Кома

Кома

Blut ist ein ganz besonderer Saft

(Wolfgang von Goethe, 1805)

– Я в жизни такого огня не видел...

Голос говорившего был молодым, лет двадцать с небольшим.

– Причём почему, непонятно. Ну, Феодосия, ну, порт. Так ведь кораблей в гавани не было, я смотрел... А в небе – жуть, всё чёрное от разрывов. Я и Львов видал, и над Москвой полный месяц без единой царапины, а тут...

Николай, наконец, открыл глаза, чтобы рассмотреть говорившего. Тот сидел спиной, рядом с кем-то ещё, и лица видно не было, только мелькнули в воздухе поднятые ладони, упирающиеся друг в друга.

– Я-то и не ожидал ничего особенного, шли шестёркой, плюс пара «Лавочкиных» в прикрытии, они сразу наверх ушли. И только мы с холмов к городу стекаем, как такое начинается... У них там минимум по две батареи на километр, а в небе ни облачка. Маневрируй, не маневрируй, всё одно...

Трамвай тряхнуло на стрелке, и скрежещущий визг известил о том, что они сворачивают на Льва Толстого. Отвлёкшись от разговора, любители компьютера и явные поклонники отечественных воздушных симуляторов начали оглядываться, и Николай снова прикрыл глаза, чтобы не встречаться с ними взглядом. Совсем молодые ребята оба, ворота курток распахнуты, не холодно им. Сам он запахнулся поплотнее, постаравшись засунуть подбородок в собственную шею, под свитер. Перегон между двумя остановками был длинным, и времени ещё хватило, чтобы стряхнув дорожное расслабление привести мысли в относительный порядок. Спрыгнув с подножки трамвайного вагона, Николай потоптался на асфальте, дожидаясь, пока проедет чья-то дорогая машина, нетерпеливо посигналившая спешащим к безопасности тротуара студентам. На душе было погано. Первой настоящей, оформленной и чёткой мыслью дня, для него стало «Сколько человек отделение потеряло сегодня?».

ОДИН

Нельзя сказать, что всё это началось с одного конкретного дня. Всё же, эта история развивалась достаточно постепенно, но на каждом своём витке она оставляла за собой черноту, одну за другой выжигая затронутые ей человеческие жизни. Или, в обмен на жизнь, то, чем сам ничего ещё не стоящий начинающий врач мог заплатить ей, чтобы прожить ещё один день этой гонки: кусок своей души, кусок своей совести, кусок себя. Но даже не дожив ещё до её конца, он вспоминал эту неделю как точку отсчёта времени и вперёд, и назад. Почему-то так казалось логичнее, хотя искать логику в реальности – занятие не слишком благодарное.

Этот конкретный рабочий день начался со скандала. В последнее время такое случалось часто. Как говорится, «у всех нервы». Ещё до утренней конференции в ординаторской начали орать: громко, со вкусом, не стесняясь. Каждый из входящих, переодеваясь, получал одну и ту же порцию новостей, и успевший засунуть бутерброды во врачебный холодильник Николай, проглядывая обложки «историй болезни» поступивших за ночь больных, наблюдал различия в реакции врачей на произошедшее. Сам он, переодевшись десять минут назад в коридоре и спрятав куртку и уличную обувь в запирающийся на висячий замочек шкаф, испытал чуть ли не облегчение, – и теперь почти с удовольствием отмечал, что в этом он был не одинок.

Скандал был нормальный и понятный: с утра выяснилось, что один из поступивших вчера «по скорой» больных желтоват. В клинику его привезли уже под вечер, и разглядеть оттенки кожи и белков глаз дежурному ординатору не удалось по понятной и простой причине – на отделении не горело либо просто отсутствовало две трети электрических лампочек. Годы на дворе были непростые. Орали на ординатора, орала сама ординатор, заочно орали на завхоза, который спрятался от греха подальше. Произошедшее грозило отделению большими неприятностями: желтый цвет кожи больного, явно видимый в свете поднявшегося над крышами раннего весеннего солнца почти наверняка означал гепатит. А вдруг вирусный? Пропущенный, он мог привести к отмене «скорых дней» по крайней мере на ближайшую неделю, установлению карантина, – и как угроза почти апокалиптического уровня – к распространению гепатита по отделению и даже на другие этажи. Последствий из этого вытекало настолько много, что постепенно событие начало давить на нервы даже воспринявших его сначала легкомысленно.

На утреннюю конференцию врачи шли по коридору гордо подняв головы, как и положено. Отголоски скандала плавали в воздухе, но ругаться за закрытой дверью почему-то считалось приемлемым даже в полный голос, а до конференц-зала можно было и потерпеть.

Итак, коллеги. На отделении желтуха. Но зато сегодня, слава Богу, никто не умер. Именно в такой последовательности были озвучены новости на наконец-то начавшейся, с пятиминутным почти опозданием, врачебной конференции. По залу пронёсся общий бесшумный вздох, после которого так и не появившегося, за обилием дел, завхоза продрали интенсивно, разнообразно, и без соблюдения техники безопасности. Дежуривший больничный ординатор, – деваха с широкими плечами и голосом бригадира штукатурщиц, привела несколько новых форм, в которых может быть утилизирован способный угробить отделение старый идиот, но толку было мало. Несмотря на все громкие слова, завхоз чувствовал себя в клинике уверенно. Хотя... За последние годы по крайней мере в самом Петербурге врачи перестали испытывать робкий пиетет перед санитарками, уборщицами и буфетчицами, которые со свистом могли теперь вылететь с работы за любую мало-мальски значимую провинность. То ли из-за притока беженцев из бывших республик Союза, то ли из-за чего-то другого рынок труда в стране странным образом перекосило, и за рабочее место связанное с неквалифицированным трудом сейчас просто дрались. Хорошо это, или плохо, Николай не знал, но именно в этом году он впервые увидел, как санитарки моют чайные чашки за врачами. «Пропал дом»...

Дежурившая вчера девочка-интерн по имени Ульяна отсиделась без выхода к кафедре, потому что из-за скандала ординатор взяла доклад о произошедшем на себя. Опять же, за сутки ни на самом отделении, ни у реаниматологов не умер ни один человек, что позволило обеим избежать невидимой глазу галочки в памяти начальства. Повезло.

– Повезло.

Именно это слово и произнёс одетый в зелёное, странное среди белых врачебных халатов терапии дежуривший ночью реаниматолог в ходе собственного доклада.

– Вытащили. Когтями.

Реаниматологу с пониманием покивали – кто начальственно-благосклонно, кто с удивлённым восхищением. Одну из едва не погибших два дня назад больных – в возрасте аж 76 лет и с целым букетом сопутствующих диабету заболеваний дежурившая той ночью пара ординатор-интерн вместе с реаниматологами буквально выцарапала у гуляющей по отделению невидимой смерти. И хотя следующий день женщина провела на грани, за ночь её состояние несомненно стабилизировалось. Она не была первой на отделении, кого реаниматологи за последнее время сумели вытащить с того света, и удача улучшила настроение у многих.

Больные на отделении умирали не первую неделю. Ничего особенного в этом теоретически не было – терапия вообще специальность неблагодарная. В каждом из специализированных или «общих» кластеров терапевтических палат за десятки лет умерли десятки больных, но это было понятным, – и хотя и печальным, но естественным ходом жизни. Извините, здоровые люди в большинстве случаев в больницу не ложатся. Весной сердечникам особенно тяжело, – меняется погода, а в Петербурге она иногда меняется так, что с трудом ходят даже практически здоровые. Ближе к маю начинается цветение, и в гости к людям приходят аллергии. Пока до мая пока было ещё далеко: как указывал календарь с изображением размахивающей мечом загорелой культуристки в окружении зубастых чудищ над рабочим столом у Николая дома, и как подтверждали все остальные календари, сейчас было самое начало апреля. Если считать начиная с конца февраля, то число умерших за это время на отделении больных перевалило за тридцать. Фактически, кто-то умирал почти через день.

– С точки зрения страховой медицины, больные должны умирать именно от того, от чего их лечат.

Доцент Свердлова изрекла эту фразу с таким видом, будто все слушающие должны были содрогнуться. Ничего нового в ней не было, но курируемые ей интерны и молодые ординаторы значительно переглянулись – им нетрудно, а человеку будет приятно. Стоя в коридоре, молодежь ожидала распределения поступивших больных и, возможно, некоторых деталей не озвученных на конференции.

– По-вашему это не так?

Доцент разглядывала интерна Ольгу – высокую темноволосую девушку, которую только несомненно наличествующий ум заставлял изредка снимать с лица при общении с кем-либо выражение презрительной брезгливости. Юного доктора, непоколебимо уверенного в своём превосходстве над окружающими терпели с трудом, но вступать в прямую конфронтацию с взошедшей звездой отечественной терапии имея ранг ниже доцента никто не рисковал. Причины к этому у некоторых уже имелись, а остальным хватало интуиции. Несколькими точно выверенными спокойными словами Ольга могла унизить любого ровесника так, что у человека просто темнело в глазах. Как это бывает, Николай не раз видел, но так и не сумел понять.

– Происходящее зашкалило за все нормы, – помолчав, продолжила доктор. – Эти жуткие, неуправляемые перепады давления, мышечные боли эти странные у каждого пятого. Доктора, у кого-нибудь есть какие-то новые идеи?

Про себя Николай уже почти профессионально отметил, что фраза вообще-то построена неверно, он бы просто закончил её на «зашкалило», но в целом доцент была совершенно права. На отделении происходили странные вещи. Смерти больных не просто не укладывались в нормальную статистику, они были разными. Началось это весьма постепенно, и участившиеся смертельные исходы обычных, в общем-то, заболеваний – тяжёлых и, в принципе, действительно смертельных, сначала расценивались достаточно спокойно. Но за почти два месяца вспышка всеобщего внимания к происходящему, к неостановимой цепочке смертей постепенно переродилось во что-то сложное, испускающее волны тихой паники и растерянности. Теперь не хватало только гепатита.

– Теперь не хватало только гепатита, – сказал Игнат, – суровый молодой ординатор, который всегда выделялся на общем фоне не столько нехарактерным для мужчины сияюще-русым цветом волос, сколько постоянным спокойствием, весьма удачно сочетающемся у него с клокочущим где-то внутри юмором. Способностям Игната ставить практически безошибочные диагнозы на одних мануальных навыках и опросе Николай поражался и в глубине души завидовал. Надежда у него была только на лежащий впереди опыт – если повезёт, то через год он сможет стать настолько же уверен в себе хотя бы внешне. Тому, что Игнат озвучил его собственные мысли слово в слово, Николай не удивился. Мысли витали в воздухе.

– Может, не вирусный? – почти нежно предположила одна из девушек. – Скажем, механическая желтуха?

– Всем сразу станет от этого легче?

– Больному не станет. Если механическая, то лучше уж вирусный...

– Доктора, мне нравится ход ваших мыслей, но я спрашивала не об этом.

Свердлову никогда не сочли бы упёртой, врачом она была выдающимся, но некоторая вязкость ей была присуща, и уходить с однажды заданной темы она не позволяла ни студентам, ни уже выпустившимся. С точки зрения педагогики – черта замечательная, но нередко раздражающая.

– А что мы?.. Сколько профессоров сегодня на кафедре?

– Сколько профессоров – это не интересно. Интересно – это что вы об этом думаете. Про мышечные боли, и всё остальное.

Николай вздохнул. Предполагать, что полдюжины молодых врачей могут что-то подсказать десятки лет практикующим терапевтам, фильтрующих сквозь себя чужие симптомы с профессиональностью синего кита, заглатывающего планктон, было не очень честно. Всякое, конечно, бывает. На кафедре уже начали слушать любителей лечить пиявками и ставить диагнозы заглядыванием в глаза, так что получившая классическое образование молодёжь всяко не помешает. Но... Больно уж ненормально сложным было всё происходящее. Не их уровень.

– Миозитов, в конце концов, было не так много. У погибших – три или четыре, плюс несколько сами по себе, то в одной палате, то в другой.

– Да, верно.

Доцент кивнула, затем склонила голову набок. Кудрявые белокурые волосы колыхнулись. Такие причёски были модны в семидесятых, но ей шло.

– Понятно, что это тоже много, тем более такие сильные, до крика. Не гриппозный уровень: малыми анальгетиками не снимается, а ведь этого... больного Шварцмана, – его так просто кричать мало что заставило бы, а пришлось до морфина дойти.

Шварцман был одним из умерших около трёх недель назад больных, которого запомнил почти каждый. Он не первый раз лежал на отделении, чередуя госпитализации в их клинику с визитами в городской ревматологический центр. Проведя за последние два года на отделении в общей сложности не меньше трёх месяцев, колоритный больной с фигурой толкателя ядра и мрачным испытующим взглядом таможенника или налогового инспектора неожиданно для всех сгорел за неделю, расцарапывая себе кожу и заливаясь слюной. Что это было, так и осталось непонятным. А высказанное на секции вторым профессором задумчивое замечание о том, что он такое видел в Узбекистане в шестидесятых, когда ему привезли укушенного змеёй солдата, напугало несколько человек до синюшной бледности. Хуже всего была именно иррациональность произошедшего – тяжелые, плохо снимаемые приступы таких болей повторились потом ещё несколько раз, но остальные симптомы, сопровождавшие последние дни умершего сестрорецкого бизнесмена так и не были отмечены пока ни у кого другого.

– В час дня очередной клинический разбор. Будет главный эндокринолог Петербурга и кто-то ещё. Не знаю, все ли поместятся, но лучше придите, конечно.

Свердлова опять покачала причёской и негромко мыкнула себе под нос, перелистывая тощую «историю» одного из вновь поступивших.

– Так... Ульяна, возьмёшь очередной диабет. И второй тоже. Знаю, что устала с дежурства, но ничего. Игнат – сорокалетний мужчина, диагноз неясен. Ночью поставили обострение хронического панкреатита под вопросом, но анализы ещё не назначили. Делай.

Игнат кивнул, принимая желтоватую бумажную склейку, и Николай мысленно пожелал ему удачи.

– Ольга, щитовидка. Саша, ничего сегодня. Твой Толбухин тяжелеет, посмотрим вместе часов в одиннадцать, – доцент посмотрела на часы, – И не затягивай с рентгеном, тормоши их. Коля, – она повернулась к самому Николаю, – Тебе сегодня вообще повезло. Больная по фамилии Январь, 71 года, лихорадка неясной этиологии[1]. Отягощена и по сердцу, и по неврологии. И ещё одна женщина, 54, диагноз тоже неясен. Работай.

Мысленно вздрогнув, как это всегда случалось с ним в подобный момент, Николай принял обе истории болезни, плоские, но уже слегка растрёпанные, украшенные по верху титульных листов прямоугольными штампами «Педикулёз – ». Ну что ж. На то она и работа.

Казалось, что этот день не несёт в себе ничего необычного. С августа прошлого года, когда началась его учёба и работа в качестве интерна (две трети которой проходили в пределах этого самого отделения) таких дней у дипломированного врача Николая Ляхина было вполне достаточно, чтобы привыкнуть. Двое новых больных – последствие прошедшего «скорого дня», когда отделение заполнили до лимита койко-мест. Несколько «старых», уже хорошо знакомых и понятных. Чуть больше чем нужно, чтобы работать без напряжения, но так и должно быть. На кафедре и на отделении Николая, пожалуй, ценили, – как ценят в терапии почти каждого мужчину. Слишком мало в большинстве случаев получают терапевты, чтобы врач-мужчина мог позволить себе, скажем, завести семью в первые десять лет после выпуска. Но разнообразных халтур, даже не всегда связанных с медициной, у Николая хватало. Только это, в дополнение к статусу одиночки и жизни с родителями, которые всегда накормят, позволяло ему думать о деньгах меньше, чем многим другим. Помимо собственно вторичных половых признаков в терапии у мужчин ценили цепкость и развитое ассоциативное мышление, которые ему тоже повезло иметь. Проявлять подобные качества Николай по понятным причинам стремился в объёме, слегка превосходящем то, что существовало на самом деле, поэтому в глубине души осознавал, что его переоценивают. Но тут уж ничего не поделаешь – иначе не выжить. В бесплатную интернатуру повезло попасть не каждому, но здесь сыграла роль именно кафедра, на которой врачей-мужчин всегда не хватало, да и просто везение, конечно.

На ходу читая немногочисленные записи в «историях» своих новых больных, Николай прошёл по ломаной цепочке полутёмных коридоров, едва не споткнувшись на кафельной лифтовой площадке об сунувшегося под ноги серого больничного кота. Больная Январь, семидесяти одного года, оказалась в палате номер 6, одной из крайних в коридоре, формирующем длинную палочку сложной, украшенной хвостиками и апострофами буквы «Т» на карте пожарной эвакуации отделения. Задержавшись у окна прямо напротив входа в палату, он внимательно дочитал всё то, что Ульяна написала в выдавшуюся спокойной ночь своего дежурства. Сто девяносто рублей получает за ночное дежурство больничный ординатор, и за расписание среди них всегда идёт невидимая глазу схватка, – в то время как интерны воспринимают два дежурства в месяц просто как часть учёбы. Ульяне повезло сегодня не только со спокойной, хотя и пришедшейся на «скорый день» ночью, но и с ординатором, которая не дала её в обиду. Если не считать отдельных тараканов, отношения среди молодёжи на отделении были вполне тёплые и научиться здесь можно было такому, о чем не пишут ни в одном учебнике, – а это именно то, что требуется в их возрасте. Самому Николаю следующее дежурство предстояло через день: в ночь с пятницы на субботу, и тоже на приём «скорых» больных, куда всё же старались ставить преимущественно мужчин. Размышляя о том, не отразится ли на расписании дежурств всё обсуждавшееся утром, и в какую сторону это расписание может перекосить, он дочитал последние строчки пунктирного анамнеза, и коротко стукнул в дверь. Это почему-то было общепринятым: постучаться, и войти не дожидаясь, разумеется, разрешения.

– День добрый!

Уверенно пройдя в палату, Николай определил новое лицо из повернувшихся к нему шести пожилых и старых женских лиц. Больная Январь, Екатерина Егоровна. Хорошее имя.

Женщины нестройно поздоровались, более-менее приветливо. В палате ощутимо пахло болезнями, пенициллином и залитой маслом рисовой кашей. Кроме того, густо пахло хлоркой, запах которой он принёс из коридора – санитарки отчаянно драили расположенный совсем рядом туалет.

– Здравствуйте, Екатерина Егоровна.

Николай присел на вытертую десятками врачебных ягодиц табуретку у постели новой больной и старушка скосила глаза на ламинированную карточку на его груди. «Ляхин Николай Олегович. Врач-Интерн».

– Зовут меня Николай Олегович, я буду Вашим лечащим врачом.

– Очень приятно, – надтреснутым голосом отозвалась женщина, и Николай удивился, что её голос, несмотря на тембр, показался ему молодым. Это не вязалось с высохшей фигурой и заострившимися чертами лица, в морщинах и тёмных крапинках старой кожи. Результат лихорадки?

Рассказывая больной о том, что вместе с ним её будет наблюдать и старший врач – аж сама доцент Алина Аркадьевна Свердлова, он потрогал лоб приподнявшейся на подушке женщины тыльной стороной ладони. Температура, конечно, есть, но не слишком высокая, где-то 37 с половиной. Хотя такое хуже всего переносится, тем более в таком возрасте...

Следуя ставшему за несколько лет привычным списку и кивая, Николай записывал ответы Екатерины Егоровны на те вопросы, которые не были ей заданы ночью. Местом рождения у больной был записан посёлок Гыда, – как зачем-то сказала сама Екатерина Егоровна, и как послушно записала покладистая Ульяна, – «Коми АССР». Может оттуда такая странная фамилия? Детство, нормальные детские болезни без особых осложнений. Семь классов, ремесленное училище в Салехарде, – «Да, девочек тоже брали, а как же...», работа сварщиком. «Интересно она сказала, – подумал Николай, – Не сварщицей, а сварщиком. Привычка?». Сначала там же, потом переехала в Ленинград, с мужем, работали вместе на заводе №189, это теперь Балтийский. Муж умер уже четыре года назад...

Не дозволяя уйти в сторону с рассказом о семье и тяжёлой жизни, как любили делать многие, он вовремя спросил о детях. Детей трое, все, слава Богу, здоровы, навещают. Ишемическая болезнь сердца – где-то с пятидесяти пяти, в последнее время сердце давит всё чаще. «Возраст, Вы же понимаете», – «Да, конечно». Продолжая задавать вопросы, пройдя по всему анамнезу, а затем как следует простучав, послушав и пощупав больную руками, молодой доктор Ляхин не нашёл ничего, что немедленно объяснило бы ему причину длящейся второй месяц, изводящей больную Январь лихорадки, Не достигающей высоких цифр, но медленно и верно сводящей её в гроб. Впрочем, он на такое и не надеялся. Легенды о знаменитых диагностах с их способностью снимать диагноз с вступительного «Доктор, Вы знаете!..» идущих от двери к столу больных его всегда восхищали, но до них ему было как до Африки на собаках. Десять лет изучения медицины, включая училище и институт, позволили Николаю едва ли ковырнуть чудовищную плиту терапии, не говоря уже о более специализированных дисциплинах. «Да, милочка! Всё знаю!..», – говорит такой доктор, и выписывает рецепт. И ни рентген ему не нужен, ни лаборатория. А некоторые ещё не верят в профессиональное ясновидение!

Выйдя в коридор, Николай примостился у подоконника, который давал достаточно света, и находился уже достаточно далеко от туалета, и начал заполнять все пропущенные места в «истории».

– Коля, как дела? Есть что интересное? – окликнула его проходящая мимо красавица-ординатор Даша, по которой вздыхал каждый нормально ориентированный мужчина на отделении. Останавливаться она всё равно не собиралась, торопясь по своим делам, поэтому Николай только помотал головой. Вряд ли ординатору второго года могут показаться интересными его размышления. Задумчиво проводив взглядом Дашины ноги, он быстро вписал свои назначения в соответствующую графу, немедленно перейдя к стандартной, подходящей для данного случая схеме лекарственной терапии. В начале года, когда он только-только приобрёл на отделении статус врача, оставаясь тем же робковатым в глубине души студентом, готовую историю пришлось бы сначала нести куратору, а только потом на сестринский пост. Сейчас его уровень самостоятельности позволял хотя бы это.

Была уже половина одиннадцатого, и Николай с недовольством собой подумал, что первичное обследование всего одной больной заняло у него слишком много времени, а есть ещё и вторая. Кроме того, были и остальные больные, которых он сегодня ещё не видел, и один из которых, по его мнению, тоже начал понемногу «тяжелеть». Обжегшись на молоке дуют на воду, но вносить в мрачную статистику последних месяцев своего собственного потерянного больного, даже если он погибнет не от непонятной причины, а «просто» от недосмотра ленивого интерна, он не собирался.

– Коля, помнишь про разбор сегодня? Пойдёшь?

Очередная молодая доктор торопливо прошла мимо него по коридору, не затруднившись остановиться. Нет, хорошо, конечно, что он не обделён женским вниманием, но не до такой же степени... Дописав последние детали осмотра на перевёрнутую страницу и криво расписавшись, Николай встал, потянувшись плечами. Пора к новой больной, которая помоложе, а он ещё даже имя её не запомнил.

Вынув историю второй больной из-под «Январской», он обнаружил, что фамилия у неё для разнообразия самая простая – Петрова. Спокойно выслушав не слишком, для первого раза, гневное замечание молодящейся дамы с хорошо покрашенными волосами, что она ждёт его с утра, врач-интерн Ляхин с максимально уверенным видом, чётко и членораздельно провёл весь опрос, и подчёркнуто внимательно её осмотрел-прослушал-обтрогал, несколько склонив этим даму к благосклонному тону. К тому моменту, когда Николай закончил и с ней, затем с остальными своими больными, и успел поговорить с пойманной уже им самим в коридоре буквально на минуточку доцентом Свердловой, было уже без двадцати час. Времени оставалось только-только чтобы успеть попить чая из почти непрерывно кипящего в ординаторской чайника, и запихнуть в рот пару приготовленных поутру бутербродов. Мама уходила на работу в свою поликлинику ещё раньше его самого, а готовить бутерброды с вечера у Николая никогда не хватало времени, поэтому они всегда оказывались какими-то помятыми. Впрочем, учитывая то, что они проскальзывали в желудок уже озверевающего от недостатка калорий здорового молодого парня практически не останавливаясь, значения их вкусовые качества на самом деле не имели.

Он едва успел проскочить по коридору в комнату, где проходили клинические разборы, и занять чуть ли не последнее свободное место. Но сделав это Николай осознал, что установившемуся у него под воздействием проделанной работы хорошему настроению пришел конец. В сравнительно маленькое помещение, которое на отделении и прилагающейся к нему кафедре почему-то традиционно использовали для этой цели вместо конференц-зала набилось около 25 докторов разного ранга, до профессорского включительно. Вид у них разнился от напряженного до глубоко задумчивого. Разбор был «расширенный», поскольку разбирали сегодня сразу двоих больных – одного «постсекционно», то есть по результатом последовавшего за его смертью вскрытия, и одного – неуклонно, похоже, к этому состоянию приближающегося.

– Дорогие коллеги...

Действительно, вовремя успел. Если уж интерн захотел прийти на клинический разбор, то опоздание даже на половину вступительной фразы ему бы не простили. Сказали бы что-нибудь гадкое не отходя от кассы, отвели бы душу немножко.

Заведующий отделением очертил ситуацию уверенным, хорошо поставленным голосом. Хорошая причёска, отличный галстук виднеющийся из-под застёгнутого, сидящего как влитой белого халата. Николай моргнул на свой собственный халат – не взял ли в утренней спешке ещё понедельника мамин, и потом забыл проверить за почти половину недели. Не то, чтобы самого его волновало, на какую сторону застёгнуты пуговицы, но кто-то из больных может обратить внимание...

– Об обстоятельствах развития заболевания и результатах вчерашнего вскрытия большинство собравшихся уже знают, но врач-интерн Анна Владимировна для порядка нам доложит...

С Аней Николай учился в параллельной группе весь последний год института, не раз пересекаясь на циклах, и сейчас искренне ей сочувствовал. Потерять больного по неясным причинам, с так и не установленным диагнозом, – такое интерну-терапевту запомнят на всю жизнь, какие бы настоящие и непреодолимые резоны у этого не были. Результаты вскрытия Николай действительно уже знал, но слушал так же напряженно, как и остальные, стараясь не пропустить комментарии либо то, что, возможно, не было написано в официальном заключении, но могло всплыть сейчас.

Рассказывая, выдавая десятки параметров и деталей, Аня не запиналась, – разве что морщилась. По всему её рассказу выходило, что больной погиб от развившейся диабетической комы, но сахар крови у него при этом совершенно нормальный, – значит это был не диабет. Доклад занял достаточно долгое время, и Николай с неудовольствием ощутил, что сердце у него бьётся как сумасшедшее. Всей кожей он ощущал висящую в воздухе опасность, и посреди родного отделения, в середине дня, это было настолько странным, что он начал, не поднимая голову, постепенно осматривать окружающие лица.

– ...В 4.20 произошла остановка сердца. Реанимационные мероприятия проводись дежурной бригадой при участии больничного ординатора Гнездиловой и врача-интерна Бергер в течении 30 минут, и оказались неэффективными. В 4.50 было принято решение о прекращении реанимационных мероприятий и отключении аппарата искусственного дыхания. Смерть констатирована врачом-реаниматологом Агеевой. Всё.

Пауза, потом доклад о результатах вскрытия, сделанный таким же ровным тоном. Затем вопросы. Аня волновалась, но держалась молодцом, как положено отличнице. Ещё вопросы. В обсуждение втягивалось всё больше людей, и постепенно оно начало по интенсивности и отточенности оборотов напоминать что-то похожее на сабельную рубку: с лязгом стали, неслышимым ухом ржанием, воплями раненых, и валящимися с сёдел под ноги коней телами. Странное сравнение, но очень уж было похоже...

Напряжение, дошедшее уже почти до не обращенной ни на кого конкретно злобы чуть разрядилось, когда доктор Аня ляпнула в качестве одного из аргументов, что в таком престарелом возрасте, как у больного, резкая потеря веса заставляет в первую очередь делать рентгеновское исследование желудка, и второй профессор захихикал.

– Деточка, какой Вы сказали у него был возраст? Престарелый? Это сколько?

