удачи.

– Стефанович, – сказал я и остался один.

Итак, меня попросили найти одиннадцать мертвецов. Вернее, это была не совсем просьба. Правильнее будет сказать, что меня наняли чтобы вернуть тех, кто уже больше десяти лет считался погибшим. Я никогда раньше не брался за подобные дела и дал себе слово никогда впредь не соглашаться на подобное. Но обстоятельства сложились таким образом, что выбор у меня был небольшой и ни один из вариантов не предполагал отказа.

Чертова жизнь и чертова работа!

Остаток дня я продумывал возможные варианты. Первый и самый заманчивый – упаковать вещи, которых наберется чуть больше чем на папку Лансу, и сделать ноги из города, начав все заново где-нибудь далеко на севере, ближе к Барьеру, где людей меньше и таких как Лансу пропорционально тоже. Но вспомнив Ерша и квартиру, за которую уплачено на полгода вперед, пришлось подумать о втором варианте. Он включал в себя полное игнорирование дела, которое уже казалось безнадежным, и составление совершенно пустых отчетов. Так можно было продолжать, пока наконец Лансу или кто там над ним не закатит глаза и не скажет многозначительное «Ну ясно…». Вариант казался шикарным, пока профессионал внутри меня не проснулся и не кольнул больно, угодив прямо в совесть. Значит, последний и совершенно безвыходный план – отправиться в бар с остатками от последнего гонорара. Если уж счета оплачены, почему нет? В конце концов, им не удастся лишить меня лицензии еще раз, если ее и так давно нет.

Вечер пришел с густыми сумерками и неоновым светом, мягко вливающимся в большие окна без жалюзи. Там кипел и ворочался город. Я нацепил шляпу и спустился вниз. Сонный охранник проводил меня безразличным взглядом и что-то пометил в толстом журнале. Наверняка следит за мной. Невовремя вспомнил, что снова забыл проверить запер ли дверь, но вечерний город уже не опустил меня, вцепившись светом огней и шумом широких улиц. Синий, зеленый и красный люминесцент играл, отражаясь, в лужах. Проехало такси, еще одно. Искрилась вывеска над баром по ту сторону дороги. В маленьких окнах висел тяжелый оранжевый свет. Я подозревал, что неисправность вывески – лишь часть антуража, создающая уют и желание погрузиться в янтарь за окнами бара и оставаться в этой смоле как можно дольше. Я собирался зайти, но вместо этого почему-то сел в метро.

Поток ветра из раскрытого окна шевелил листовки в вагоне. Яркие объявления о работе и новых премьерах чередовались с объявлениями о сдаче квартир и чем-то ярко-кислотным – совсем нелегальным. Постукивание колес погружало в сон, но динамик пробубнил, что моя станция следующая. А значит еще пара минут и тепло суетливого подземелья сменится промозглой улицей октября.

Я приподнял полу шляпы, укрывающей от ярких фонарей в вагоне, чтобы снова не провалиться в сон. Заметил девушку напротив. Она делала вид, что читает книгу, положив потрепанный корешок на скрещенные, обтянутые светлыми джинсами коленки. Если бы не скользящий по мне с подозрительной периодичностью взгляд поверх обложки, я решил бы, что у меня паранойя. Хотя, одно другого не исключает. Девушка поправляла косую челку, заколотую на бок тонкими пальцами без колец, косилась на меня и возвращалась к чтению. Под ее распахнутой легкой курткой маячила надпись «Don't look» на бело-розовой кофте. Я посмотрел на ее ноги в сапожках. Обувь может многое сказать о человеке. Например, эта девушка проторчала в метро уже достаточно времени, чтобы капельки грязи – следы недавних ливней – успели просохнуть и местами отвалиться от краев подошвы. А еще она не слишком экономная – очевидно, учитывая лаконичную роскошь ее явно не утилитарных сапожек. Несколько раз она доставала телефон, хмурилась, делая вид, что читает сообщение. Ее палец незаметно скользил по крайнему правому ряду кнопок, где притаился спуск камеры. Я следил за ней открыто, даже нагло, давая понять, что меня не проведешь. Затем грузный пассажир в пальто плюхнулся рядом с ней, потеснив в сторону, и засопел, озадаченно озираясь по сторонам. Воспользовавшись суетой, я скользнул к выходу. Снял шляпу, чтобы поток ветра не сбил ее с головы. В отражении в темном стекле мелькали проносящиеся мимо кабели и лицо девушки, смотрящей мне в спину.

Либо ты слишком хорош и сексуален, Олег Стефанович, либо тебя сейчас подкараулят возле дома и убьют. Я припомнил промозглую, пахнущую кошками арку у дома, через которую обычно торопливо проходил в свою квартиру. Однажды тень от тюка с оставленным мусором в ней подозрительно напоминала скрюченное тело. Сегодня такой тенью вполне мог стать я. Поежился и снова взглянул на девушку. Слегка пухлые щеки и тонкогубый рот с яркой помадой. Не похожа она на моего скрытого недруга. Не отрицаю, что таковые есть, но они явно не девушка в осенней куртке и с книжкой, ниже меня на голову – она поднялась с места.

Не дожидаясь, пока двери раскроются полностью, я нырнул в толпу. Короткий эскалатор понес меня навстречу вечерней сырости. Дважды я оборачивался, но ни девушка, ни ее книжка не мелькали среди колонн.

У выхода из метро кипела жизнь. Палатки с горячими хот-догами только начали работу. В воздухе стоял запах горчицы и бензина. Нарушая правила, разворачивались на площади такси. Громкая музыка заливала улицу, заглушая шум машин. Ветер шевелил полотна афиш между колоннами театра, зазывающих на премьеру. Я снова обернулся – обычная суета – и заспешил к дому, торчащему углом за перекрестком. Его желтые стены отражали свет фонарей.

Тревожность испарилась, едва я прикрыл за собой дверь и дважды провернул ключ в замке, оставив его там. В глазке обычный темный подъезд, заваленный коробками – ничего нового. Задернул шторы, оградив себя от яркого города. Квартира погрузилась в желтый ровный свет, сочащийся из единственной лампочки под потолком. Одна комната и прихожая – даже кухни нет. Она была, но ее заставили каким-то барахлом и заперли хозяева – потому и дешево. В маленькой ванной капающий кран и напоминание на зеркале, что нужно вызвать слесаря. В зеркале худые скулы и настороженные глаза. Вмятина от шляпы пересекала лоб. Пошуршав щетиной, я открыл кран, погрузил в горячую воду ладони, затем лицо. За дверью в недрах квартиры разрывался телефон.

– Добрый вечер, монстр. Кто звонил?

Я бросил мокрое полотенце на спинку стула. Из-за шкафа на меня смотрели два прищуренных злобных глаза. Ерш он и есть Ерш. Никакой коммуникации, кроме бесконечной злобы.

Я выложил из кармана купленный в ларьке хот-дог, с сожалением посмотрел на перепачканный горчицей рукав, достал из холодильника кусочек кроличьего мяса и бутылку бурбона.

– Держи, Ерш. Все равно ты не ешь фастфуд.

Глаза хищно уставились на кролика, усы за шевелились, но тень не шелохнулась.

– Ладно, потом так потом.

Телевизора у меня не было, да и к лучшему. С потоком развлекательных передач жизнь стала бы обманчиво легкомысленной. Только старый и едва не разваливающийся лэптоп, не тянувший ничего кроме Паутины. Но любой доступ к ней я уже давно заблокировал, оставив лишь несколько развлекательных страничек. Словно почуяв мой приход, лэптоп включил экран. Не сегодня. И так слишком много хаоса в голове, чтобы его умножать. Телефон зазвонил снова, застав меня с поднятым стаканом. Я с сожалением вернул стакан и хот-дог на место, снова измазавшись горчицей.

– Слушаю, – сказал я в трубку, несколько громче, чем обычно.

– Олег Стефанович?

– Стефанович, – поправил я, хотя не требовалось. Голос в трубке был женским, далеким и слегка напряженным.

– Пожалуйста, послушайте меня, – торопливо заговорила девушка, а я вдруг представил ее той пассажиркой из метро, прижимающей трубку к уху и недочитанную книжку к груди. – Вы сейчас расследуете одно дело. О пустом городе и я…

– Вы ошиблись, – мягко сказал я, готовясь завершить разговор.

– Вы не понимаете! Я была там. В той пропавшей группе…

– Всего доброго!

Трубка вернулась на место с характерным треском. Что ж, день все любопытнее, хотя начался так безупречно. Азарт шевельнулся где-то глубоко внутри, разбуженный глотком виски и неожиданным звонком. Видимо дело непростое, не обычное ковыряние в бумагах десятилетней давности. И хоть соблазн скрыться из города все еще силен – я покосился на Ерша, – любопытство куда большая сила. Его часто недооценивают, хотя напрасно.

Город за окном потихоньку смолкал. Лэптоп уснул снова, мигнув на прощание лампочкой возле зарядного шнура, к которому он давно и окончательно прирос, как к капельнице. Я допил свой стакан, убедился, что кусочек крольчатины исчез – значит мне не грозит проснуться с перегрызенным горлом. В мутном стекле стакана отражался мой нос с искаженными пропорциями.

«Кто ты, Олег Стефанович?», – спрашивал он уже много лет и получал только молчание.

– Сегодня не до риторических вопросов, – сказал я сам себе, у нас есть дела.

Я потянулся к первой из двух тетрадок, лежащих на краю стола, надеясь, что хронология верная и не придется тянуться еще раз, напрягая поясницу. Старой бумагой пахло уже не так остро – выветрилось за полдня и полгорода пути. Открыв гнутый корешок, я уставился на ровный размашистый почерк и рисунки, раскиданные тут и там среди текста. И погрузился в чтение.

2.Из дневника

От школы до Пустого города ровно двести четырнадцать километров. Около часа в полупустой электричке с деревянными сиденьями и рассветным небом в больших окнах, затем еще на машине по промерзшим ухабам. А в городе только пешком, ощущая поминутно тяжесть рюкзака за спиной и взгляды темных окон, устремленных на тебя из давно заброшенных квартир, магазинов, безлюдных кофеен. Говорят, что только там можно почувствовать себя безысходно одиноким и услышать оглушающую тишину.

Тут в классе все совершенно иначе. Тишины нет даже когда Катерина Сергеевна отрывает взгляд от учительского стола и выразительно смотрит в глубину класса сквозь толстые очки, слегка прищурившись. Неиссякаемый гул слегка стихает, уступая место шуршанию тетрадей и акварельных листов учебников, а перешептывания становятся тише, но не исчезают совсем. Иногда на мгновение они затихают, а потом следуют сдавленные смешки. Наверное, это нормально для выпускного класса – больше не делать вид, что тебя волнуют и пугают такие вещи как свирепый взгляд из-под очков или недовольное шиканье с напоминанием что в классе нужно соблюдать тишину. В дни хорошего настроения Катерина Сергеевна списывала наше стойкое нежелание соблюдать тишину и хотя бы делать вид, что нам интересна математика на разыгравшиеся магнитные бури. В остальные дни обходилось строгими замечаниями словно по часам и многозначительным молчанием, пока мы наконец не снизим громкость фонового шума до приемлемого уровня.

Во всем остальном это был обычный урок. Я широкими штрихами угольного мелка царапал желтоватые листы блокнота, и этот шорох сливался с общей какофонией. Марго недовольно смотрела на меня, поправляла косую рыжую челку, скрывающую половину широкого лица и со странной смесью любопытства и презрения косилась на мой блокнот. Угораздило же сесть рядом. Впрочем, это она подсела ко мне, неприлично опоздав на урок. Я бы предпочел одиночество. Марго не была хрупкой девушкой, но и занимающей много места ее тоже не назовешь. И все же она старалась занимать как можно больше этого самого места.

– Мы тебе не мешаем? – вполголоса спросила она. Я на секунду оторвался от рисунка и пожал плечами. Это означало одновременно и нет и отстань по-хорошему. И, кажется, Марго меня поняла. Зато позади противно зашикали, чей-то тонкий кулачок ткнул меня под лопатку. Я не обернулся, я смотрел на приоткрывшуюся дверь. Плечо и локоть с синей спортивной форме уже проникли в класс, а их владелец еще скрывался в коридоре и продолжал вести там непринужденную беседу, изредка прерывающуюся негромким смехом.

– Дмитрий, – Катерина Сергеевна специально выдержала паузу, – Александрович, в чем дело?

Думаю, все представили одну и ту же картину в тот момент, как Катерина Сергеевна вытягивает длинные пальцы в подобие пинцета, хватает хрупкое ухо незваного гостя и назидательно покачивая головой выпроваживает его за дверь. По кабинету заскользили полуулыбки и перемигивания, мгновенно связав в общем то не слишком дружный класс в некое подобие коллектива, в котором было место для общих шуток. Я в таком не участвовал. Отложив блокнот, я сложил перед собой руки и разглядывал как прыгают тонкие морщины вокруг глаз вошедшего.

– Простите, я на минутку.

Дмитрий Александрович – наш тренер. По волейболу у парней и по плаванию у девочек. С девочками он занимался, почему-то, с большей охотой, а нам доставались опоздания на урок и длительные нудные лекции на предмет того, что залог половины победы в правильном выборе мяча. Кто-то даже пытался это записывать. Мне же не приходило в голову тратить бумагу на подобную ерунду.

Он наконец распрощался с кем-то за дверью и теперь смотрел на нас, сжимая в руках сложенный пополам листок.

– Вы позволите? – спросил он и не дожидаясь ответа зашуршал листом. – Напоминаю, одиннадцатый «б», если кто-то еще желает записаться на экскурсию – сегодня последний день и осталось всего два места.

– А куда экскурсия? – спросил томный голос с заднего ряда. Ответ и так всем известен, просто удобный случай потянуть время.

– Все туда же, уважаемый. Двое очень не вовремя отказались от поездки, Дмитрий Александрович выразительно посмотрел на меня, но я только кивнул в ответ и вернулся к блокноту. – Понимаю, многие недовольны тем, что экскурсия совпадает с осенними каникулами, и у вас, наверное, куда больше интересных на это время, чем провести несколько дней в палатках, посидеть у костра, посмотреть на руины Южного Моста.

– Пустого города, – хрипло откуда-то позади меня.

– Пусть так, хотя это не совсем верно, – Дмитрий Александрович раздраженно вздохнул – к спорам он был не расположен, и развернул лист. – На сегодня у нас едут: Егоров, Кислов, Кислова, Стрельников, Картыш, Самойлов, Бешка…

Марго замахала рукой у себя над макушкой.

– … Калугина. Как видите – почти все с параллельного класса, и меня очень огорчает эта ваша пассивность.

Я оторвался от блокнота.

– Подождите, Калугина уже едет?

Марго закатила глаза. Где-то в недрах класса раздался сдавленный смешок.

– Да, Никита, если для тебя это так принципиально.

Принципиально. Это слово разлеталось по классу в канве из ехидных смешков. Я внимательно смотрел как губы девочек произносят это слово с полуулыбкой и на последнем слове, отворачиваясь от меня искристые взгляды впиваются в смуглое лицо Дмитрия Александровича, словно ища поддержки и одобрения. Тонкие пальцы откидывают пряди волос с лица. Наклонив голову, я смотрю на высокие подчеркнуты скулы прямые и курносые носы, комочки туши на длинных ресницах. Черный мелок замирает над бумагой, ища себе место, но там уже сжатые безглазыми домами улицы, по которым ветер несет сухие листья прибивая их к ржавым фонарям и покосившимся лавкам.

– Мы наконец можем продолжить? – Катерина Сергеевна теряла терпение.

Виновато улыбнувшись, тренер вышел, напоследок многозначительно взмахнув в воздухе списком.

– Извините, можно? – я захлопнул блокнот и выбежал следом за ним под молчание учителя и смешки класса.

В коридоре было пусто. Блестел недавно вымытый пол под лучами врывающегося в большие окна желтого солнца. Нечеткие следы медленно растворялись на глянце линолеума. Дмитрий Александрович успел исчезнуть, даже звук торопливых шагов забрать с собой. Коридор тянулся в обе стороны и был наполнен тишиной, только негромкое шуршание и бубнеж доносились из-за приоткрытой двери соседнего кабинета. Я обернулся, посмотрел на тяжелую от вековых слоев краски дверь, за которой сидел и пялился в учебники мой класс, накинул на голову капюшон толстовки и заспешил в конец коридора, туда, где за поворотом возле забитой швабрами подсобки была всегда открыта дверь на школьный двор.

Солнце припекало, старалось изо всех сил, но ступени старой лестницы все равно были холодными и сырыми. Я присел на край бордюрного камня, из которого торчали перила, посмотрел на свои черные от мелка пальцы. Блокнот не захватил зря. Сейчас в него бесцеремонно лезет Марго, брезгливо переворачивая страницы кончиком карандаша. На ее лице заранее застыло отвращение к каждому рисунку и снисходительная, но немного польщенная улыбка, когда дойдет до схематичного, но вполне узнаваемого эскиза своего лица. Пусть смотрит, главное, чтобы ничего не дописала под рисунком. Хотя от этого ей удержаться сложно. Потом будет долго смотреть на профиль Саши Калугиной с обычным вопросом в глазах – что в нем такого, чего нет во мне? Дернется, когда ее окликнет учитель и захлопнет блокнот. Рисунки Пустого города ее никак не заинтересуют. Она их просто пролистнет как не заслуживающие и капли ее внимания.

Я поежился. Солнце грело только одно мое плечо, а второе гладил прохладный ветер, пробираясь под толстую, но искусственную ткань. Под лестницей лежал цветастый портфель, прямо в куче собранных, но еще не вывезенных листьев. Девочка-первоклассница что-то шепча себе под нос, возилась в углу под перилами, собирала крупные кленовые листья и показывала их солнцу, словно сравнивая яркую желтизну. Она заметила меня, стала петь потише и воровато вытащила застрявший между прутьями перил огромный лист. Я помахал ей кончиками перепачканных пальцев. Наверное испугал. Девочка исчезла за лестницей, но скоро появилась снова с желтым кленовым букетом в руках. Она отряхивала выглядывающий из-под курточки подол сарафана и смотрела на меня огромными любопытными глазами.

– Привет, – сказал я.

– Вы тут курить будете? – картаво спросила она с явным осуждением в голосе.

– Не буду, – серьезно заверил я и в доказательство показал пустые ладони. – А ты чего не в классе?

Она пожала плечами и хлопнула себя по карманам, из которых торчали цветные перчатки.

– Нас отпустили.

– Тогда домой иди.

Та же мысль посетила и меня. Еще два урока, но за крышами ржавых гаражей за школьным стадионом колышутся ветви старых дубов. Между ними тропинка вниз к реке. Там в темной прозрачной воде неспешно дрейфуют унылые утки, уставшие от летней жары. Низко склонившиеся голые ветви почти касаются медлительной воды.

– Не пойду, – заявила девочка и показала букет.

– Нет иди. Дома ждут.

Она шагнула было к углу школьного крыла, за которым скрывалась дорожка к центральным воротам, но потом торопливо вернулась обратно.

– Там мальчишки. Они дерутся и обижают.

Я невесело усмехнулся. Пожалуй, есть из-за чего волноваться. Горстка не слишком умных шалопаев была для девочки бедой номер один и темным клубящимся пятном на фоне безмятежного желтого дня. Да и я, пожалуй, казался ей глубоко взрослым и потому беспечным дядей. Писклявые голоса мальчишек и правда доносились из-за угла. Похожи на самоуверенный лай щенков, еще неуверенно стоящих на ногах, но пытающихся одолеть ненавистный растрепанный веник.

Потянувшись, я приоткрыл дверь.

– Беги по коридору до конца и налево. Там запасной выход. Где лево знаешь?

Она уверенно кивнула.

– Молодец! Стой, портфель забыла.

Мелкие звонкие шаги затихли за дверью, а затем из сменил пронзительный звонок. Я сидел, жмурился от солнца, наблюдал как наполняется школьный двор. На меня не обращали никакого внимания, словно я был частью побитой непогодой и временем лестницы. Даже девятиклассники, бодро щелкающие зажигалками, пролетели мимо меня и скрылись по ту сторону перил. С параллельного класса натекла небольшая толпа. Они стояли у клумбы, негромко смеялись. Девушка в красном жакете пристально смотрела на меня, изредка отвечая усталой улыбкой на шутки одноклассников. Я, не отрываясь, смотрел на нее и мимо нее на желтые кроны дубов. Еще минута, другая и она торопливым шагом направится ко мне, на ходу сердито поправляя жакет. Ее стянутые в хвост светлые волосы будут хлестать ее по плечам и лопаткам.

– Держи!

Тощий рюкзак и блокнот шлепнулись о мои коленки. Марго потянулась, прикрыв глаза и демонстрируя солнцу голый пупок.

– Рисовать научись, бездарность, – бросила она равнодушным голосом с тонкой срывающейся ноткой плохо скрываемого удовольствия. Добралась до своего портрета.

– Марго, – окликнул и удивился собственному хриплому голосу и наглости, – ты Калугину сегодня не видела?

– Я не слежу за твоими подружками, Никита, – ответила она не оборачиваясь. – Но знаешь кто точно знает? Ее парень. Можешь позвонить ему и поинтересоваться. У меня где-то был номер. Поискать?

Отвечать я не стал. Марго злорадно улыбалась, но я этого не видел, только чувствовал. Кончики ее ушей слегка шевельнулись. Хотя, может быть снова просто щурилась, глядя на солнце. Она продолжала стоять на месте и пытаться действовать мне на нервы, но вместо этого только закрывала собой красный жакет и сердитый взгляд.

В Пустом городе тоже есть школы. Такие же пустые, как и сам город. По коридорам гуляет сквозняк из раскрытых окон, носит мусор, дворы погребены под толстым слоем опавших листьев. Там тихо и уныло, но все же не так одиноко, как здесь. И, наверное, там мне самое место. Я заметил, как шевельнулся жакет, плохо скрытый курткой Марго, размахивая руками, девушка направлялась ко мне. Еще через пару секунд она, наверное, уже забежала на крыльцо, но увидела только визгливо закрывающуюся ржавым доводчиком дверь.

***

Автобусную остановку по недоразумению разместили прямо возле нашего дома, хотя вполне резонно можно было бы заметить, что это мы построили дом возле прикрытой железным козырьком лавки. Теперь скучающие пассажиры автобуса подолгу рассматривали наш недостроенный коттедж, а летом еще и слушали через открытые форточки так ветер шелестит целлофаном в окнах второго этажа. Я старался не смотреть на наш дом, пробегал мощеную дорожку в несколько торопливых шагов под любопытными взглядами из автобуса. Какой несчастный тут живет и почему хотели знать многие.

В прихожей стоял горький запах жареных пельменей. На вешалке висел красный жакет и впитывал запах. Я набросил свою куртку поверх и подхватив рюкзак заспешил к лестнице в единственную жилую комнату на втором этаже – мою комнату. Из приоткрытой двери на кухню доносилось шипение масла, вода мощной струей била в железную раковину по немытым тарелкам. Железная вилка скребла по дну сковородки под тихую ругань.

– Никита, ты?

Я вздохнул, на секунду задержался на лестнице.

– Я, пап.

Продолжения диалога не последовало, только тарелка стукнулась о поверхность стола. Значит обед готов.

Я прошмыгнул в свою комнату, запер дверь и скинул рюкзак на плохо заправленную кровать. Тут был вечный полумрак и прохлада. Желтая крона тополя уткнулась в мое окно полулысыми ветками, скреблась по стеклу и прятала от меня свет. В другой стороны стекла на нее смотрели старые выцветшие новогодние наклейки, еще бодрая летучая мышь из черной бумаги и частично работающая гирлянда, которую я забыл снять, а теперь уже как бы это было бессмысленно. На подоконнике пылились учебники, которые я так ни разу и не открыл. Рядом зачитанный и ощетинившийся закладками томик Эжена Франца «Листопад». За тридцать второй страницей притаилась обернутая в листок с постыдным стихотворением фотография.

Марта сказала бы, что мне пора тут прибраться. Если бы она поднималась сюда и, если бы я пускал ее дальше порога. Но на моей двери будто гипнотическими невидимыми чернилами было написано – «Марте не входить! Папа, тебя это тоже касается». Марта, чувствуя незримую надпись, следовала указанию. Отец читать такое не умел и настойчиво барабанил в дверь, словно почтальон, который стучит и звонит, зная, что его и в первый раз прекрасно услышали, просто так надо. Из отца вышел бы прекрасный почтальон не работай он водителем в какой-то конторе на окраине города.

Книжная полка над моей кроватью угрожающе прогнулась под тяжестью альбомов и потрепанных книжек. Как мог я чинил ее сам, но все же каждую ночь перед тем, как провалиться в сон представлял, как она срывается со стены и острым краем бьет мне куда-то в позвоночник. А утром оказывалось, что еще одна ночь отвоевана у неизбежного. Ведь однажды она все же сорвется. И я, зайдя в комнату, увижу рассыпанные книги, тюбики масляной краски, фотографии из порванного альбома, и морские сувениры из тех времен, когда мы еще куда-то путешествовали.

Я выудил из кармана телефон. Два десятка полустертых серебристых кнопок выглядели жуткой улыбкой, на тусклом экране сообщения о заблокированных звонках. Два с незнакомого номера, один от Марты и один городской – возможно из школы. Марта знала, что я заблокировал все входящие, но не оставляла попыток. Полистав справочник, я остановился на фамилии Калугина. В отличие от других номеров, записанных по даже мне не всегда понятной схеме, ее контакт украшало имя, фамилия и даже отчество, указание на класс – 11 «а» и даже адрес в Паутине, но там у нее был закрытый профиль, а добавляться я не решался. Зато выудить оттуда фотографию для контакта в телефоне не составило проблем. Она смотрела со снимка слегка прищурившись и приоткрыв рот. Подстриженные под каре светлые волосы едва касались плеч. Тонкая шея выглядывала из воротника с нарочно неровным воротником. Телефон снова прожужжал и выдал сообщение о еще одном заблокированном звонке.

Я случайно коснулся кнопки.

«Александра Калугина. Вызов».

Так торопливо я еще не бил по клавишам никогда. Перед надписью «Вызов отменен» казалось прошла половина вечности.

– Дурак, – я отшвырнул телефон, взъерошил рукой волосы. Растерянное худое отражение смотрело на меня с лакированной поверхности шкафа.

– Никита! Обед! – донеслось снизу, словно из подвала.

***

Сколько я помню, сентябрь в нашем городе всегда был промозглым и серым, а октябрь холодным солнечным и желто-красным. Как взгляд Марты через стол и ее халат.

Отец поглядывал на нас и молчал, рвал хлеб руками и складывал в плетеную корзинку – одну из последних сохранившихся. Он был непривычно выбрит и неприлично трезв.

– Как дела в берлоге, – поинтересовался он равнодушным голосом без тени насмешки. Мою комнату он называл так всегда.

– Уютно, – ответил я. Легкое беспокойство все же ощутил. Даже таким голосом отец никогда не задает праздных вопросов.

Марта передала мне соль, хотя я не просил.

– Слышал, что ты отказался от экскурсии, – осторожно сказал отец.

– А что, это так важно?

Он пожал плечами.

– Трезвое решение. Тебе нужно учиться – выпускной класс. На каникулах ты мог бы…

– Стать на время Мартой и закопаться в учебники и репетиторов.

Марта раздраженно фыркнула. Не так сердито, как обычно, что тоже неспроста.

Отец промолчал. Он перчил салат, не глядя в тарелку и изредка кивал своим мыслям. Таким он бывал нечасто, но почти всегда весной, когда мы ездили к маме. Он с суровой педантичностью красил оградку и молчал, потом расправлял лепестки искусственных цветов, снова и снова. Я следил за его руками и тогда и сейчас. Его пальцы слегка неуверенно подрагивали, словно порывались сжаться в кулак, но не агрессивно, а как прижимаются друг к другу щенки в холодной конуре.

– Слышал еще кое-что, – наконец сказал он. – Занятия прогуливаешь?

Прозвучало даже не осуждающе, а так, словно он пересказывал скучные новости.

– Да, немного. Я ушел с алгебры и этики.

– И чем же ты занимался?

– Сидел на реке и рисовал деревья.

– Деревья, – повторил отец, потер щеку ладонью и добавил словно в продолжение темы. – Марта поступает в следующем году. На юридический в столицу. Или на журналиста? Марта?

Сестра стукнула по столу ладонью, слегка, видимо, чтобы прервать наш бессмысленный диалог.

– Мы будем сдавать комнату, Никита.

Я пожал плечами.

– Мне то что?