– Шестьдесят два, – растеряно протянула Аня, вызвав полминуты общего смеха – профессору было значительно больше. Смех был несколько нервный, и оборвался быстро. Слово взяла главный эндокринолог города, которая спокойно и аргументировано рассказала, что то, что молодая интерн пропустила антифосфолипидный синдром, её совершенно не удивляет, но непонятно, почему вообще никто до сих пор даже не предположил его наличие. Дав профессору с фигурой тридцатилетней женщины и оперативной памятью и быстродействием шахматного компьютера закончить, несколько человек наперебой начали выдвигать аргументы против. И через минуту рубка, с мельканием показаний всё-таки сделанного больному за два дня до смертельного исхода целевого анализа, пошла по новой. Вертя головой от одного говорящего к другому, униженный Николай поклялся себе, что сегодняшний вечер он абсолютно точно проведёт не за редактурой перевода, до сдачи которого оставались уже считанные дни, а в обнимку с каким-нибудь руководством по синдромальной диагностике. Эндокринолога уже практически убедили, когда сидевшая в виде памятника себе самой доктор Ольга, «женщина-врач», спокойно и очень к месту вставила в возникшую паузу фразу о том, что неостановимое носовое кровотечение подобный диагноз почти точно исключает. Это послужило последней каплей. Просто для того, чтобы чем-то закончить, завотделением высказался в том ключе, что антифосфолипидный синдром вполне мог быть вторичным по невыявленной, скрытой инфекции. С клинической картиной, максимально смазанной из-за сахарного диабета и, возможно, чего-то ещё. То, что у мужчин такое встречается редко, и то, что вскрытие дало больше вопросов, чем ответов, уже не имело никакого значения. Обсуждение зашло в тупик, и сделать из него хоть какой-то вывод было полезнее, чем так и оставить большой вопросительный знак напротив причины очередного смертельного исхода.

Дискуссия почти выдохлась, когда полночи готовившийся к разбору своего больного ординатор второго года Володя неожиданно напомнил о втором запланированном на сегодня разборе.

– Ну, доктора... Ну давайте поднапряжемся! – заведующий оглядел выжатых врачей и сделал находящемуся уже в полуприподнятом над стулом положении ординатору сложный жест ладонью, – одновременно и располагающий, и стимулирующий. Скрежетнул стул, молодой врач начал пробираться через ноги в переднюю часть комнаты. Остальные начали покашливать, и морщиться, стараясь сбросить напряжение. Сам Николай вытянул вперёд обе руки, хрустнув пальцами, и на него с неудовольствием обернулась сидевшая впереди доцент Савельева – пятидесятилетняя мадам, похожая лицом и голосом на постаревшую Милицу Корьюс, а работоспособностью – на гусеничный тягач. Этим сочетанием Николай искренне восхищался ещё будучи студентом, и поэтому вместо того, чтобы сделать «лицо кирпичом», постарался извиняющеся улыбнуться. Мадам спокойно кивнула и снова отвернулась в сторону раскладывающего перед собой на столе какие-то листочки ординатора.

Слово «Ну!?» так и не прозвучало, но выражение на лице завотделением было соответствующим, и доктор доложил о своём больном, который лежал на отделении третью неделю с ничего конкретно не означающим диагнозом «ЛНЭ». То есть той самой лихорадкой неясной этиологии, с которой Николаю теперь предстояло справляться у его собственной больной. Мужчина был ещё нестарый, тоже с компенсированным хорошей терапией сахарным диабетом, но тон доклада был настолько далёк от оптимистичного, насколько это было можно. Постоянно имея температуру около 38, больной раз в 3–4 дня выдавал температурные «пики» градусов до 40, сбивать которые удавалось всё с большим трудом. После каждого такого дня начинался новый цикл анализов, призванных установить хотя бы одну из длинного и разнообразного списка причин, способных вызвать подобное. Два дня назад, после последнего «пика» у уже всё понимающего больного начали отказывать почки. Следующего подъёма температуры до таких цифр он мог уже не пережить.

– Мы уже поднимали вопрос о том, что у всех столь разных... – когда молодой доктор закончил, второй профессор кафедры нарисовал ладонью в воздухе сложный вензель. – Столь разных больных с непонятными для нас всех комбинациями симптомов может таким образом проявляться некая, м-м-м... внутрибольничная инфекция. Мы уже пытались подойти к этому вопросу с научной, так сказать, точки зрения...

«А толку?» – глухо, в четверть голоса сказали сзади-слева, и Николай только с большим трудом подавил в себе желание обернуться и посмотреть, кто это. Голос он не узнал.

– Но вот посмотрите, коллеги: двери на лестничные площадки у нас хлипкие и непрерывно открытые, потому что больные, если это не свежие инфарктники, на запрет курить просто плюют. Сквозняки туда-сюда, всё время едой воняет, посетители ходят, студенты вот толпами. Но что, у нас одних? На соседней с нами терапии за последний месяц двое больных умерло. Двое! Девяностодвухлетняя бабушка, которую вообще непонятно как госпитализировали, и тридцатилетняя женщина, за которую её доктора, осознавшего диагноз только после вскрытия, так выпороли, что он до сих пор, наверное, согнувшись ходит. Двое! А происходящее у нас похоже на инфекционную вспышку до такой степени, что все не укладывающиеся в эту теорию факты хочется просто игнорировать! Мы до сих пор, до сегодняшнего подозрения на вирусный гепатит у новоприбывшего больного не закрыли отделение только потому, что это явно не инфекция! Ну не могла она не распространиться к соседям!

Половина мрачно и напряженно слушающих профессора врачей синхронно кивнула. Никто отвечать на его риторические вопросы не собирался, и профессор, вяло взмахнув рукой, замолчал и отвернулся к стене. Молчали все достаточно долго, и когда завотделением, наконец, начал говорить, Николаю чуточку полегчало.

– Мы все знаем, что в медицине есть много странного. Но за свою не очень пока, может быть, долгую жизнь я не видал ничего более странного, сведённого в одно и то же место...

Один из доцентов поднял голову, стёкла его очков блеснули отраженным светом, и Николай машинально проследил направление «зайчика».

– Мы с вами можем столкнуться с чем-то просто новым. – печально сказал он, – С чем-то, чему нет описаний ни в учебниках, ни в нашем с вами собственном опыте.

«М-да», – это было слово, которое подумал про себя, наверное, почти каждый. Сидящая справа от Николая Ляхина доктор закатила глаза и шевельнула губами, почти бесшумно произнеся неприличное выражение. При желании можно было даже догадаться какое именно. Сзади утомлённо вздохнули, как вздыхает старая собака под обеденным столом.

Именно после этого главный эндокринолог города, посмотрев на часы, поднялась. Видя, что и остальные начинают перешептываться и двигаться, завотделением, неосознанно сделав серию успокаивающих пассов, заключил, что прошедшие клинические разборы были весьма полезными, и дадут многим повод задуматься над услышанным.

Полностью согласный с его формальной фразой, Николай неожиданно для себя задержался в опустевшей комнате именно чтобы подумать в одиночестве. Уходящая последней доктор посмотрела удивлённо, и удовлетворенная задумчивым выражением на его лице, показала на вытянутой руке ключ с привязанной марлевым жгутиком деревянной колобашкой, со стуком положив его на стол.

Мысль, пришедшая в голову лопуха-интерна, каким Николай себя со всей ясностью осознавал, не отличалась особой оригинальностью: «А что, если доктор прав?». Сама идея того, что конкретно на их отделении человечество в целом может столкнуться с неким новым заболеванием выглядела, несомненно, полностью идиотской. Отсюда и такая реакция докторов, перед знаниями и опытом которых Николай искренне преклонялся. Но поскольку настоящего ответа на происходящее так и не находилось, то она возникала то у одного доктора, то у другого. В конце концов, если ты параноик, то это вовсе не значит, что тебя на самом деле никто не хочет убить.

На бумаге всё было достаточно логично, – больные умирали от осложнений тяжёлых и преимущественно давно диагностированных у них болезней, либо от вызванной разнообразными причинами недостаточности органов – сердца, почек, лёгких. То, что все собравшиеся внезапно умереть больные устроили заговор с целью напакостить захлёбывающимся в попытках понять происходящее докторам, действительно могло прийти в только голову только параноику. Но всё же... Да, мысль о новой, неизвестной науке болезни выглядела так, что на высказавшего её смотрели с тихим сочувствием, но ведь всякое случалось даже в последние 50-100 лет. Появись ВИЧ-инфекция на тысячу лет раньше, и переплывшая Атлантику экспедиция ацтеков наткнулась бы на заросшие вековыми лесами развалины городов на месте угасшей Европы...

Встав и покачавшись на сжатых кулаках на подоконнике, Николай побурчал себе сквозь зубы. Просто ничего не значащие слова: «Бу-бу-бу...». Окно выходило во двор, и сквозь ряды облепленных молчаливыми петербургскими воронами растопыривших чёрные ветки деревьев были видны стайки уходящих из корпуса студентов. Асфальтированная дорожка изгибалась сложной петлёй, выпуская из себя протоптанные в бурых проплешинах голой ещё земли тропинки к калиткам и воротам в окружающей больничный сквер ограде. Студенты торопились либо на четвёртую «пару», либо к метро, к маршруткам, к трамваям. Меньшая часть, вероятно, может задержаться в читальном зале: посидеть над книгами и методичками. На виднеющейся сквозь группу ближайших таких деревьев, скользкой от висящей в воздухе мороси скамейке сидела одинокая согнувшая фигура – кто-то кого-то ждёт.

Ещё раз поглядев на часы и поправив сбившийся на бёдрах в складки халат, за секунды переделавший выражение на лице из грустного в уверенно-серьёзное молодой доктор Ляхин, выйдя из кабинета, запер дверь на ключ и остановился. Постояв у двери ещё минуту, он двинулся к своим больным – сначала «свежим», сегодняшним, потом всем остальным. Полностью выжатый, он закончил уже почти к четырём, но старавшаяся обычно уходить не поздно доцент задержалась с Ульяной, и Николаю пришлось ждать в пустом кабинете ещё минут двадцать. Обнаружив на столе сравнительно свежий номер «Российской диабетической газеты», он почти равнодушно его пролистал: худенький четырёхстраничный выпуск был наполовину заполнен рекламами витаминов и производящих инсулины зарубежных фармацевтических фирм. Потом пришла ординатор Саша, с интересом посмотревшая, как он рисует на полях газеты постепенно увеличивающийся в размерах ряд кошачьих морд.

– Жрать-то как я хочу, мамочки! – оторвавшись от разглядывания его рисунков с противоположного конца сдвоенного ученического стола, Саша потянулась вверх и в стороны. Вовремя поднявший глаза Николай улыбнулся.

– И спать.

– А как же!

Саша радостно засмеялась. На неё было приятно смотреть.

– Ну, вот дождёшься куратора, и иди.

– А ты?

Ничего такого Николай в виду не имел, но Саша улыбнулась совсем уж загадочно. Неделю назад она продемонстрировала собравшейся на чай молодёжи окантованный синим картонный квадратик «приглашения», датированный серединой мая, и теперь по три раза в неделю просчитывала оставшиеся до свадьбы дни.

– И я, – согласилась она.

В кабинет с цоканьем каблуков и стуком дверью зашли Свердлова с Ульяной, и сразу же за ними просунулась голова доктора Хасабова с неврологии – явно по его душу. Поздоровавшись в спину доценту, Ринат, бывший однокурсник Николая, поманил его в коридор, и там объяснил, что двое свежих кредитоспособных радикулитников желают его массажа, поскольку относятся к замечательной категории больных, презирающих новомодную иглотерапию. Массаж был одной из разнообразных халтур, которые Николай практиковал, и которой не помешал его свежеполученный докторский диплом. Мнение больных об иголках он вполне разделял, и хотя в них верили многие доктора гораздо умнее и опытнее его, но против консерватизма не попрёшь. Договорившись о времени, Николай вернулся в кабинет, и дождавшись своей очереди отчитался перед доцентом за проведенный день.

– С бабушки глаз не спускай, чует моё сердце, она нам ещё покажет, – рекомендовала Свердлова, морщась и проглядывая свежесделанные за день кардиограммы. Вообще, как это не странно, но происходящее на отделении положительно отразилось на его эффективности с точки зрения скорости выполнения назначений. Раньше с функциональной диагностикой, УЗИ или нестандартным рентгеном могли спокойно тянуть и три дня, и четыре. Теперь никто не хотел быть крайним в списке ответственных за очередную непонятную смерть, и это заставляло врачей и техников работать на редкость чётко и быстро.

Закончив, Николай попрощался с копающейся в каком-то ветхом справочнике, отмахнувшейся Ульяной и всеми остальными, включая совсем уж по-кошачьи разлегшуюся на краю стола Сашу. Затем он занёс подписанные Свердловой истории болезни на сестринский пост. Здесь он постоял минуточку за спиной у Лены – красивой башкирки в голубоватом, как сейчас было модно у сестёр, халате. Разминая ладонью затёкшую шею, он проводил глазами крепкого черноволосого парня в хорошем костюме и даже синих бахилах на ногах, несущего по коридору прозрачный пакет с персиками и свёрнутыми в трубочку газетами. Вежливо постучавшись, парень сунулся в одну из палат, спросил что-то, выдвинулся обратно, и перешёл к соседней двери. Спутал номера «7» и «7А», обычное дело.

Крутанув шеей пару раз, Николай сделал ручкой обернувшейся на него и вежливо помахавшей ресницами Лене, и спустился на два этажа ниже. В уже пустой ординаторской неврологического отделения ему удалось выпить с Ринатом и дежурной ординаторшей среднего возраста здоровенную кружку чая, с полудюжиной остававшихся в принесённой кем-то из больных коробке конфет.

– Ну, пошли? – спросил Ринат, и Николай со вздохом поднялся. Ординаторша хмыкнула, и причина этого стала ясна уже через минуту, когда превратившийся в доктора Хасабова Ринат представил его первому из подлежащих массажу больных – похожему на шифоньер мужику, с шеей толщиной с ленинское брёвнышко, как его изображали в букварях в соответствующие годы.

Николай ожидал подходящего «шифоньеру» вступительного «Мне тут, – это самое...», но у больного неожиданно оказались спокойный и приятный голос, и к тому же богатая лексика. Мгновенно переключив свой настрой с восприятия стандартного «быка» на, скажем, менеджера среднего звена, Николай с удовлетворением убедился, что деньги, которые полагается платить за врачебный массаж того не разорят. Мужик совершенно спокойно, без излишней кичливости предложил заплатить вперёд сразу за половину курса, но это не требовалось – не будучи любителям быть обязанным малознакомым людям даже в мелочах, молодой доктор Ляхин, даже имея стандартную зарплату этого самого молодого доктора в виде основы личного бюджета, старался такого избегать.

Договорившись, что зайдёт за ним после того, как закончит со другими больными, чтобы выложиться на его спине уже до упора, Николай познакомился со вторым, – тоже мужчиной, но уже с нормальной, почти аскетической конституцией. Этого он провёл в открытый Ринатом кабинет с вытертым до клеёночной белизны массажным столом. Работали в нём почти полный рабочий день, посменно, но рук на отделении отчаянно не хватало. Поэтому невропатологи совершенно не имели ничего против того, чтобы за небольшие комиссионные дать шанс подработать доктору из братского отделения.

– Слушай, что у вас твориться там такое, на кардиологии? – спросил Николая уже намыливающийся домой Ринат, когда он, вымотанный двумя 45-минутными сеансами классического радикулитного массажа, валялся в кожаном кресле между двумя почти метровыми кактусами, – собираясь с силами, чтобы переодеться. Рубашка под расстёгнутым до самого низа халатом пропотела насквозь и воняла так, что люди в трамвае будут наверняка морщиться. Но где вы видели в больнице душ для врачей и медсестёр? А лучше и тех и других сразу! Улыбаясь забавной мысли, Николай невежливо прослушал вопрос, просто осознав, что он был, – и Ринату пришлось повторять.

– А никто не понимает, – честно ответил он. – Я, так вообще лопух-лопухом, зелёный такой, хожу, думаю фигню всякую. Но самое изумительное, – это то, что большие доктора тоже ничего не понимают, по-моему.

– Ого!

– А ты думал?.. Сегодня Рэм Владимирович, со всем революционным энтузиазмом молодёжи заявил, что мы столкнулись с новой, невиданной ещё в медицине болезнью, – это когда больной умирает от того, что у него отказывает либо сразу всё, либо что-нибудь одно, но очень важное.

– Знаю я эту болезнь, – засмеялся Ринат. – Цитрат силденафила на ночь, и всё важное будет работать, как положено!

– Да я не про то.

Николай махнул рукой и сам улыбнулся. Не восхищаться бьющим в разные стороны оптимизмом охреневшего после рабочего дня точно так же как и он Рината было невозможно.

– Ты вот сам веришь в новые болезни?

– Ну, – Ринат посерьёзнел, – В неврологии такого иногда насмотришься... Но в совсем уж новые...

– Даю пример: СПИД. Что скажешь?

– Хороший пример. Я скажу – атипичная пневмония. Твоя очередь.

Оба помолчали.

– Ещё что-то такое плавает в голове, из курса гигиены, что ли, – не очень уверенно предположил Николай, – С какой-то местностью, куда воду привозят со стороны, поскольку если пить местную, то люди болеют чем-то непонятным, хотя по всем классическим гигиеническим параметрам она совершенно нормальная. Не помнишь такое?

– Нет, что ты. Я гигиену едва с тройки вытянул, – ух, как вспомню!

Это в кайф, налить воды из банки!

Это в кайф, – попробовать на вкус!..

Ринат пропел хорошим голосом, разводя руками как молодой Магомаев, и ни на секунду не застеснявшись просеменившую по коридору больную, при виде которой Николай дёрнулся застегнуть белый халат хотя бы на груди.

Это в кайф, разлить её по склянкам!

Гигиена – наука наук, но её не поднять!

– «Не понять», – поправил Николай. «Не поднять» – это было про терапию. Чистая правда, кстати говоря. Ну, ладно, пойду я помоюсь хоть как-то. Тебе на метро?

– Да. Ждать не буду, извини уж. Пойду домой, – плов кушать, водка пить, диван валяться!

Акцент у неунывающего коллеги-доктора стал демонстративно среднеазиатским, и Николай почувствовал, как усталость потихоньку уходит. Иногда он не на шутку начинал опасаться, что люди могут воспринимать его как «энергетического вампира», настолько хорошо на него действовали чужие эмоции.

– Ну, пока!

Помахав друг другу руками, они разошлись в разные стороны. Снимая свой халат прямо на ходу, Николай зашёл в туалет персонала, с раковиной отделённой от остальных удобств не доходящей до потолка перегородкой. Закрыв дверь, он повесил халат на впаянный в стену крюк, зацепил за него же снятую рубашку, и как мог более тщательно вымылся до пояса, хлестнул водой по шее, по щекам, пофыркал сквозь пузыри. Мыла у раковины не было – в этом отделение уступало его собственному, где в туалете каждодневно меняли полотенце, а дежурной врачебной паре выдавали на ночь чистое постельное бельё. Последние месяцы никто им особо не пользовался, но это уже дело принципа.

Ну, всё? Теперь домой. Пробежавшись напоследок по собственному отделению, чтобы убедиться, что ничего экстраординарного за это время не случилось, и засунув халат отвисеться за ночь в шкафчике, Николай сбежал вниз по лестнице. На улицу он вышел с удовольствием, не торопясь. Напоённый сыростью прохладный весенний воздух пах прелыми, перегнившими под снегом листьями. Вроде бы целенаправленно подбежавшая чёрная лохматая собака из вечно ошивающейся около «буфетного» проезда в просвете между больничными корпусами стаи, обнюхала его и весьма дружелюбно вильнула хвостом.

– Здравствуй, субак, – с удовольствием поздоровался и он сам, и на редкость вежливая дворняга, чуть ли не ухмыльнувшись, отправилась дальше по личным делам.

Отойдя метров на десять от входа в корпус, глубоко дышащий, разглядывающий небо над копнами чёрных веток лысых каштанов и тополей доктор Ляхин надел вынутую из кармана вытертой куртки чёрную шапочку. Та окончательно превратила его в молодого человека без особых примет. Сложно определимый возраст: что угодно в промежутке между 20 и 28 годами, тёмные прямые волосы при полном отсутствии, к концу дня, какой-либо причёски. Карие глаза с отдельными крапинками почти чёрного цвета. Рост – едва выше среднего для Питера, телосложение – слегка не дотягивающее до определения «спортивное». По крови – универсальный донор, с намешанными только за последние 3-4 поколения осьмушками польской и еврейской крови. Да и основой, судя по фамилии, тоже преимущественно русско-польской. Нормально, в общем, – подумал он, улыбаясь своим мыслям. Жить можно.

Трамвая на горизонте не виднелось, поэтому без спешки, с почти интимным удовольствием, Николай прошёл несколько остановок пешком, – разглядывая окружающее и наслаждаясь отсутствием мыслей в голове. К тому моменту, когда он залез во всё же нагнавший его трамвай, уже начало понемногу темнеть, и вид собственного раскачивающегося в окне лица заставил его негромко хмыкнуть. Грубое, расслабленно спокойное, оно явно напрашивалось на проверку документов ближайшим милиционером, но такового в трамвае не было, поэтому ему удалось с относительным комфортом доехать почти до самого дома. Дома Николая наконец-то накормили, выдали украшенную гербом Берлина пузатую кружку обезжиренного кефира, и позволили улечься на диван с ногами. По телевизору показывали всякую фигню, а на любимом региональном канале зачем-то крутили один негритянский музыкальный клип за другим: мелькали стандартные в связанных с подобной музыкой сюжетах дорогие машины, личные самолёты и хорошее кружевное бельё на извивающихся полуголых девушках. Выключив дурацкий ящик и выкинув пульт в дальний угол дивана, со вздохом поглядевший на часы Николай заставил себя подняться на счёт «три», не вступая в долгие пререкания с голосом совести. Достаточно свежее переиздание «Справочника терапевта», посвящающего упомянутому эндокринологом синдрому чуть ли не полторы страницы мелким шрифтом нашлось очень кстати, и он запихнул в себя текст почти насильно, мучительно пытаясь не уснуть и перечитывая один и тот же абзац по два или три раза. По времени дети в их часовом поясе как раз садились смотреть «Спокойной ночи, малыши», и только это, в дополнение к тому, что ещё не пришёл с работы отец, заставило Николая дочитать раздел до конца. Зевая со сладостным подвыванием, он отнёс кружку на кухню, кивнул на мамино замечание «Ну что ты шаркаешь, иди ложись!», с тоской посмотрел на блекло-мёртвый компьютер с нетронутым сегодня текстом, и всё же не выдержал, включил, – завершить полировку перевода. Занудная статья по физиологии алкогольных запоев навевала сон, но обещанные за перевод 400 рублей невидимой морковкой висели перед носом, поэтому Николай, зевая, всё же честно выдавил из своих извилин перетасовку нескольких неудачных фраз. Спать хотелось всё более отчаянно, и только поймав себя над тем, что он стирает и заново ставит в совершенно бессмысленное место одну и ту же запятую, он слегка взбодрился и закончил, наконец, надоевший текст. Теперь его можно будет сдать, и, если повезёт, в конце месяца ему выдадут все честно заработанные деньги сразу. Примерно столько он зарабатывал в неделю одним массажом, но отказываться даже от не очень выгодной халтуры в наши дни по его представлению могла разве что уверенная в своём богатом спонсоре девушка с размером бюста не меньше третьего. Сам он надеялся только на себя.

Сохранив файл в личной папке, Николай, так и не став раздражаться, с третьей или четвёртой попытки пробился в Интернет и скинул некрупный архив на адрес журнала.

– Коля, ты сегодня бегаешь?

Мама просунула в комнату голову, улыбаясь той нежной улыбкой, которую ему хотелось когда-нибудь научиться повторять.

– Да надо бы.

– Возьмёшь мусор в прихожей? Я селёдку чистила.

Сказанное послужило замечательным поводом не устраивать очередной раунд борьбы с совестью, а уверенно одеться в грязноватый уже к середине недели тренировочный комплект и окончательно утвердить в глазах мамы сегодняшнюю порцию образа «мужчины, о котором мечтала бы любая девушка» (обязательно искренним тоном и с восклицательным знаком). Столкнувшись в прихожей с пришедшим, наконец, отцом, Николай с удовольствием с ним обнялся – с некоторых пор он перестал этого стесняться.

Они обменялись несколькими тёплыми фразами, но отцу хотелось есть, а пакет в руке вонял на полквартиры, поэтому задерживаться оба не захотели – успеется ещё. Бегом вниз по лестнице. Навстречу поднимался знакомый пожилой здоровяк с седой и серьёзной немецкой овчаркой – достаточно известный в 60-х годах лыжник. В своё время, с год назад, эту собаку бывшему тогда ещё студентом Николаю приходилось колоть антибиотиками по два раза в день. К его собственному радостному удивлению и искреннему счастью бывшего олимпийского призёра, она тогда оправилась от смертельной в её возрасте пневмонии и снова встала на все четыре подрагивающие лапы. Людям бы такую живучесть...

Селёдочный пакет полетел в глухо грохнувший мусорный контейнер, и, разбрызгивая лужи, Николай зигзагами помчался по тёмному, без единого фонаря, двору. Из-под ног с мявом шарахнулся помойный кот, и бегущий Николай, не останавливаясь, засмеялся от пойманной им в воздухе возмущенной интонации обиженного зверя. Бег – это свобода. В первый раз за долгий день он был абсолютно счастлив.

[1]То есть обусловленная невыявленными причинами.

Два

Храбрости на то, чтобы подойти с разговором к доценту Рэму Владимировичу Амаспюру Николай набирался два полных дня. Большую часть жизни руководствуясь полезным правилом «подальше от начальства, поближе к кухне», курсу к 6-му института Николай осознал, что такую тактику лучше заставить себя сменить – иначе сожрут, и не оглянутся через плечо. Одних мозгов и рук становилось постепенно недостаточно для того, чтобы зацепиться за ту работу, которая нравится, и которая способна хоть как-то прокормить свежего выпускника, поэтому с собственными комплексами и желаниями нужно было в меру бороться.

К Амаспюру он подошёл после утренней конференции, когда большинство врачей испытывали короткий эпизод хорошего настроения, – уже убедившись что третий день подряд на отделении не умер ни один человек, но ещё не увидев своих собственных больных, тяжелеющих у многих. Потомок французских коммунистов был настроен достаточно благожелательно, и согласился найти время часа в два, чтобы выслушать волнующегося интерна. Процитировав к месту что-то заумно-латинское, оставшееся Николаем не понятым до конца, доцент вальяжной походкой ушёл по коридору, оставив доктора Ляхина у кабинета рентгенологии, куда на минуту раньше него успел сунуться сочувственно подмигнувший Игнат. Потом дверь рентгенкабинета приоткрылась, и ординатор высунулся из неё уже задом, что-то ещё договаривая внутри.

– А, Колька!

Он, наконец, высунулся наружу и упёр в Николая палец.

– Мне два пропуска на автосалон в «Юбилейном» досталось, в субботу, то есть завтра, – а идти никто не хочет. Ты как?

Уже взявшись за дверную ручку, Николай задержался. Предложение его удивило, но просто так отказываться не хотелось.

– А твоя...

Он не смог сразу припомнить имя последней подруги Игната, и тому хватило паузы, чтобы пренебрежительно махнуть рукой.

– Усё. Любовь ушла, помидоры завяли. Да и когда её автосалоны интересовали особенно?

Николай сочувственно и якобы понимающе кивнул, хотя понятия не имел, что могло интересовать очередную девушку не самого близкого знакомого. Самому ему никогда не приходило в голову делиться тонкостями и деталями личной жизни с кем-то, кроме старшей сестры, самого близкого в этом отношении человека на земле, но люди, конечно, бывают разные. Игнат «ничего такого» в этом не видел, значит нормально.

– Я дежурю сегодня ночью. Но потом – запросто. Не очень рано только, идёт?

– Идёт, – кивнул Игнат, мотнув лезущими в глаза волосами. – Тогда часов в одиннадцать у входа в «Юбилейный». У тебя есть мой сотовый?

Николаю хотелось пошутить, что у него и своего-то нет, но сформулировать это вовремя он не успел, и просто записал номер телефона на обложке сложенного вдвое блокнота, мусолящегося в кармане халата. Не забыть бы потом переписать...

Зайдя в кабинет Николай договорился с мрачной немолодой докторшей о том, что подойдёт к ней в устраивающее её время посмотреть старые рентгенограммы по язвам, и ушёл чуть ли не кланяясь. Наверняка рентгенолог могла только одобрять подобный подход у молодого доктора, но она не проявила это ни одним словом, оставаясь немногословной и хмурой, как вроде бы и положено человеку, проводящему значительную часть рабочего времени в темноте. Вторым врачом в кабинете была высокая тёмноволосая девушка с вечно опущенными глазами, которая вообще не сказала ни слова, а поймать её взгляд Николай так и не сумел, хотя пытался.

Новых больных у него сегодня не было, а у старых всё оказалось почти нормально, если не считать того, что у них были всё те же никуда не исчезнувшие болезни, с которыми они и поступили на отделение. Причина лихорадки больной Январь так и оставалась неясной, но выданный ей Николаем по поводу артрита пробник нового препарата оказался точным попаданием, и рассматривающая собственные изуродованные пальцы женщина была довольна. В таком возрасте для однодневного счастья хватало и мелочи, и исчезновение привычной за два десятка лет боли вполне могло оправдать в её глазах не слишком большой прогресс с подходом к основной причине её появления в больнице. Даже это неплохо, когда ты такой молодой лопух...

В два часа дня Николай постучался в кабинет Рэма Владимировича. Тот оказался внутри, и судя по всему даже не забыл о своём обещании встретиться с Николаем. Доцентский кабинет Амаспюра Николай видел впервые, как-то пройдя мимо него при сдаче всех зачётов и экзаменов за последние годы, и теперь с интересом скосил глаза на обстановку. Стандартная у кафедрального начальства тяжёлая кожано-деревянная мебель сталинских времён удачно сочеталась здесь с висевшими по всем стенам фотографиями и изображениями собак разных пород, вперемешку с артефактами французского происхождения: Эйфелева башня, какой-то многокупольный собор, вроде бы парижский, что-то ещё. Амаспюр, судя по всему, усиленно ухаживал за своими французскими корнями.

– Рэм Владимирович, – начал Николай, с удовольствием усевшись на стоящий перед огромным письменным столом доцента стул с чёрной вытертой кожаной подушкой. – Два дня назад на клиническом разборе Вы высказали предположение, что происходящее на отделении может быть новой болезнью...

– Ну деточка, – хихикнул Амаспюр. – Ну не «высказывал» я такого предположения! Оно просто в воздухе витало!

Слово «деточка» по обращению к себе, если оно звучало не от родной мамы, Николай последние лет десять терпел с очень большим трудом. Теперь именно с этим самым «большим трудом» он заставил себя не менять тон.

– Пусть так. Приведённые Вам примеры никого, судя по всему, не убедили...

– Вы знаете лучший?

«Прямо на лету цепляет!» – восхитился Николай. «И интересный переход от «деточки». Такое лет в 70 выглядит нормальным, но не в 50 с копейками, как у Рэма. Очередная деталь «французскости напоказ»?»

– Рэм Владимирович, – он помолчал с секунду, собираясь с мыслями. – Вам знакома та история с тампонами и гибелью девушек в 80-е и начало 90-х?

«Неудачная формулировка» – подумал он сам, и видя соответствующее выражение на лице доцента, просто начал рассказывать то, что сначала просто вспомнилось ему из прочитанного мельком с год назад, а затем вылезло из недр доступного через отцовский компьютер «МедЛайна»: смерть в США и Великобритании сотен девушек и молодых женщин в течение всех 80-х и вплоть до последней крупной вспышки в 1993 году, – от токсического шока возникавшего без ясных причин. «Настоящей» эпидемией это явно не было, и официальная медицина происходящее игнорировала достаточно долго. В первую очередь просто от того, что с каждым новым случаем гибели практически здоровой молодой женщины сталкивался новый врач, ничего не слышавший о предыдущих, а во вторую – оттого, что это действительно не укладывалось в рамки нормального. Организм вдруг просто начинал идти вразнос, и через 2–3 дня наступала смерть. Тоже «просто». Даже в хорошо экипированных клиниках врачам в большинстве случаев не удавалось сделать ничего.

– Так, – глухо сказал Амаспюр. Николая нехорошо укололо то, что он, возможно, предполагает, что докторишка Ляхин сейчас возьмёт и откроет ему причину происходящего в отделении. Пока выглядящего по крайней мере похоже на описанное в этом примере. Когда этого не произойдёт, он будет, пожалуй, разочарован.

Продолжая, Николай достаточно быстро пересказал, как постепенно отдельные случаи кто-то догадливый начал увязывать в общую картину, и к началу 90-х каждая происходящая при схожих обстоятельствах смерть уже ложилась в общую статистику. Причину происходящего к этому времени уже искали: настойчиво и безуспешно. Но только к 1993-му специально занимающаяся этим группа сумела прокачать единственную общую черту у всех погибших: 16-ти и 30-летних, едва потерявших невинность и неоднократно замужних. Все они в дни последних в их жизни месячных пользовались гигиеническими тампонами одной и той же марки.

– Так что? – голос Рэма Владимировича вернул себе краски. – Умерший 30-го марта на нашем отделении и якобы от инфаркта миокарда 42-летний диабетик Болихат с во-от такими бицепсами был тайным трансвеститом? Равно как и...

Николай шумно вздохнул. Был такой старый литературный штамп: «Он был обречён на непонимание».

– Это просто пример, Рэм Владимирович, – сказал он вслух. – Просто ещё один пример, самую чуточку напоминающий происходящее у нас. И в том и в другом случае корни у всех смертельных исходов могут быть вполне реалистические.

– Разумеется. Злобный арабский террорист прокрался ночью на отделение и вставил всем по тампону!..

Шутка была хорошая, хотя и чёрная. Против поверхностного, неискреннего чёрного юмора медики обычно ничего не имели – он помогал держаться и продолжать работать, оставляя за спиной лица тех, кому они помочь не смогли.

Амаспюр замолчал сам, и тогда Николай протянул ему нетолстую стопку отпечатанных на принтере листков – тезисы нескольких уже неновых статей, вышедших по завершении той истории. Картридж отцовского принтера уже подсел, и по середине каждой страницы шла широкая полоса более блеклого текста. Жест оказался весьма кстати, – продолжать пошучивать доцент не стал, начав быстро проглядывать бумаги. С английским у него, в отличие от многих на кафедре, оказалось очень неплохо, что Николая искренне порадовало.

– Да. – Наконец заключил он. – Это интересный пример. Спасибо.

Вот это было здорово. «Спасибо» было тем словом, которое произносилось вовсе не каждым.

Оба помолчали. Доцент Амаспюр явно о чём-то размышлял, склоняя голову набок. Выражение на его лице и поза оказались настолько похожи на висящую на ближней к Николаю стене фотографию крупного эрдельтерьера, что он едва удержался, чтобы не показать на неё взглядом.

– У тебя есть вот эта статья целиком?

– Нет. В открытом доступе статьи нет, слишком старый выпуск. Но можно, вероятно, спросить в «Публичке».

– У тебя туда есть пропуск?

Амаспюр перешёл на «ты» как-то незаметно, но вполне естественно и искренне. Интересно, стоит ли это воспринимать как переход на новый уровень общения?

– Есть, Рэм Владимирович.

– Сделай, пожалуйста, мне копию, если найдёшь её там. Вот эту.

Ксерокс в Публичной библиотеке стоил просто неприличных денег, а очередь на ксерокопирование занимала два раза минут по сорок: сдавать и получать, – но какое до этого дело доценту, правда?

Выйдя из кабинета, Николай поразмышлял с минуту в одиночестве, пока прошедшая мимо Даша не поманила его за собой. Не задавая лишних вопросов и особо не думая, он пошёл за ней.

– Ну что? – спросила Даша, когда они отошли метров на десять.

– Что: «Что?»

Странный вопрос, учитывая то, что о предстоящем визите к Амаспюру Николай особо не распространялся, а отчитываться не собирался уж точно. Относиться к тому, что он сделал, можно было по разному, и в конце концов он не сделал ничего ни важного, ни предосудительного. Выразил своё мнение. Выдал аргумент средней степени полезности, который доцент может попробовать употребить в свою пользу. Продемонстрировал, по мере сил, эрудицию и инициативу в закрытом от посторонних ушей помещении, и в итоге – получил несколько знаков симпатии. Говоря языком людей на 5 лет моложе – «прогнулся».

– Сам-то ты что про это думаешь?

– А я, Даша, просто не знаю.

Пахло от её волос оглушающе: чем-то горьким, вроде крапивы или полыни. Говорят, полынь возбуждает аппетит. Ну-ну...

– Я тоже.

Даша тихо вздохнула, и запах стал совсем уж непереносимо давящим сердце. Его источник – пушистые, серого оттенка волосы, отчаянно хотелось потрогать. Было странно, что ординатор остановилась с ним поговорить о работе – она была старше Николая на три институтских года, а это – почти пропасть.

– Моя Цыпляева умирает. По половине признаков – то ли Конго-Крымская лихорадка, то ли что-то в этом роде, – то есть быстро в «Боткина» и поднимать эпидемиологов. По второй половине – ничего подобного. Значит не то. Ты когда в последний раз видел такое в Петербурге?

– Я никогда не видел, – честно ответил Николай, наконец-то сумев как следует вдохнуть. – Ни разу. Только на экзамене по инфекционным болезням и столкнулся, в ситуационной задаче.

– На экзамене, – опять вздохнула Даша. – Хотела бы я...

– Сколько лет твоей Цыпляевой?

Николаю хотелось сказать ординатору Даше что-то хорошее, и хотя бы просто шевельнуть рукой в направлении её щеки, но разговору тогда пришёл бы конец, да и хорошим отношениям, наверняка, тоже. Это жалко было терять.

– Семьдесят ровно. Стандартный возрастной набор диабетика – не лишком значимая невропатия, не слишком серьёзная нефропатия, сердце. Ей бы жить ещё, и жить. И ведь сама уже всё понимает...

По коридору мимо них, стуча каблуками прошла хорошо одетая девица лет 28, несущая на плече тяжёлую сумку. Поглядела мельком, потом остановилась, вернулась, поставила сумку на один из стоящих в коридоре стульев из сколоченного по 5 штук ряда, начала что-то грузить в пользу фирмы «Вёрваг Фарма». Впрочем, девица оказалась вовсе не дурой, и оценив говорившие сами за себя выражения лиц Николая и Даши, быстро откланялась, вручив им по маленькому фирменному блокноту с рекламой витаминов и уцокав дальше.

– Коля... – Даша вроде бы решилась на что-то, и Николай посмотрел на неё ожидающе.

– Вот во всех детективах, если происходит цепочка настолько не связанных друг с другом смертей, то начинают искать что-то общее. Какую-то несложную деталь, которая всех их объединяет.

«Ого», – это слово Николай не произнёс вслух, ограничившись кивком. Амаспюр, пожалуй, был прав – общее понимание того, что что-то неладно, действительно витало в воздухе.

– Тебе удалось что-то раскопать? – осторожно поинтересовался он.

Опять же странно, что даже если это и так, то Даша вдруг решает сообщить хотя бы о догадках зелёному интерну. Впрочем, что он знает: мало ли кто и куда её уже успел послать с её догадками?

Ординатор покрутила головой, то ли в отрицании, то ли оглядываясь, и Николай почти ожидал, что она поведёт его куда-нибудь ещё, подальше из проходного и освещённого коридора, поэтому в груди ёкнуло.

– Да не то, чтобы раскопать... Так, деталька странная уколола. Сказала Игнату – а он смеяться начал.

– Я не начну.

Николай пообещал искренне и на полном серьёзе, смеха у него внутри не было ни на малейшее «хи-хи».

– В Питере кто только не живёт, правда? И к нам в больницу кто только не ложится.

– В каком смысле?

Даша явно волновалась, и это само по себе было волнительно. «Ох, мама, ну что же я такой дурак с красивыми женщинами?..».

– В смысле национальностей. Я ещё неделю назад впервые об этом подумала, но когда сунулась в хранилище посмотреть все «истории» наших погибших больных, оказалось, что их просто так не дают, только старшим врачам или по прямому их разрешению. Всё же мне вполне разрешили просмотреть просто обложки историй, и оказалось, что все фамилии – только русские или, во всяком случае, точно славянские. Ни одной грузинской, ни одной татарской, ни какой другой – хотя таких больных полно, ты сам знаешь.

Николай помолчал, переваривая сказанное. Смеяться он, как и обещал, не собирался, – чего нет, того нет. Отвечать грубо или просто закатить глаза и про себя обозвать Дашу дурой – тоже очень не хотелось, не подходила она под такое определение. А что-то ответить было надо.

– Больной Болихат?

Снова вспомнилось, что именно этот пример и привёл ему Амаспюр меньше 15 минут назад, пусть и в другом контексте.

– Это белорусская фамилия, насколько я понимаю. Сейчас перестали национальность в документы вписывать, но и так можно догадаться. Хотя белорусов, конечно, в Петербурге мало.

– Ну...

Плечами Николай пожал не слишком уверенно – как вести разговор дальше он не имел понятия.

– Ещё была Кнорезова – это тоже белорусский корень. Но знаешь, Даша, это ведь не имеет никакого значения. За советские годы всё здорово перемешалось, – а тогда это действительно, за некоторыми исключениями, роли не играло. Вот у меня друг есть – чистокровный грузин с полностью русскими именем, отчеством и фамилией. И другой приятель – вообще наполовину норвежец, и тоже – имя русское, фамилия хохлятская.

– Правильно, – согласилась Даша. – И именно поэтому у нас ещё принято спрашивать место рождения. У половины – Питер и пригороды, остальные – всё подряд, без всяких неожиданностей. От Северобайкальска и Калининграда до Казахстана. Но ни бурятов, ни казахов среди них не находится, вот ведь что странно...

«Приехали», – подумал доктор Ляхин, перебирая в памяти формы носа тех родственников, которых знал. Это было нелегко, поскольку с семейными архивами у него дома, как и в подавляющем большинстве других более-менее русских семей было плохо. «Сейчас Даша исказится лицом, задёргает левым веком, обзовёт меня еврейской мордой, и гордо уйдёт, рассыпая по сторонам листовки «Русского Национального Единства»».

– Нет, пойми меня правильно, – сказала вместо этого Даша, чуть ли даже не покраснев. – Я ничего не имею против бурятов... Или бурят?.. И казахов, и всех остальных. Я просто непонятно объясняю. Если взять случайную выборку из 40 больных, умерших за последние 10 лет на, скажем, отделении факультетской хирургии от осложнений аппендицита – это будет точный срез городской популяции. Две трети будут Ивановы, Иванченко и Иванищенко, а треть будет иметь нормальные татарские, еврейские и прочие фамилии, как и положено в Петербурге. Подобной же величины группа из умерших у нас за полтора месяца – только славяне. Почему?

– Знаешь, – произнес Николай, – Я должен сказать тебе спасибо за доверие. По моему мало что значащему мнению – это глубокая случайность, никакого значения на самом деле не имеющая. Но послушай тебя какой-нибудь шустрый журналист – и неприятности отделению обеспечены.

– Куда уж больше неприятностей...

– А вот больше, – не согласился он. – Если журналист будет из газеты «Завтра» – раздастся вопль, что жиды опять травят русский народ. А если из «Часа Пик» – то на нас навесят всех собак за то, что мы распространяем сеющие межнациональную рознь слухи и вообще в душе сочувствуем затравившему отечественную генетику Лысенко.

– А причём тут Лысенко?

– Ну как же. Ты же про генное оружие мне намекаешь?

Даша уставилась на юного доктора Ляхина своими распахнутыми как у куклы глазищами, и даже похлопала ими. Впечатление было потрясающее – у более инфантильного, не наигравшегося в детстве человека сработал бы рефлекс по укладыванию её в горизонтальное положение, чтобы услышать «ма-ма», переодеванию и купанию. У менее робкого, наверное, тоже. Николай же только вздохнул.

– Старые квазинаучные и околомедицинские байки, вроде «Гербалайфа» и двухнедельных курсов компьютерной полидиагностики, выпускницы которых пристают к посетителям в половине аптек города с обещанием поставить им все диагнозы за 5 минут. Дескать – в глубоких недрах закрытых «почтовых ящиков», от разбомбленного уже окончательно Багдада до Урюпинска-69, жутко умные учёные, сурово наморщив лоб, куют биологическое оружие, которое будет действовать строго избирательно на определённые этнические группы. Ты веришь в такое?

– Ой...

Даша прикрыла рот ладонью и переступила с ноги на ногу.

– Да мне и в голову не приходило... Я же просто так – заметила, и вот сказала...

– И хорошо, что не приходило, а то твоя теория прямо в точку ложится...

На последних словах Николая больно стукнуло в подреберье прыгнувшим где-то внутри невидимым мячиком. Глупая байка действительно имела под собой по крайней мере теоретические предпосылки – насколько он мог оценить на своём уровне. У неевропеоидных рас, скажем, частота осложнений сахарного диабета 2-го типа хронической почечной недостаточностью действительно больше в разы – и это только самый близко лежащий к отделению пример, данный навскидку.

– А ты веришь?

Даша смотрела так, что с месяц назад от такого взгляда он умер бы на месте. Ни разу за почти год, с того момента, когда она хотя бы узнала его имя, Николай даже не пытался произвести на неё впечатление, находя это бесполезным. Теперь он почти испугался эффекта.

– Да как тебе сказать. Есть, скажем, такие индейцы Пима в Северной Америке. У них считается, что чем толще человек – тем он красивее.

– Здорово! – Даша искренне порадовалась за индейцев, и Николай сам с удовольствием улыбнулся.

– Ну вот, а поскольку с едой в наши дни проблем по крайней мере в США нет, то они все сплошь толстые и красивые. И при этом – с идеальным артериальным давлением, что для полных людей вообще-то весьма нехарактерно.

Оба сделали паузу, быстро прокрутив в голове по три десятка прошедших через собственные руки больных с разными степенями ожирения.

– Ну... Да...

– Это один пример. Другой, – это тот же сахарный диабет, частота которого... Ну, поняла? В Объединённых Арабских Эмиратах им страдает каждый пятый взрослый, а в Китае, например, почти в 50 раз меньше.

– Меньше сахара едят. Но я согласна, что-то тут такое есть. Я сама уже припоминаю...

– Вот-вот, – Николай развёл руками, ненароком скользнув взглядом по циферблату на запястье. – Таких примеров из разных специальностей каждый доктор может при желании привести штук сто. Остановка дыхания на дачу наркоза в семьях выходцев из Голландии, в том числе живущих лет двести уже в ЮАР; подавляющее преобладание IV группы крови у жителей Гренландии, да и вообще что угодно. Но оружия из этого не сделаешь.

– И слава Богу.

– И слава Богу! – искренне согласился он сам. – Потому что только этого нам не хватает для полного счастья. Слушай, ты меня извини, я ужасно был рад с тобой поговорить, но мне надо ещё своих больных по разу посмотреть. Пятница всё-таки. Я сегодня дежурю ночью, но мне хотелось на бабушку Январь натравить ещё мадам Свердлову, до того как та домой уйдёт. Очень мне её лихорадка не нравится. В таком возрасте это чревато.

– Да, конечно, Коля. Спасибо тебе.

Ординатор Даша два раза несильно дёрнула его за рукав халата, и Николай чуть не засмеялся вслух – настолько понравилась ему такая форма прощания.

В отличном настроении, мысленно переваривая Дашины интонации и на ходу снимая с шеи фонендоскоп, Ляхин ушёл к своим больным. В первую очередь – послушать Екатерину Егоровну, пусть и в четвёртый раз за день. Её свежая рентгенограмма была чиста и невинна, но лежание в больнице для уже настолько ослабленной старой женщины прямо напрашивалось на вторичную пневмонию, и Николай, дослушав, пополировал рукавом тёмно-синий пластик своего не по возрасту шикарного «Литтманна».

– Да шли бы Вы домой, Николай Олегович! – посоветовала больная, неправильно расценившая его задумчивость. – Уже который час на дворе, а Вы всё меня щупаете!

– Да мне ещё дежурить сегодня, так что некуда особо торопиться, – машинально ответил он, и только потом, повернувшись, уже нормальным докторским голосом заверил больную, что ничего более важного, чем не пропустить возможную пневмонию у него сейчас нет. У остальных всё было несколько лучше, хотя разнообразие их диагнозов и лекарственных схем напоминало сложную карточную игру, из интеллектуальных, – когда в памяти приходится держать каждую сдачу на партнёров из по крайней мере пары 52-карточных колод. Можно было предполагать, что хороший терапевт способен затоптать за карточным столом профессионального математика, но до такого ему было пока далеко.

Дыры в личном бюджете Николай, по мере способностей заткнул очередными сеансами противорадикулитного массажа на неврологии, как и все последние дни закончив получением 150 рублей с того крепкого бизнесмена, которого он продолжал про себя называть «шифоньером». Вместе с двумя остальными клиентами, в том числе страдающей от боли в спине женщиной лет сорока в очень неплохой форме, бизнесмен вполне проспонсировал ему хорошие выходные: начиная от перекусона с Игнатом в середине дня где-нибудь в районе завтрашнего автосалона, и заканчивая давно откладываемым, за неимением сил и средств, походом по периферийным книжным магазинам, где цены иногда были ощутимо меньше, чем в центре.

Перекинувшись парой слов со спешащим на свой волейбол Ринатом, и отпившись чаем с остатками бутербродов уже на родном отделении вместе с парой припозднившихся докторов, Николай расслабился в глубоком кресле, расстегнув уже здорово потаскавшийся за неделю белый халат до самого никуда и меланхолично следя за приближающейся к цифре «5» часовой стрелкой на прицепленных над дверью канцелярских часах. С пяти собственно и начиналось его дежурство.

Без нескольких минут пять в ординаторскую вбежала запыхавшаяся, весело его поприветствовавшая доктор. Как-то не удосужившийся до этого момента поинтересоваться тем, с кем ему выпало сегодня ночевать на «скором дне» Николай удивлённо на неё уставился, раскинув руки в кресле в классическом жесте мышки из анекдота: «Где моя колбаска?».

– Ольга Андреевна, а что, снова Вы сегодня?

– А как же!

Доктор, чиркнув застёжкой, содрала с себя рыжую кожаную куртку, и сунулась в угловой шкаф, загремев там сыплющимися на пол вешалками.

– Вера почувствовала себя плохо, да домой ушла пораньше, – сказала она изнутри. – Ну так мы с ней, с одобрения начальства, и поменялись на 20-е.

Ольга Андреевна – это было «официальное» имя больничного ординатора, которую Николай мельком знал ещё по старым стройотрядам из «братских» по общей зоне или району, но с которой он так и не перешёл на «ты». Последний раз на его памяти она дежурила как раз две ночи назад, перед той благополучно закончившейся историей с нераспознанным гепатитом, а это он и сам без лишней гордости воспринял бы как по меньшей мере «тяжеловато». Ради денег, видимо.

В пять с копейками в ординаторскую вошёл завотделением, спокойно посмотревший на удовлетворившую его картину – ординатор Роон и молодой интерн сидят за столами, перебирая стопки «историй болезни», снятые к началу дежурства с сестринских постов. От профессора пахло хорошей туалетной водой и предчувствием выходного дня. Впрочем, этим последним пахло уже отовсюду.

– Всё нормально, Ольга Андреевна?

В принципе, ничего такого не случилось бы, если бы завотделением назвал её просто «Олей», и Николай даже удивился, что тот озаботился на полное обращение всего-то из-за его присутствия.

– Да, Владимир Анатольевич, спасибо. Я перед выходными много поступлений не ожидаю?

– Всякое может быть. Дачный сезон не начался ещё, так что все сердечники в городе. А что, Вы снова дежурите сегодня?

– Да, Вера Дудник заболела. Я поменялась.

– А, ну тогда всего хорошего. Смотрите внимательно, чтобы опять чего не вышло...

Ординатор Ольга ровно улыбнулась, и, сделав многозначный жест ладошкой и зевнув на ходу, профессор вышел, кивнув на прощанье Николаю. Ну, вот и началось официальное дежурство.

Вечер прошёл без особенностей – только часам к восьми на отделение из приёмного прислали, в сопровождении санитарки лет семнадцати, мужчину с тёмным и грубым лицом строительного рабочего. Двигался мужчина с трудом, прижимая к себе пакет с больничными принадлежностями и шаркая тапками.

– Почему не на кресле не привезли? – Спросил Николай у санитарки, спокойно пожавшей на его вопрос плечами. – Что, трудно было?

Девушка посмотрела на него, как на идиота, вручила оформленную двумя этажами ниже пустую склейку «истории болезни» и ушла по полутёмному коридору, покачивая бёдрами, как взрослая. В другое время он остановил бы соплячку и по крайней мере высказал бы ей, что именно, по его мнению, входит в понятие «медицинская субординация», – но при привалившемся к стенке больном было не до этого, и Николай просто мысленно плюнул.

– Вам привезти коляску? – спросил он больного сам, но тот только покачал головой, и минут за пять дотопал по коридору до мужской палаты, номер которой был уже выписан, пусть и карандашом, в углу «истории».

Уложив больного, Николай сунулся к Ольге Андреевне, смотрящей вечерний выпуск новостей по тусклому телевизору в комнате отдыха составляющей заднюю часть собственно ординаторской, и договорился с ней, что примет больного сам.

– Раз первый пришёл, значит сейчас ещё кто-нибудь будет, – сказала Ольга, попиливая каким-то женским приспособлением короткие круглые ногти. – Примета такая.

Ну, примета, – так примета, ничего против этого Николай не имел.

Темнолицему больному по фамилии Агаджаманян было всего 47, но выглядел он здорово старше – температура у него была сильно за 39. Выругавшись про себя, Николай поклялся дойти до приёмного отделения и поговорить с дежурящими сегодня врачами, как только будет такая возможность. После этого – в хорошем темпе, чтобы не слишком больного утомлять, он провёл весь опрос и осмотр, на ходу ведя запись на разграфленный лист кривоватым «на коленке» почерком. Поколебавшись, он записал в собственном блокноте на пункт «Предварительный диагноз» пиелонефрит под вопросом, и для переноса потом в чистый ещё лист назначенных анализов – все положенные.

Когда он закончил, больной Агаджаманян с кряхтением потопал в направлении указанного ему туалета, получив приказ подождать там доктора, не заходя пока вовнутрь. От коляски он снова отказался. Сам Николай быстро дошёл до процедурного кабинета. Поздоровавшись с дежурившей сегодняшней ночью девочкой-третьекурсницей с лечебного факультета, он забрал с полки одноразовый бумажный стаканчик и футляр с пластиковыми полосками мочевых тест-систем. Использующийся на отделении как раз для таких случаев южнокорейский «Урискан-10» был отчаянно просрочен по сроку годности, но основные параметры пиелонефрита он выдал вполне чётко, и через пару минут, с удовольствием от собственной догадливости, доктор Ляхин повёл больного на место. Если у Агаджаманяна случайно нет сочетания тяжёлого парагриппа, радикулита и гонореи, то это действительно пиелонефрит. Однако Ольга Андреевна не развалится, если посмотрит больного сама, и скажет, что думает по этому поводу. В этом её работа, собственно, и состоит.

В «рабочей» ординаторской Ольги Андреевны не оказалось, а когда Николай заглянул в комнату отдыха, телевизор там оказался выключен, а свет погашен. Он уже собирался закрыть дверь и пройтись по коридору, заглянув по ещё одному разу к своим больным, пока они ещё не совсем улеглись спать, когда почувствовал, что что-то не так. Остановившись на пороге и давая глазам привыкнуть к полумраку, понимая, что такого странного щекочущего ощущения мурашек, бегущих по телу вместе с пульсом он не испытывал давно, Николай осторожно сдвинулся влево, протягивая руку к невидимому выключателю. В этот момент закрывавшая правую часть комнаты створка не до конца открытой двери прыгнула на него, и из «мёртвой зоны», оттуда же, справа, широко вышагнула глухо-тёмная человеческая фигура. Не задумавшись, не приостановившись чтобы рассмотреть происходящее, даже не успевший открыть рот, чтобы позвать Ольгу Николай шагнул вперёд и влево, и рубящий, нацеленный на его горло удар пришёлся в загиб брошенной им кверху правой руки. Крутанувшись в обратную сторону, вбок, он хотел ответить встречно-косым, скользящим по чужой вытянутой руке толчком, как учат совсем уж начинающих айкидошников, но внезапно для самого себя прервал едва начатое движение и заломил дёрнувшемуся человеку руку назад, через его собственное плечо. Проделанное движение, смазанный, дурацкий приём, сведённый из двух, был неожиданным для него самого, растерявшегося. Из-за этого он чуть не повалился на рухнувшего как подкошенный, затылком вниз, чужака, – едва успев перешагнуть вбок и мягко опуститься вместе с ним, впечатав в пол чужой, хрустнувший, остро заломленный локоть.