– Твою комнату. Папа сделает отдельный вход.

Я посмотрел на отца, но тот спрятал взгляд в тарелке с крупно порубленными овощами, припорошенными перцем. Все не случайно. И эти вопросы и агрессивная любезность. Отложив вилку, я разглядывал Марту. Она глаза не прятала, смотрела в упор. Даже не верится, что мы двойняшки. Она словно лет на тридцать старше. И как будто уже приехала погостить из своего института на выходные, снисходительно поглядывает на меня и искренне удивляется, что мне не нужна ее жизнь. Мне нужна моя комната, мои краски и клен за окном. И желательно качественный врезной замок с одним единственным ключом.

– Нужны деньги, – коротко сказала она и все же отвела взгляд. На отца. Тот продолжал молчать.

– На институт, понимаю, – согласился я. Вилка в пальцах, кажется, поддалась, слегка согнулась. Хотя всегда казалась крепкой. – Но наверху еще две комнаты.

– В них нет отопления, ты же знаешь, – сказал отец.

– А где я буду жить?

Отец словно очнулся, стал предлагать варианты с диваном в зале и раскладушкой на кухне. Он живо размахивал руками и обещал, что это только на время. Я не слушал, я смотрел на Марту. Жаль, что не я унаследовал испепеляющий взгляд. Мне досталось что-то несуразное от отца.

– А где мы поставил мой мольберт?

– Без мольберта пока обойдешься, – холодно сказала Марта. Она вдруг запнулась, отложила вилку и примирительно продолжила, – Никита, не до этого сейчас, понимаешь? Ну не виновата я, что ты со своими оценками не то, что в институт…, – она снова замолчала, перевела дух. – Послушай, я не виновата, что ты никак не возьмешься за ум. Может к тебе это придет, позже. Но сейчас нам всем нужно думать о другом.

Сейчас скажет, что отучится, поможет семье, вытащит меня из болота, которым она зазывала мою комнату и образ жизни. Берлога – мне нравилось больше.

– Сейчас нужно думать о другом, – повторил отец.

Я кивнул.

– Зря ты перевелся в другой класс. Марта бы присматривала за тобой, – добавил он.

Вилка странная, гнется до определенного предела, а потом никак. Видимо дальше просто хрустнет и в пальцах останутся две половинки. Из одной отец сделает брелок для ключей на машину.

Я поджал губы и выразительно посмотрел на сестру.

– На маму похожа. Вот сейчас особенно.

Ее глаза затянула влажная пленка. Она бессильно взглянула на отца, но тот продолжал мешать салат.

Я аккуратно поднялся, стараясь не опрокинуть стул, положил гнутую вилку поперек полупустой тарелки.

– Начну вещи собирать, – ответил я на немой вопрос.

– И может наконец выкинешь всякий хлам оттуда, – крикнула Марта мне в спину.

***

По потолку ползали тени. Иногда они становились стремительными, когда по дороге проезжала машина, а иногда просто крестовина от окна покачивалась в свете фонаря. В темноте комната казалась иной, но не менее родной. Даже мольберт, к которому я ни разу не притронулся – последний подарок на мое пятнадцатилетие. Мне казалось, что он должен остаться таким, нетронутым, на нем должны сохраниться следы маминых пальцев, если уж не удалось сохраниться их теплу.

С рисунков над столом печально смотрел профиль полуоткрытый рот, каре, прищуренные глаза. В темноте наброски углем казались живыми масляными картинами. Но изредка свет фар задевал их, и волшебство пропадало.

На мгновение мне показалось, что кто-то топчется за дверью. Тихий хруст досок выдавал непрошенного гостя, кто бы там ни был. Я ждал стука тонких пальцев или настойчивого удара широких костяшек. Но звуки шагов стихли.

Все же стоило открыть. Может и не пускать на порог, но открыть. Выслушать снова.

За дверью стояли две пустые картонные коробки. Одна на одной. Сверху пристроился плотный пакет.

Я, стараясь не шуметь побрел вниз по лестнице. За тонкой дверью комнаты Марты не горел свет. Зато слышно было как ее пальцы со страшной скоростью барабанили по плоским клавишам ноутбука. На секунду они замирали – Марта обдумывала каждое слово, а потом продолжали свою дробь. Так стучал крупный летний дождь по ступеням веранды.

С кухни доносился размеренный храп и бормотание телевизора. Сняв с крючка куртку, я вышел на крыльцо и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Яростный ветер ревел в кронах деревьев, срывая последние листья. Он гнал их вместе с клочками газет и прочим мусором вдоль плохо освещенной улицы, вдоль низких палисадников сонных домов. В просветах среди диких танцев тополиных ветвей блестели крупные звезды.

Достав из кармана телефон, я присел на ступеньку, застегнул бесполезную против октябрьского ветра куртку и накинул капюшон. На маленьком экране скользили вниз знакомые имена и номера.

Длинные гудки из глубин трубки казались частью ветра, словно он затекал туда и гудел среди немыслимо огромной паутины проводов и кабелей.

– Да, – ответил сонный голос.

– Дмитрий Александрович, простите, что поздно. Если место еще осталось, возьмите меня с собой, я передумал.

3.Крайчек

Она стояла на пороге все в тех же сапожках и той же куртке. Только джинсы теперь темные, а на кофте двусмысленно-неприличный рисунок. Я успел удивиться, попрощаться с жизнью и разозлиться, когда увидел ее, открыв дверь. Раннее утро, но, видимо, она нашла меня еще раньше. Я смотрел на ее косую челку и серые глаза за узкими очками. В ушах торчали наушники, но музыки слышно не было.

– Догадываюсь, что это вы звонили мне. Предупреждаю, я вооружен.

Почти правда, если считать Ерша.

Девушка промолчала. Только едва заметно кивнула.

– Если вы были в той пропавшей группе, то вам должно быть двадцать семь.

– Так и есть.

– Вы выглядите моложе.

– Хорошо сохранилась.

На достойный ответ возразить было нечего. Ругая себя и готовясь к худшему, я впустил ее в квартиру. Не держать же ее на пороге на виду любопытно потемневших глазков соседских квартир.

Осторожно закрыв за ней дверь, я сделал вид, что запираю замок.

– У вас там глаза под столом, – предупредила она.

– Да, это Ерш.

– Это же манул! Откуда он у вас.

– Не знаю. Не помню. Скажите лучше, почему вы преследуете меня?

Ожидание было таково, что сейчас незнакомка начнет все отрицать. Я же попытаюсь жонглировать неоспоримыми фактами и прижать ее к стенке. На мысли про стенку стало неловко. Да и ожидания не оправдались. Девушка присела на подлокотник дивана подальше от манула и сняла очки.

– Может быть для начала познакомимся?

– Нет. Лучше просто назовите свое имя, поскольку мое и мне и вам, как я понимаю, известно.

– Тогда называйте меня Гэм.

– Странное имя, – сказал я.

– Ничуть не более странное, чем ваше Олег… Стефанович.

В окно лилось хмурое утро, еще не разбавленное ни кофе, ни табачным дымом. В серой палитре застыли два наших силуэта, молчаливо изучающих друг друга. Я не знал с чего начать разговор, хотя призрачное ощущение страха уже исчезло. Говорящий противник – вдвое менее страшный противник. А если голос еще и приятный… Гэм разглядывала меня сквозь очки, держа из перед собой на вытянутой руке.

– Ладно, – я опустился в кресло и скрестил руки на груди, – что еще вы обо мне знаете?

Гэм пожала плечами.

– Вы старше меня. Несколько лет провели в психиатрической клинике, страдая проблемами с памятью. После выписки занялись практикой частного детектива и даже получили лицензию, хотя окончательно не выздоровели. В последнее время дела ваши идут не очень. Друзей и девушки нет, хотя были замечены в некоторых сомнительных связях, но недолго. Злоупотребляете назначенными препаратами и спиртным, отчаянно пытаетесь бросить курить. Дело о пропавших школьниках взяли от безысходности, хотя сомневаетесь до сих пор. Про манула ничего не знала.

– Потрясающе, – процедил я. – Может знаете и содержание сахара в моче заодно?

Гэм улыбнулась миролюбиво, обнажив ряд белых зубов. Между верхними виднелась щербинка. Меня настораживала эта идеальная неидеальность, она создавала ощущение того, что незнакомка вклеивается в твою жизнь как лишний листочек в книгу. Вот и эмаль ее зубов – белый чистый лист между пожелтевших страниц моего существования.

– Судя по вашей диете, – она кивнула на стакан и обертку от хот-дога, – там тоже все плачевно. Пойдемте, я угощу вас нормальным завтраком, а вы наконец перестанете пялиться на мое лицо.

И снова любопытство. Уверен, что однажды оно заведет меня и на тот свет, просто чтобы удостовериться, что там так же погано, как и тут. Внутри моей головы напротив задачи «Взяться за дело о пропавших школьниках» стояла жирная галочка. А Гэм была частью этого дела, хотя пока еще очень странной частью, но тем и любопытнее.

Она терпеливо ждала, пока я надену пальто, путаясь в рукавах, нацеплю шляпу и отыщу ключи. Отдав манулу остатки кролика и получив в ответ сердитый взгляд, я вернулся в прихожую с надеждой, что Гэм убежала, прихватив, например, мой кошелек. Но она все еще была там и все еще улыбалась. Я незаметно прихватил из стола и сунул в карман пистолет.

В кафе шумел кондиционер, нагнетая теплый воздух. Витали запахи яичницы и жареного бекона.

– Что вы будете? – спросила Гэм.

– Яичницу и жареный бекон.

– Ваше лучшее оружие, Олег Стефанович, – непредсказуемая предсказуемость.

– А ваше – напористая напористость.

Пока мы ждали заказ, я выложил на стол блокнот – вещь, которую всегда нужно держать под рукой в моей работе, многоцветную детскую ручку и телефон.

– Вы не подключены к Паутине, – заметила Гэм. Индикатор и правда не мигал оранжевым, как ему полагалось. Но для меня это было привычным делом.

– Меня все устраивает. Итак, почему вы здесь, Гэм? – я попробовал словно на вкус ее имя. Произносится необычно, но лучше начать привыкать. Казалось, что рот излишне растягивался, искривляя верхнюю губу, форму которой я и так никогда не любил.

– Хочу помочь вам. Напомню, что я была в той группе, которую считают пропавшей в пустом городе. И, понятное дело, я ничуть не менее ценный свидетель, чем дневники Никиты. Это же его тетради я видела на столе?

– Допустим. Но тогда почему никто не знает о том, что вы выжили? Столько лет вы ждали, пока именно я возьмусь за расследование, чтобы внезапно появиться на пороге? Простите, Гэм, или как вас там, но в это я не верю.

Я вовсе не застал ее врасплох. Похоже, что именно таких вопросов она и ждала, хотя отвечать не спешила. Улыбкой поблагодарила официанта за расставленный на столике завтрак, предложила мне соль и аккуратно порезала омлет на ровные треугольники. Я следил за ее пальцами. Едва заметный шрам на тыльной стороне ладони – тонкая белая полоска. Следа от кольца все еще нет.

– Олег, – сказала она, сознательно опустив отчество, – я не внезапно появилась у вас на пороге, вы должны это понять. И скрывать то, что я была в той группе, у меня причины были. Очень серьезные причины, если хотите знать. Но вы хотите знать – я вижу любопытство в ваших глазах. Что до меня, да, я следила за вами. Я долго ждала, что однажды это дело выплывет и кто-то всерьез займется им, откопав из-под стандартных формулировок – «происшествие» и «несчастный случай» действительно интересные факты. Пусть даже этом занялся департамент образования, чтобы потом, понятное дело, похоронить их окончательно. Но прежде мы с вами разберемся что к чему, я расскажу много того, что вы не знаете и не можете знать, а вы поможете мне понять почему это дело так глубоко запрятано и не расследовалось десять лет. Так что у нас один интерес – правда. Предлагаю если не временную дружбу, то хотя бы такой же временный симбиоз, – она едва заметно подмигнула мне.

Я отодвинул от себя полупустую тарелку – бекон оказался недожарен – и покачал головой.

– Симбиоза не будет, Гэм. Такое партнерство должно строиться на доверии как минимум.

– На что это вы намекаете? – удивленно спросила она и потянулась к кофе.

– На что, что вы мне врете, – я подался вперед, чтобы не смущать посетителей маленького кафе обрывками нашего странного разговора. – В пропавшей в Пустом городе группы не было никого с именем Гэм.

4.Из дневника

Субботний школьный двор никогда не видел столько посетителей. Вместо праздных голубей тут бродили мы. Точнее, бродили другие. Я сросся с каменной ступенькой, нагретой солнцем, и разглядывал автобус, приветливо раскрывший багажное отделение. Рюкзаки, сумки и просто пакеты лежали на асфальте и на жухлой траве. Ждали водителя.

Кто-то бродил по узкому бордюру, пошатываясь на каждом шаге. Кто-то копался в телефонах. Другие сидели на сумках и наблюдали, прищурившись, как наползает на солнце темная масса луны. И довольно редкое событие, так впечатлявшее великих королей древности, проходило почти незамеченным, словно и не затмение вовсе, а так – банальность вроде радуги после дождя.

В утренних лучах поблескивала роса на нападавших на ночь листьях и рыжие пряди Марго, упирающейся спиной в дверку автобуса и прикрывшей глаза. На мгновение свет померк и надо мной скользнула тень. Рядом опустился парень в очках в круглой толстой оправе. Он надул пухлые щеки и кивнул на мой невзрачный и тощий на фоне набитых сумок рюкзак, но ничего не сказал. Видимо переводил дух. Я пытался вспомнить его имя, но не получалось. Он перевелся в класс из какой-то другой школы незадолго до того, как ушел я. Парнишка громко сопел и никак не мог уютно разместиться на размытой дождями и изъеденной временем ступеньке, из которой торчала крупная речная галька.

– Это ненастоящее затмение, – наконец сказал он. – Луна пройдет вскользь и совсем темно не станет.

Я угрюмо согласился. Хоть кто-то заметил, что темнеет не просто так.

– Хотите посмотреть? – парень вытащил из кармана кусок засвеченной фотопленки. – Только сложите вдвое, а то глаза болеть будут.

– Нет, не хочу.

Я откинулся на ребристые перила и закрыл глаза. Звуки смеющихся людей, шагов, шорох крыльев потревоженных голубей сливались в какофонию – дополнению к постепенно угасающему оранжевому свету, сочившемуся сквозь веки. Только голос собеседника выдавался из этого фона назойливым, но почему-то не раздражающим басом.

– А вы Никита Ломакин, да? Я вас помню. Мы недолго вместе учились.

Я усмехнулся и приоткрыл один глаз. Мой собеседник прижимал сумку к животу, словно на нее кто-то покушался и смотрел вдаль. Из-под коротких штанин синих брюк со стрелками выглядывали забавные желто-красные носки.

– Ты почему меня на вы называешь? – спросил я. Это и правда казалось очень странным и неуместным.

– Привычка. Мама говорила всегда что это правильно – малознакомого человека называть на вы. Иногда кажется, что это глупо, но привычка есть привычка.

– Она, наверное, учитель этики, – сказал я.

– Библиотекарь, – он протянул мне пухлые пальцы. – Кстати, я Марк.

Видимо Самойлов. Список я помнил почти наизусть.

– Приятно познакомиться, Марк и будь здоров, – я пожал его теплую руку и поднявшись отряхнул штанины. Во дворе собрались почти все из списка Дмитрия Александровича. Даже водитель уже дымил у дверей и деловито руководил загрузкой рюкзаков. Не хватало только самого Дмитрия Александровича. И Саши Калугиной тоже очень не хватало. Однажды я заметил, что только ее опоздания куда-либо меня абсолютно не раздражают. Опоздания других – категорически. И даже само слово было не особо приятным. Но в отличие от меня самого, всегда ухитрявшегося прибыть на полчаса раньше назначенного времени, Саша следовала совершенно обратной привычке и заставляла всех ждать, даже если в этом не было особой потребности.

«Почему ты всегда опаздываешь?», – спрашивал я ее в своих мыслях, каждый раз, когда наконец видел, что она торопливо приближается, напрочь игнорируя часы.

«Потому что тебя это раздражает», – отвечала она.

И даже на это я ухитрялся не сердиться.

Заметно темнело. Солнце все так же пыталось светить, но свет был каким-то красноватым, непривычным, словно кто-то поднялся до самого неба и вкрутил там более тусклую лампочку в целях экономии или просто из вредности. От этого двор казался старой фотографией подернутой сепией, с изъеденными солнцем и временем красками. Близняшки Кисловы сидели на скамейке и слушали музыку в одни наушники на двоих. Стройная Лиза в бейсболке, спортивных наколенниках и шортах, несмотря на очень прохладный день, и длинноволосый Антон. У них были одинаковые, торчащие над застежкой бейсболки хвостики, перетянутые одинаковыми резинками. И они почти синхронно покачивали ногой в такт музыке. Близняшки Кисловы оставались для меня загадкой. Их начавшаяся синхронно жизнь, продолжалась уже семнадцать лет на какой-то одной, доступной только им волне, в которой было место общим утренним пробежкам, молчаливым улыбкам без слов, словно они давно могли читать мысли друг друга и не слишком то скрывали это, взаимному выбору завтрака в школьной столовой, когда, не сговариваясь они ставили на подносы тарелочки себе и близняшке. Как ни старался, я не мог представить на их месте себя и Марту. Марта скорее всего тоже и, как и я держалась от них подальше.

Вика – староста их класса, девочка с короткими черными волосами, настолько мелкая и тонкая, что оставалось загадкой как она добирается до школы в ветреную погоду – стояла у дверки автобуса со списком и вычеркивала прибывших. Заметив меня, она задумалась, постучала себя карандашом по кончику носа.

– Ломакин, – подсказал я.

– Верно. Никита.

Я заглянул в список. Кроме моей фамилии оставалась Сашина и еще две, одна из которых была совершенно незнакома. Видимо тот, кого вписали в последний момент и явно не из нашего класса. Возможно, что и не из нашей школы.

– Вон того парнишку не забудь, – я указал на крыльцо. Марк, раскрыв книжку, пытался читать, но ветер упрямо переворачивал страницы.

– Самойлов, – Вика хлопнула себя по голове и снова уставилась на меня. – Никита, как ты? Давно не виделись.

– В норме. А остальные где?

Она пожала плечами.

Водитель попинывал бордюрный камень, продолжал дымить зажатой в зубах сигаретой и изредка выглядывал что-то в конце улицы за школьным забором. Но кроме случайных машин там не было ничего интересного.

– Стрельников, Саша где? – громко для своего веса крикнула Вика. Парень в светлой куртке с такими же светлыми волосами обернулся и развел руками. Показал издалека телефон. Видимо означало, что не может дозвониться. На толстовке между замками куртки виднелась надпись ярко нарисованная голова Шарпера из «Вертикальной гонки». Толстовка сидела неровно и Шарпер выглядел редким уродом.

– Наконец-то! – выдохнула Вика, словно сама организовывала поход. Она указала на пересекающего решительным шагом школьный двор Дмитрия Александровича и вычеркнула оставшиеся фамилии. За ним таща сумку на плече за одну лямку шагал незнакомый парень в красной куртке. Из-под капюшона виднелся кончик его носа и сжатые в полуулыбке тонкие губы. Саша в бежевом пальто отставала шагов на пять. Она то и дело останавливалась и пыталась найти что-то в сумочке. Своей дорожной сумки у нее не было – видно все уместилось в рюкзак Стрельникова.

Саша прошла мимо меня, слегка задев полой пальто. Кончик ее носа был розовым от напавшей некстати простуды. К тонкому запаху духов примешался аромат неизвестного лекарства. Она улыбнулась и замахала рукой, зашагала быстрее навстречу распрямившемуся по такому поводу Шарперу.

– Привет, – едва слышно сказал я.

Ответом была жесткая как кусок арматуры рука Дмитрия Александровича, который пытался сгрести нас в кучу.

– До выезда пара минут, – он глянул на часы, – иначе будем стоять на переезде. Вика, список! Спасибо.

Мои бывшие и настоящие одноклассники нехотя подтягивались к дверкам небольшого, похожего на буханку хлеба автобуса.

– Кисловых вижу. Вику тоже, спасибо. Саша со мной пришла. Значит и Стрельников тут…

Стало совсем темно и неприятно. Поднялся ветер. Остатки не скрытого затмением солнца сочились с неба пыльно-желтым, почти оранжевым светом. Будто темная патока лилась и обволакивала нас и грозилась вот-вот застыть. В этом неестественном свете мы были мухами в грязном янтаре на полке сувенирной лавки.

– Ломакин! Заснул? – Дмитрий Александрович щелкнул пальцами у меня под носом. – Егоров где?

Вика кивнула на автобус. Слава Егоров уже давно дремал в салоне, его капюшон темным пятном прилип к стеклу и расплылся над нами кляксой.

– Это Руматов. Знакомьтесь, – Дмитрий Александрович махнул рукой в сторону новенького, который сидел на подножке автобуса, поставив сумку под ноги. Он откинул капюшон и тер рукой почти лысую голову, смахивая с макушки только ему одному видимый мусор. Глубоко посаженные глаза не смотрели на нас, казалось, что они разглядывали кончик горбатого, скорее всего сломанного носа. Марго рассматривала новичка с нескрываемым интересом, но тот встречного любопытства ни к ней, ни к нам не проявил.

– В автобус, – скомандовал Дмитрий Александрович и свернув список сунул его в карман.

Новенький нехотя привстал, пропуская остальных в автобус. Он глянул на мой рюкзак, пожевал губу.

– Налегке смотрю? – его голос был низкий, но не хриплый. Не как у Марго. Только неприятная насмешливая нотка проскальзывала. У Марго таких в голосе не встречалось.

Я покивал и закинул рюкзак за спину.

– Может тогда мою захватишь? – он пнул свою плохо застегнутую сумку.

– Если только с концами, – не задумываясь ответил я. Руматов – вспомнил я его фамилию. Скорее всего у него есть или была кличка там, откуда он появился. Какая-нибудь неприятная и короткая. Как и его улыбка.

Он заинтересованно прищурился, слегка выставил локоть. Вроде бы не мешал пройти, но заставлял уклониться, пролезть боком в узкие двери автобуса.

– В багаж. Сумки в багаж, – пронзительно запричитала Вика и замахала рукой водителю. Тот, бесшумно ругаясь, полез за ключами от багажника.

В салоне было теплее и темнее. Окна окрасились в оранжевый цвет, в наклеенной сверху окон темной пленке виднелся размытый диск солнца, съеденный темным кружком луны. Свет рвался поверх него словно вода через разрушенную плотину. Егоров спал, прижавшись к стеклу и скрестив руки на груди. Я опустился в кресло сразу за ним, справедливо надеясь, что такое соседство будет спокойным. Всегда спокойный, а еще и спящий Егоров – просто идеальная компания для поездки. Чего не скажешь о других.

Салон понемногу заполнялся. Что-то оживленно рассказывая и поправляя сумочку, неспешно подходила к автобусу Саша. Стрельников улыбался в ответ. Ее тонкие запястья мелькали в оранжевом свете, когда она, пощелкивая пальцами перед своим лицом смеялась и качала головой. И тогда кончики волос щекотали ее шею. Мне казалось, что она растворяет эту янтарную патоку, заполнившую все пространство вокруг, проделывает незримый яркий коридор в ней своей улыбкой. Даже волосы ее ухитрялись сверкать в тусклом мертвом свете.

За ней ковылял Марк. Он тащил одну сумку на плече, другую, уже знакомую и все также плохо застегнутую, в руках. В багаж поместилась только одна, либо со своей он никак не решился расстаться.

***

– Можно я сяду?

Я посмотрел на Марка и нехотя убрал с соседнего сиденья сумку. Многозначительно осмотрел полупустой автобус, по которому шумно рассаживались остальные. Марк намек понял, виновато пожал плечами, но не ушел.

– Не хочу случайной компании, – сказал он. Я не сразу его понял, но все же дошло. Новичок, которого я уже про себя называл Рум, сидел возле водителя полубоком ко всем, возился, вытягивал ноги и разминал шею. Его капюшон съехал, обнажив лысый затылок.

– Садись.

Марк втиснулся в кресло, подтянул полы куртки под себя, стараясь не причинять больших неудобств, но все равно мешал своей возней. Его сумка никак не хотела влезать под сиденье.

– В проход поставь, – посоветовал я. – Все равно никто уже ходить не будет. Чего ты ее не оставил?

Марк что-то сказал о необходимых в дороге вещах и страхе, что автобус перевернется и он останется без всего. На последней фразе я перестал его слушать.

Мы тронулись через минуту. За окнами лениво поплыл желтый город. Кирпичная коробка школы все никак не хотела скрываться из виду. На поворотах то дело мелькала вдалеке то красная крыша, то неровные прутья забора, то высаженные вдоль ограды ровным строем желтые тополя. А потом понеслись мимо одетые в пеструю рекламу пятиэтажки, строгие светофоры, пустые парки, поблескивающие пятнами широких луж. С моста был виден весь район. Даже далекая телевизионная вышка, крыши дач вокруг нее и насыпь железной дороги за голым лесом. Там скользили, разрезая прохладный воздух гудками зеленые электрички.

Шум голосов, пакетов и застежек-молний постепенно стихал. Каждый создал себе уют на своем месте, обсудил с соседом все прелести поездки десятком фраз и стал медленно проваливаться в дрему, причиной которой был ранний подъем, торопливые сборы и размеренное покачивание автобуса.

За окнами потянулись поля, голые деревья, столбы с обвисшими проводами. Автобус наполнился умиротворенной тишиной.

– На электричке было бы быстрее, – тихо сказал Марк. Он смотрел в мое окно на далекий след скользящего параллельно нам поезда. – Но прямого сообщения больше нет. Говорят, что и ветка до Пустого города теперь заброшена. Просто насыпь и ржавые рельсы.

Я молча принял к сведению. Сделал вид, что засыпаю, уткнувшись виском в холодное стекло.

– Ты там был? – спросил он.

Я мотнул головой.

– А я был.

Я недоверчиво усмехнулся. Пожалуй, так говорил каждый второй. Вот только классе в третьем пыжась перед приятелями своими достижениями в короткой еще жизни. Я так однажды наврал, что видел океан, а потом долго искал и запоминал его фотографии из Паутины, чтобы не проколоться. Как любил повторять через страницу Эжен Франц – лучшая ложь та, в которую сам искренне веришь. Сейчас мне даже начинало казаться, что я помню себя семилетнего на берегу океана и почти ощущаю, как шевелит волосы морской соленый ветер.

– Серьезно? – сказал я. – Еще скажи, что бываешь там каждые выходные.

Марк торопливо замотал головой.

– Нет, один раз только. Еще до школы. Мой папа наладчик оборудования на сейсмических станциях, знаешь есть такие на юге и на севере. Издалека выглядят круто, а внутри холод, мусор и провода. Он однажды взял меня с собой на очередной плановый обход. До Пустого города там километров десять, и я разглядывал его в бинокль, пока они с бригадой возились на башне. Мне то и дело хотелось выбраться за ограду и добежать до него через поле, чтобы хвастать потом, где я был и что видел, может даже захватить себе сувенир какой-нибудь. Но, знаешь, я не мог даже пошевелиться. Думаешь, дело в проволочных заборах вокруг города. Да, они там тоже есть, но пролезть – не проблема. Просто он неприятный и страшный. Даже кажется, что он парализует тебя взглядом. Всматриваешься в эти пустые окна и постоянно кажется, что вот-вот в одном из них увидишь что-то жуткое, – Марк усмехнулся. – Но это мне все казалось, конечно. Я же маленький был. Потом долго сны снились страшные. До сих пор снятся. Обычно снится метеостанция в поле. Я с биноклем лежу на ее вершине, чувствуя животом холодный металл и разглядывал в бинокль горизонт. Но города там нет. Я долго вглядываюсь, пытаясь найти хоть какие-то следы, но не нет и их. И тогда я срываюсь с места и бегу по промерзшей земле. Горизонт впереди остается чистым, а башня метеостанции все удаляется, превращаясь сначала в черточку, а затем в точку на фоне неба. А я все бегу и бегу, пока наконец не остановлюсь. И понимаю, что город тут, неподалеку, затаился за линией горизонта. Он просто заманивает меня, уводит все дальше от безопасной башни. И вот тогда становится действительно жутко. Ощущение присутствия… Хотя, чего я рассказываю. Кошмары бывают у всех. Зато с тех пор вот, – он показал толстую тетрадь, ощетинившуюся закладками, раздувшуюся от газетных вырезок и вклеенных фотографий. – Здесь все, что можно было узнать о Пустом городе.