«Опа!» – громко сказал кто-то в его голове, и совершенно обалдевший от происходящего Николай ударил пытающегося вывернуться человека по губам, ещё сильнее наваливаясь телом на его совсем уж согнувшуюся дугой руку. Незнакомец зашипел от боли, но не крикнул и дёрнулся ещё раз, попытавшись крутануться на полу и взбрыкнув ногой. То ли случайно, то ли нет, он влепил прямо в дверь, – со стуком закрывшуюся, и последним источником света в комнате, где глухие шторы на памяти Николая открывались буквально пару раз осталась струйка света из щели под ней. Теперь человек, елозя, попытался вывернуть другую руку, одновременно упираясь затылком и ногами в пол и выгибаясь. Ещё одна попытка вывернуться, и ещё один удар – совсем уж на ощупь, но тоже попавший в цель. После этого оба на секунду затихли, продолжая напрягаться, но не двигаясь.

– Ну ладно, – неожиданно спокойным голосом произнёс лежащий, глядя, судя по ощущениям, прямо в лицо согнувшегося над ним на одном колене Николая. – Отпусти меня.

Сказанное было настолько ненормальным, что он чуть было действительно не отпустил захват. Судя по всему, сказался отработанный на тренировках рефлекс: отпустить, после того, как приём доведён до конца. Похлопать по полу непонятный человек не догадался, и Николай моргнул на мелькнувшую в голове мысль, что если бы тот добавил это к сказанному, то точно заставил бы его отпустить себя и удовлетворённо разогнуться.

– Я кому сказал, отпусти!

Теперь интонация стала уверенно-повелительной, хотя голос по-прежнему оставался тихим, и несколько пришедший в себя обладатель сравнительно невысокого спортивного разряда наказал это рывком загнутой ладони на себя, что наконец-то заставило человека вскрикнуть от невыдержанной боли.

– Сейчас я встану и открою дверь, а ты продолжай лежать, – скомандовал Николай как можно более убедительным «мужским» тоном, и полным голосом, хотя говорить почему-то хотелось негромко. Точнее, вообще не хотелось. – Дёрнешься, – пну ногой, а потом уроню снова.

С полгода назад, в свою последнюю настоящую, а не спортивную драку он сказал полупьяному дураку, заведшемуся к нему на тёмной улице в одиночку, что сломает ему обе руки. В этот раз Николай говорить подобное не стал – очень уж ему не понравились интонации незнакомца. В своей способности завалить кого попало он весьма сомневался, но продолжать удержание ещё минуту было бы совсем странно – надо было или доламывать руку, или подниматься. Он выбрал последнее.

Не отрываясь взглядом от серого силуэта, Николай медленно распрямился и осторожно, на полшага, сдвинулся назад, логично опасаясь удара по ногам. Пошарив за спиной, он приоткрыл дверь, и с интересом посмотрел на лицо встающего: то ли мужчины, то ли парня в том «промежуточном» периоде, когда возраст определить труднее всего. Рост у него оказался не слишком высоким, но взгляд был прищуренным и наглым. Так смотрят некоторые молодые «белые воротнички» на быдло, вроде врачей. В том, конечно, случае, если они здоровы.

– Ну? – спросил Николай, перегораживая дверной проём.

Вместо ответа непонятный парень двинулся вперёд, властно отстраняя его поднятую руку и брезгливо кривясь. Это было именно то выражение лица, которое всегда его бесило, у любого «собеседника», – а то, что это может быть просто отголоском до сих пор переживаемой боли, пришло ему в голову с запозданием. Когда парень, даже не слишком торопясь и продолжая морщиться с силой оттолкнул Николая с дороги, он, наконец-то перейдя в состояние озверения, ответил тем же. Парень встал в стойку и произвёл пару финтов правой рукой, – на что, уже полностью сбесившись, почитатель спортивной этики перворазрядник Ляхин выдал ему короткий пинок в лодыжку и дал в морду. Оказалось, что подобного перехода этот тип опять не ожидал, поскольку его ответный удар был странно ненаправленным, едва скользнув по груди Николая, развернувшегося по-матадорски, боком к его движению.

«Ух!» – снова шумнула в его голове громкая мысль, и приём, теперь уже «чистый», получился второй раз подряд: правой рукой за запястье, и левой – дугообразно вверх-вперёд, а потом вниз, вместе с поступательным движением уже всего тела. Парень с хрюканьем ткнулся лицом в грязноватый пол, оставив вывернутую руку торчать вверх, и Николай радостно сдвинулся на другую сторону от его головы, – как учили.

– Ну я же просил... – многозначительным тоном сказал он. – Ну кому легче в такой позе общаться-то?

Адреналин стучал и прыгал в висках, но голос Николай постарался поставить ровно. Демонстративной уверенности в голосе и движениях у него было гораздо больше, чем их имелось на самом деле.

– Да пусти же!

Парень наконец-то сорвался на тон, к которому его принуждала обстановка: визгливый.

– Да что ты, заяц? – удивился добрый доктор, найдя секунду даже уже для того, чтобы с неудовольствием оглядеть испачканную полу своего халата. – А кто мне рассказывать будет, чего здесь делаем, и зачем на людей бросаемся?

– Пусти!

Ситуация была тупиковая: непонятного посетителя ординаторской опять надо было отпускать. Чего ему нужно было в комнате отдыха: телевизор посмотреть? По шкафам пошарить в поисках забытой кем-то из врачей с новогодних праздников меховой шапки? Или там в углу лежит обиженная, а то и изнасилованная Ольга Роон? Нет, это уж вряд ли – если с этим типом справился он сам, не будучи крутым ни на секунду, то Ольга Андреевна, со своей гандбольной подготовкой порубила бы беднягу на вермишель голыми руками.

Парень опять дёрнулся, и Николай, несильно нажав с разик, со вздохом его отпустил, снова задав тот же вопрос: «Ну?».

На этот раз понтов у парня было гораздо меньше. Едва вскочив на чуть не подогнувшиеся ноги, он бросился к двери в коридор, даже не пытаясь достать улыбающегося ему доктора Ляхина второй раз. На пороге он едва не споткнулся, затем звуки бега прогрохотали по коридору, и всё стихло. Дёргаться вслед Николай не стал, и вышел из ординаторской не торопясь, как раз к тому моменту, чтобы увидеть удивлённо застывшую посреди площадки на пересечении коридоров палатную медсестру с подносиком в руках. Девушка с недоумением повернулась к нему, выразив изумление на милом лице, и Николай опять подумал о том, что бы это всё могло значить.

– Чего это тут разбегались, на ночь глядя?

Поскольку Николай не рискнул честно ответить, что это – избегая его пинков, а первичную причину вообще самого факта появления какого-то непонятного человека на отделении в десятом часу вечера он не знал, – то просто пожал плечами и ушёл обратно. Странно, конечно, – входы внизу были закрыты на ночь, а до расклейки окон на первом этаже, учитывая погоду апреля месяца, было ещё далеко. Вот пройти на территорию «большой» клиники проблем не составляло – в трёх или четырёх местах опоясывающую, в принципе, всю её территорию ограду прорезали калитки. У ворот для машин был пост якобы охраны, но к такой «охране» любой нормальный человек у них относился индифферентно, – что было большим прогрессом по сравнению с не так уж давним нескрываемым презрением. Появившиеся там в середине 90-х крепкие и вечно нахмуренные мужики в украшенном нашивками камуфляже, с наручниками и резиновыми дубинками, которыми они поигрывали, останавливая понравившегося или непонравившегося им человека исчезли где-то с год тому назад, после мерзейшей истории, оставившей у всех сравнимое по силе с зубной болью ощущение. Получая побольше любого врача с категорией, и не делая целыми днями ничего полезного, они, фактически, дождались своего шанса, когда на выходящую с больничной территории позже общего потока аспирантку кафедры инфекционных болезней набросился то ли действительно маньяк, то ли покусившийся на её пижонски-короткую меховую шубку «из козлика» грабитель. Аспирантка подняла визг и бросилась к домику героических охранников, до которого было метров тридцать – оскальзываясь на сыром ноябрьском снегу и размахивая, для балансировки, сумочкой. Увидев бегущего за визжащей девушкой худого, на ходу машущего руками мужичка суровые охранники нырнули в свой домик и заперлись изнутри... То, что они немедленно позвонили оттуда в милицию никакой роли уже не сыграло – неудавшегося вероятного насильника шуганул случившийся мужчина-врач. Было на самом деле не слишком поздно, но уже здорово темно, – и тот куда-то делся. Милиция, разумеется, так и не приехала, а крепкие ребята с нашивками исчезли, сменённые появившимся через день дежурным пенсионером, вежливо здоровающимся с профессорами и поднимающим хлипкий шлагбаум при виде больничного пропуска или красного креста на машине.

Вернувшись в ординаторскую, Николай поднял успевший упасть поперёк прохода стул и наконец-то без приключений заглянул в комнату отдыха. Неяркая лампочка работала нормально, и её света вполне хватило, чтобы увидеть лежащий на полу, за образованным той же самой широко теперь открытой дверью уголком, ключ. Ну да, конечно... Основную ценность комнаты составляла не старая «Радуга 716» с севшим кинескопом, а приземистый, выкрашенный в тёмно-оливковую военную краску сейф. Николай покрутил ключ в руках. Белый металл, чистая, без царапин и потёртостей, рукоятка, – или как там называется та его часть, за которую держат пальцами. Новый, хорошо отполированный, маслянистый, ключ удобно лежал в ладони. Забавно...

Оглянувшись на прикрывшуюся на пружине коридорную дверь, Николай покачал ключ в руке и с сомнением поглядел на сейф. Ключ был похож, – за исключением того, что тот, который сейчас лежал в кармане халата ходящей где-то по палатам Ольги Андреевны, был здорово потёртым и пожелтевшим от времени. Чёрт его знает, сколько лет было этому сейфу – судя по виду, им могли пользоваться ещё во времена чуть ли не самого Павлова. «В детстве мальчика Ваню Павлова укусил на улице щенок. Прошли годы. Щенок вырос в большую и злую собаку, и давно забыл об этом происшествии. Иван Павлов тоже вырос. Но он не забыл».

Николай засмеялся вслух. Это была реакция. Он давно не дрался как следует. Пожав плечами, он согнулся и сунул ключ в замочную скважину сейфа. Тот лёг правильно, без нажима, и вроде бы за что-то зацепился, но проворачиваться не хотел. Подёргав его пару раз туда-сюда и вынув, Николай попробовал перевернуть его другой стороной – у ключа имелось две бородки и попытаться, конечно, стоило. В этот раз он даже не влез в замочную скважину, зацепившись каким-то выступом снаружи, и после ещё нескольких попыток пошуровать вставляемым так и сяк ключом в замке Николаю пришлось сдаться. Интересно, что подумала бы доктор Роон, зайдя в ординаторскую и обнаружив его, копающегося в замке каким-то самодельным, неработающим ключом? И что, интересно, он мог бы ей ответить?

Что находится в сейфе, Николай прекрасно знал – никакой особой тайны в этом не было. Дорогие и сильнодействующие препараты из группы «А», просто редкие лекарства, которых всегда не хватает. Некоторые бумаги отделения, вроде запечатанных канцелярских конвертов со слепыми схемами ведущихся на кафедре и отделении четырёх или пяти диссертационных работ. Общая металлическая коробка с витаминами, в которую многие любили залезть после обеда. Какое-то мелкое барахло, вроде ремонтного комплекта к давно распотрошенной безигольной диабетической тест-системе. В том, что там именно сегодня ночью могут оказаться наркотики или скрываемый от «Де Бирса» рекордный якутский алмаз, Николай очень сильно сомневался, а тыкать ключом в чужой сейф и потом нагло лезть в драку на незнакомого человека ради пары коробок того швейцарского препарата который «6 часов половой свободы»... Это было просто странно. Спросить что-нибудь умное у Ольги Андреевны, попросить у неё настоящий ключ и порыться в сейфе самому в поисках чего-нибудь неожиданно интересного? И что ей сказать?

Как следует подумав, он решил молчать в тряпочку и ничего не предпринимать: если конечно, этот тип не ворвётся сейчас в ординаторскую второй раз, размахивая катаной и издавая пугающие слабонервных медсестёр выкрики. Никаких доказательств, кроме всё равно ни к чему в округе не подходящего ключа у него не имелось, а подкреплённый разве что испачканным халатом рассказ о героической победе над ночным грабителем будет логично воспринят Ольгой Андреевной неверно. Как попытка намекнуть на то, что сегодня стоит ночевать по крайней мере в одной комнате. Это если больные не начнут поступать один за другим. Подобный намёк, какие бы чистые мысли его на самом деле не вызвали, грозил испортить ровные отношения, вызвать чтение нотации о профессиональной этике, и в конечном итоге – риск навсегда, пока не выгонят, ославиться на отделении как дешёвка. «Кстати о птичках», – подумал уже полностью согласившийся с собой Николай, – «А почему это я решил, что ключ от сейфа?».

Склонив голову на бок для удобства, он с минуту поразмышлял о том, какие помещения и кабинеты на отделении запираются по крайней мере на ночь. Рентгенкабинет? Кабинет функциональной диагностики? Просто процедурная, когда медсестра выходит из неё по палатам? Полезные размышления были прерваны стуком в дверь: из приёмного привезли очередного больного, – на этот раз на каталке. Ольги Андреевны так и не было нигде видно, и поскольку номера палаты на этот раз заранее не указали, то он приказал переложить больного (точнее, больную) на свободную и уже второй день как застеленную чистым бельём койку в коридоре.

Отпустив прикативших каталку санитарок, Николай притащил из ординаторской стул и присел у постели шумно, со свистом дышащей, глядя в потолок, старой женщины. Судя по заполненным графам «истории» ей было 74, а судя по лицу и дыханию ей было здорово худо. На вопросы больная реагировала плохо, – заторможено и с невнятными, не всегда понятными ответами. Поэтому он сконцентрировался на «ушах», как сколько он себя помнил, на общепринятом жаргоне студентов-медиков называли фонендоскоп. Ольга Андреевна появилась минуты через три, похлопав вслушивающегося в хрипы Николая по плечу.

– Пневмония, – согласилась она, послушав сама. – Возраст какой?

– 74.

– Понятно. Ногти видишь?

Ногти у больной были уже синеватые – освещение теперь на отделении было в порядке, и разглядеть это было нетрудно.

– Поднимай реаниматологов. А то...

Она не закончила фразу, то ли не найдя подходящего латинского термина, то ли просто не сочтя это нужным, но всё было понятно и без этого. До утра больная могла не дожить.

В реаниматологии Николай надеялся встретить доктора, ведшую у его группы соответствующий курс год назад, но не повезло – дежурил другой врач, который даже не стал особо выслушивать причины его прихода.

– Мы зашиваемся, понял? – просто заорал он ему в лицо. – Хочешь помочь, а? Ни одной свободной койки, сёстры с ног валятся, а у вас там что – второй новый больной за ночь? Или третий? И сразу в реанимацию?

– Вторая, – подтвердил Николай, несколько пристыженный напором резко пахнущего по́том и смертельной усталостью врача. – Но тяжёлая.

– Когда привезли?

– Минут двадцать тому назад.

Одетый в тёмно-зелёное – от тряпичного колпака до продетых в растоптанные сандалии носков, врач, коротко зашипев, просто развернулся и ушёл. Постояв, Николай понял, что давить в подобной ситуации – не с его статусом, и тоже пошёл назад, к себе. Ольга Андреевна восприняла сообщение достаточно спокойно, и вдвоём они тащили задыхающуюся женщину почти до утра. К этому моменту её дыхание можно было услышать уже из дальнего конца коридора, и пришедший сам, без напоминаний, посмотреть на неё врач-реаниматолог больную всё-таки забрал.

– Двое за ночь умерло, – сказал он мёртвым тоном, негромко – чтобы не услышала сама больная, когда они с Николаем везли её на постукивающей и пощёлкивающей колёсиками каталке. – Двое. Продерут нас в понедельник по самые уши... Эх, дождёмся мы прокурора...

За ночь и утро на отделение прибыло ещё трое больных, и хотя они не доставили особых хлопот, но всё вместе взятое вымотало и Николая, и больничного ординатора до предела. Постельные комплекты остались не разобранными, и пришедшая забрать их утром санитарка сочувственно вздохнула, глядя на их осунувшиеся лица.

Про тихо лежащий в кармане халата ключ он вспомнил только часам к девяти, почти перед самой сменой, когда оба уже расслаблено сидели на ординаторском диване, расставив ноги и бессильно свесив руки вдоль тела. Помассировав грудную клетку, Николай заставил себя подняться и прошёлся по отделению, приглядываясь к замочным скважинам. Подходящих под двухбородочный ключ не оказалось ни одной, и на этом можно было заключить, что тот был всё-таки сделан под сейф. Ну и хрен с ним, – раз открыть его у этого непонятного посетителя не вышло, а по морде ему на отделении надавали, то вряд ли ему захочется ещё раз приходить.

Большинство больных уже поднялось, по коридорам шаркали ногами и переговаривались. Несколько человек с Николаем поздоровались, включая совершенно незнакомых, он вежливо ответил. В ординаторской Ольга Андреевна заваривала чай вместе с на редкость вовремя пришедшей на субботнее дежурство врачом Гнездиловой – суровой молодой женщиной, улыбающейся иногда так, что хотелось отрыть окопчик.

Больничные ординаторы любезно пригласили интерна дождаться заваривающегося чая. Поглядев на часы и решив, что до одиннадцати вполне успеет добраться до «Московской» через всю «синюю» ветку метро, пересекающую город с севера на юг, он с удовольствием сел вместе с ними. Женщины обсуждали шейпинг, и Николай с интересом послушал, стараясь не слишком улыбаться. В выборе зала было, оказывается, немало интересного. Кроме того, его приятно удивило, что обе, судя по всему, действительно ходили качать фигуру ради здоровья и хорошего тонуса, а не с целью познакомиться с недоласканным женой менеджером, сбрасывающим лишний килограмм. Впрочем, какое его дело. Каждой девушке счастья хочется...

Напоследок, Николай снова пробежался по собственным больным, – только поздороваться и перекинуться парой слов. Больная Январь улыбнулась и протянула ему яблоко, от которого он не отказался. Агаджаманян, которого Николай надеялся оставить себе, вообще спал как суслик. Не считая одного язвенника с фамилией Лобов, остальные были обычными для отделения «бабульками» кардиологического профиля, на каждую приходилось по нескольку метров электрокардиограмм в неделю. Все в возрастном промежутке от 68 до 75, они жевали хорошо замасленную рисовую кашу и обсуждали последние новости то ли из Бразилии, то ли из Санта-Барбары, вслушиваться он не стал. Вот и всё дежурство. Теперь можно было отдыхать до понедельника, – пошляться по городу, какая бы погода не была, посидеть за компьютером, почитать вволю что-нибудь высококачественное. Здорово!

Вышагнув из подъезда, Николай пополировал яблоко рукой, щурясь на белёсое небо. По дорожке прямо под ноги подскакала сорока, перья которой переливались по бокам металлически-зелёным и синим, чуть ли не как у петуха. Это было неожиданно и удивительно красиво. Сорока вспорхнула, и к Николаю подбежала лохматая собака, – то ли та же самая, что и приветствовала его пару дней назад, то ли просто такая же, – родственница по стае и операционному столу. На этих собаках традиционно тренировали студентов, поэтому относиться к ним было принято по-дружески.

Собачина поинтересовалась яблоком, но Николай поднял его повыше, чтобы не прыгнула. Есть она вряд ли будет, полижет только, а ему в самый раз, вместо какого-нибудь отечественного «Сникерса». Неторопливо шагая, довольный самим фактом начавшегося выходного дня, Николай пошёл в сторону станции метро. Под ногами хлюпало – под конец ночи, вероятно, прошёл сильный дождь, и вода ещё не успела целиком стечь с тротуаров. Когда всё так же с интересом разглядывая окружающее он добрёл до метро, было ещё без пятнадцати десять, и реально было минут пять постоять у книжного лотка или стоек с компьютерными дисками. Но это можно было с тем же успехом сделать и у «Московской», когда станет точно ясно, сколько останется времени. Метро оказалось полупустым – как это, в принципе, и должно быть в 10 утра в субботу, когда все нормальные люди спят. Две девчонки лет по 16 переглянулись и прыснули, увидев, как он смотрит на отражение своего помятого лица в зеркале. Чёрт знает что можно подумать. Николай со смущением осознал, что небрит, но сразу же заставил себя переключиться на равнодушие. Кому какое дело, откуда он едет...

Вагон метро раскачивался и гудел, проносясь по закругляющемуся то в одну, то в другую сторону туннелю подземки, в тёмных окнах мигали редкие лампы. На «Невском Проспекте» половина пассажиров, в основном молодёжь, вышла, и чуть меньше вошло – народ в основном ехал развлекаться. Мужчина в расстёгнутом тёмно-синем пальто водил пальцем по схеме метрополитена, сверяясь с тонкой раскрытой книжкой, – вероятно, приезжий, причём издалека: русские путеводителей обычно не покупают. Тёмно-рыжая девушка лет двадцати сладко спала на плече поглядывающего вокруг крепкого парня в чёрной куртке, на них было приятно посмотреть. Половина пассажиров читала, из них большая часть – чёрно-жёлтые книжки Донцовой. Несколько, – там и сям, что-то другое: мужик в кепке «под Ватсона» – помятый «Спорт-Экспресс», стройная деваха в стильных очках, сидящая наискосок – что-то академическое, в хорошей твёрдой обложке. Стоявший несколько станций у «нерабочей» двери всклокоченный парень пересел напротив Николая и продемонстрировал раннего Олега Дивова, – лучшего, вероятно, русскоязычного автора последнего десятилетия. Но на душе почему-то стало нехорошо. Тревожно.

На «Технологическом Институте» двери поменялись и люди пошли с другой стороны, со спины. Ох, что-то в вагоне было неправильно. Вывернув голову, Николай осмотрел вошедших, непроизвольно двигая плечами под курткой, чтобы разогреть мышцы. В спине хрустнуло, и по телу потекло тепло. Трое пацанов-подростков, один со свисающими с шеи наушниками плеера. Высокий мужик в потёртой куртке-«пилоте», с прямым лицом и короткой стрижкой: по типажу – младший офицер из настоящих, боевых частей. Оплывшая тётка, сразу оглядевшая всех с подозрением – захотят ли они встать, если свободного места не окажется. Мальчик лет десяти с то ли молодым дедушкой, то ли староватым и непохожим дядей. «Дядя» был в смешных не мужских меховых наушниках, в каких ходят обычно девочки, разве что чёрных. Николаю неожиданно стало страшно, и он опустил глаза. Он знал за собой вполне сформировавшуюся привычку в незнакомой обстановки оценивать окружающих на предмет потенциальной опасности, более того, – находил её полезной, но такого чувства как сейчас, не испытывал, пожалуй, никогда. Не слишком пристально разглядывая ботинки пары напротив, он припомнил ощущение, которое пережил во время последнего клинического разбора – локальной, сиюминутной опасности. Сейчас было что-то подобное, только посильнее. Паранойя начинается?

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Фрунзенская»». Не вошёл и не вышел ни один человек, в выходные дни станция была не слишком популярна. Ощущение опасности не исчезло. Более того, оно стало направленным. Слева.

Расслаблено поведя равнодушным взглядом по фигурам, Николай попытался определить, что именно привлекает его внимание. Офицер в «пилоте» посмотрел спокойно, оценивающе. Столкнулись глазами. Не он. Тётка мрачно о чём-то думает. Пацаны болтают, тесно приблизив головы друг ко другу. Рыжая спит, её парень, похоже, расслабился. Стильная девушка была справа. Пацан в синей шапочке-«петушке» тупо смотрит себе под ноги, опустив голову; его поводырь разглядывает окружающее. Снова страх. Николай перестал поворачивать голову, и вместо этого повернулся всем телом, устраиваясь на сиденье вагона не прямо, а наискосок, как сидят страдающие от геморроя люди. Движение, похоже, было вполне естественным, – в окружающем не изменилось ничего. Теперь он сидел вполоборота к офицеру, который глядел прямо на него, это здорово мешало. Выждав секунду, Николай ответил взглядом. Выражение глаз мужика было другим, легко читаемое спокойствие в них сменилось на что-то сложное. Вопрос.

Николай едва-едва, на считанные миллиметры покачал головой в разные стороны. Если не иметь в виду ничего, то на такое движение никто внимания не обратит. Офицер в ответ качнул подбородком вниз, тоже на самую каплю. Видел его Николай определённо в первый раз в жизни. Привет из прошлого? Или воображение вразнос пошло?

Из вагона отчаянно хотелось выйти. Станция «Электросила». Осталось недолго: во всех смыслах. Сердце стучало, разгоняя кровь по телу, готовясь к чему-то. Почему дедуля в наушниках вызывает такой страх? Или это мальчик? Тогда тоже – почему? Дед вдруг поднял голову и начал поправлять воротник на своём пуховике, разглядывая людей в вагоне. Николай старался не смотреть на него, но сам чувствовал его ходящие туда-сюда взгляды. Вместе с так и не поднимающем глаза мальчиком тот стоял в торце вагона, и смотреть ему было удобно. «Московская». Офицер встал, перекрывая проход между рядами сидений, и закрывая страшную пару спиной, через секунду поднялся и Николай, стараясь не дрожать. «Всех порублю» – подумал он, – «Выйти из вагона, там будет куда бежать». Это было непоследовательно, но что уж подумалось.

Открылись «наружные» двери станции, затем собственно двери вагона, и он вышел, мазнув глазами по напряженному лицу офицера. Выйдя, Николай немедленно шагнул вправо и прижался спиной к прохладному мрамору стены: на «Московской», как и на нескольких других станциях питерского метро, участки между автоматическими дверями были «глухими», и не просматривались из вагона. Двери закрылись: не вышел больше никто.

– Вам плохо?

Остановившаяся женщина средних лет посмотрела участливо: бледный, прижавшийся к стене, на лбу пот. И на наркомана не похож.

– Да, – честно ответил Николай. – Сейчас вот сяду.

Сердце колотилось о рёбра, как забивающий сваю копер. Пройдя под взглядом женщины десяток метров в сторону эскалатора, и даже не посмотрев, нужный ли это выход, он действительно сел на одну из монументальных скамеек, дотронувшись спиной до не обратившей на него никакого внимания целующейся юной парочки.

Женщина постояла и ушла. Постепенно стало действительно легче. «Что это было?» – спросил он себя сам. Упавшее давление, сердечный приступ?.. Такое может переживаться как приступ страха, но не в 25 же лет. И давление действительно упало, – пульс был не особо наполненный. Кофейку бы сейчас... С сахаром, ложки две. И после него – стакан кефира, чтобы успокоить желудок. Дурацкое сочетание, если не расценивать кофе просто в качестве лекарства, как привык делать он.

Неторопливо проходящая мимо девица в длинной светло-бежевой куртке фыркнула на Николая: бледный, небритый, сидит и щупает себя за пульс. Не в её вкусе. Тем не менее, когда парень поднялся и пошёл в сторону эскалатора, она чуть задержалась, посмотрев на него спереди-сбоку. Рост высокий, лицо спокойное, походка ровная и даже лёгкая, несмотря на серьёзную, не мальчишескую фигуру. Вероятно, толстый свитер под курткой, но куртка здорово потёрта, – она бы заставила такую сменить. Возвращается, наверное, откуда-нибудь, от какой-нибудь дуры. Девушка вздохнула. Ей не везло в жизни. Не повезло и сейчас: парень остановился как вкопанный, и останавливаться вместе с ним, в пяти метрах впереди было бы совсем уж странным, привлекающим к себе внимание, поэтому она ушла. Жаль, он, вроде, хороший.

«Пакет в руках», – думал в это время стоящий посреди пятачка между эскалаторами, обтекаемый немногочисленными людьми, Николай. – «Тот парень с пакетом с персиками и газетами, перепутавший палату, на которого я обратил внимание. Ночью – это был он?».

Проходящий молодой мужик небрежно толкнул стоящего Николая плечом, и он медленно пошёл вперёд, не обратив внимание на попытку развлечься и продолжая размышлять. Память на лица у него была откровенно плохая, почти как на фамилии и телефонные номера, и заключить, что это был действительно тот самый человек, напавший на него этой ночью, он так и не смог. Более того, пока он поднимался по эскалатору, то начал уже сомневаться в правильности своего первого, неожиданного «пробоя». Если и не он, то что-то такое в них было общее. Это можно было проверить в понедельник, – ткнуться в палаты и не слишком навязчиво поспрашивать: обе палаты были женские, а женщины в больницах поговорить любят, какой бы повод у них не был. Ладно, до понедельника подождёт.

Эскалатор вынес Николая наверх, и он прошёл сквозь толкучку подземного коридора, ведущего к выходу в парк. Наверху шёл дождь, и идя мимо мокрых, торопящихся людей, он с наслаждением ловил его, холодный, ртом.

Три

«Пешечные группы – главные боевые единицы шахматиста, по крайней мере в дебютной части игры. Но и тогда, когда игра переходит в стадию миттельшпиля, пешечные конфигурации той или иной группы оказывают существенное влияние на развитие и результат боевых действий шахматных фигур»

Д.И. Бронштейн. «Самоучитель шахматной игры», 1981

В прошедших выходных не было ничего особенного. В субботу Николай, дойдя до спортивно-концертного комплекса, без каких-либо накладок встретился у входа с Игнатом и они провели несколько часов в толчее разглядывающих сияющие лаковые автомобили людей. Загрузившись рекламными проспектами и взяв на память по паре сувенирных шариковых ручек, они с чувством выполненного долга ушли и очень неплохо попили пива в весьма уютном заведении неподалёку от той же «Московской». Пиво Николай любил, и случая его слега подегустировать в тёплой и дружеской обстановке не упускал.

Непонятный приступ паники не повторился, что несколько его успокоило, и сказанное самому себе критическое «лечиться надо» повисло в воздухе. Воскресенье Николай провёл с родителями, наслаждаясь просто ничегонеделаньем. Единственное – как следует начал очередной перевод, а так: долго и с удовольствием побегал ещё при свете, несмотря на дождь, а потом провалялся четыре с лишним часа на диване в обнимку с пиратской распечаткой семитомника Форрестера (любимого, вроде бы, писателя Уинстона Черчилля). И с головой погрузившись в сверкающий и дымный мир эпохи парусных кораблей: выбираемых шкотов, пробитых цепными ядрами грота-стакселей и лязга абордажных свалок.

В понедельник он вышел на работу как следует отдохнувшим и почти забывшим о статистике ночи с пятницу на субботу. Кроме того, были ещё суббота, ночь после неё, и воскресенье. Трамвая пришлось ждать дольше обычного, и уже сев в медленно ползущий вагон, Николай злился и нервничал, что опаздывает. Как обычно, половина водителей, напрочь игнорируя правила, ехала либо по своим, либо по встречным трамвайным путям, и перед каждым очередным светофором приходилось стоять в очередной микро-пробке. На свой этаж снова ставший доктором Ляхиным Николай вбежал за считанные минуты до начала врачебной конференции, задыхаясь от нешуточного бега от самой остановки, и на ходу срывая с себя куртку и свитер. В шкафчик он их запихнуть не успел, поэтому, напялив свежий халат, взял их с собой, положить на колени или на свободный стул – ничего такого страшного в этом не было.

В конференц-зале уже собрались все, кто должен, но обстановка была какая-то нехорошая.

– В воскресенье что-то?.. – спросил он, оказавшись рядом с Аней, но та только отмахнулась, – профессор уже шёл со своего места к кафедре.

Внимание Николая привлекла странная фигура – высокий и худой парень в тёмной рубашке, одиноко сидящий на ряду стульев, стоящем вдоль стены.

– Дорогие коллеги...

Голос у профессора был по-настоящему встревоженный, и проклятое сердце глухо ёкнуло – уже в который раз за последние дни.

– Отчёты дежуривших с пятницы по воскресенье докторов будут позже. Сейчас у меня есть объявление. Отнеситесь, к нему, пожалуйста, со всей внимательностью.

Тишина в зале была полная. Было слышно, как тикают часы на руках у соседей.

– В пятницу ушла после работы и пропала по дороге домой клинический ординатор нашего отделения доктор Берестова. Начиная с субботы мы обзванивали врачей и сестёр, но никто ничего не... – профессор бросил фразу не закончив. – Сегодня на конференции должны быть все доктора нашего отделения, интерны, ординаторы. Я прошу всех, кто что-либо знает о Даше подойти ко мне или вот к её молодому человеку, – он показал на сидящего у стены парня, – И рассказать, кто что знает и помнит. Что угодно может оказаться полезным, любая деталь.

Только тут, с опозданием на несколько фраз Николай с ужасом осознал, что клинический ординатор Берестова – это Даша и есть. Её почти всегда называли по имени, поэтому произошедшее и не сложилось сразу у него в голове. Господи, Даша!..

– Иди, – ткнули Николая в бок, и он вспомнил, что докладывать про пятничное ночное дежурство в этот раз ему, – в принципе, это почти всегда, за исключением каких-то особенных случаев, и давали делать молодым интернам.

Интерн Ольга, дежурившая в субботу, уже шла к кафедре, и на нагоняющего её Николая, обернувшись, презрительно поморщилась: «Сиди уж!». Обгонять юную стерву, отталкивая её по пути к кафедре было просто противно, уж не говоря о том, как это выглядело бы, поэтому он опять не стал связываться – смолчал, скрипнув зубами и сев на угловой стул первого ряда. Ольга быстро и чётко доложилась по оказавшемуся спокойным дежурству, и, с достоинством спускаясь, ещё раз поморщилась на него, становящегося на то же место. То, что Николай доложил про пятничную ночь после доклада о субботе в другое время выглядело бы по меньшей мере странно, напрашиваясь на замечание, но в этот раз никто внимания на случившееся не обратил. Похоже, что все ждали, пока интерн закончит, потому что после его короткого доклада о количестве принятых больных, первичных диагнозах и двухминутного отчёта по женщине, дотянутой им и Ольгой Андреевной до реанимации, никаких вопросов не последовало. Выступила Агеева, доложила об обеих умерших за выходные на реанимации и интенсивной терапии: обе в одну и ту же ночь. Больная Кузнецова, 54, – исход не поддававшейся купированию диабетической комы, и больная Грибкова, 66, – сочетанная острая почечная и лёгочная недостаточность, к тому же на фоне внезапной и непонятной потери зрения.

Расходились бесшумно, без обычных обсуждений прошедших выходных и обмена новостями. Слишком плохими были эти новости. Несколько человек прямым ходом подошли к завотделением и стоящему рядом с ним Дашиному другу. Николай понятия не имел, что у Даши есть молодой человек, хотя это напрашивалось само собой, – но это его не заботило ни на минуту. Владимир Анатольевич сказал, что важной может оказаться каждая деталь, но может ли таким быть его дурацкий разговор с ней в середине дня, он весьма сомневался. Или тот непонятный тип, устроивший драку и сбежавший... Николая неприятно кольнуло, что обе умершие за выходные больные опять были с классическим русскими фамилиями: Кузнецова и Грибкова. Ничего это не значило, конечно, – таких или похожих фамилий в России семь на десяток, и в Дашину теорию это его поверить не заставит, но всё же, – да, странно это всё.

Лицо у парня было совершенно мёртвое, такое, что мороз пробирал по коже. Такие лица были у родителей Алексея Панфилова, когда полтора с лишним года назад Николай пришёл рассказать им, как его убивали[1]. Такое лицо было у Лёшкиного семнадцатилетнего брата, выскочившего тогда за Николаем на улицу и поклявшегося на стоящий над домами крест Измайловского собора, что в институт поступать не будет, а пойдёт туда, где его убили. Что парень своё обещание сдержит, Николай не сомневался. На таких ребятах держится Россия. Но теперь это...

Николаю пришлось ждать в стороне, кинув куртку и свитер на другой стул, поближе к выходу. С ним и заведующим отделением разговаривало человек пять врачей – и почти наверняка кто-то из них видел Дашу после него. Берестова. Хорошая фамилия, она подходила ей на сто процентов. Главное для Даши, – это не получить что-нибудь похабное, когда она будет выходить замуж. Сердце кольнуло опять. Ох, не это сейчас главное...

Врачи закончили, много и часто кивая, дотрагиваясь до так же кивающего парня. Неосознанная психотерапия, – это уже в крови у опытных врачей. Профессор покосился на ждущего Николая и коротко ему кивнул, – «давай». Негромко переговариваясь, все кроме парня вышли в коридор, и тот наконец-то обернулся.

– Меня зовут Николай.

Парень посмотрел на карточку на груди. Ну да, там тоже, конечно, написано.

– Артём.

Он действительно был высок, под 190, пожалуй. И худой. Наверное, он был моложе Даши, и даже самого Николая, но какая, в конце концов, разница?

– Я говорил с Дашей часа в два дня в пятницу, – сказал он. – Точнее не в два, а в 2.20–2.40.

Разумеется, ведь к Амаспюру он вошёл в два ровно, и разговор с ним занял по крайней мере минут двадцать.

– Ты извини, я не подходил, пока остальные разговаривали, поэтому я ещё раз, наверное, спрошу: она точно из больницы ушла?

На «ты» они перешли как-то сами собой, без лишних церемоний: не до этого сейчас.

– Да, – подтвердил парень, – Доцент... Савельева разговаривала с ней перед самым своим уходом, и Даша как раз собиралась.

– А в милиции что говорят?

– В милиции... Отказались принимать заявление, пока не пройдёт полных три дня. Сказали..., – его перекосило так, что Николай испугался, что парня вырвет. – Сказали, – «Поблядует и придёт».

Оба закрыли глаза на мгновение – одновременно. Милицию в Петербурге в последние годы ненавидели уже сильнее, чем бандитов.

– Так. Кроме Савельевой, видел её кто-нибудь уходящей?

– Нет, все остальные только раньше.

– Я тоже, видишь, раньше. А на посту спрашивал, у шлагбаума? У тебя есть её фотография?

– Да! – Артём почти обрадовался, вытащил фотографию из барсетки, показал.

– Попробуй показать тему дедку у въезда на территорию, с Карповки. Он, кажется, отставной военный, так что должен серьёзно отнестись. Даша, конечно, могла калиткой воспользоваться, – или одной, или другой, у поликлиники... Она же на метро шла?

– Да, – опять сказал Артём. – Мы у «Пионерской» живём, и она всегда на метро добиралась, чтобы с маршрутками не связываться.

«Живём» – повторил про себя Николай, продолжая глядеть на фотографию, которую Артём так и держал в руке. – «Молодец парень. Что угодно надо сделать, лишь бы её найти. Какая дрянь могла руку поднять на такое чудо?..».

– Так, – ещё раз сказал он, – Мне надо посмотреть своих больных, хотя бы по-быстрому, – у меня пара тяжёлых. И с куратором нужно поговорить. А ты пока беги к тому мужику, который шлагбаум сторожит, и показывай ему фотографию. Поговори с ним, – может он видел что-то или слышал. И возвращайся. Я буду или в палатах, или в кабинете у доцента Свердловой, или вообще по отделению. Поспрашивай у сестёр. Моя фамилия Ляхин.

– Да, – Артём кивнул. – Я помню.

– Тогда давай. Может обойдётся ещё.

Парень уже убежал к лестнице, а Николай всё договаривал про себя продолжение последней фразы, про «обойдётся».

На «развод» он успел уже под самый конец, запыхавшись, когда ребята уже стояли в коридоре перед кабинетом Свердловой. Ни одного замечания ему не сделали – на конференции он был, и многие наверняка видели, что он остался, как профессор и рекомендовал. Ольга опять посмотрела с брезгливостью – сверху вниз, и обратно вверх, как смотрят мужчины на девушек, которых хотят унизить, и он опять сдержался. Когда-нибудь это кончится. И весьма возможно, что плохо.

Новых больных Николаю не дали, хотя он просил Агаджаманяна. Больной был, что называется, «лёгкий» – нестарый, с понятной болезнью, которую их вполне неплохо научили лечить. Если судьба не забросила его на нефрологию – так тому и быть, но то, что теперь его, из-за опоздания интерна Ляхина, отдали интерну Алапак, то есть Ульяне, Николая огорчило. Всё-таки диагноз ему поставил он.

Температура у больной Январь в воскресенье днём дошла до 38,4. Впервые. Ни разу до сих пор, в смысле, – с того момента как это началось, её лихорадка не достигала таких цифр. Сейчас у Екатерины Егоровны были почти привычные 37,3 и чувствовала она себя достаточно хорошо, но Николаю произошедшее отчаянно не понравилось.

Потом снизу вернулся Артём, с наконец-то порозовевшими щеками: явно не затруднился одеться, выбегая наружу. Сколько, интересно, он спал за эти дни? Волосы мокрые – опять идёт дождь.

– Я спросил. Он ничего не видел.

– Не узнал её?

– Узнал. Видел много раз раньше. Но в пятницу – нет.

– Значит, или он просто не запомнил, или она вышла через калитки на Петропавловской или Льва Толстого. Здесь по клиникам 500 врачей, наверное, работает, и столько же медсестёр, плюс тысячи четыре студентов, из них три четверти – девушки. И большинство в том же, примерно, возрасте, что и Даша. У деда глаза могли просто замылиться, это понятно...

– Коля, – сказал Артём. – А о чём вы говорили с ней в тот день?

«Вот это да».

Николай не нашёлся, что ответить сразу. Фактически, весь последний час он гнал от себя размышления о том, что можно сказать парню о событиях того чёртова дня и ночи за ним. Что Дашин друг сможет из этой информации вытащить, и как её реализовать, он искренне не представлял, но скрывать её было... Дьявол, даже слова не подобрать. «Неловко» – не то, «стыдно» тоже.

– О работе говорили. Ты знаешь, – Николай подумал, что хуже не будет, и повертел головой, – Пошли-ка куда-нибудь в сторонку.

Артём посмотрел серьёзно, кивнул головой на своей длинной шее. Как жираф.

Вместе они дошли до шкафчиков молодняка, и Николай покопался в сумке, вынуть бутерброды из которой он так и не нашёл времени. Впрочем, как и для много другого. Было ещё меньше двенадцати, а он не сделал ещё половины собственно врачебной работы, за которую его держат на отделении – авансом, за будущее, когда он, может быть, станет опытным и умным.

– Туда.

Они устроились на подоконнике в аппендиксе коридора перед комплексом реаниматологов. Внутри кто-то громко и надрывно кричал. Несколько дверей, сберегающих относительную, в их клинике, стерильность приглушали звук, но интонации были слышны отчётливо. Кто это был, Николай знал достаточно точно – клон покойного Шварцмана, – крепкий мужик с непереносимым по интенсивности мышечными болями на фоне всего остального, страшного, тащащего его к могиле волоком. Больной Инны Бергер. Значит, его перевели в реанимацию за выходные.

– Блин! – сказал он вслух, и прислушивающийся к крикам Артём повернулся к нему. Всё же, это было не самое спокойное место на отделении, хотя и самое безлюдное. – Блин!

Умерший Шварцман был еврей, самый классический ашкенази, – несмотря на фигуру Добрыни Никитича и голос, как у Ивана Реброва. Значит Даша неправа!

– Мы говорили действительно о работе, – сказал он, наконец, потому что Артём ждал, и чёрт его знает, что при этом думал. – На отделении происходит много чего странного. Здесь умирает слишком много больных. Раньше такого никогда не было – а этой клинике, между прочим, за 100 лет.

Пример был некорректный, до появления антибиотиков на терапии умирали будь здоров, не доживая ни до какого рака, а в войну здесь вообще был конвейер – крупнокоечный госпиталь с кадровыми врачами – это было чистое золото и в Финскую, и в мясорубках Карельского и Ленинградского фронтов. Но не сейчас.

– Все что-то ищут, кто масонский заговор, кто тайного маньяка, подсыпающего больным в овсянку соли таллия. Ни на то, ни на другое не похоже, но дело в принципе. В пятницу один умный и чрезвычайно уважаемый мной доктор выдвинул мысль о новом СПИДе. Но опять дело не в этом. Даша тоже искала – как все, кто чего-то сто́ит на этой кафедре. То, что она нашла, это, как мне кажется, полная туфта, но... В общем, она посмотрела по историям всех умерших за последние пару месяцев больных и заключила, что они все сплошь славяне.

Николай посмотрел на Артёма, ожидая реакции на свои слова. То, что он увидел, он интерпретировал как «Ну и что?», поэтому продолжил.

– Вот об этом у нас и был разговор. Мы минут десять поговорили, я вроде Дашу уговорил, что это ерунда, хотя, знаешь, ординатору второго года интерна слушать – это очень добрым человеком надо быть. Потом мне бежать надо было, и мы разошлись по своим делам. А сегодня до меня дошло, наконец, что один из больных – совершенно точно не русский и не хохол, а еврей. Странно, что мне это тогда в голову не пришло. И всё.

– А могло как-то... Это, что у вас творится, повлиять на Дашу...

– В каком смысле?

– Ну...

– «Бросить всё, уехать в Урюпинск»? – предположил сам Николай. – В смысле, у неё не выдержали от происходящего нервы, и она решила: «Ну её к чёрту, эту медицину»?

– Что-то в этом роде...

– Ты извини, что я так развязно говорю, – сказал Николай, помолчав. – Это нервное. Меня это здорово задело, с Дашей. Я ведь даже забыл, что её фамилия Берестова, – всё Даша, да Даша. А про такую возможность забудь – она бы так никогда не поступила. За три двести в месяц пахать, как здесь люди пашут – это нужно полностью повёрнутым на медицине быть. Если ты, конечно, не теневой олигарх и всё такое.

– Не олигарх, – угрюмо подтвердил Артём, и вдруг спохватился. – Слушай, мы всё тут разговариваем и разговариваем, а делать-то что надо? Надо же искать как-то, никто же кроме нас этот не сделает! Родители только. Отец вот третий день по подругам ищет, как я ему под утро позвонил спросить...

– Вы не ссорились?

– Нет, что ты.

– Знаешь, – посоветовал Николай, спрыгивая с подоконника. – На утренней конференции одни врачи были. Про сестёр профессор упомянул, конечно, но кто знает, старшая медсестра могла прослушать, или переложить на других. Давай-ка, пройдись по отделению, – здесь несколько постов, плюс процедурная и отдельные службы с техничками, – да и буфетчицы всякие тоже. У них языки длинные, может чего и скажут. Э-э-э, надо по графику посмотреть, кто тогда дежурил. Да? Пошли, я покажу. В пятницу на 1-м посту – Лена точно, но её сегодня нет. А ночью – девочка-студентка, я даже не знаю, как её зовут.

Николаю показалось, что парень вроде бы опять обрадовался: хоть что-то можно делать, тратить силы, – а не сидеть в ожидании непонятно чего. Утром прозвучала фраза, что сёстрам уже звонили, но он то ли забыл это, то ли предпочёл перестраховаться.

У сестринского поста на пересечении больничных коридоров Артём был вручён медсестре Вале, – идеалу, по мнению Николая, палатной сестры. При росте в полтора метра Валя тащила на себе всё, до чего могла дотянуться, вытаскивая каторжным трудом собственного ребёнка и придурка-мужа, считающего себя великим гитаристом, и потому не работающего. Николай на самом деле не слишком-то много про неё знал, но этого хватало, чтобы относиться к ней почти как к настоящей, а не только медицинской сестре. В самом начале интернатуры свежеиспечённого врача Ляхина, ранней осенью, когда девушки в Петербурге одеваются ещё так, что мужчины легче переносили бы, если бы они ходили совсем голые, Валя попала под дождь и вернулась на отделение просохнуть. Её прозрачная блузка под дождём превратилась в нечто просто останавливающее дыхание, и Николай отдал ей на день свою ветровку – непрозрачно-бордового цвета. С тех пор их отношения приобрели чуть ли не нежность, хотя оба ни разу не позволили себе ничего лишнего. О последнем он иногда жалел.

Валя клятвенно пообещала Николаю Олеговичу, что всё сделает, отведёт «бедного парня» к старшей, проведёт по санитаркам и буфетчицам, и потом поможет найти его самого на отделении.

– Я у больных, – сказал Николай уже в спину уходящих: Валя целеустремлённо, как муравей гусеницу, тащила здоровенного Артёма по коридору.

Он действительно пошёл к остальным своим больным, но размышлял при этом, нужно ли говорить пусть человеку в беде, но всё же впервые встреченному, об остальном – то есть о драке в ординаторской. Взятый из сумки ключ лежал у Николая в кармане свежеотглаженного халата. Пролежавший двое суток на её дне, теперь он жёг ему руку. Имеет ли это какое-то значение для того, что случилось или могло случиться с Дашей? Имеет ли это какое-то значение вообще? К тому времени, когда тот придурок начал ковыряться в замке, то есть когда Ольга Андреевна досмотрела телевизор и ушла, а он ходил то к процедурному кабинету, то к туалету с больным, Даша давно должна была уйти. Да и вообще, уходить домой, по словам Савельевой, она собиралась в обычное время – ближе к пяти часам вечера. Может, чуть раньше, скажем, в 4.30, потому что была пятница. Сам он в этот время давил спину кого-то из радикулитных больных, и видеть её ухода не мог, но никому же не приходит в голову следить за всеми. На отделении много чего поменялось за последние три или четыре года, с тех пор как они начали ходить сюда студентами, но пропускную систему с пробиванием карточек здесь пока не наладили, и вроде не собирались. Есть ещё гардеробщицы, и сразу в двух местах – со «студенческого» входа, и с «больничного». Врачи гардеробом, разумеется, не пользуются, но зато проходят мимо. Надо будет сказать Артёму и об этом – хоть что-то умное пришло в голову.

Снова больные. Язвенник Лобов опять заговорил о выписке, и на этот раз ему можно было выдать хотя бы приблизительные числа. Выписка выздоровевшего, оформление связанных с этим многочисленных бумаг, выстукиваемых на раздолбанной клавиатуре устаревшего на годы «общего» компьютера, или печатной машинки в кабинете старшей медсестры – всё это было итогом врачебной работы. Или должно было быть, – если ему будет продолжать везти. Пока гуляющая по отделению смерть обходила Николаевых больных, всё-таки по масштабам это не была настоящая эпидемия, – но относить это к своему медицинскому таланту было бы наивно. Наивность же, как Николаю казалось, он потерял давно, как и многие другие бесполезные качества.

Дойдя по пунктирной цепочке палат до «семёрки», и обменявшись парой слов с Ульяной, сидящей у постели потной, румяной, не мигая глядящей в потолок женщины, Николай ненадолго приостановился у входа. Как это тогда выглядело: парень с пакетом сунулся в палату с номером «7», а потом в «7А»? Или наоборот?

Негромко стукнув в дверь, и нацепив на лицо спокойную докторскую улыбку, он толкнул дверь и вошёл.

– Здравствуйте!

В «обычной» повседневной жизни, вне больницы, Николай предпочитал говорить «добрый день», но собственно больным это могло показаться обидным, поэтому на работе он говорил всё же «здравствуйте». Привычка к этому у него, похоже, уже сформировалась полностью, и неудобства не вызывала.

Женщины нестройно ответили, отрываясь от своих немудрёных дел: телевизор, книжка в бумажной обложке, вязание. В палате было бы уютно, если бы не неистребимый запах больного тела, лекарств, и больничной еды.

– Скажите, пожалуйста, к кому здесь приходит такой молодой человек – среднего роста, крепкий, волосы тёмные?

– А это Вы к нам пришли, доктор!

Женщина помоложе остальных сказала это настолько кокетливым тоном, что засмеялись все, включая самого Николая.

– Нет, про себя я бы не спросил, – я ещё не настолько заработался.

– А кто тогда?

Ему пришлось развести руками. Ну как можно ответить на подобный вопрос?

– А я, собственно, и пришёл у Вас спросить: кто? Мне с ним нужно побеседовать, а найти не могу. Он в ту пятницу в последний раз, вроде бы, приходил. Принёс кому-то пакет с персиками, газетами, ещё чем-то. Помните такого?

– Не-е... – Несколько женщин отрицательно покачали головами, остальные просто молча слушали, – что будет дальше.

– Ну нет, так нет. Извините.

– Пожалуйста-пожалуйста, всегда рады... – это снова была та же женщина моложе других. Такой характер никакая болезнь не изменит. Николай улыбнулся опять, хотя и без души, просто изогнув губы. «Ну, значит другая палата».

В «7А», однако, повторилась та же история – такого посетителя никто не припомнил, хотя он дополнил описание и упоминанием костюма, и синих бахил. Одна из женщин начала рассказывать про своего младшего сына, который приходил как раз в пятницу, и фрукты приносил, – но тому было 17 лет, и костюм он сроду не надевал. Может Николай Олегович перепутал?

«Может», – задумчиво ответил он, и, попрощавшись, вышел. Что бы это значило? Конспиративный заговор, имеющий целью доказать ему, что он полный придурок? Или просто розыгрыш? Если бы парень в костюме оказался обычным посетителем, вежливо навестившим больную тёщу, и не имеющим ровно никакого отношения к ночной битве за сейф – это было бы вполне нормально. Ну, перепутал, бывает. Собственно, он никогда и не предполагал, что это был один и тот же человек, – так, что-то общее. Но почему его никто не запомнил? Николай начал сомневаться, не спутал ли он палаты, – скажем, на «6» и «6А», такие тоже на отделении имелись. Посмотрев на номера, выписанные на дверях красным цветом, он задумался уж совсем крепко – палаты совершенно точно были те самые, хотя бы по их расположению в коридоре.

– Вера, – сказал он просительно, подойдя к столу соответствующего сестринского поста, – Будьте любезны, посмотрите, не выписывался ли кто-то из больных из палат «7» и «7А» за последние пятницу, субботу, воскресенье – если такие есть, и сегодня с утра. Прямо сейчас, если можно.

Обернувшаяся к нему медсестра Вера, кивнула, спокойным движением руки поправив голубоватый колпак на хороших кудрявых волосах. В институте они называли такие колпаки «чебурашками».

– Да, есть вот, – Вера повела пальчиком по журналу. – Больная Горбань, 63 года, лежала в «семёрке», выписалась в пятницу. И... Нет, больше никого.

– А кто был её лечащий врач?

– к/о[2] Берестова... – она ткнула пальцем в соответствующую графу и оторвалась от журнала. – А что, что-то случилось?

– Да нет, всё нормально. Если не считать... Ну, ты же знаешь про Дашу.

– Да, конечно, кошмар какой!

Глаза Веры округлились в ужасе. За Дашу действительно переживали на отделении – её здесь искренне любили.

– И мальчик этот бедный ходит, у всех всё спрашивает...

«Ничего себе мальчик, такой лось вымахал» – подумал с удивлением Николай. «Вера сама, вроде, нестарая, с чего это вдруг – «мальчик»?».

– Не видела его в последнее время? – спросил он вслух. Вроде бы, он решился окончательно.

– Только что проходил.

– Если увидишь, – скажи, пожалуйста, что я его спрашивал.

– Да, Николай Олегович, конечно.

Такое обращение, как и весь тон, были всё-таки уже признаком какого-никакого врачебного статуса на отделении. В самом начале года медсёстры относились к нему как к пустому месту. Примелькался, видимо.

Снова палаты, снова мембрана фонендоскопа двигается по коже. Хрипы в лёгких, шумы клапанов сердца – привычные для терапевта звуки.

– Екатерина Егоровна, здесь не болит?

Край печени, пожалуй, твердоват. А не отправить ли больную Январь на УЗИ? Может ли такое повышение температуры вызываться, скажем, легко протекающим хроническим гепатитом, учитывая, что кровь у неё по крайней мере в этом отношении «хорошая»?

– Э-э...

Артём просунул голову в дверь, и не знал, видимо, как можно к Николаю обратиться при больных: забыл отчество.

– Да, я сейчас выйду. Две минуты подождите, пожалуйста.

Дверь стукнулась и закрылась. Две минуты – это был, конечно, перебор, – работы было ещё минут на десять как минимум, но в этом ничего страшного, будем надеяться, нет. Ждать чего-то конкретного всегда легче, чем просто «чего-то».

Закончив, Николай вышел в коридор, на ходу продолжая вписывать результаты сегодняшнего осмотра и новые назначения в графы «истории болезни». Подняв предупредительно палец, он остановил собирающегося начать что-то говорить Артёма, и продолжал дописывать, согнувшись над подоконником.