Он бережно погладил тетрадь по потертой шершавой обложке.

– Например? – спросил я не без любопытства.

– А хотя бы даже название. Он называется Южный Мост, хотя мы привыкли говорить просто – Пустой город. Но он не всегда был таким. Кажется, что он существовал всегда как город-призрак, но на самом деле он окончательно опустел только лет пятнадцать назад. Раньше был крупной железнодорожной станцией и портовым городом. Его построили лет сто назад и назвали Южным Мостом, потому что он связывал торговые маршруты в этом направлении. Странное, название, конечно, но лучше видимо не придумали. Население примерно двести тысяч. Небольшой завод, фабрика и электростанция. У меня даже есть его подробная карта – нашел в Паутине. Он был очень красивым и современным, многое перестроили не так давно. Папа рассказывал, что там было намного красивее и комфортнее, чем даже у нас.

– А куда все исчезли? – спросил я.

Марк пожал плечами.

– Есть много версий. Одна официальная. Порт закрылся лет двадцать назад, когда на полуострове построили новый. Сначала он стал работать только на прием товаров, потом и вовсе перестал принимать корабли. Встали завод и фабрика – они как-то были связаны с портом. Люди начали уезжать и постепенно не осталось никого. Сначала хотели построить тут атомную станцию и тогда люди остались бы, но место не подошло. Слишком сейсмически активно, как говорит папа. Еще пару лет город пытался выжить, а потом совсем опустел.

Марк произнес последнюю фразу печально и тихо, словно чувствовал какую-то личную вину за гибель города. Он раскрыл тетрадь на аккуратно вклеенной газетной вырезке «Фабрика Южного Моста остановится уже в следующем месяце». Ниже корявым почерком были нацарапаны какие-то его личные заметки.

– Но есть же еще версии? – предположил я.

– Ой, их полно, – Марк снова зашуршал тетрадкой. – Самой распространенной, хоть и не слишком достоверной считается версия со взрывом на заводе. Считается, что завод производил вовсе не запчасти для портовых кранов, а что-то другое – засекреченное. После сильного хлопка однажды ночью весь город эвакуировали за один день, а город закрыли. Только все это ерунда, я думаю.

– Почему? – зевнул я. – Звучит разумно.

– Если там взорвалось действительно что-то опасное, то расселением одного города не обошлось бы. А если не слишком – то и город эвакуировать бы не стали. К тому же, Пустой город не закрыт – езжай пожалуйста. Вот только десятки километров пустых полей вокруг, трассы сквозные не проходят, и железнодорожная ветка закрыта. Поэтому и нет там кучи зевак вроде нас. Знаков заражения и опасности вокруг тоже нет, я бы заметил.

Мы выехали на полупустую трассу. Машины нас не обгоняли и редко двигались навстречу. Все реже встречались дома на обочине, и все чаше заколоченные магазинчики, покосившиеся сараи, старые козырьки остановок на которых из-под десятков толстых слоев краски прогрызлась ржавчина. В синем октябрьском небе неподвижно застыли высокие белые облака.

– Есть еще пара версий, – почти шепотом добавил Марк. – Одна и не версия вроде, а так – набор слухов. Вроде как стали замечать в городе странные вещи. То тут, то там. Сначала и значения не придавали, а потом игнорировать стало все сложнее. В конце концов началась паника и люди стали массово убегать.

– Странные вещи? – уточнил я. Сон давно прошел, да и беседа начала казаться не такой уж раздражающей.

– Я покажу, – он порылся в тетради и сунул мне под нос аккуратно вырезанную и вклеенную ксерокопию с фотографии. Сначала я ничего не заметил. Вроде бы комната, ночь, какой-то шкаф или холодильник и часть окна. Из-за шкафа, если это был шкаф, выглядывал человек. Присмотревшись, можно было понять, что он выглядывал не только из-за мебели, но и как-бы из стены – не были видны его ноги, да и не поместились бы они там. Кто бы это ни был, он торчал из стены и смотрел прямо в камеру.

– Снимок сделан ночью. Один из немногих достоверных. Сначала хозяйка квартиры жаловалась на шорох на кухне по ночам, а потом такое.

– Как там посещается? – спросил я.

– Никак, – Марк ткнул пальцем в карточку. – Очевидно же – он выглядывает прямо из стены.

Автобус тряхнуло на кочке. Спавшие заворочались. Рум едва ухватился за поручень, чтобы не выпасть в проход. Водитель едва слышно ругнулся.

– В смысле выглядывает? – не понял я.

Марк не ответил. Он, прищурившись смотрел вглубь автобуса. На втором сидении сонная Саша потирала лоб. Когда автобус тряхнуло, она ударилась о стекло. Стрельников шарил по своим карманам – видимо искал что-нибудь холодное, а потом прикоснулся к месту ушиба губами.

– Ты чего там увидел? – толкнул я его в бок.

– Что-то неправильное с этой парочкой.

Я фыркнул и отвернулся.

– Нет, я серьезно, – он некоторое время помолчал, затем продолжил. – Ты же из-за них перевелся, верно? Нет, не думай, что я специально интересовался, просто все об этом знают, – слово «все» он прочему-то произнес шепотом.

– Рад за вас, – отозвался я. Разговор, бодривший до этого момента, начинал утомлять.

– А еще у нее забавный телефон. Не то чтобы себе такой хотел – он девчачий, но выглядит очень даже симпатично. На каждую кнопку свой цвет подсветки. Я таких никогда не видел.

Зато я видел, но промолчал.

– А знаешь, что я думаю? У тебя синдром рыцаря. Есть такая версия, что в Средневековье дамой сердца могла быть только та девушка, которая была недоступна. Жена соседа, скажем. Иначе рыцарь не мог посвящать ей свои подвиги. И чем дальше и недоступнее была дама сердца, тем сильнее…

– Если не прекратишь лекцию прямо сейчас, понесешь до лагеря еще одну сумку, – предупредил я.

И настала тишина, лишь изредка прерываемая сопением.

Я успел задремать, а проснулся я от внезапной тишины. Мы стояли на обочине в поле. За окном бродили попутчики, разминали ноги, доставали термосы и дули в наполненные кипятком колпачки. Марго оттирала пучком сухой травы грязь с белых кроссовок.

Я повернул голову. Марк был на месте. Молча читал, шурша страницами, на меня внимания не обращал. Из открытых дверей автобуса тянуло холодом.

– Давно стоим? – спросил я.

– Минут десять, – ответил Марк не оборачиваясь. Как умел маскировал обиду увлеченностью книгой. Неприятное чувство кольнуло меня и тут же отпустило. В добрые приятели я не набивался. Хотя, пожалуй, включать в себе подобие Рума тоже не стоило. Не с ним. Парень с тетрадкой, который обращается на вы…

– Что читаешь? – спросил я, симулируя искреннее любопытство.

Н показал темную обложку с давно стертым названием.

– Взял у мамы в библиотеке в дорогу.

– Интересно?

Марк уклончиво кивнул.

– Необычно. Вроде бы детская история, и про детей, но жуткая.

– Ясно.

Я выбрался в проход, отодвинув его коленки. Ноги противно гудели и покалывали. Пожалуй, пройтись неплохая идея. Судя по всему, ехать еще никак не меньше трех часов.

Снаружи дул холодный ветер. Он шевелил высокую сухую траву, шатал плохо прикрученный к столбу гнутый знак. Вдалеке виднелась недостроенная кирпичная постройка – остановка, заправка или что-то подобное.

– Эй, Никита, иди сюда!

Кисловы, Вика и Максим Егоров сидели у обочины на корточках. Вика прижимала к коленке непослушную под порывами ветра карту. Я нехотя подошел.

– Никит, тут такое дело, – Антон выглянул из-за сестры, озираясь не слышит ли кто-то лишний, – через полчаса остановка в последнем поселке перед городом. Хотим добежать до магазина, прикупить сухариков там, орешков, еще что-нибудь, – он подмигнул остальным и те заговорщицки заулыбались. – Ты с нами? По сотне где-то.

– Я пустой, – соврал я.

Лиза недоверчиво фыркнула, Вика помотала головой. Только Егоров смотрел под ноги, словно разговор его не касался.

– Да не бойся ты, – подмигнул мне Антон. – Может и полтинником обойдется. Ну, что?

– Подумаю, – заверил я голосом, дающим понять, что уже подумал.

Я шагнул к автобусу и встретился взглядом в Марго. Она не спеша вставляла наушники, заправляя пряди рыжих волос за уши, одну за другой, словно это был особый и тщательно продуманный ритуал. На экране ее телефона над рядом цветных кнопок крутился значок Walkman Tunes. Что обычно слушала Марго, оставалось загадкой для всех. Я подозревал, что звуки боевых барабанов.

Марго смерила меня вопросительным взглядом.

– Что, тут все еще сеть ловит? – усомнился я.

– Дома треки скачала, балда! – она торопливо отправила в ухо наушник и прикрыв глаза закончила беседу. Выглядело забавно. Она ведь всерьез не думала, что я мечтаю поговорить с ней о музыке?

Я вернулся в автобус. Марк спал, уронив круглый подбородок на мерно вздымающуюся грудь. Приоткрытая и заложенная его пальцем книжка норовила скатиться под кресло. Я аккуратно забрал ее, долго рассматривал обложку, пытаясь прочесть название или автора, бесполезно. Первые листы перед началом текста тоже отсутствовали – вырваны или просто выпали из-за плохой склейки. Совсем старая книжка. Желтоватая бумага, как в моем блокноте для рисунков. Из-под нее выглядывала пухлая тетрадь с газетными вырезками и цветными закладками.

Страшно захотелось порисовать. Широкими штрихами набросать странный сон, вид за окном. Или образ девушки в бежевом пальто, полы которого развевал ветер. Я полез в сумку и после долгих тщетных поисков понял, что не захватил ни одного мелка или карандаша. Бесполезный блокнот смотрел на меня черной обложкой в недоумении. Дурак. Лучше бы оставил дома бутылку с водой. Как назло, пить совсем не хотелось. Я яростно дернул замок сумки, едва не сломав его. Тетрадка поползла вниз. Воткнутые между страницами фотографии и вклейки угрожающе высунулись из-под обложки. Я смотрел на казавшиеся жутковатыми и так старательно собранные заметки. Словно прикасаешься к чему-то скрытому от тебя, к чужой тайне, которая не то, чтобы не касается тебя лично, а просто не нужно о ней знать. По крайней мере все знать.

Марк заворочался. Аккуратно подсунул тетрадь между его локтем и сиденьем и принялся смотреть в окно на неровное, словно промокший лист картона, поле, на облака над далеким лесом и далекие черные закорючки улетающих птиц. Затем снова достал блокнот. Что-то подобное я уже рисовал в прошлом году. Тогда автобус уносил нас на север к белым куполам и высоченным градирням тепловой электростанции, закрывшим, как казалось тогда, весь горизонт перед нами. И тоже были птицы и унылый серый лес и огромные как горы облака.

– Держи! – Марк протягивал мне огрызок карандаша.

Он некоторое время смотрел искоса, как широкими штрихами я превращаю мягкий графит в картину, потом вернулся к книге.

Я рисовал ветер. Он раздувал полы пальто, но тонкая рука держала их на груди, не давала сорвать с себя тонкую бежевую ткань. Но ветер уже запустил свои пальцы в ее светлые волосы, и она слегка наклонила голову, пытаясь смахнуть волосы с лица. Ее другая рука поднята, словно пытается защитить себя полураскрытой ладонью от холодных порывов. В движении. Нога слегка оторвана от земли, а голова совсем слегка повернута, словно кто-то позвал ее сквозь вой ветра и вот-вот она обернется.

– Красиво, – сказал оторвавшийся от книги Марк.

Я промолчал. Аккуратно вырвал лист из альбома и сложил пополам.

Автобус дернулся, съехал на обочину и протянулся еще метров двадцать до кирпичной заправки, поднимая пыль.

– Куда-то приехали, – сказал Марк, но мысль развить не успел. Голос Дмитрия Александровича громогласно прокатился по салону.

– Стоянка двадцать минут! Если кому в туалет – на заправке. Если нужно в магазин – там же. Какой-то ларек еще есть через дорогу. Увижу кого-то с сигаретами – заставлю съесть всю пачку. Уяснили?

Раздался и тут же затих натужный смех. Все повскакивали с сидений, зашуршали сумками и замками курток. Я тоже выбрался наружу, втянул носом холодный воздух, казавшийся совсем ледяным после нагретого салона. Маленькая группка моих несостоявшихся компаньонов по закупке пива торопливо удалялась к ларьку. Вика вертела головой, осматривая пустую дорогу на предмет машин. Синяя куртка Дмитрия Александровича скрылась в дверях заправки. Я поднял воротник, осмотрелся. Почти все разбрелись. Только Рум, подпирая собой автобус, курил и стряхивал пепел на свои кеды. Он торопливо моргал, изредка поджимал обветренные губы и мотал головой, словно ведя диалог со своими неспокойными мыслями. Заметив меня, он вопросительно кивнул.

– Чего надо?

– Почему ты куришь женские сигареты? – спросил я.

Рум глубоко затянулся, задержал дыхание. Я почувствовал, как едкий дым комком колючей проволоки упал на дно его легких. Затем неспеша выдохнул сизую струйку себе под ноги и ткнул в мою сторону фильтром.

– Это не женские, это тонкие, ясно? В кармане носить проще, усек?

– Усек.

Ветер унес облако дыма к заправке, а оттуда к нам неспешно шли Стрельников и Саша. Я вытащил из кармана рисунок и торопливо зашагал к ним. Ветер то и дело старался вырвать клочок бумаги из моих пальцев.

Они не смотрели на меня, говорили о чем-то своем. А я все приближался. И как бы видел себя со стороны. Вот шаг, еще один и их осталось не так уж много. Стрельников заметил меня первым, а затем Саша, замолкнув на полуслове. Я остановился в полушаге от нее. Молча протянул рисунок. Но поняв, что она не собирается его брать, взял ее руку, вложил листок в ладонь и сжал ее пальцы. Прохладные и тонкие пальцы с ободками двух серебряных колечек.