– Ну?

Спина хрустнула, когда Николай распрямился, и он покачал плечами, чтобы растянуть мышцы.

Артём развёл руками: «Ничего».

– Всех обошли? Обзвонили?

– Да. Некоторым позвонили по второму разу – их ещё в субботу предупредили, чтобы если что-то вспомнят или новое узнают – сразу самим звонить. Прошлись по кабинетам и кладовкам, переоткрывали все двери. Ничего.

– Буфетчиц спрашивали?

– Я же сказал – всех!

Он впервые повысил голос, и Николая это неожиданно слегка успокоило. Нервничал не он один. А парню, скорее всего, было на самом деле гораздо тяжелее, чем ему.

– А гардеробщиц?

Артём застыл, приоткрыв рот. В другое время Николай мог бы порадоваться своей догадливости, но не сейчас. Вместо этого он объяснил парню, почему именно в разговоре с гардеробщицами есть смысл, и то, как с ними разговаривать. Артём с надеждой кивнул – у любого нормального человека стереотипом работницы гардероба было представление о них как об отставных сотрудницах НКВД с рацией под стойкой и верным наганом в спрятанной на заднице кобуре. Единственными исключениями, которые Николай мог предложить, были оба зала Петербургской Филармонии, в гардеробах которых работали милые околомузыкальные тёти и очкастые молодые люди, выпертые из консерватории за прогулы. В «студенческом» же гардеробе их терапевтического корпуса сидела такая классическая мымра, что Николай, подумав, пошёл вместе с торопящимся Артёмом.

На часах было «час двадцать», и студенты сидели или на лекции, или по отделениям, поэтому у похожего на клетку с тиграми гардероба было пусто. На белый халат гардеробщица плевала – такие были у каждого задрипанного студента, поэтому на попытку оторвать её от кроссворда и стакана с чаем разговором, а не протягиваемой в окошко курткой, она попыталась нахамить. Николай не собирался обострять ситуацию, чтобы не развить её до того, что она просто посмотрит мимо фотографии, поэтому ответил обращением «Мадам!», после чего коротко обрисовал ситуацию. Тон оказался выбран вовремя, и сначала просто застывшая от его обращения тётка, закивала, взяла в руки фотографию, и потянулась за очками.

– Нет, – со вздохом сказала она, изучив фотографию тщательно, – так, что Николай уже начал надеяться, что сейчас она скажет что-то важное.

– Лицо знакомое, конечно, но в пятницу она здесь не выходила. Или просто не заметила: в 4.10 лекция закончилась, и здесь студенты толкались.

– Она позже должна была выйти. В 4.30, скажем. Или в 4.40.

– Нет... Всё равно не видела.

– Хм. Тогда такой вопрос, – Николай проводил глазами какую-то прошедшую мимо студентку, и когда она скрылась за ведущей на лестницу дверью, снова повернулся к стойке, за которую держался рукой.

– В ту же пятницу, – видели ли Вы молодого человека, идущего не на лекцию, а на отделение. Темноволосый, в сером костюме, – он должен был сидеть здесь на скамейке и надевать на ботинки бахилы: синие, пластиковые, какие в аптеках продают.

Гардеробщица укоризненно посмотрела исподлобья.

– Доктор, так ведь посетители на отделения с главного входа ходят. Здесь же задний вход, к аудитории, и сразу на наш этаж.

Это было не совсем так, на втором этаже обшарпанная лестница вела в маленький отсек с группой кабинетов, отделённых от «другой», не их терапии глухой перегородкой. Старшекурсникам там читали какой-то микроскопический цикл, да и больных тоже принимали, так что гардеробщица была не вполне права.

– Я знаю. Но мало ли, видели здесь?

– Нет, не припомню.

Гардеробщица опять вздохнула, и Николай с Артёмом, вполне искренне её поблагодарив, пошли обратно. В целом – да, это было логично. Помимо всего, у гардероба с главного входа была аптечная «стекляшка», в которой, в частности, и можно было купить те самые бахилы. То есть – туда в любом случае надо было идти.

– Коля, – сказал Дашин друг, когда они топали к той лестничной площадке, по которой можно было спуститься к «вертушке» главного входа. – А что это за парень?

Николай в который раз одобрил то, что Артём, несмотря на все свои нервы, собран, и чётко сечёт ситуацию, поэтому ответил без колебаний, внимательно на него посмотрев.

– Скажу. Когда проверим во втором месте.

У второго гардероба, обслуживающего сразу три отделения, была обычная толкучка: кто-то сдавал куртки, кто-то, кряхтя, натягивал на ноги сменные тапочки, человек пять разглядывали витрины аптечного киоска, полностью занимающего одну из стен вестибюля. «Бахилы – 2.50», – привлекла внимание Николая надпись на прикреплённой над окошечком аптеки бумажке. Вот-вот.

Несколько минут им пришлось терпеливо ждать даже хотя бы возможности обратиться к гардеробщице, пожилой женщине в очках с тяжёлыми пластиковыми дужками, без лишних людей в прямом соседстве. Прямо представившись, как врач с одной из «наших терапий», Николай попросил у неё разрешения зайти с парнем внутрь и поговорить не на виду. Гардеробщица явно удивилась, но кивнула.

Повторилась та же история: Дашина фотография, – да, лицо знакомо, но в пятницу – нет, не видела. Или не заметила. Не знаю. Много народу было. Про парня Николай спросил уже без всякой надежды. Да, конечно. Здесь сто человек таких за день проходит. Рада бы помочь, но...

Пару раз гардеробщица отвлекалась на принимаемые и выдаваемые куртки и плащи, потом у кого-то не оказалась петельки на воротнике, и она отошла в дальний угол за вешалкой.

Снова поблагодарив, Николай и Артём вышли и не торопясь начали подниматься вверх по серым ступеням. Между ступенями торчали вытертые латунные колечки – сто лет назад здесь, наверное, раскладывали ковёр. Одна лестничная площадка, потом другая. Короткий коридор. Вышедшая из одной из палат ассистент кафедры едва на них не наткнулась и посмотрела с неудовольствием, хотя сдержалась.

– Коля, я за тобой который час хожу, – сказал ему друг Даши. – Спасибо, конечно, но толку-то – нуль...

– А что, у нас есть выбор?

Артём достал из кармана брюк сотовый телефон, ткнул в пару кнопок.

– Алексей Юрьевич... Я... Нет, ничего. Хожу, спрашиваю. Никто... Да. Конечно. Приду. Да, не по телефону.

Щёлкнув ногтем по какой-то ещё кнопке, и сунув овал телефона на место, он вдруг саданул по подоконнику так, что звякнуло намертво заклеенное по контуру стекло.

– Ну?

Это слово Николай слышал сегодня уже достаточно, и оно перестало нравиться ему окончательно. Хотя парень, конечно был прав. Пора.

Они остановились в тупике коридора – перед закрытой дверью не часто используемого кабинета, в котором иногда вели семинары для аспирантов и ординаторов. Распрямившись, Николай посмотрел ему в лицо. Он был здорово ниже, но зато старше Артёма, возможно, на целый год.

– Значит так, парень. Всё что ты делал до сих пор – это всё было нужно и правильно. И что ничего ты из этого не добыл, это огорчает не только тебя. Нам всем здесь больно и страшно от того, что произошло. Так что не надо. Мы честно стараемся помочь. И если здесь никто до сих пор не бегает с перекошенными лицами, то это только оттого, что этим не поможешь.

Николай помолчал, продолжая смотреть в лицо Артёма и держась на самом краю его «личного пространства». На сантиметр ближе, и у Артёма могли не выдержать нервы, но так он ещё держался. Шевелил мышцами под кожей щёк, и молчал.

– Я дежурил ночью с пятницы на субботу. Даша к этому времени давно должна была уйти, и пока нет никаких деталей за то, что этого не случилось. Где-то в начале десятого я захожу в ординаторскую и вижу, что какой-то мужик копается во врачебном сейфе. Я спросил, что ему надо, и чуть не получил по морде.

– Что, в сером костюме и бахилах?

– Нет, – Николай не стал объяснять. – Это другой. Я не о нём.

– А о ком?

– Блин, да перестанешь ты перебивать или нет!?

Артём вздрогнул и дёрнулся, – то ли не ожидал такого после нескольких, вразбивку, часов более-менее вежливого общения, то ли решил, что сейчас, чуть ли не сразу, последует удар.

– Тот вёл себя странно, как наркоман. Нелогично. Я ему руку ломаю, а он так надменно пытается мне указания давать. Потом убежал. Оставил – вот.

Николай протянул ему на ладони тёплый ключ.

– На сейфовый похож, но не подходит. Ни к чему другому тоже. А лез он, скорее всего, в поисках чего-нибудь сильнодействующего. Наркотиков. Дорогих лекарств, которые можно продать. Ничего у него не вышло, и не думаю, что он ещё придет, но даже просто совпадение такого с тем, что пропала Даша, мне кажется нехорошим.

– А тот...

– Парня в бахилах, и всё такое, я видел на отделении в тот же день, он сунулся в пару палат. Мне показалось, что если не считать одежды, они здорово похожи с тем типом, который скорее всего наркоман. Поэтому сегодня я прошёлся по этим палатам и спросил у больных, кто это такой. Ответили мне, что никогда его не видели, так что скорее всего это был просто глюк. В пиджаке, пластиковых бахилах за 2.50, и с фруктами в пакете.

Артём, явно удивлённый, молчал.

– И что? – спросил он, наконец, после паузы.

– А я знаю? Ничего. Просто не нравится мне всё это.

– Значит так, – сказал Артём, снова доставая из кармана телефон. – У тебя есть сотовый?

– Нет.

– Плохо.

Николай пожал плечами. Особой нужды быть всегда с кем-нибудь на связи он не испытывал, а тратить деньги на статусную игрушку небедных тинэйджеров не хотел.

– Запиши мой. Если что-то... Позвони. И извини, если я...

– Ладно...

Николай махнул рукой, не дав ему договорить. Почему-то было неловко.

Записав номер на чистую страницу того же блокнота, он дал телефон родителей, – точнее, свой и родителей.

– Если надо, звони ночью, я возьму, – сказал он. – Хоть какая-то зацепка будет, – можешь на меня рассчитывать.

Артём мрачно кивнул, лицо его на глазах становилось суровым и злым. Он снова рассчитывал только на себя.

– Я возьму ключ?

– Возьми. Хотя не знаю, чем он может помочь. Скорее всего, всё это никакого отношения к Даше не имеет.

– Точно никому он не нужен?

– Да. Тому парню тоже. Он сейчас наверняка суставы лечит.

Они крепко пожали друг другу руки, ладонь у Артёма оказалась длинная, сухая, и покрытая царапающими кожу корками мозолей.

– Удачи.

Дашин друг не ответил, только прикрыл глаза. На секунду его лицо стало смертельно усталым от боли, и тут же снова покрылось невидимой жёсткой маской. Николаю отчаянно хотелось уйти с ним, что-нибудь делать, искать Дашу по подвалам и чердакам, жутко, без жалости бить тех, кто будет во всём этом виноват, но Артём ушёл, а он остался. Ничего тут сделать было нельзя.

Часам к пяти Николай осознал, что до сих пор ничего не ел. Первая половина дня отняла у него слишком много сил, и потраченное не на больных время пришлось навёрстывать.

– Коля, – сказала ему куратор. – Ты совсем плохо выглядишь. Шёл бы ты домой. Хватит с тебя на сегодня.

Он был, наверное, последним пришедшим к Свердловой с тонкой стопкой «историй» своих больных, в кабинете они были вдвоём, и Николай сначала даже не понял – что именно он услышал.

– Алина Аркадьевна...

– Я знаю, Коля. Мы тоже все переживаем.

Николай не плакал уже очень много лет. Не заплакал он и сейчас, хотя дышать не мог ещё долго, с полную минуту.

– Ничего, – с трудом сказал он, сумев продавить воздух сквозь сжатое болью горло и повернувшись обратно к Свердловой. – Может, обойдётся ещё.

– Сегодня в три часа дня умерла больная Цыпляева.

Он снова замолчал, хотя хотелось кричать. На руке меланхолично тикали часы.

– Алина Аркадьевна, в пятницу Даша успела выписать больную Горбань из 7-й палаты. Я могу узнать её телефон?

Свердлова молча поднялась и вышла, не прикрыв за собой дверь. Вернулась она через две или три минуты, положив на стол перед Николаем жёлтую липкую полосочку с номером.

– Спасибо.

– Не за что. Домой?

– Нет, – он помотал головой, – Мне на неврологию, у меня трое массажных сегодня, и отказать нельзя – им действительно плохо, а в выходные я не приходил.

– Ладно.

Так и не севшая доцент открыла дверь шкафа, вынула длинное, серого цвета, пальто сложной формы, чем-то похожее на шинель. Николай тоже поднялся, понимая, что Свердловой нужно закрывать кабинет, и попрощался, забрав «истории», чтобы разнести их по постам.

– Будь осторожен, Коля, – неожиданно и негромко сказала доцент ему в спину. – Мне тоже многое не нравится из происходящего. Не подставься.

Оборачиваться Николай не стал, хотя хотелось. В коридоре никого не было, только потрескивала и мигала одна люминесцентных ламп под потолком. Боль прочно поселилась в сердце, и двигаться было тяжело, ноги приходилось переставлять с силой, одну за другой.

Как обычно треплющийся с кем-то из молодых врачих Ринат встретил его радостно, и сказал, что о нём уже спрашивали.

– Договорился бы в следующий раз и в выходные работать, я бы тебе ключ оставил. И денег бы больше мог взять!

Николай отрицательно покачал головой: если бы он не отлежался в воскресенье дома, то к концу недели умер бы естественной смертью от общего изумления организма. Работать в хорошем темпе, с халтурами, без выходных несколько недель подряд он мог, и иногда такое практиковал, – но только ради конкретной и выгодной цели, вроде дорогой покупки. Насколько он помнил, впереди не было никаких праздников, для которых расходные деньги были нужны в большем, чем обычно, количестве. Постоянной девушки Николай последний год тоже не заводил, ограничиваясь недолгими и ни к чему не обязывающими встречами с более-менее случайными подругами похожего склада характера, – так что надрываться сейчас выше обычной нормы он смысла не видел.

Заглянув в знакомые палаты, и объявив своим клиентам, что пришёл и начинает работать, Николай убедился, что дверь Ринат открыл, и кабинет чист и проветрен. Закрыв форточку, он вернулся за единственной из троих женщиной, – её массировать было легче всего. Кожа у женщины была отличная, без малейшего признака целлюлита.

– Где Вы загорели так? – спросил он, разминая ей косые мышцы спины.

– В солярии... Угол Мичуринской и Конского переулка... Там бассейн стоит...

Голос у клиентки был расслабленный, прерывающийся при каждом его движении. Несмотря на умеренные вес и рост, мускулатура у неё была очень неплохая для женщины, и когда этап разогрева закончился, Николаю пришлось напрягаться.

– Я знаю, – отозвался он, переходя на другую сторону стола, – после паузы достаточно долгой для того, чтобы можно было забыть о вопросе. – Я там участковым работал в своё время, ещё медбратом. От обеих Посадских до Чапаева включительно.

– Значит земляки... Я как раз на Чапаева живу.

Николай замолчал, не собираясь продолжать разговор, который мог завести чёрт знает куда. Впрочем, остаток сорокапятиминутного сеанса женщина пролежала на своём полотенце с изображением пляжной красотки молча, и только иногда морщась. За прошедшие без массажа выходные её спина успела «застыть», но большого значения это не имело – впереди была полная рабочая неделя. Настоящие, профессиональные массажисты, работали в нужных случаях и по 50 минут, но Николай больше 45 не мог – отказывали руки, которыми следующие минут 15 отдыха приходилось трясти и размахивать, разгоняя застоявшуюся кровь. Мускулатуры ему не хватало до сих пор.

Следующий худой мужичок оказался совсем уж молчаливым, а к концу сеанса чуть не уснул. «Шифоньер», в отличие от него, поговорить любил, и, как обычно, начал задавать со стола вопросы. Односложные, – за невозможностью как следует вздохнуть. На прошлой неделе Николай не возражал, – всё быстрее время пройдёт, но сейчас настроение у него было совсем не то, и после пары пропущенных ответов, изо всех сил, по-спортивному разминаемый им мужик замолчал. В принципе, ничего хорошего в этом не было – выгодного больного надо было холить и лелеять, но ничего – вряд ли он от этого будет сильно переживать.

Когда он закончил, тот, потягивающийся, как довольный леопард, вынул из кармана висящих на стуле украшенных генеральскими лампасами тренировочных штанов соответствующие купюры, и честно расплатился. Вот и всё. В принципе, не так и много, но трое в день, и пять дней в рабочую неделю – это очень и очень неплохо, особенно за три часа и как дополнение ко всему остальному. Полноправный больничный ординатор или ассистент кафедры получает столько, а то и меньше, за полный день каторги, со всеми больными и студентами. Впрочем, обычно такого приработка было поменьше – никого неделями, потом один, иногда двое. Трое – это был максимум, который Николай мог выдержать.

– Чего, проблемы какие-то? – поинтересовался мужик, натягивая на футболку красочную тренировочную куртку, украшенную звёздочками и перекрещенными теннисными ракетками.

– Тяжёлый день... Всякие мысли в голове... – машинально ответил ему интерн Ляхин, не слишком задумываясь, но всё же не потеряв обычной привычки к осторожности. Подняв глаза на причёсывающегося перед зеркалом «Шифоньера», он подумал, что голос в последней фразе у того был немножко слишком участливый, раньше он такого не замечал.

– Ну Вы смотрите, Николай Олегович, я серьёзно могу за пять раз вперёд заплатить, дело-то несложное...

«Да, тогда такой тон понятен. Всё нормально».

– Всё нормально, – сказал он и вслух тоже. – Просто на редкость много сегодня всего было. Уже восемь часов вот.

– Ну, тогда всего хорошего... Спасибо ещё раз.

Мужик вежливо наклонил голову, и вышел, забрав своё полотенце и оставив кивнувшего в ответ Николая протирать стол. Все бы такими были. И что мускулистый до такой степени, что ноют запястные связки, – тоже хорошо. Побольше бы таких в стране – уверенных в себе, крепких, не бедных, и в то же время не давящих окружающих. Надежда нации.

На отделении уже было пусто – врачи окончательно разошлись, если не считать дежурных – сколько человек дежурит в неврологии по ночам, он просто не знал. Николай оставил ключ улыбнувшейся на его всклокоченные волосы постовой медсестре и вернулся на свою терапию. Замотанные в пластиковую плёнку подсохшие бутерброды так и лежали в сумке, но ему не хотелось даже есть, – настолько всё внутри пережгло усталостью. Впервые за несколько часов он вспомнил о пропавшей Даше, и упрекнул себя, – работа, которую только особенности русского языка позволяли назвать «халтурой», выдавила из него даже это. Может, Дашу уже нашли? Загуляла у подруги, заболела, а родителям и своему Артёму позвонить не догадалась... Малоправдоподобно, конечно. Ну, или хотя бы милиция приняла, наконец, заявление о пропавшем человеке и хоть что-то начала делать. Сегодня третий день...

Идти опять с обходом не хотелось, хотя, наверное, было надо, и Николай выбрал компромисс: пошёл снова посмотреть и послушать только двоих: сначала Петрову, а потом Январь. Температура у обеих была в не вызывающих опасение пределах, но 71-летняя Екатерина Егоровна выдала при нём приступ мокрого кашля, заставивший его остановиться у двери и вернуться назад – послушать корни лёгких ещё раз. Нет, пока, тьфу-тьфу-тьфу, чисто.

Выйдя из здания и снова, по привычке, посмотрев в абсолютно уже чёрное небо, на котором не было видно ни единой звезды, пошатывающийся от усталости и стремления добраться до дома поскорее доктор Ляхин потопал на трамвай. Такового в пределах видимости не нашлось, поскольку улицы на Петровском острове никогда не отличались особой прямизной, но и на остановке не было ни одного человека. Трамвай мог только что уйти, и тогда следующего не будет ещё минут сорок. Придётся садиться в маршрутку, и потом достаточно долго идти пешком, – но, во всяком случае, не ждать. Или сразу брать машину: в такое время суток и за такую за дорогу возьмут рублей 40 или 50. Это, в принципе, не так мало, но за сегодня он заработал неплохо, и вполне может себе это позволить. Или не брать?

Освещённая изнутри маршрутка стояла уже наполовину полная, и это решило вопрос – ждать, пока водитель доберёт окупающую рейс загрузку пассажиров пришлось бы, пожалуй, долго, а так уже можно и ехать.

Согнувшись, и протянув в руку усатого украинца звякнувшую стопку рублей и двухрублёвок, Николай просунулся на свободное место в конце салона, над задним колесом. Сидевшие в маршрутке люди дремали или вполголоса переговаривались по парам.

– ...Мы с ним ещё в 72-м вместе «Дзержинку»[3]. кончали, золотой был парень, – услышал он, усевшись, обрывок фразы одного из сидевших напротив, вполоборота друг к другу насупленных мужчин в возрасте чуть постарше среднего, – И кому помешал? Ни денег не было, ни долгов. Дочка взрослая уже – он ещё перед отправкой на действующий женился... Служил честно всю жизнь, в Ленинград перевёлся, – радовался. Эх, Колька-Колька...

Николай поднял глаза: интонация последней фразы мрачного мужика в чёрной куртке с тусклой металлической пряжкой на шее его поразила: так говорил ему «второй» дед, по матери, когда он был маленьким.

– Помню, на последнюю практику нас в Севастополь посылали, и как раз «Москва» обтекатель ГАСа сорвала... Ух, как мы отрывались! Днём пашешь, – весь в масле, в ржавчине, а к вечеру форму гладишь – на набережную. Колька красавец был...

Второй мужик, наклонившись, положил на плечо говорившему ладонь, и тот замолчал, глубоко дыша.

Николай сидел, потрясённый. Случайный кусок чужой жизни, никогда им не виданных людей. И – тоже горе.

Влезшая в маршрутку девушка в длинном тёмно-коричневом пальто, обметающем остроносые чёрные сапоги, с силой захлопнула скользящую дверь, и водитель сразу завёл мотор. Посмотрел, чуть ли высунувшись, в окно, тронулся с места, помахав рукой такой же маршрутной «Газели», подъехавшей и вставшей в паре метров спереди, и погнал вперёд по тёмной, не слишком украшенной фонарями улице Льва Толстого.

Ехать было не так далеко, в принципе вполне можно было дойти и пешком – иногда он так и поступал, когда сил было побольше, а желания спать поменьше. Судя по всему, бег на сегодня отменялся. «Иначе помру» – сказал он сам себе, и почти обрадовался тому, что возражений от совести не последовало.

Машина останавливалась, одни люди садились, другие выходили. Николай подумал о том, что Володин больной с непонятной маляриеподобной лихорадкой не доживёт до конца недели. Он сумел перенести ещё один температурный пик, в полные 40 градусов, но это, наверное, был последний. Классический бухгалтер, с лысой головой и очками, но с силой воли и жаждой жизни, которых хватило бы на десяток капитанов дальнего плавания. Почему он им не стал? Насколько Николай помнил Володькин пересказ, когда страна окончательно перестала строить атомные ледоколы, он ушёл в какую-то контору – промышленная бухгалтерия, наверное, везде одинакова. Подняться он не успел, и после второй пропущенной по болезни недели его с чистым сердцем выгнали. Как оказалось, – умирать. Возможно, в здравпункте любого из задыхающихся судостроительных гигантов Петербурга ему было бы легче. Хотя вряд ли там нашлись бы врачи, способные протянуть его дольше...

Николай подумал о Екатерине Январь, проработавшей на номерном, переименованном потом в Балтийский заводе всю жизнь, и на пенсии тоже попавшей к ним. Потом он поднял голову и посмотрел на двоих сидящих напротив него мужчин. Оба молчали, задумавшись. Ему захотелось открыть рот, но он сдержался. Ерунда. Это ничего не значит.

Впереди замаячил нужный светофор.

– На углу остановите, пожалуйста, – попросил он водителя.

– Тут?

Голос у украинца был густой, словно профильтрованный через пышные чёрные усы. На лобовом стекле маршрутки болталась на подвешенной за присоску нитке маленькая икона – Никола Угодник. Ляхин обернулся на сидящих пассажиров, и увидел, что девушка в коричневом пальто пробирается за ним. Машина встала, и он, дёрнув дверь, спрыгнул вниз. Дождался, когда соскочит незнакомка, послал толчком руки дверь на место, повернулся, дожидаясь возможности перейти дорогу. В воздухе снова висела дождевая морось, но облака, вроде, поредели, и над увенчанными многочисленными антеннами крышами сквозь них начал протискиваться сырный ломтик молодого месяца.

Шурша и шелестя разбрызгивающимися каплями, пронеслась машина, – цвет было не разобрать: уже наступила ночь. Прохожих на улице не было, только ломанулся через дорогу неопределённого цвета котяра, вытягивая в беге лапы. Чёрный? Тоже не разобрать. На всякий случай Николай быстро плюнул три раза через левое плечо – как раз, судя по старой байке, на сидевшего там чёрта. В первый раз за полдня ему захотелось в туалет, – сдуру не зашёл на отделении перед уходом. Впрочем, до дома всего-то было два квартала, так что дотерпеть можно.

Справа оставался небольшой скверик, отделявший от улицы крупное, бордово-красное, если смотреть при свете дня, здание, забитое полудюжиной каких-то контор. Одних «Что-то-там-проект» было штуки четыре. За сквериком ещё пара обычных, мрачно-тёмных сейчас домов, потом ещё один перекрёсток со светофором – почти бесполезным, за малым количеством транспорта на короткой улице. И дом. Снова захотелось есть – до вожделения. Сделать себе бутерброд с колбасой, и откусить от него сразу половину, пока мама греет суп. Причём озираясь, чтобы не отняли.

Навстречу попался первый за всё время прохожий – неторопливо идущий мужик среднего роста в расстёгнутой, несмотря на морось, кожаной куртке. Он равнодушно посмотрел на расслабленно шагающего Николая в свете раскачивающегося на проволоке фонаря, и прошёл мимо, ничего не выразив лицом. Гуляет человек. Было тихо, только шуршали по оставшемуся далеко позади проспекту автомобили, и шлёпали по мокрому асфальту подошвы, да из какого-то окна раздавалось ритмичное глухое «бум-бум» неразборчивой рок-мелодии. Сзади, совсем рядом, послышался звук торопящихся лёгких шагов, и Николай со смешком подумал, что девушка из маршрутки всё же решила его догнать, – скорее всего всё же не для того, чтобы познакомиться, а чтобы не идти в одиночку по тёмной и неожиданно пустынной улице.

Спасла его пижонская, в общем-то, оставшаяся ещё с танцевальных времён привычка: при необходимости обернуться на ходу, – не оборачиваться, а делать, не останавливаясь, пируэт. Только из-за этого сильный, направленный в его правый бок удар ножа, который он уже не успевал отбить, вышел не колющим, а режущим. Лезвие скользнуло по спружинившим нижним рёбрам, без труда рассекая кожу и поверхностные мышцы, но Николай ещё продолжал своё движение, и нож выдрало из его тела сквозь лопнувшую наискосок куртку, вместе с карманом, за который он зацепился на долю секунды. Бок обожгло резкой, горячей болью, сразу рванувшейся вверх, к груди, и вниз, – потёками, к паху. Ушедший 30 секунд назад за спину человек, – это был он, – ударил ещё раз: справа-налево и вниз, и наученный этому в первый же свой год занятий рукопашкой Николай увернулся, – и тут же нырнул во «встающий» кувырок через дёрнувшее болью плечо. На метр увеличив дистанцию, и при этом разворачиваясь и вставая в стойку. Одного взгляда на надвигающегося, пригнувшегося бойца, поводящего ножом перед собой, хватило ему, чтобы оценить ситуацию совершенно трезво. Не потеряв ни секунды, он сделал именно то, что должен сделать в подобной ситуации любой нормальный человек, если у него не стоит за спиной кто-нибудь из родных, девушка, ребёнок или товарищ на костылях: то есть бросился бежать. К исключениям Николай относил тех, кто серьёзно занимается рукопашным боем как минимум больше 10 лет, или имеет в кармане огнестрел. Ни к тем, ни к другим, двадцатипятилетний городской врач не относился, поэтому размышлять ему не требовалось. После всех произошедших перемещений, бежать пришлось в ту сторону, которая лучше ложилась под ноги, а не в ту, куда было надо, но это не имело никакого значения. Мужик топотал сзади, но Николай не оборачивался, разгоняясь и мерно выдувая из лёгких воздух, чтобы не мешать себе в эту секунду даже вдохом. Бок горел и дёргался, но он не отвлёкся даже на то, чтобы прижать к нему располосованную куртку, зная, насколько этот может сбить темп. Ну, давай, парниша...