Тишина. И мы стоим как статуи, словно я каким-то чудом остановил время. Я ждал этого неловкого молчания, и вот оно наступило. И длилось, как мне казалось, долгие и долгие годы. Оно длилось бы и дальше, но рука Стрельникова аккуратно взяла все еще свернутый лист. Он развернул его, долго вглядывался в карандашные штрихи. Вырвать из руки – первый порыв. Как ветер, с той же яростью. Почему ветру можно, а мне нет? В конце концов, это мой рисунок.

– А что, неплохо, – Стрельников усмехнулся и показал рисунок Саше. Она кивнула, улыбнулась, но даже не взглянула на меня. – Саш, ты глянь. Вообще похожа. Только я бы цвета добавил.

– Не твое это! – я вырвал листок из его руки.

И снова молчание, но уже другое. Напряженное. И Рум смотрел на нас улыбаясь, не скрывая интереса. И остальные торопливо подбегали и собирались в кольцо, в центре которого стоял я с этим несчастным листком из блокнота.

– Ты чего? – спросил Стрельников, но тише, чем мне хотелось бы. Я ждал крика, толчка в плечо или в грудь чтобы ответить тем же, но он просто удивленно смотрел на меня и ничего не делал. Только шагнул к Саше, чтобы встать между мной и ей. И я, повинуясь желанию напомнить о себе, шагнул тоже. Прямо на него.

– Никита, не дури! – произнес спокойный голос Егорова. Он положил мне на плечо широкую руку. Я пытался сбросить ее, но не смог – пальцы держали крепко.

Саша просто ушла, боком выбравшись из толпы. Она делала вид, что ничего особого не произошло, а может и правда так считала. Только кивнула в сторону автобуса – мол, подожду там. Я проводил ее взглядом, наткнулся на озадаченные лица остальных, брезгливый взгляд Марго и оскал Рума.

– Вот осел, – шепнул тот и мотнул головой. Он потянулся к карману, откуда выпирала пачка сигарет, но вдруг убрал руку и взглянул поверх нас в сторону заправки. Дмитрий Александрович, словно почуяв неладное, торопливо шагал к нам.

– Что тут у нас?

– Споры об искусстве, – скрипнул зубами Стрельников и направился к автобусу. Остальные стали неспешно разбредаться.

Я разжал пальцы. Ветер легко подхватил рисунок и понес его по пыльному асфальту, швырнул под колеса автобуса, поднял было вверх, в небо, ударил о бордюр и потащил в поле все быстрее и быстрее.

***

Марк аккуратно убрал коленку, пропустил меня, наградив удивленным и немного рассеянным взглядом. Я плюхнулся на сиденье, каким-то чудом еще не успевшее остыть.

– Ну, что, тоже считаешь меня жалким? – спросил я, пожалуй, даже слишком громко, но никто не обернулся.

Марк молчал и делал вид что читал.

– Ну, давай говори!

Он отложил книгу, заложив страницу оберткой от конфеты и внимательно уставился на меня, прищурив глаза. Я ждал чего-то колкого или наоборот поучительного, но он молчал, просто молча смотрел.

– Что? – не выдержал я.

– Почему ты так странно подстрижен? Половина головы почти налысо, а другая лохматая.

– А что, не нравится?

– Просто выглядит странно. Если это какой-то протест, то понимаю. Не пойму только, против чего. Против здравого смысла? Ведь так наполовину жарко, а наполовину холодно.

Я хотел гневно ответить, но почему-то только усмехнулся.

– Поговорим о стиле?

– А почему нет? Если хочешь о жалких людях, то давай лучше с меня начнем. Смотри, таскаю чужую сумку, потому что боюсь физической боли. Скажешь, что за себя постоять нужно? Показать там себя, поставить? Знаешь, чем это закончится? – он улыбнулся. – Если я отвечу – я скорее всего сломаю об него руку. А потом он сломает мне вторую. Повесит сумку мне на шею и ничего не изменится.

Я тоже усмехнулся. Прозвучало и правда смешно.

– Вот тебе он ничего не скажет. И сумку нести не заставит.

– Это почему? – не понял я.

– Ты другой. Кусок арматуры, на которую налеплен странного вода романтичный дурак. А еще ты с этой стрижкой выглядишь впечатляюще страшно.

Я засмеялся и отвернулся к окну. Кирпичная коробка заправки с поблескивающими как брюшко мухи тонированными окнами медленно удалялась. Ветер нес мусор, рваные пакеты и обрывки газет за нашим автобусом. Над пустым неровным горизонтом повис бледный призрак скрытого легкими облаками солнца.

Марк легонько толкнул меня в плечо и сунул конфету в сиреневой обертке. На ней гримасничал пожилой моряк.

– Это что, моральный вред? – спросил я.

– Это конфета. У меня таких неограниченный запас. Поддерживаю форму, – он похлопал себя по животу. – Сын библиотекаря должен выглядеть достойно. Кстати, карандаш верни. Я тут пометки делал.

Марк снова вопросительно смотрел на меня.

– Ну, что еще?

– Ты правда полез бы драться к нему? Ну, к Стрельникову. Он вроде неплохой парень…

– Нет, тебя бы отправил, – сказал я. Надвинул капюшон на глаза и попытался уснуть.

***

На дне ведра темнела грязная вода. В ней отражался плохо побеленный потолок с желтыми разводами и перекошенными лампами дневного света, половина из которых давно уже не работала. И лицо Димки Стрельникова. Он задумчиво смотрел в глубину ведра и нерешительно мял в руках белую от мела тряпку.

– Ну что, давай? – кивнул он мне.

– Сам давай. Не хочу.

Я присел на край парты.

В кабинете физики всегда было неуютно, пусто и пыльно как-то. На побелевшей от плохо смытых разводов доске виднелись цифры, выцарапанные когда-то плохим жестким мелом, а в шкафу без дверки были свалены в кучку зеленые тетрадки.

– Сдрейфил, Никит? Так и скажи.

В тишине класса коротким прочерком взвизгнула расстегиваемая молния ширинки. А потом прерывистое журчание, гулко отражавшееся ржавыми стенками ведра. Я отвернулся к окну. Ленивый сентябрьский ветер приносил тепло в сырость класса, щекотал волосы на голове, выцветшие за длинное лето. А я морщился и кидал шелушки недожаренных семечек в открытое окно. Ненавижу, когда меня зовут Никит. Как-то урезано, неполноценно что ли. И имя свое тоже не люблю. Только папа так назвать мог, не иначе. Выкопал в какой-нибудь из своих книжек и решил, что так будет клево. Наверное, на весь мой год рождения я один Никита, а остальные с более-менее приличными именами. Как Димка вон.

Димка улыбался во все лицо и боролся с молнией.

– Тряпку неси. Не боись, сам помакаю.

Я пожал плечами, соскочил с края парты. Жесткая и белесая от мела тряпка лежала на краешке доски. Когда физичка терла ей бледную доску, она противно шуршала и только больше втирала цифры в исцарапанную поверхность. От середины доски к левому углу убегала глубокая трещина – ей от мела доставалось больше всего. Остатки домашнего задания притаились наверху, куда недотягивалась небольшая ростом, но крикливая Галина Вадимовна – гроза нашего не слишком тихого и примерного пятого класса.

У мела был какой-то кислый запах. Раньше казалось, что он пахнет побелкой, вроде той, которую обгрызал со стен Димка в первом классе, когда никто не видел. И по рукам классная била, и родителям жаловалась. Те тоже били, но отколупанных от стены пятен не становилось меньше. До тех пор, пока он не переключился на мел и не начал обсасывать его до жесткого камушка. А потом нам начали привозить молоко на большую перемену, и Димка оставил мел и штукатурку в покое.

– Так вот! – он шлепнул мокрую тряпку на доску и брезгливо вытер пальцы об учительский стол.

– Ко мне? – задорно спросил он, предвкушая свободный от уроков вечер, каким он бывает после четвертных контрольных. – Есть пара новых игр на «Genjitsu» – «Неоновые гонки», «Кастл» … Спорим, я тебя сделаю на втором круге?

Желтая коробочка приставки с пестрой россыпью карт памяти, похожие на летучих мышей геймпады и мама Димки, приносящая бутерброды с колбасой и сыром с завидной периодичностью. Я вздохнул, нехотя покачал головой. Вид жизнерадостной Димкиной мамы в пестрых платьях, легко скользящей по дому и заботливо предлагающей лимонад вызывал в последние дни особую невыносимую тоску. Понемногу я начинал ненавидеть свой дом, за то, что у нас все немного иначе. Тяжелый запах незнакомых лекарств, от которого не помогали даже распахнутые окна.

– В другой раз.

Димка хмуро взглянул на меня, пожевал губу. Затем вдруг просиял и потянул за рукав.

– Побежали!

– Куда? – не понял я, но пустился следом.

– За мной!

Солнце врывалось во все окна школьных коридоров. Мы бежали, скользя по чистому линолеуму в мокрых разводах и оставляли на нем следы своих подошв. Из раскрытых дверей пустых классов пахло хлоркой и мелом

– Давай сюда!

Мы нырнули под лестницу. Со скрипом отворилась дверь на задний школьный двор. Тут обычно мусолили окурки старшеклассники, а взрослые девчонки отвешивали легкие подзатыльники, если не слишком быстро проходил мимо. Но сейчас тут было пусто, только брошенная лопата в комьях грязи намекала, что неподалеку бродит садовник, ревниво относящийся к школьному двору и особенно газонам. Димка нагнулся и отковырял комок влажной глины.

– Ты чего?

– А вот чего, – он ткнул пальцем в школьную стену. Тут недавно разобрали старую теплицу. Стекла и кривые рамы стояли вдоль стены, а над ними виднелся старый мозаичный барельеф, выложенный тут очень и очень давно. Сейчас его не закрывала теплица, только зеленый вьюн рваными лианами спускался с крыши и обвивал мозаичное солнце, голубые облака из осколков стекла и белых голубей. Девочка с букетом и портфелем щурясь смотрела на солнце и желтые лучи касались ее волос.

– Смотри, рыжая.

– Как новенькая, – понял я. – Маргарита.

– Марго.

Общая ненависть сплотила нас незримой силой. Никто из нас за два месяца и словом не обмолвился с новенькой, что не мешало нам презирать ее всем большим мальчишечьим сердцем.

– Помнишь, она выкинула мой портфель из окна? – сказал Димка.

Я помнил. В тот день он положил новенькой слизняка на стол. Правда, слизняк был раньше, до портфеля в клумбе из которого разлетелись по газону цветные учебники, но какая разница?

Не переставая, звонил телефон. Я чувствовал легкую вибрацию в кармане и аккуратно сбрасывал звонок, дотянувшись до нужной кнопки.

– Значит получай!

Комок липкой глины ударился о мозаику, стеклянное солнце померкло. Брызги веснушками покрыли безмятежно счастливое лицо.

Счастливый Димка отряхнул руки.

– У тебя жужжало?

Я пожал плечами.

Мы брели вдоль школьной ограды. Димка стучал палкой по недавно покрашенным прутьям, извлекая гулкие звуки. Низкое солнце висело оранжевым шаром над плоской крышей.

– Может пойдем поиграем? – снова предложил Димка. – Заодно пообедаем.

Я вытащил из портфеля желтый батончик «Yummy» и отдал ему. Идти никуда не хотелось. Хотелось брести по желтеющей траве, пока не кончится забор, а потом развернуться и пойти обратно.

Но забор кончился. Димка кинул желтый фантик на асфальт и закинув на плечо рюкзак помахал мне рукой.

– Завтра в «Кастл», по любому, – предупредил он.

В коридорах было пусто и оттого даже неуютно. Все те же открытые двери в классы и уже подсохший пол. И солнце, заливавшее все вокруг красноватым закатным светом. Я присел на край парты, долго смотрел на пустые ряды и поднятые стулья.

– Ты чего здесь? – спросил сонный сторож, заглянув в класс.

– Убираюсь, – пояснил я.

– А, одного бросили, – посочувствовал тот, деловито поскрипел створкой двери, ругаясь на навес и исчез.

Я достал из мусорки обломок карандаша, подцепил с учительского стола испорченную тряпку и бросил в ведро. Протер стол салфеткой, критически осмотрел свою работу и забрался на подоконник. Достал телефон и долго смотрел на полоски пропущенных вызовов. Марта и отец. Одно сообщение с сухим вопросом, где я просьбой перезвонить. Моя тень неспешно ползла по полу, карабкалась на стену и все больше бледнела. А скоро и вовсе слилась со стеной.

***

Сначала исчезли заправки и придорожные кафе, потом все реже стали встречаться домики, даже полуразрушенные, в окнах которых давно уже не горел свет, указатели и следы остановок. Только дорожные столбы все еще тянулись вдоль обочины со следами времени и непогоды. Но скоро исчезли и они. Огромное поле и грунтовая дорога – вот и все что осталось вокруг. Мы ехали по неглубокой колее, поднимая пыль, а далеко впереди виднелись призрачные силуэты Пустого города.

Даже те, кто не спал притихли и молча смотрели на приближение серых контуров зданий, выраставших, как казалось, прямо из земли, такой же холодной и неприветливой. Близость города была обманчивой – впереди еще километры дороги. Автобус то и дело встряхивало на кочках. Вскоре стали заметны высокие столбы с остатками оборванной проволочной сетки. От указателей ничего не осталось – только ржавые гвозди на столбах.

Город приближался. Она казался серым облаком, поднимающимся из-за горизонта. Словно никак не мог оторваться от него. Заметно вечерело, отчего он казался еще более мрачным и в тоже время нереальным.

Марк тоже не спал он молча завороженно смотрел на призрак города, вглядывался в окна сквозь толстые очки.

– Таким я его и запомнил, – тихо сказал он.

«Таким его запомню я», – подумалось мне.

Но первое впечатление проходит. Неспешно поползли вдоль окон серые многоэтажки с темными пыльными окнами и вскоре обступили нас. Автобус остановился на площади с давно пересохшим фонтаном. Между трещинами гранитной плитки пробивалась желтая трава. В окна виднелся уходящий к фонтану ряд фонарей и уцелевших лавок – аллея, а между голыми деревьями виднелся печально смотрящий на нас высокий памятник с отбитой рукой. Но не это я запомню на всю жизнь – как показалось мне тогда, а гнетущую, наполненную ожиданием тишину.

5.Из дневника

В наш первый день в Пустом городе я поцеловал Марго. Наверное, скажи мне кто-нибудь такое перед отъездом, я задержал бы рейс по случаю внезапной тошноты. А то может и вовсе никуда не поехал бы. Но правду говорят, что Пустой город – странное место, и в нем происходят действительно ужасные вещи. Даже такие.