На пятидесяти метрах он оторвался метров на пять – тот явно бросился за ним сразу же, не потеряв времени. На ста метрах – уже на все пятнадцать. Бегал Николай гораздо лучше, чем дрался. В лицо посветило фарами, и мимо пронеслась повернувшая с лежащего впереди перекрёстка машина. Не остановившаяся, разумеется, – мало ли, кто за кем бегает посреди ночи. Сзади не утихал топот, но он уже вышел на полный разгон: мышцы сожрали весь гликоген и теперь начинали гнать энергию из глюкозы крови, – на этом этапе должна сказываться тренировка. Сейчас выяснится, есть ли она у бегущего за ним мужика с ножом.

Ещё пятьдесят метров: навстречу попался какой-то пацан с сумкой, вытаращился на бегущего Николая, который успел, потратив драгоценный вдох, нечленораздельно крикнуть ему: «В сторону!». Парень перевёл взгляд ему за спину, и шарахнулся вбок, через дорогу. Бок от крика взвыл, ну да чёрт с ним. Этот район Николай знал лучше любого участкового – он жил здесь последние 20 лет. Фактически, не на так много меньше, чем он сам себя как следует помнил. Рывок вправо, в провал между домами, за собственными распластанными в каждом шаге ногами, которые сразу же, как хлюпающая в дырке ванны вода, начали вытягивать из него сэкономленные за последние десятки метров силы. Нырок под лысую, низкую, едва различимую в почти полной здесь темноте ветку засохшего каштана, до которой он с трудом дотягивался 10 лет назад, и сразу за ней – дыра в обтягивающей заасфальтированную площадку металлической сетке. Николай пересёк площадку наискосок, несколькими рвущимися прыжками, – устремляясь к другой её стороне. Из-под ног брызнула лужа, в которой отразилось чьё-то освещённое окно. Несмотря на темноту он выбежал к точно к нужному месту, и, протиснувшись, перекинул ногу через треугольник лаза: на этой стороне одна из секций сетки была отогнута наискосок. В его детстве здесь был каток «Ровесник». Впрочем, тогда коробки катков стояли почти в каждом дворе района, и «Ровесников» среди них было штуки три. Сейчас здесь была якобы баскетбольная площадка, с одним уцелевшим кольцом на разбитом щите, но дверь «нормального» входа была, на его памяти, затянута на проволоку с ржавым замком те же последние лет десять.

Уже проскочив на другую сторону, Николай обернулся. Мужика не было видно, что вполне соотносилось с раздавшимся секунд пять назад мокрым стуком позади: он явно то ли впилился в сук, то ли врезался в сетку, то ли просто поскользнулся. Звяканья, которое отдалось бы по всему периметру бывшего катка слышно не было, значит случилось либо первое, либо третье. Тем не менее, дожидаться развития событий Николай так и не стал, а пробежал в том же направлении ещё метров сто, делая короткие зигзаги, чтобы обойти лежащие на пути, хорошо отпечатанные в памяти препятствия. Через минуту справа открылся проход, ведущий к комплексу местного военкомата, и хотя такое направление напрашивалось, он выбрал ещё метров 30 ночного бега – к низковатому металлическому заборчику, ограждающему «гуляльную» площадку детского садика, куда ходил в детстве где-то полгода.

Перепрыгнув через заборчик, и протиснувшись, пунктиром, между деревянных домиков, горок, и воткнутых в сырой песок металлических загогулин, должных развлекать детей, Николай проскочил, пригнувшись под окна, вдоль стены садика. Уже не бегом, а просто быстрым шагом он вышел к арке, собирающей к себе асфальтовые и плиточные дорожки сложного, на много домов, двора. Арка выходила на улицу, где всегда было достаточно оживлённо, и издалека обращать на себя внимание бегом не стоило.

Пройдя под её выкрашенным в розовый цвет сводом, украшенным разнообразным футбольным граффити, он прижался к защищающему угол гранитному уголку над почти полностью ушедшей в асфальт чугунной тумбой, и выглянул наружу. По сравнению со двором, здесь было даже светло. Вот гуляет девочка лет пятнадцати. Без взрослых, но с ротвейлером. Два парня примерно такого же возраста курят, прислонясь к одной из припаркованных машин. Где-то в стороне заливисто хохочет молодой мужской голос – пивом там кого-то угощают, что ли? С другой стороны шаги, – идёт не старая ещё женщина с суровым лицом, и с хозяйственной сумкой в руке. По виду – учительница. Женщина покосилась на стоящего под аркой странного морщащегося парня, но ничего не сказала – уверенно прошла мимо. Всё, вроде, было спокойно.

– А этот придурок и говорит мне: «Я понятия не имею!..». Во даёт, да?..

Сзади, из двора, прошли ещё двое подростков, не обративших на него никакого внимания. Николай оторвался от стены. Сбоку что-то мешало, и он покосился туда, обнаружив всё ещё, оказывается, висящую на плече сумку. Свою собственную, с окончательно, наверное, заветрившимися бутербродами. Ещё там лежала микроскопическая книжка по венгерской фармацевтике, выданная ему ещё с год назад на какой-то выставке: как раз сегодня Николай забрал её из своего шкафчика, чтобы сверить кое-что с талмудом «клинической фармакологии», и потерять её, наверное, было бы жалко. Жальче, чем еду.

Внешне не торопясь, но достаточно широкими шагами, закрыв рваный бок пригодившейся сумкой, он пошёл по улице в направлении Каменноостровского проспекта, бывшего Кировского. По пути он размышлял, правильно ли он делает: если быть параноиком, то можно представить, что мужчина с ножиком бегает сейчас по микрорайону расширяющимися кругами, пытаясь его найти и добить. А если быть совсем уж запуганным, то можно додуматься и до того, что он ездит теми же кругами на машине, вглядываясь в лица пешеходов. Навстречу как раз что-то ехало, ещё далеко, а слева показалась очередная арка – на этот раз невысокая и квадратная, и в неё Николай, не слишком раздумывая, свернул. Бок болел, но уже глуше, и горячего тока крови по коже не чувствовалось – подсохло, вместе с рубахой. Постояв, он отрегулировал ремень сумки, поднимая её поближе к плечу, потом снял перекосившуюся на голове шапочку и надел её как следует.

«Что это было, Бэрримор?» – сказал он сам себе: в который раз за последние сумасшедшие дни. Два дня было нормальных – выходные, и опять всё по новой. Мысль о том, что это был сексуальный маньяк не подходила: было бы странно, если бы маньяка привлёк офигевший от работы не такой уж хилый парень с ростом 182. Лицо напавшего на него человека, в косом свете кренящегося от ветра фонаря, стояло у Николая перед глазами: короткие светлые волосы ёжиком, шапки нет, губы прямые, глаза злые. Челюсть крепкая, скулы широкие. Зная свою отвратительную память на лица, он попытался перевести изображение в слова, которые запоминались уже гораздо лучше. Ещё расстёгнутый ворот и куртка чёрного цвета, – как у него самого и двух третей мужчин с зарплатой ниже уровня официанта в приличном заведении, когда в свитере ходить уже холодно, а на пальто либо ещё нет денег, либо не дорос статус. Ниже пояса – вообще нуль, туда он ни разу не покосился.

«Да что вы ко мне привязались?» – молча, не открыв рта сказал Николай в тёмное небо. Если у мыслей есть интонация, то в этот раз она была здорово вопросительная. Надо было куда-то идти. Домой – хочется, и в то же время нет. Мало ли. Обратно на работу – не хочется совсем.

Самое забавное, что расхотелось идти в туалет. Если бы подобную фразу Николай прочёл в книге, после описания того, что с ним только что произошло, он бы, пожалуй, засмеялся. Но всё, вроде бы, было в порядке: волосы мокрые, зато штаны сухие. Убежал, не изображая из себя крутого бойца, но зато остался живой. Хотя если бы это был грабитель, позарившийся на его сегодняшние «массажные» деньги, он вряд ли стал бы так сразу бить ножом – не стоит это того. Причём бил мужик хорошо, в печень. Если бы он не крутанулся, на ходу улыбаясь девушке, которая к нему, судя по шагам, подбегала... Николай прислонился к шершавой стенке и на мгновение прикрыл глаза. Бок ныл, и ещё ему очень хотелось отдохнуть. Вздохнув, он отлепился от стенки и побрёл через ещё один знакомый двор – пока без особой цели.

Домой идти было нельзя. Если мужик напал на него не просто так, как на случайную жертву, а сперва посмотрев в лицо, то он мог видеть в этом глубокий смысл. Конечно, и при нормальном ограблении такое тоже вполне могло быть: скажем, проверить, не просвечивает ли сквозь шапку фуражка с кокардой. Отоварить в подобное время суток тоже, в принципе, могли без вопросов: дать чем-нибудь длинным и увесистым по голове, и если упадёшь, – вынуть бумажник и посмотреть, чего полезного есть в сумке, а если устоишь – убежать. Но насмерть, без разговоров бить ножом первого попавшегося человека, – это немного перебор. Мы всё же не в Гарлеме, а в Санкт-Петербурге живём, здесь так, знаете ли, не принято. «А козлом обозвать?».

То, что его только что пытались убить, не произвело на Николая такого уж впечатления, чтобы падать на землю и биться в конвульсиях от осознания жестокости окружающего мира. Бывало, что его пытались убить и раньше. Кого-то пытался убить и он сам, и больше, чем в одном случае. С кем-то это ему удалось, с кем-то нет. Се ля ви, и всё такое. Доходить всё это стало несколько позже, месяцев через шесть после того, как он вернулся в нормальную жизнь, с почти всё понимающими родителями и радующимися жизни людьми вокруг. Потом постепенно прошло, – но не до конца, конечно. Николай не начал пить больше нормальной студенческой, а потом и просто нормальной для своей конституции нагрузки на печень. Но когда выпивал, то время от времени испытывал желание рассказать кому-нибудь, что когда вытаскиваешь из человека штык, то на его острие оказывается всё то же дерьмо. Так ни разу этого не сказав, и вообще честно стараясь походить на окружающих, он потерял свою девушку, при мысли о которой у него до сих пор сжимало сердце, и половину приятелей, считавшихся друзьями. Постепенно, потом, он всё же начал разговаривать с людьми больше положенного сначала по учёбе, а затем и по работе, с которой тоже повезло – скучать и думать над всякой ерундой она не давала.

«Ничего, всё нормально. Прорвёмся», – подумал Николай, шагая через двор и прислушиваясь к музыке, текущей из освещённого голубым окна. Да, все люди, у всех свои страдающие родственники и некормленые рыбки в аквариуме. Но это не позволяет более других уверенному в своей уникальности человеку относиться к остальным, как к мясу. Этот мир состоит из очень разных людей, но в нём ничего не бывает просто так.

[1] С. Анисимов, «Дойти и рассказать». СПб: Лениздат, 2004.

[2] Клинический ординатор.

[3] Высшее военно-морское инженерное училище им. Дзержинского, располагавшееся в Ленинграде.

Четыре

Оба деда Николая умерли уже достаточно давно: первый, – когда он учился классе в шестом, второй – когда он был на первом курсе института. Обоих ему здорово не хватало. Дед по отцу, военно-морской врач и второй профессор одной из кафедр Военно-Медицинской Академии полковник медицинской службы ВМФ Андрей Иванович Ляхин оставил ему и его родителям полный дом книг, потёртое чучело пингвина, старые фотографии на стенах своей, доставшейся Николаю, комнаты, и коробку с орденами. Оставил он и лучшего друга последних пятнадцати лет своей жизни.

Друга звали Алексей Степанович Вдовый, какие-то годы они с дедом служили и даже воевали где-то вместе, а потом оказалось, что и живут они не просто в одном городе, а вообще почти по соседству. Быстро сойдясь, они перезнакомили внуков и внучек, но зацепился за эту семью лишь Николай, – которого дед, пока был живой, принципиально называл только Аскольдом, как было записано в бумагах. Ему была интересна полная старых вещей квартира старого моряка, интересна его младшая внучка – бывшая на год старше самого Николая чуть полная умная девочка Ира с толстой светлой косой. Сначала вчетвером, а потом втроём, когда у Иры появились другие интересы, они гуляли вместе по ленинградским паркам, ездили на Литераторские мостки, на Новодевичье кладбище, куда-то ещё, куда их водили бодрые и не старые ещё тогда дед Андрей и дед Лёша. Только после смерти последнего деда Николая-Аскольда от поздно догнавшего его рака лёгких Алексей Степанович признался ему в том, что был обязан его деду жизнью два раза. Первый раз – давно, ещё с войны, и второй – в 60 с лишним лет, когда в ВМА[1], под строгим профессорским взглядом полковника, его выходили от массивного инфаркта.

Николай заходил к деду Лёше и его доброй вечной жене достаточно регулярно: преимущественно с мелкими медицинскими услугами, а иногда, пару раз в год, – и просто так: попить чаю, поесть не переводящихся в доме пирогов, с часик поговорить. Несмотря на преклонный возраст, Алексей Степанович всё ещё сохранял полную ясность ума, делал зарядку с 3-килограммовыми гантелями и любил раза два в неделю ездить в Сосновку наблюдать за тренировками и стрелковыми соревнованиями «стендовиков». Худой, пронзительный, с кривым шрамом на лице, который Николай перестал замечать ещё мальчишкой, он был достаточно бодр, чтобы ответить на сделанный им с «карточного» автомата телефонный звонок весёлым и удивлённым «Ёшкин кот! Коля! Заходи, конечно!».

В принципе, приходить в полдесятого ночи к пожилым людям, не являющимся тебе прямыми родственниками, было, наверное, не очень хорошо. Но если тот мужик действительно сторожил его у дома, то идти именно туда сейчас, пожалуй, не стоило. У Николая имелось несколько друзей, к которым теоретически можно было напроситься переночевать: но большинство из них относились ко времени обучения в институте, а значит могли быть без значительного труда вычислены по институтским бумагам. Из школьных друзей к этому времени оставался только один, но с месяц назад у него родилась дочка, и лезть к нему даже на поддверный коврик было бы теперь уже просто хамством. Про друга деда, Вдового, и его квартиру на Малой Посадской, не знал, наверное, никто лишний.

Дверь Алексея Степановича была обшита залакированными «жжёными» досками поверх стального листа, как было модно лет десять назад. Его «правильный» звонок Николай отлично знал ещё с детства: два коротких. На лестничной площадке третьего этажа было темновато, но он бывал здесь так много раз, что без труда нашёл кнопку наощупь.

– Кто? – уверенным голосом спросили за дверью.

– Я..., – отозвался он, и посторонился, чтобы его не пришибла открывающаяся дверь.

– Ну, заходи! Здорово!

Дед Лёша сунул Николаю до сих пор крепкую руку, хотя и размякшую за зиму от обычной дачной заскорузлости. Пропустив его мимо себя, он закрыл дверь на оба замка, и снял с вешалки «плечики», – подать. Куртку Николай обычно вешал просто на петельку, но сейчас хозяйская вежливость оказалась особо некстати: снимая располосованную кожанку, он не удержался от болезненной гримасы, отдирая от себя её присохшую подкладку.

– Ё!.. – коротко высказался по этому поводу Алексей Степанович, – Где же это тебя так?

– Да вот...

Он всё равно не собирался вдаваться в подробности, чтобы не вызвать впечатление того, что он подставляет их квартиру, чтобы уберечь родителей, – хотя ни для тех, ни для других опасности, по его мнению, не было. Как раз в этот момент в прихожую вошла, вытирая руки об измятое бело-зелёное кухонное полотенце, Наталья Евгеньевна, деда-Лёшина жена. Была она как всегда румяная, искренне улыбающаяся, и, как всегда, вызвала нерушимую ассоциацию со стаканом молока и горячей сдобной плюшкой. Николай сумел очень ловко повернуться, наклоняясь к своей устраиваемой в углу сумке, и вроде бы закрылся от неё, но Наталья Евгеньевна ждала его, чтобы поздороваться уже как следует, а не мельком, и пришлось разгибаться.

– Господи, Коля!

– Так! Спокойно! В ванную!

Алексей Степаныч даже не дал жене поднять крик, услав её в комнату за перекисью и бинтом, а сам зашёл за Николаем и прикрыл за собой дверь.

– Помогать не буду, ты врач, а я нет. Рассказывай коротко: кто, как, и зачем.

Интересный у деда Лёши был голос, будто резаная рана собеседника сбросила с его возраста сколько-то лет.

– Шёл домой с работы, припозднился. Полкармана денег. Уже к дому подхожу, и тут ко мне заводятся и режут ножом. Пришлось убегать.

Алексей Степанович кивнул, но как-то вопросительно, будто ждал продолжения.

В дверь сунулась причитающая Наталья Евгеньевна, подав коричневый пластиковый флакон с трёхпроцентной перекисью, вату, пару пакетов с бинтами, вытертое махровое полотенце и чистую голубоватую рубашку. Николай со вздохом перевёл взгляд на свою, засохшую багровым: пора было начинать отдирать.

– Выйди, он стесняется, – снова скомандовал дед жене, и та исчезла, стукнув дверью и продолжая что-то выговаривать снаружи про гнусные времена.

Николай не стеснялся никого и ничего уже достаточно давно, но идею деда Лёши понял, когда тот, наклонившись к самому его уху, добавил: «А вот врать – не надо».

В принципе, за исключение того, что мужик к нему действительно не заводился, а сразу пырнул, всё сказанное им было чистой правдой, но распространяться Николаю здорово не хотелось: большей части происходящего он всё равно не понимал. И это даже если согласиться, сжав зубы, с мыслью, что теперь ясно, – почему Даша не дошла с работы до дома.

Решив пока ничего не отвечать, он открыл кран, и несколько раз плеснул себе на бок холодной водой. Посмотрел на спокойно наблюдающего за происходящим деда, присевшего на краешек ванны, и рванул. Потолок поплыл, закручиваясь в спиралью. Николай, вцепившись левой рукой в раковину, рванул ещё раз, окончательно отодрав от себя присохший край испорченной рубахи, – и даже не глядя вниз ощутил, как кровь побежала по коже. Открыв флакон с перекисью и взяв в руки старенькое полотенце, он вопросительно, но уже совсем спокойно посмотрел на деда Лёшу, и тот одобрительно кивнул, так и не произнося не слова.

Как следует промыв и обработав рану, Николай убедился, что опасности она не представляет, – просто болит, как последняя сволочь. Разрез был длиной сантиметров в девять или десять, гладкий и чистый, как на свиной вырезке. Нож, вероятно, был отлично наточен. На такую длину порез требует по крайней мере нескольких стежков, но идти в ночной травмопункт было чревато – если мужик не дурак, и если он не один, то такую возможность он/они предусмотрят. Имелось ещё два десятка специализирующихся на хирургии институтских и стройотрядовских друзей, но кто из них сейчас дежурит, и где, Николай не знал. Придётся выбираться из этой ситуации самому. Но для начала надо позвонить домой – хотя бы просто отметиться.

Закончив с перевязкой, и вытерев невпитавшиеся остатки протёкшей на верх джинсов крови, Николай поискал глазами тряпку, и, наклонившись, начал собирать с пола остатки бумажной оболочки стерильного бинта.

– Брось, – скомандовал ему Алексей Степанович, – Пошли. Домой звонил?

Николай посмотрел на него уже почти с улыбкой: отец троих детей и вожак целого выводка правнуков от давно выросших и недавно переженившихся внуков и внучки, дед Лёша явно знал что такое родительское беспокойство.

– Нет, – ответил он, понадеявшись, что Наталья Евгеньевна не проявила за эти минуты лишнюю инициативу, и не позвонила им сама.

– Тогда вперёд. Я пока приберу.

– Да что Вы, Алексей Степанович! Я и сам могу!

– Давай-давай...

Дед Лёша даже не стал вдаваться в дискуссию, и просто пододвинул к себе из-под раковины мусорное ведро. Его жена, пробегавшая снаружи двери, судя по шагам, то в одну сторону, то в другую, встретила Николая очередным причитанием и всплёскиванием рук, но когда он указал на телефонную трубку – часто закивала и вышла из комнаты.

Грея трубку щекой, и слушая непрерывный гудок, Николай задумался. Родителям он звонить не хотел. Можно было сестре, на сотовый – за короткое время сложную цепочку связей: от его имени до её номера, было скорее всего не отследить. Но из квартиры... Лучше всего было, конечно, дойти по крайней мере до метро и позвонить по «карточному» автомату. Карточки, насколько он знал, тоже можно было отследить, связав воедино несколько сделанных с одной и той же звонков, но для такого случая можно было купить и новую, на пару десятков единиц. Деньги, в конце концов, у него были. Но зато не было желания никуда выходить.

– Старшая, привет! – сказал он в трубку, нащёлкав номер и дождавшись ответа в виде как обычно оптимистичного голоса сестры, – Как жизнь? Как вечер?

– Ничего, нормально. Как ты?

– Тоже всё ничего, – соврал Николай, не моргнув глазом. Зная, что сестра вот-вот спросит, чего это он звонит ей домой на сотовый номер, он объяснил, что ночевать сегодня домой не придет, и попросил передать это родителям, чтобы не волновались, – причём позвонить тоже обязательно на сотовый телефон, номер которого он, разумеется, уже не помнил. Сестра, вероятно, удивилась, но пообещала сделать как он сказал. Одной проблемой, таким образом, стало меньше. Николай обернулся на дверь, и увидел, что дед Лёша его дожидается, подпирая косяк. Спросить его по поводу «переночевать» он ещё не успел, но, во-первых, предполагал, что его на ночь глядя не отпустят, а во-вторых даже одних сегодняшних денег в кармане вполне хватало, чтобы в любом случае провести это время с комфортом. К тому, что их выросший сынок изредка может не прийти на ночь домой, родители Николая уже несколько привыкли, и хотя в большинстве случаев это объяснялось переносом дежурств или праздничными загулами, «ничего такого» в этом они уже не видели. Иногда Николай предполагал, что мама исподтишка надеется, что он наконец-то залетит и женится на какой-нибудь девочке поумнее, но после трёх лет медучилища и шести – мединститута это было чуть ли не смешно.

– Поговорил? – спросил его дед Лёша. – Всё нормально?

– Да, Алексей Степанович. Спасибо.

– Мы тебе на диване в гостиной постелим, а сейчас Наталья тебя станет ужином кормить. Будешь рассказывать, или нет?

Николаю захотелось ответить именно «нет», но это был не выход.

– Алексей Степанович, – сказал он вместо этого, – У Вас, я помню, много знакомых-моряков. Вы не подскажете, за последние полтора-два месяца из них кто-нибудь умер?

Вопрос был глупый: если тем морякам, которых дед Лёша мог знать, столько же лет, сколько и ему, то ничего удивительного в этом не будет в любом случае, но всё-таки...

– Три дня назад умер бывший кавторанг Орбага, – ответил дед после короткой паузы. Подумал он, вероятно, о том же самом. – Ему было 78 или 79, он у меня тральщиком ещё в Польше командовал. Вчера хоронили.

– Отчего?

Николай стоял, застыв, посреди комнаты, пытаясь заставить себя не воспринимать вообще любую деталь, как свидетельство своей паранойи.

– Инфаркт, – дед Лёша мазнул рукой по воздуху. – Третий.

– Кто-нибудь ещё?

– Под Новый Год – Егор Бородулин, ему в своё время ещё твой дед помогал. Почки. А так всё, больше не знаю. К ноябрю, как соберёмся с остатками наших, так пересчитаемся, а до этого... – он развёл руками. – Редко друг другу звоним, только когда надо что-то, или как собираемся в «Катькином садике»[2] на конец похода...

– Мальчики! – Наталья Евгеньевна заглянула к ним, разгоняя рукой воздух перед вспотевшим лицом. – Да идите уже на кухню, готово всё. Аскольдик, как ты? Маме звонил?

– Звонил, – с чистым сердцем ответил он. – Спасибо большое.

Николай посмотрел на деда Лёшу, потом снова на его жену.

– Наталья Евгеньевна... Можно я у вас переночую сегодня? Я понимаю, что нехорошо, но мне на работу с утра, а пока ещё я доберусь...

На часах было десять с копейками, и даже пешком он дошёл бы до дома всего минут за 40 или 50, но туда сейчас очень не хотелось. Почему проклятая интуиция, изведшая его за эти недели чуть ли не до невроза, смолчала, когда его действительно, на самом деле, начали убивать?

– Да конечно, Коленька! Мы даже рады. Ирка как замуж-то выскочила, так здесь пусто, и мы всё вдвоём чаи гоняем. Пошли, покушаешь...

Слава Богу, дойдя до кухни Наталья Евгеньевна полностью переключилась на кастрюльки, сковородочки, и тарелки, и не стала развивать нехорошую тему. Дед Лёша поглядывал от своего литрового чайного стакана с мордой ухмыляющегося барбоса, и молчал, только изредка вставляя комментарии в её почти непрекращающийся монолог.

– Так за что тебя резали-то? – спросил он, когда жена вышла в комнаты за какими-то специальными конфетами, всё ещё продолжая говорить и не обратив совершенно никакого внимания на протесты наевшегося до осоловения Николая.

Тот как раз грел до сих пор мёрзнущие руки о бока дымящейся, пузатой сервизной чашки, и чай в ней ощутимо плеснулся. То, что дед это спросит, Николай знал, но что ему на это ответить – не представлял совершенно.

– У нас странные вещи происходят на отделении, – сказал он нехотя. – Слишком много больных умирает. Все болезни вроде бы самые настоящие, – а всё равно слишком много.

Алексей Степанович смолчал, а его супруга ещё продолжала где-то возиться, то ли ища свои конфеты, то ли уже стеля ему диван.

– А вот в пятницу сначала какой-то тип попытался у нас сейф вскрыть, а потом пропала ординатор нашего отделения, девушка...

«Точнее, наоборот» – заключил Николай не совсем внятно, но старый друг деда опять не перебил.

– Сегодня на отделение приходил её парень, расспрашивал всех, кто что может знать. Вообще сумасшедший день. Я никого не трогаю, возвращаюсь домой, и на Профессора Попова в меня без лишних разговоров суют ножом.

Николай не удержался, погладил себя по повязке, и сморщился. То ли от раны, даже чистой, то ли от нервов и всего остального, но температура у него, кажется, уже чуточку полезла вверх.

Вернулась Наталья Евгеньевна, и тему при ней развивать не стали, просто попили чая. Он подумал, что жёлтая полосочка с номером телефона последней Дашиной больной лежит в кармане испачканных джинсов, – но звонить было уже поздно, нормальные пожилые люди в это время уже спят. Можно было позвонить ещё Артёму, – хотя надежды на то, что он скажет что-то обнадёживающее, он почти не испытывал. Даша или найдётся сама... Или не найдётся.

Допив чай и поднявшись, Николай долго благодарил бабу Наташу за ужин, несколько минут поговорил о её здоровье, а потом намекнул, что хотел бы уже лечь. На самом деле сна у него не было ни в одном глазу, но если этого не сделать, то разговор затянется за полночь, а это им вредно. Режим в таком возрасте должен быть как у детей до года: всё по часам.

Улёгшись на кривоватый диван, он долго ворочался, стараясь поудобнее устроить располосованный бок, и дожидаясь деда Лёшу, который, как он не сомневался, придет договорить. Пришёл он только в полседьмого утра, без церемоний спящего Николая растолкав.

– Ну что, – сказал он. – Давай рассказывай, засоня. Бок болит?

– Не знаю пока, – отозвался тот сонным ещё голосом, и подтягиваясь повыше понял – да, действительно, болит.

Алексей Степаныч ждал, и Николай сам начал рассказывать ему остальные детали истории, с которой начал вчера. То ли время было специально подобрано дедом таким образом, чтобы он, мысленно ещё досыпая, меньше себя контролировал, то ли ему просто надоело держать всё внутри себя, но говорил он достаточно откровенно, со всеми деталями из тех, которые не слишком требовали продвинутой медицинской терминологии.