Но первые часы после приезда и перед самым закатом мы выгружали сумки, доставали припасы и как могли организовывали лагерь. Работа шла бы гораздо быстрей, если бы Дмитрий Александрович оказывал хоть какую-то помощь, а не ограничивался пространными и совершенно бесполезными советами. Он что-то долго обсуждал с водителем и судя по отсутствию смеха, вопрос был непростой. А мы просто сгружали тюки и сумки из багажника в центр площади прямо на гранитную плитку и изредка поглядывали на фонтан, над которым застыл бордовый шар солнца. Поначалу каждый шаг отдавался эхом в привыкшим к абсолютной тишине громадах зданий и становилось неуютно, словно город намекал раскатами отраженного грохота, что нам тут не место. Ни нам ни нашему лагерю. Но постепенно мы перестали обращать на такие мелочи внимание. Гора сумок и ящиков росла, наши крики становились все громче.

– Продукты и воду отдельно! – командовала Вика из-под своего не по погоде пушистого капюшона. – То, что может быстро испортиться кладите в один пакет.

– Будет сделано, шеф, – салютовал Егоров и взваливал на плечи по два тюка.

– А тут что булькает? Я же сказала – воду отдельно! – она запнулась и добавила тише. – Да, простите. Все в порядке.

– А почему нельзя просто в один из домов заселиться? – недоумевал Кислов. Он стоял в центре наполовину собранной палатки и держал в руках две трубки, которым никак не мог найти применение.

Дмитрий Александрович оторвался от беседы, сказал что-то про нельзя и погрозил кулаком.

– Очень доходчиво, – вздохнул Кислов и сокрушенно взглянул на трубки.

– Кажется они вообще не отсюда, – сказала Лиза и опустив тяжелую сумку на землю уставилась на меня. – Эй, герой-любовник, ты нам помочь случайно не хочешь?

Я не хотел и показывал это всем видом, но Лиза развела руками. Читалось как – «Ну и? Чего мы стоим и смотрим?»

Подошедший Марк похлопал меня п спине.

– У каждого своя судьба. Тебе ставить палатку, а мне идти искать и клянчить сигареты для… Как ты его называешь?

– Рум.

– Точно. Надо бы запомнить.

Лиза вручила мне детали от палатки и хохотнула.

– Рум? Надо бы тоже запомнить. Эй, братишка, ты слышал?

У нас оказалось четыре палатки на одиннадцать человек. Но фактически их было три, так как одна совсем маленькая предназначалась, видимо, Дмитрию Александровичу. Я поморщился, с надеждой взглянул на близкие и запретные окна пустых квартир. В их стеклах догорало солнце. Конечно, тренер был прав – располагаться в квартирах опасно, холодно и как минимум неэтично. Они много лет терпеливо ждали своих хозяев, медленно разрушались от суровых зим и холодных дождей. Возможно, в каких-то из них еще сохранились вещи, брошенные книги, забытые игрушки – следы прежних жильцов.

Говорили, что в пустом городе не живут даже крысы. Может легенда. Нужно было спросить у Марка. Теперь я воспринимал Марка как крупного специалиста по городу, хотя его тетрадка на вид и не внушала большого доверия. Какие-то статьи, сомнительные фотографии… Я поймал себя на мысли, что завидую ему. Марка можно было гонять за сигаретами и заставлять таскать чужие вещи сколько угодно, но поставь его перед собой и скажи – вот Марк – специалист по Пустому городу, и это будет правда. Поставь рядом меня – останется подумать, почесать макушку и пожать плечами – и это тоже будет чистая правда. Даже набор мелков я ухитрился забыть дома и теперь смотрел на оранжево-красные блики в стеклах высоких домов под свинцовым небом, смотрел и пытался хотя бы запомнить их.

– Мы тут где-нибудь припасы раздобудем? – раздался голос, адресованный явно не мне. – Одеял и топлива для печки мало.

– А в библиотеку можно будет зайти? – это уже Марк подал голос.

– А в квартиру или магазин? Ну, это просто ради любопытства.

Дмитрий Александрович встал в центре недостроенного лагеря и раскинул руки.

– Да. Нет. Нет, – он застегнул молнию на куртке до самого подбородка и натянул на уши тонкую шапку. – так, собрались все! Говорю один раз, чтобы не было лишних вопросов. По городу мы разбредаться не будем. Держимся лагеря и друг друга. Сегодня ночь проведем в палатках. Утром после завтрака отправимся на центральную площадь – тут недалеко. Еще, если получится, покажу вам Глефу – самое высокое здание в городе. Может быть, даже поднимемся наверх. Затем переберемся ближе к порту. Посмотрим на старые корабли в терминале. Поверьте, там есть на что посмотреть. Через пять дней за нами вернется автобус. Утром. К этому времени быть уже собранными, накормленными и бодрыми.

– Почему посмотреть дома нельзя? – без особой надежды в голосе спросил Кислов.

– Дома могут быть в аварийном состоянии, – сказал Дмитрий Александрович словно по заученной методичке. Сияющие в лучах заката целые стекла высоких и прочных зданий никак не подтверждали его слова. – Кроме того, тут могут бродить собачьи стаи. Так что, никаких походов за лагерь без моего разрешения.

Легкий разочарованный гул снова пресек его бодрый голос.

– Тут я слышал разговоры и топливе для печки. Так вот, у меня есть пара топоров и целый парк засохших кленов поблизости. Могу предложить кое-что поинтереснее и повеселее печки.

Разговоры о костре быстро развеяли недовольство и скуку. Пропали даже вопросы о том, почему мы остановились именно тут, а не где-нибудь в центре города. Впрочем, это и так было понятно. Метрах в ста от лагеря красовалось белое, хоть и сильно побитое непогодой здание общественного туалета, которое снимало главный бытовой вопрос и давало видимость уюта и обустроенности.

Я выбрал себе защищенное от ветра место под бетонным козырьком какого-то строения, похожего на остановку, бросил на тротуарную плитку раздобытый плед и забился в угол, положив рюкзак на колени. Очерченный краями козырька и бетонных стен прямоугольник казался экраном, в котором застыло ночное фиолетовое небо с крупными звездами. Неровные крыши домов темнели на его фоне нагромождением геометрических фигур. Среди них вдруг появилась круглая фигура, ставшая в свете моего телефона лицом Марка. Он опустился возле меня и поджал ноги.

– Ты не с остальными? – спросил он как будто и без претензии.

Я испытывающее взглянул на него, но понял, что в темноте все равно не видно.

– Я ветку принес и даже разрубил пополам. Что еще от меня нужно?

– Там костер, – Марк махнул рукой в сторону фонтана. Подсвеченные изнутри палатки слабо тлели на фоне темной аллеи и казались неуместными среди руин фонариками. – Ну, скоро будет костер.

– Мне и тут неплохо.

Марк пожал плечами. По крайней мере мне показалось что он так сделал.

– Сегодня Свечной день, – напомнил он.

Свечной день. Я усмехнулся. Наверное, уже лет пять я не слышал, чтобы кто-то упоминал об этом странном празднике. По крайней мере мне. К счастью, он всегда приходился на первый день осенних каникул.

«Свечной день!», – мама обычно взмахивала пуками, растопыривая пальцы и в свете тусклого фонарика на столе это казалось действительно чем-то жутким. По стенам плясали тени от ее рук, от наших, склонившихся над лампой голов. Огромные от предвкушения жути глаза Марты следили за тем, как мама раскрывает огромную книгу с картинками и делает вид, что зачитывает страшную легенду, – «В этот день сторож всегда закрывал ворота кладбища, потому что знал, что покойники знают про этот день, и им до смерти надоело лежать в земле. Как и все он спешил домой, чтобы поставить горящую свечу в окне перед стеклом. И смотреть, как зажигаются свечи в других окнах. Никто не включал никакой другой свет в эту ночь. И мало кто мог уснуть. В полночь были слышны шаркающие шаги за дверью. А потом они стихали. Мертвец приходил домой, но увидев свое отражение в стекле перед горящей свечой пугался и возвращался обратно. Так маленькая свеча спасала дом до самого рассвета».

И глаза Марты в этот момент становились еще больше.

«Скорее, скорее ставим свечу», – кричала она и торопливо прыгала вокруг коробки с праздничными свечами. Хоть и верила в эти рассказы о Свечном дне не больше меня.

А папа смеялся, глядя на нас из своего кресла. Свет лампы выкрадывал из темноты его усатое лицо, прикрытое наполовину ладонью. Он покачивал головой и широко улыбался, но вскоре сдавался и щелкал зажигалкой под зелено-красной праздничной свечой.

– Ты уснул что ли? – Марк легонько толкнул меня в бок.

– Что ты от меня хочешь?

Обдав пустые лавочки и темные фонари клубами белого дыма, завелся автобус и постепенно набирая скорость скрылся среди синих улиц. Забрать нас отсюда водитель должен был через пять дней. Его рокот постепенно стих и вернулась тишина, теперь уже действительно жутковатая. Все это время автобус был мостиком между Пустым городом и обычной жизнью, где есть Паутина, неотвеченные звонки, яркие огни города, сон до обеда и глупые смайлики в сообщениях. Теперь нить оборвалась, оставив только нас возле яркого и большого, но одинокого в сравнении с огромным городом костра.

– Пообещай кое-что, – страшным шепотом сказал Марк.

– Я не буду упрашивать близняшек пустить тебя именно в их палатку. Они семнадцать лет до этого и девять месяцев до рождения обходились как-то без твоей компании.

Нежелание Марку угодить в одно место ночлега в Румом было понятно. Скорее всего выгонит пинком «на ночное дежурство» в первую же минуту.

– Да нет, я не об этом. Пообещай, что, если отправишься в город один – ну, без группы, возьмешь меня с собой.

– Ты дурак? – без тени иронии спросил я. – С чего ты взял, что я буду нарушать правила и бродить по Пустому городу в одиночку?

– Потому что ты одиночка и есть. А, значит, на второй день тебе надоест ходить гуськом за другими и тогда ты возьмешь меня с собой.

– А тебе зачем?

Марк потряс перед моим носом вездесущей тетрадью.

– Мне нужно в местную библиотеку или то, что от нее осталось. Или в архив. Даже газетный киоск подойдет. Я хочу покопать материал так сказать на месте, – он бережно погладил корешок тетради. – Однажды, может быть, я напишу книгу о нем. Хорошую книгу.

Я вздохнул.

– Ладно. Уйти в одиночный поход не планировал, но пару газет тебе раздобуду.

Марка это вполне устроило. Он еще немного посидел рядом в знак благодарности, потом поднялся и заспешил к костру.

Ветви грели жарко, трещали, отправляя в темно-фиолетовое небо снопы ярких искр. Жар добирался даже до меня. Еще долетали редкие смешки, шуршание пакетов, запах подгоревшего хлеба и монотонные, но бодрые рассказы Дмитрия Александровича о своей то ли юности то ли прежней работе, прерываемые вежливыми вопросами и снисходительно-заискивающими, но равнодушными по сути уточнениями. Я достал из сумки флягу с давно остывшим кофе, сделал глоток и поморщился. Горький и очень крепкий с едва заметными следами сахара. Жаль, что термос дома я так и не нашел. Собирался в спешке, запихивая в сумку что, что считал необходимым и царапал на листке записку Марте и отцу. О моем отъезде они не знали, да и не спрашивали накануне, решив, что я остыл к этой идее. Еще в сумке нашелся завернутый в полотенце для рук бутерброд. Вполне сойдет для ужина. Я твердо решил подобраться попозже к костру и погреть кофе на углях.

Постепенно небо и город стали одного цвета. В небе мерцали звезды, в стеклах домов – отблески костра. Я смотрел на огонь, на ссутуленные спины греющих вокруг него руки и коленки и казалось, что тут не так уж и страшно, да и город, по сути, уже не такой и пустой. Но стоило обернуться и посмотреть в темноту, как тут же накатывал ноющий первобытный ужас. Не тот, от которого отнимаются ноги и бешено колотится сердце, а нарастающее гнетущее беспокойство. Будто кто-то смотрит на тебя из глубины скрытых темноте улиц. Я представил, как встаю, отхожу от лагеря на десяток шагов, еще дальше и еще. Как обступает темнота и тишина, липко обволакивает ноги и плечи, делает их мягкими и непослушными. Как пустота пульсирует там в глубине города и мягко втягивает в себя.

Я вздрогнул от собственных мыслей. Хотелось незаметно подползти к костру, протиснуться между спинами и протянуть к огню замерзшие пальцы. Но я не мог пошевелиться. Сидеть там среди них казалось мне ничуть не лучшей идеей чем бежать в глубину пустых городских улиц.

Вскоре затих голос Дмитрия Александровича. Кто-то пожелал ему спокойной ночи и дал обещание не засиживаться допоздна. Взвизгнул замок на палатке и на некоторое время стало тихо. Затем в темноте несмело захрустели пластиковые стаканы.

– Эй, Никит, – тихо позвали от костра. Кажется голос Антона Кислова, но я не был уверен.

Я не отозвался. Пытался делать вид, что сплю, но понял, что в свете костра они видят меня лучше, чем я их.

– Никит, – снова позвал голос.

– Что? – хрипло отозвался я и поднялся на ноги. По шепоту понятно, что громко не скажут. Пришлось подходить ближе. Тепло большого костра обдало лицо и руки. Кожу приятно закололо. Егоров деловито сунул в огонь еще пару веток.

– Протягивай клешню, – Антон вложил мне в пальцы помятый стакан. В его глубине медленно оседала пена. – Падай.

Лиза слегка подвинулась к брату, уступив мне место на бревне. Я присел, смотрел на остальных. Но с вручением стакана и подсаживанием меня к костру, их миссия оказалась выполненной. Они вполголоса продолжали прерванную беседу, не обращая на меня особого внимания. И то хорошо. Я сделал маленький глоток горьковатого пива, слегка расстегнул куртку, чтобы тепло пробралось внутрь. Словно им можно запастись впрок.

В свете костра знакомые лица казались совсем другими. Немного старше что ли. Наверное, все дело в контрасте – свет и тень. Я слегка наклонил голову, вглядывался в их черты. Лицо Марго казалось детским – обиженно надутые губы и большие глаза. А меня она не смотрела, она слушала как Антон рассказывает про свой первый поход за пивом в четырнадцать лет на спор с сестрой. Антон размахивал руками. Его прямой нос и чуть скошенный вниз подбородок казались отражением лица Лизы. Напротив, помешивая палочкой угли сидел и изредка поглядывал на меня Марк. В его очках отражался оранжевый огонь.

Нигде не было видно Рума. Видимо, как и я он предпочитал одиночество. Зато на краю бревна прижавшись друг к другу и укрывшись одним пледом сидели Дима и Саша. Они не слушали Антона, им хватало перешептываний друг с другом и убирания с волос и лица неспешно оседающих чешуек пепла. Между ними и остальными зияла черная полоска темноты, в которую на меня пристально смотрел город. Марго перехватила мой взгляд и усмехнулась.

Я допил свой стакан и собирался подняться и незаметно уйти, но Лиза перехватила меня за руку и, достав из кармана банку, добавила еще на пару глотков.

– Ты что, играть не останешься? – тихо спросила она, но все сразу замолчали.

Я непонимающе мотнул головой.

– Свечной день, – напомнил Антон и подмигнул сестре. Егоров бросил в костер еще ветку.

Я усмехнулся.

– Да ладно вам. Это же детская игра.

– Как знаешь, – пожал плечами Антон.

Остальные смотрели на меня, как казалось, немного осуждающе.

– Слишком взрослый говоришь? – Егоров понимающе кивнул. – Дима, а ты как? Не слишком взрослый?

– Мы в теме, – Стрельников зачем-то поднял руку. Саша подняла обе улыбаясь.

– Отлично. Уже коллектив. Марк, ты как?

– Подождите, – произнес я, перебивая Егорова. Все повернулись ко мне и даже Саша. Я встретился с ней взглядом, слегка прищурился. Она не выносила, когда я на нее так смотрел, но сейчас словно застыла. На ее лице еще не растаяла теплая и задорная улыбка.

– Передумал? – спросил Егоров и тут же кивнул, словно вопрос был риторическим.

Все как-то синхронно подсели ближе к костру. Стрельников потер руки в предвкушении.

– Ладно, два вопроса, – Антон загибал пальцы. – Рума звать будем?

Ага, значит прижилось. Все начали оглядываться и пожимать плечами.

– Хорошо. Следующий. Правила все знают?

Правила были стары как мир. Зажигалась свечка и передавалась против часовой стрелки от того, кто первым замолчал. По очереди каждый рассказывал страшную историю и отдавал свечу другому. За каждую историю голосовали, крича «воск» или «глина». И чем больше было слов про воск, тем ближе ты был к победе. Но каждый знает, что победить в Свечную игру нельзя, можно только проиграть. Проигравший гасил свечу пальцами и правдиво отвечал на любой вопрос либо выполнял просьбу, загаданные остальными. Как врать, так и отказываться в Свечной день было нельзя.

Я потер подушечки пальцев. Еще помнят ожоги от фитиля. Как ни ругали нас в те годы, когда мы с горящими глазами и дрожащими коленками сидели вокруг фонаря или тлеющих углей и пересказывали друг другу леденящие истории, сыграть хот бы раз в этот день считал своей обязанностью каждый мальчишка и каждая девчонка. Наверное, у Антона и Лизы не было с этом проблем. Припасенный огарок свечи и спички были у них в комнате всегда, как и они друг у друга. Я помню только мелкие камушки в стекло и быстрые шаги по тропинке за гараж, где втроем-четвером мы, оглядываясь торопливо доставали спички дрожащими пальцами и показывали друг на друга, пытаясь выяснить кто первым замолчал. Вслушивались в темноту – нет ли подозрительных шагов во дворе, не загонят ли обратно в дом, пока не рассказана хотя бы одна история. А потом просыпаешься утром от ноющей боли в подушечках пальцев и улыбаешься в потолок.

Вдруг понял, что все уже давно молчат. Антон держит свечу и неспешно размеренно пересказывает знакомую с рождения историю о Лунном Человеке. Да, все так же жутко, хоть и много лет прошло. И все так же потираешь шею, боясь ощутить невесомые липкие пальцы на ней. Ладно, это нечестный ход. Никто никогда не скажет «глина» Лунному Человеку.

Марк был третьим. Он послушно взял свечу и долго смотрел в ее пламя. Затем улыбнулся словно самому себе.

– Мой первый день и первая игра в Пустом городе. Было бы нечестно не рассказать историю о нем.

Остальные согласно закивали.

– Однажды в ноябре в год, когда город еще не был пустым, в порт зашел корабль. Он не был пассажирским и не был грузовым. На нем вообще не было ни торгового ни военного флага. Он запросил разрешение войти в док для ремонта, но получил отказ. В доке находился сухогруз, пострадавший после недавнего шторма и ремонт грозился затянуться еще на два-три дня. Корабль терпеливо ждал. С берега был виден его силуэт, покачивающийся на волнах – борта цвета рыжей глины, словно ржавчина давно проела его обшивку, и он каким-то чудом еще держался на плаву. А ночью он темнел острой тенью на фоне волн под звездным небом. На его борту не горел ни один фонарь.

Но в ту ночь, когда к городу приблизился корабль, радиоприемники наполнились странными шумами. Казалось, что далекие голоса пробиваются, перекрикивая друг друга сквозь шипение эфира, но, когда они становились громче, был слышан только повторяющий несколько несвязанных слов голос. Поначалу никто не понимал, откуда взялись эти сигналы и почему они так внезапно появились в радиоэфире. Но потом стало понятно, что трансляция идет с корабля. На передачу старались не обращать внимания, разве что самые любопытные вели запись и пытались расшифровать сигнал. Но помехи в эфире становились сильнее. Однажды во время вечерних новостей на несколько секунд пропало изображение и вместо него появилась статичная картинка ржавых коридоров, пол которых был залит водой, а на стенах мерцали тусклые красные лампы. Корабля стали опасаться, старались даже не смотреть в его сторону. Но он никуда не исчезал. Все так же ржавой глыбой возвышался среди серых волн.

А потом был хоровод. Никто не скажет вам, что это было действительно на самом деле, потому что мало кто помнит, что случилось в ту ночь во всех подробностях. Известно лишь о фотографии и короткой записи в Паутине от девочки из Пустого (тогда еще вполне процветающего) города. Там окно, а за окном ночь, только ярко горят фонари. И в свете фонарей неспешно шагают люди. Все в легкой одежде, несмотря на ноябрь и мокрый снег. Их шаги неестественны, словно кто-то переставляет их ноги, а руки пытаются ухватиться за воздух. Длинная цепочка горожан тянется вдоль улицы и кольцом опоясывает площадь. И надпись под фотографией – мне страшно.

Потом корабль исчез. Никто не помнил ни странного хоровода, но помех в эфире, а о корабле вообще пытались забыть. Но фотография и короткое видео остались. Их все еще можно найти в Паутине если постараться.

Марк замолчал.

– Ерунда, – послышался сиплый голос. Рум все это время сидел в темноте вдали от костра. Сейчас его выдавал только огонек сигареты.

– Да нет. Марк дело говорит. Было такое, я помню, – Егоров вздохнул и забрал свечку. – Воск!

– Воск! – отозвались другие. Рум промолчал, только усмехнулся в темноте.

Потом была Марго. Я не слушал. Я думал о том, что после истории Марка вокруг стало еще неуютнее. Словно каждое слово о Пустом городе заставляет его просыпаться и дышать. Даже костер казался уже не таким ярким. Я потянулся за сухой веткой и аккуратно положил ее на тлеющее бревно.

– Твоя очередь, Никит!

Моя очередь. Свечка в руках была теплой. Парафин стекал на пальцы, обжигал, а огонек дрожал под легким ветром, струившимся по темным улицам.

– Ладно. За что купил, за то продаю. История правдивая, – я многозначительно выдержал паузу, но никто не возразил. Все знают, что половина рассказов – просто детский фольклор. – Четвертый класс. Помните все, что мы учились во вторую смену? А потом еще продленная группа. Я помню, что в тот первый день после осенних каникул меня очень напугал тот манекен из кабинета биологии – человек в разрезе со вскрытой брюшиной и черепом. Он и правда был жутким. Нам объясняли про лягушек и жаб, а я не мог оторваться от цветных органов в пластмассовом животе. Казалось, что манекен смотрит на меня тем самым большим глазом, который не был скрыт веком. Но это было днем. А вечером после продленки я остался убирать класс. А потом вспомнил, что путь к выходу проходит через кабинет биологии. Я выглянул в коридор. Было темно. И, как назло, двери кабинета биологии были раскрыты. Да, можете смеяться, но я зажмурился и побежал. Мне казалось, что я слышу какой-то шум из кабинета, даже шаги.

Я замолчал. Посмотрел на остальных, но они тоже молчали. Никто не улыбался. Егоров помешивал палочкой угли.

– В общем, открыл глаза я уже в конце коридора. Там была лестница вниз к гардеробу. Ну, вы знаете. Потом там подсобку сделали вместо прохода. В гардеробе уже никого не было, только моя куртка болталась на вешалке. Я быстро оделся и вышел на улицу. Было совсем темно. Я пошел на остановку по той тропинке, которую зимой заметает снегом. Почти ничего не видел, только фонарь далеко за забором на остановке светил и все. И тут я понял, что прохожу под окнами кабинета биологии. Сразу стало жутко, нестерпимо жутко. Хотелось бежать, но я зачем-то посмотрел вверх. Он был там на подоконнике, хотя не должен был быть. И смотрел на меня все тем же глазом.

Я закончил рассказ. Отдал свечку Лизе и ждал голосования. Но никто не спешил. Егоров задумчиво кивал, а Антон тер подбородок. Затем он оглянулся на палатку Дмитрия Александровича и достал из сумки еще одну банку.

– Никит…

– Что, брехня, скажете?

– Никит, – повторила Лиза, – мы же в одну продленку ходили. Ты, Антон, я и Димка. Верно?

– Верно, – подтвердил Стрельников.

Антон согласно закивал.

– Так вот, – Лиза повернулась ко мне и зачем-то положила ладонь мне на плечо. – Знаешь, как долго мы пыхтели, чтобы поставить это чучело на подоконник? Он тяжелый гад, не представляешь.

Первым засмеялся Антон, стукнул по протянутой ладони Лизы. Затем хохот разнесся над темной площадью. Даже костер, казалось, стал ярче.

– Ты бы видел… Ты бы видел, как ты бежал, – не унимался Антон. – Даже мы с сестрой на стадионе так не можем!

Я стоял оглушенный с неприятным чувством нарастающей обиды. Она не вовремя всплывала из глубины лет за глупый, но в общем-то забавный розыгрыш.

– Ха-ха, – сказал я и сел.

Лиза вытирала слезы. Как и Антон. Смеялась даже Саша, но не громко, уткнувшись в плечо Димы Стрельникова.

– Глина, – наконец выдохнула Лиза.

– Глина.

– Глина.

Я слушал и молча кивал.

– Что ж, вопрос решен вроде бы как?

Ясное дело. Вообще глупой затеей было соглашаться. Плюнуть и уйти! Нет, только не в Свечной день. Остатки мальчишеского кодекса все еще давали о себе знать. Я затушил фитиль пальцами, поморщившись от острой боли.

– Решаем. Говоришь правду или выполняешь желание?

Только неудобных вопросов мне сейчас не хватало. Да еще и обсуждения ответов на них. Лучше короткий, но славный позор.

– Желание, – сказал я, облизнув губы.

Вокруг костра поднялся гул. Кисловы затопотали ногами. Бросились обсуждать, размахивая руками и широко распахивая глаза. Марк сочувственно смотрел на меня.

– Может я? – угрожающе раздалось их темноты.

– Ты не участвовал, – отмахнулась Лиза. – Итак, решили, – Она встала и держа перед собой руки, словно защищаясь, сказала, – Ты поцелуешь Марго.

Одобрительный гул был громче моего протестующего голоса.

– Нет-нет. Это подстава, ребят!

– Это желание, Никит!

Я затравленно скользнул взглядом по остальным, но поддержки не нашел. Только Марго возмущенно разводила руками.

– Нет, а чего я? Я при чем? Я что, проигравшая?

– Это желание, Марго, смирись. Ну, давай.

Я полным неприязни взглядом смотрел на Марго, она отвечала мне тем же. И покачивала головой вроде как предупреждая – не смей!

Лиза тихонько подтолкнула меня локтем.

Мы стояли в шаге друг от друга. Марго сердито смотрела на меня из-под челки. Я сжимал и разжимал кулаки. Снова скользнул взглядом по остальным. Они смотрели широкими глазами, раскрыв рты. Даже Саша, но не злорадно, скорее с любопытством.

Я вытер губы рукавом, шагнул ближе под одобрительный гул.

– Ну! – буркнула Марго, и я прикоснулся губами к ее сухим губам. Только на мгновение. Почему-то они были теплые и мягкие, совсем не такими, как я представлял. Доля секунды, но даже этого слишком много.

– Ненавижу тебя, – сказала Марго и села. Только театрально поклонилась перед этим под аплодисменты.

– Кажется вопрос с палаткой решен, – сказал кто-то и снова раздался дружный смех.

Я тоже ненавидел Марго. И остальных. И Сашу, может быть даже больше остальных. Поставив стакан на бревно, я вернулся в свое логово, в котором после костра казалось голодно и сыро. Но все равно уютно.

– Обиделся, – буркнул кто-то, но вскоре принялись обсуждать что-то другое. Глупое и неинтересное.

Я сидел и ругал себя. За то, что согласился на игру, за свою глупую историю и особенно за позорный побег. Почему-то немного было жалко Марго, но от этого я не ненавидел ее меньше. Но потом голоса стали тише, а под пледом вдруг стало теплее. Я пытался отвечать мысленно на каждую прилетающую от костра реплику, но вскоре даже мысли мои стали бессвязными, и я провалился в сон.

Очнулся я от того, что меня трясли за плечо. Не аккуратно будили, а именно трясли.

– Никита!

Я сел, непонимающе озираясь. Было почти утро. Серое небо начинало светлеть. Дым от погасшего, но все еще тлеющего костра стелился по пустой, покрытой инеем площади.

– Что такое?

Егоров помог мне подняться. Указал рукой на лагерь. Между палатками торопливо собираясь сновали остальные. Димитрий Александрович что-то кричал в телефонную трубку, но я не понимал, что именно.

– Что случилось? – я остановил Егорова за плечо.

Тот потер лицо ладонью и повернулся ко мне.

– Стрельников исчез, Никит. Димка.