– Это, наверное, совпадение, как в той теории Берестовой, – заключил он под конец. – Но что-то многовато совпадений, как мне показалось, а атомные ледоколы всегда к флоту относили... Я, конечно, посмотрю завтра «истории» умерших последними, или попрошу кого-то, но, потом, – еду я сегодня в маршрутке, и два мужика разговаривают: один рассказывает другому, что у него убили друга – военно-морского инженера. Надо искать статистику, – это интересная наука. Может и найду чего.

Смутившись, Николай подумал, что всю жизнь проработавшая на Балтийском заводе Январь, со своей непонятной болезнью, тоже ещё жива.

Дед Лёша молчал, переваривая информацию. Нельзя сказать, что парень его убедил, – как не убедил, похоже, и сам себя. Слишком такая теория была похожа на классические «Маньяк поедал печень своих жертв!» на полосах ублюдочных рекламных газет.

– Это Ленинград, Коля, – негромко, чтобы не разбудить жену, сказал он, помолчав. – Это до сих пор Ленинград, его остатки. Это сейчас три судостроительных монстра вскладчину пять лет «Ботик Путина» строят, а в наше время одна хилая Ждановская «190-ка»[3] выставляла по 2–3боевых эсминца за год с мелочью: от закладки до поднятия Военно-морского флага! Я уже не говорю о тяжёлых кораблях, которые наши славные флотоводцы продали китайцам, корейцам, индусам, – всем подряд, лишь бы в море не ходить...

Алексей Степанович всё-таки повысил голос, но Николай его не осуждал. В который раз за последние дни ему было отчаянно страшно.

– Нас сожрут, Коля... Нас сожрут, я вижу, как это надвигается. Третьего предателя у власти наша стана не переживёт... Этот, который у нас сейчас, делает вид что ничего не происходит, пытается как-то выправить страну, но такое ощущение, что нам уже конец. Он не успеет. Нам остались считанные годы, и я очень надеюсь, что я не доживу...

Старик неожиданно шмыгнул носом и утёр ладонью глаза. Свет в комнате включён не был, но в просвет между незакрытыми шторами светил висящий прямо под окном уличный фонарь, и разглядеть жесты можно было без особого труда.

– Здесь половина города работала на флот, так или иначе, – произнёс он, чуть успокоившись. – Строила корабли, преподавала в «Корабелке»[4] и в училищах, печатала атласы и карты для флотов. Ленинградцы постарше тебя должны это помнить. Мы этим жили... Кто мог подумать, что мы до такого дойдём: училища остались, а флота нет. Опять всех вас в цепь, в морскую пехоту...

– Дед... – несмело сказал Николай. – Не надо так. Сейчас не всё так плохо...

– Да. Я знаю, что не всё. У меня надежда только на вас, на ваше поколение, которое уже накушалось демократии и насмотрелось на привнесение варварам свободы извне, с патрульными «Брэдли» на перекрёстках и расстрелами больниц высокоточным оружием в прямом эфире центральных телеканалов. Сейчас русские девки снова начали рожать, и ты, Колька, ни в чём не виноват, – разве что не женился до сих пор, но... Поколение, между твоим и твоего отца, – оно просрало нашу страну. Променяло на «Кока-колу» и показ «Врага у ворот» с мочением русских ублюдков по 1-му каналу на красные праздники. Ты уж меня извини...

Николай молчал. Он не был согласен со всем, что говорил старик, но ответить ему было нечем. В первый раз после смерти деда Андрея он назвал Алексея Степаныча дедом вслух.

Алексей Степанович Вдовый, капитан 1-го ранга в отставке, тоже молчал. Он заметил оговорку парня, и она взяла его за сердце так, как не брали слова его собственных внуков и внучки и их соплюшечек: Витеньки, Антона, Кати, Юрки. В стране снова рождаются мальчики. Аскольд был для него своим. Он был похож не только на Андрея, когда тот, зелёный от смертельной, многодневной усталости, кромсал людей в операционной звенящего, раскачивающегося нутра их крейсера. Он был похож на всё их поколение, вынесшее на себе несколько войн: одну за другой, когда траки танковых групп Гота и Гудериана рвали страну, а стук радиометронома отсчитывал ленинградцам минуты жизни между авианалётами. Их проредило страшно, навсегда, оставив по паре парней и неполной дюжине девчонок в каждом классе их школьных выпусков за десяток лет. Но они вытащили страну на себе. Сейчас подходит очередь этих ребят.

– Коля, – ласково сказал ему сказал дед. – Ты на меня не сердись. Я старый параноик. Я верю, что пока не утопят нашу последнюю подлодку, и пока «антитеррористические силы» «в интересах сохранения международной безопасности», и в наших собственных интересах, как нам будут долго и убедительно рассказывать по телевизору… Пока они не возьмут под контроль нашу последнюю ядерную дуру, кто-то на той стороне океана предпочтет не рисковать. Потому что никогда не сможет быть уверен на сто процентов, что в правительстве или в этой самой ракетной шахте не найдётся хотя бы один настоящий русский мужик с яйцами. Вроде тебя.

Николай улыбнулся и положил деду руку на плечо. Тот повторил его жест не потеряв ни секунды, и они так и застыли обнявшись на вогнутом, всклокоченном пледами диване.

«Дед, как мне тебя не хватает...» – сказал в чёрную пустоту перед глазами Николай, которого дед назвал Аскольдом. «Как мы тебя не уберегли?».

Они разогнулись и посмотрели друг на друга: глаза у обоих, слава Богу, были сухими. Николай постарался улыбнуться и соскочил с дивана, придерживая бок рукой и включив выключатель над журнальным столиком. На часах было уже 7.20, давно пора было вставать.

– Давай, парень, – произнёс дед Лёша, тоже вставая и покряхтывая, держась обеими руками за поясницу. – Сейчас моя Наташка проснётся, будет тебя завтраком кормить. Ко скольки тебе?

– К 8.45.

– Успеешь. Но, знаешь что... Эти твои догадки – это ерунда. Дело в чём-то другом.

– За мной ходят, дед, – сказал ему Николай вместо ответа на прямой вопрос. Отвечать было нечего; сейчас, окончательно проснувшись, он думал точно так же.

– В смысле?

– Ходят. Смотрят со стороны. Давят на нервы. В субботу я ехал в метро и чуть не свихнулся от страха, что сейчас что-то случится. А когда меня резали – ничего. Нормально. Сбежал, радовался, а теперь думаю: а если это он – Дашу...

Задержавшийся в проёме двери, пока он одевался, Алексей Степаныч поводил челюстью влево-вправо, будто жевал язык.

– Тогда... Когда тебя резали, подойдя сзади. Ты через правое плечо повернулся?

– Нет.

Николай задумался на минуту, – как оно было.

– Через левое, – не очень уверенно сказал он. – Но это не просто поворот был. Я вот так...

В одних джинсах он прошёлся по комнате и показал.

– Молодец, – без иронии сказал дед, посмотрев. – Меня в своё время в госпитале один наш лётчик научил, что когда подходишь, – то если нужно, чтобы тебя не видели до последней секунды, надо подходить справа. Если человек услышит или почувствует тебя сзади – он, скорее всего, обернётся налево. Но то, как повернулся ты – это выход. Прямо балет.

Они разговаривали уже почти в полный голос. Наталья Евгеньевна прошла по коридору, заглянула в комнату на полуодетого Николая, и ушла в ванную. Зашумела вода.

– Приходи вечером, – приказал дед Лёша. – Я за это время как следует подумаю. В моём возрасте это дело не быстрое. И не бери в голову то, что я тебе сегодня наговорил. Это так, – возрастное. Меня жена второй год пилит, что я старый параноик.

«Угу, а я себя – что молодой» – подумал застёгивающий пуговицы той же рубахи Николай. «Вот такая у нас семейка. Как там, у Ильфа в «Записных книжках»: «Два брата шизофреника, два брата неврастеника»». Он улыбнулся деду, хотя радоваться было нечему, да и шутка была невесёлая. К разуму, своему и чужому, нужно относиться с уважением.

Крепко позавтракав, и выпив две чашки чая одну за другой, Николай с чувством, как только смог, поблагодарил хозяев за гостеприимство. Те смеялись и махали на него руками, раз пять напомнив, что ждут его ещё. Дед Лёша уже успел сказать жене, что им нужно будет вечером ещё поговорить по делу, и она с утра была озадачена закупкой чего-то там для пирогов: не то яиц, не то дрожжей, – вникать Николай не решился, зная, что это ему всё равно не дано. Когда он, наконец, женится (а на такое он всё же мог надеяться, если ему удастся пережить всё это дерьмо), то жена должна будет готовить ему целыми днями. Потому что поесть он любит.

Доведя эту неглубокую мысль до полностью осчастливленной Натальи Евгеньевны, Николай сбежал вниз по лестнице, разглядывая незамеченные им вчера обновления надписей, выцарапанных и выведенных на стенах. «Зенит – Чемпион». «Катька – дура», ниже: «Сам дурак». Стандартные тексты любого не закрывающегося на кодовый замок подъезда Петербурга – культурной столицы России. «Nurr1/Pitx3» – что бы это значило? «Начиная с майора, на похоронах играет оркестр». Ого! Он приостановился: надпись была совсем свежая, сделанная жирным тёмно-синим маркером на стене верхнего лестничного пролёта между вторым и первым этажами. Вряд ли её сделал дед Лёша, и, кстати, надо бы у него спросить, действительно ли это так.

Выйдя на улицу, Николай тщательно огляделся. Ветер гнал по небу рваные сероватые облака, и дождя, вроде, не предвиделось. Впрочем, в Петербурге это не значило ничего – дождь мог начаться здесь круглый год и в любую минуту.

Не слишком, для разнообразия, торопясь, и прикрывая дыру в куртке сумкой, он дошёл до клиники пешком по цепочке проходных дворов и улиц – по Малой Монетной мимо таксопарка, и дальше – мимо «адмиральского» дома на улицу Рентгена. А там уже рядом. На территорию Университета доктор Ляхин прошёл через въезд «скорой помощи» у общежития иностранных студентов. Как сказал он себе – просто потому, что так в этот день было удобнее.

Рабочий день не принёс ни новостей, ни особых неприятностей. Кто бы, впрочем, сопротивлялся. К среде надо было выписывать одну из кардиологических больных – до следующего раза, больные такого профиля обычно возвращаются. Свердлова его решение утвердила, задав несколько несложных вопросов по последним электрокардиограммам и анализам, и ни словом не намекнув на сказанное ей вчера вечером. Откуда это у неё взялось, интерн Ляхин не мог даже предположить – слишком ещё плохо он её знал. На отделение прибыл эксперт из микологического центра Минздрава, он же НИИ медицинской микологии. Эксперт ходил по отделению, разговаривал с врачами. Такую мелочь, как интерны, вниманием он не удостоил, но в коридорах вывесили набранное жирным компьютерным шрифтом объявление о том, что к заключению дня миколог прочтёт в конференц-зале семинар с понравившимся всем замечательным названием «Галактоманнан/Итраконазол/Каспофунгин». В конце концов, даже если больных убивал не какой-то новый комбинированный инвазивный микоз, диабет это всегда фактор риска, и лекция могла оказаться явно полезной.

Вообще, настроение на отделении было интересное. Странное. Речь о закрытии так пока и не шла, но в воздухе гуляли безумные, порадовавшие бы любого психиатра конспирологические теории с тайно травящими больных «убийцами в белых халатах» и СВЧ-излучателями, спрятанными в подсобках гэбэшниками для испытания на беззащитных людях. На каждую такую возникшую среди них теорию, врачи хихикали и продолжали работать. Это была психологическая разгрузка.

О Даше новостей не было. Дождавшись пустоты в ординаторской, Николай позвонил Артёму, и тот схватил трубку так, будто ждал звонка. Скорее всего это действительно так и было: номер, в конце концов, был от мобильного телефона.

– Ничего, – сказал он убито, осознав, что тот позвонил не сказать ему что-то новое, а наоборот – узнать.

– Совсем ничего. В милиции я всех уже задолбал, сказали: «Не мешайте работать». Практически, верно, конечно, но... К вам из милиции не приходили ещё?

– Нет, – ответил Николай удивлённо. – Я могу просто не знать, конечно, но если бы приходили, так прошлись бы по отделению, и я бы скорее всего увидел.

Посоветовав Артёму не отчаиваться, и ещё раз напомнив, чтобы в любое время звонил ему на отделение или через родителей, Николай повесил трубку. Оставалось позвонить ещё той больной Горбань, которой он опоздал позвонить вчера, но в ординаторскую непрерывно то заходили врачи, то заглядывали больные и посетители в поисках своих врачей. Вошедшая Ульяна раздраженно швырнула на столик перед Николаем затянутую в целлофан коробку «Белочки», и чертыхнувшись ушла. Ему тоже пора было уходить по стандартному циклу: больные, диагностические кабинеты, рентген, больные, куратор, снова больные. Потом, после семинара, массаж. Под конец дня Николай вымотался окончательно, и бок болел всё сильнее. Ни одного эпизода дёргающей боли он в себе так и не поймал, так что рана, скорее всего, была чистой, но и «ноюще-режущей» хватало ему по самое никуда. К трём часам он не выдержал и попросил Игната ему помочь. Ждать того у дверей его палаты пришлось минут десять, переминаясь с ноги на ногу и разглаживая лицо от непрерывно лезущего изнутри желания сморщиться каждый раз, когда кто-то проходил мимо.

– Ну давай, что там у тебя?

Игнат был доктором отзывчивым к молодым, и никогда не возражал кого-нибудь посмотреть и послушать. Когда Николай затащил его в процедурную, попросив медсестру, если её не затруднит, выйти минут на пять, здорово удивились оба: и сестра и доктор Рагузин, то бишь тот же Игнат. Когда же он начал раздеваться, то бедняга чуть не шарахнулся наружу: скорее всего испугался каких-то гомосексуальных подкатов. При виде пропитавшейся подсохшей кровью повязки на боку Николая он сначала облегчённо засмеялся, а потом нахмурил брови, продолжая в то же время оптимистично улыбаться.

– Где это тебя так?

– На Профессора Попова, – второй раз за сутки ответил Николай, кривясь и изо всех сил стараясь не закричать от боли: отмочить повязку физраствором Игнат, влезший в стерильные перчатки ярко-пурпурного почему-то цвета, не удосужился.

– Ага!

Разрез был набухшим и красным, и сочился сукровицей по всей длине. Но гноя не было, и болел он именно так, как должна болеть на второй день неглубокая резаная рана, если судить по этому по учебникам.

– Будем шить? Чего молчал с утра? Надеялся, что само пройдёт?

– Мяу, – сказал на это умное заявление дипломированный доктор Ляхин. – Мяу-мяу. Бля, до чего же мне больно. Никогда я не буду резать людей без наркоза, пусть даже деревенского, и не просите...

– Это какой, киянкой по голове? – спросил Игнат, сноровисто вкалывая прокаин по всей длине пореза и раздирая пластиково-фольговую упаковку с готовыми иглами. – Маша!

Процедурная медсестра заглянула в кабинет и присвистнула, оценив обстановку.

– Стерильный иглодержатель есть?

– Нету! Может, на хирургию сбегать?

– Нет, мы уж пальчиками. Заходи, не держи дверь открытой.

«Нет, это «Баю-баюшки-баю!»» – ответил Николай на уже уплывший вопрос Игната про деревенский наркоз. Новокаин его, собака, не брал. Маша подставила плечо, и он просто сидел на застеленном гинекологической клеёнкой стуле, цепляясь за неё и вращая глазами, пока Игнат шил кожу.

– Так, теперь сюда... Ты на семинар пойдёшь? Или сразу домой?

– Как-к-кое там домой, у меня трое больных с утра немассированы! А семинар – это замечательно. Что может быть интереснее процесса убивания Platelia aspergillus при помощи современных амфотерицинов, вроде липосомального! Жуков и Кутузов отдыхают!

Медсестра Маша посмотрела пристально, перекинула недлинную, но ухватистую косу на грудь, и протянула руку за градусником: стакан с ними стоял даже в процедурном.

– Правильно! – так и не разгибаясь согласился с ней ковыряющийся с узлами Игнат, – Сейчас мы ему градусник подмышечно, а укол внутримышечно, – главное, не перепутать. Коля... Э-э-э, Николай Олегович, Вы от столбняка привиты?

– Разумеется.

– Это замечательно. Маша, втыкай доктору в подмышку, не стесняйся. Он не укусит, это у него отходняк. Чего это там на Попова ты с кем не поделил?

– Долгая история...

Температура у него оказалась 37,1 – недостаточная, чтобы свалить его с ног, но весьма тяжело переносимая любым взрослым. Вот как, значит, чувствуют себя такие больные... За последние 12 лет Николай не получил ни одной «отработки» по болезни, перенося мелкие ОРВИ на ногах, и припомнив только один случай, когда он траванулся и лежал дома, съев какую-то дрянь. Скорее всего это был результат нескольких лет занятий байдаркой на промозглой Малой Невке – ещё в школе, до ориентирования, танцев и рукопашки. Гребной клуб, сметённый через несколько лет докатившейся до него волной переформирования массового спорта в элитные теннис– и гольф-комплексы, не принёс Николаю спортивных титулов. Но вроде бы постепенно превратил его из стандартного ленинградского тонзиллитного хилятика в нормального парня с чистой кожей, волосатой грудью, и способностью дать в морду тому, кому потребуется. Маша, судя по её участившемуся дыханию, что-то такое понимала, и наконец-то закончивший дёргать нитки Игнат посмотрел на них обоих с хорошей, не обидной ухмылкой.

– Николай Олегович, Вы не там руку держите. Вы же видите, девушке тяжело! Перераспределите вес!

Понять это можно было как угодно, и Николай едва сдержался, чтобы не разулыбаться самому, и не посмотреть – покраснела медсестра, или нет. Игнат отрубил лишние болтающиеся хвостики ниток, и указал Маше на бурую от йодинола полосу, косо тянущуюся по телу Николая поверх нижних рёбер: «Повязку».

– Придёшь через три дня, – скомандовал он, – И не вздумай массировать кого-то сегодня. Домой и в койку. На ночь полграмма ацетаминофена, или чего-нибудь в этом роде, сам разберёшься.

– Ладно...

Повязку Маша накладывала умело, уверенно и даже эстетично, но было всё равно довольно больно, – и это всего-то с недлинной резаной раны.

– Слушай, мы опаздываем уже!

Игнат помог ему натянуть халат, и одеревеневший от долгого стояния с поднятой рукой Николай, поблагодарив Машу, вышел за ним из процедурного кабинета. «Не говори никому, не надо» – попросил он медсестру на прощанье, имитируя голос Саида из великого фильма. «Очень прошу!». Та только кивнула, быстро сметая мусор и заливая лизолом капли крови, протёкшие на пол.

Семинар оказался полезным и в другое время был бы даже интересным. Но сконцентрироваться Николаю было тяжело: он почти непрерывно думал о том, чего такого умного ему сможет посоветовать вечером Алексей Степанович. Надеяться на кого-то было настолько непривычно, что казалось даже вредным. Слишком это расслабляло.

Закончил миколог к без двадцати пять, – времени, когда в обычные дни большинство врачей уже расходилось по домам либо по другим работам – на вызовы, на консультации. Те, кто помоложе, – на халтуры, вроде того, чтобы сторожить офисы или набивать тексты на домашних компьютерах. Почему такое оплачивается лучше, чем каторга работы врачом на терапии, со всей ответственностью и стрессом с утра до вечера, Николай не понимал никогда. Именно это отсутствие логики было причиной того, что сотни свежеиспеченных докторов, из лучших, шли не в больницы и поликлиники, а в многочисленные представительства зарубежных фармацевтических компаний. И именно это делало конкурсы на интернатуру и ординатуру по способным прокормить гинекологии, урологии и кожным болезням фактически непроходимыми для троечников: что впрочем было, несомненно, к лучшему. Вздохнув, и дождавшись, пока поток утомлённых очередным рабочим днём врачей не вытечет из конференц-зала, он перехватил уходящего Игната.

– Слушай, – сказал он ему. – А я ведь тебя даже не поблагодарил!

– Пфф!

Игнат издал губами несложный фыркающий звук, как лошадь.

– Серьёзно, спасибо тебе...

– Спасибо не булькает! – оптимистично и конкретно отреагировал ординатор. – С тебя два светлого пива к следующему выходному. Ты как раз очухаешься. Крови много потерял? Ты бледноват.

– Да нет, не очень. Быстро присохло.

– Тогда ничего. Пей херес и сиди дома.

Николай кивнул, распрощался, и отправился пройтись по своим больным в последний на сегодня раз. Дежурящую этой ночью медсестру Лену он попросил особо приглядывать за Екатериной Январь, и немедленно после этого спустился на неврологию.

Первых двух больных: женщину и аскета, предложенный им компромисс – 30 минут массажа вместо 45, с соответственным уменьшением оплаты, вполне устроил: это было лучше, чем пропускать сеанс, и начинать со следующего дня искать нового массажиста на вечер. «Шифоньера» – нет.

– Николай Олегович, я Вам плачу, – Вы массируете. Чего же тут непонятного?

Мужик стоял, широко разводя руками и улыбаясь.

– У меня спина болит, и для меня это, извините, важнее, чем то, что Вам хочется пораньше уйти домой. Если я Вам не нужен – ради Бога! Завтра я попрошу найти мне другого массажиста на вечер. Но сегодня – извольте доработать.

Доктор с табличкой «Врач-интерн Ляхин» на лацкане халата постоял с полминуты перед спокойно разглядывающим его «Шифоньером». Почти наверняка, если бы он объяснил, что дело не в желании пораньше уйти домой к маме, а просто ему нужно хотя бы несколько часов передышки, – то этот больной мог бы его понять. Он показался ему достаточно реалистичным ещё в прошлые разы. Но говорить не хотелось, это звучало бы как оправдывание, а оправдываться Николай, как всякий нормальный человек, не любил.

– Хорошо, Дмитрий Иванович, – сказал он. – Я всё равно закончу с остальными пораньше, скажем в 6.10, и подойду к Вам.

– Остальные меня не интересуют, – твёрдо ответил тяжелоатлет. – Но мою спину...

– Я понял, – невежливо ответил Николай и, развернувшись, ушёл. Так, наверное, поступать было нельзя, таких клиентов надо было ценить особо, – но тон беседы начал его раздражать.

То, что он всё же может не дотянуть до конца дня, пришло Николаю в голову в середине второго сеанса. Голова кружилась всё сильнее, температура, похоже, потихонечку лезла вверх. Что самое плохое – усилие, которое приходилось прикладывать, чтобы промять мышцы, потихоньку приходилось перекладывать с уже не справляющихся рук на всё тело, и бок при неудачных движениях будто протыкало болью. Филонить в массаже нельзя, не та это работа. Поэтому даже после чуть затянутого перерыва перед «шифоньером», уже к двадцатой минуте последнего на сегодня, третьего сеанса, Николай понял, что сейчас свалится. Этот массаж не надо было даже начинать – мужик перетерпел бы свою боль, как терпит её он сам, но раз уж он начал – надо было держаться. Гордость не позволяла Николаю глядеть на выставленные на тумбу электронные часы слишком часто, и он старался смотреть в основном в спину покряхтывающего от удовольствия больного, прогретого и промятого его руками уже насквозь.

– Голем, мне сказали, ты здесь?

В дверь просунулась голова.

– Ой, извините... Я тебя там жду, ладно?

Находящийся преимущественно в коридоре человек приоткрыл рот и наконец-то посмотрел на Николая. Потом он снова сказал «Извините...», рот закрыл, и утянулся из кабинета. Дверь со стуком захлопнулась. Как раз менявший своё положение у стола Николай успел посмотреть на заглянувшего, и старательно-спокойно опустил глаза, начав с силой «гнать волну» по позвоночнику «шифоньера», многократно переминая кожную складку от его поясницы снизу вверх. Женщины при выполнении такого движения обычно запрокидывают голову назад, – атлет же, прикрыв глаза, только блаженно покачивал головой на сложенных руках.

Заглянувший в комнату человек был тем самым парнем «в костюме и с пакетом», которого он непонятно зачем искал по палатам в понедельник. Николай в который раз напомнил себе, что на память на лица у него слабая, но в этот раз, даже не видя всю фигуру, он был уверен, что не ошибся. Лицо стояло у него перед глазами. Разумеется, это не тот тип, с которым они сцепились в ординаторской. Теперь было понятно, что внешне они даже не слишком похожи. Но вот почему он сделал такое лицо, увидев терапевтического интерна над своим знакомым? Удивлён он был здорово, это было заметно. И что он делает и на этом отделении тоже?

Массируемый клиент закряхтел особенно благодарно, и, вытягивая руки вдоль тела, приподнял голову и внимательно на Николая посмотрел.

– Лежите, – назидательно указал тот, и больной, кивнув, снова лёг лицом вперёд и вниз. Взгляд «шифоньера» Николаю не понравился, слишком он был какой-то проверяющий. Впрочем, а что ему в последние дни могло понравиться? Как за ним гоняются по каким-то тёмным дворам? Но всё же что-то, какая-то неясная деталь продолжала цепляться в его голове краешком, мелькая и не давая себя ухватить. Николай был этой ускользающей мысли даже несколько благодарен – она не дала ему сдохнуть окончательно в однообразных движениях. Растирание штрихованием, растирание пересеканием... Он уже заканчивал. Часы пискнули и перемигнули вторую минутную цифру на «ноль». Уже из чистой мазохистической гордости, Николай догладил спину клиента, расслабляя его. Всё.

– Уфф... Ну, Николай Олегович, спасибо... Здорово Вы сегодня...

Страдающий от радикулита клиент поднялся, посидел с несколько секунд на столе, восстанавливая давление, как Николай научил его в ещё первый раз, и легко спрыгнул на пол. На больного он похож не был.

Покопавшись в кармане тренировочных штанов, он привычным уже жестом, благодарно улыбаясь, протянул заранее отсчитанные деньги, которые Николай равнодушно принял. «Голем», надо же... Что-то ему в этом прозвище не подходило, но почему именно – понять он не мог. Ладно, плевать. Та, ускользнувшая мысль, всё равно была о чём-то другом.

– Домой сейчас?

Он посмотрел на больного не понимая. Какое ему дело? Такой вопрос ему могла задать бабушка Январь, или три десятка других больных женщин подобного возраста и типажа, которых он лечил в этом году. Но не этот здоровяк, – ему задушевность не подходила, особенно после хамства два часа назад. Пытается загладить неловкость?

– Да.

– Тогда всего хорошего. Спасибо ещё раз. И извините за...

Ну да, всё понятно. Непонятно только странное выражение на его лице: вроде и удовольствие он испытывает, и речь вежливая, а что-то жёсткое стоит в глазах. Странно.

Выпустив больного, Николай по-быстрому убрался и приоткрыл форточку на крючок, чтобы проветривала, но не давала залетать в кабинет дождю, если такой пойдёт. Выйдя и вернув ключ, он добрался до своего шкафчика и натянул ту же порезанную куртку, закрыв, как и утром, бок пустой сумкой. Сменить куртку было не на что, и предстояло что-то ещё говорить дома. Так и не потраченных денег за вчера, плюс за сегодня, плюс каких-то ещё остававшихся в бумажнике купюр вероятно вполне могло хватить на что-то турецкое: какую-нибудь несложную и недлинную кожанку, которая вполне сможет выдержать пару сезонов. Тогда родители могут ничего не заметить. Но где её взять в восьмом часу вечера он не знал. В подземном переходе под «Петроградской»? Там что-то такое всегда висело, среди прочего барахла. Если не слишком выпендриваться и слегка поторговаться, то эту проблему можно решить.

Принцип решения проблем по мере их поступления был у Николая настоящим бзиком. Он старался не перебарщивать с переживаниями, когда от него всё равно ничего не зависело. И делать что-то конкретное, когда делать это было надо. Именно поэтому хождение по магазинам он ненавидел. В магазин надо было прийти, чтобы померить нужную по сезону шмотку, купить её, если хватает денег, и снова быть свободным. Единственное исключение – это, конечно, книжные, на которые денег сейчас не хватит вообще никаких...

Шагая, Николай уже чувствовал себя заметно лучше. То ли наконец дожив до полного окончания сегодняшней работы, то ли просто хлебнув чистого вечернего воздуха, он осознал, что в голове прояснилось. Как обычно в этот час, ему здорово хотелось есть: в середине дня аппетита не было совсем, и он ограничился чаем с конфетами из нескольких доставшихся врачам за день и распотрошенных шоколадных наборов. Но сначала надо было хотя бы попытаться посмотреть себе куртку и позвонить.

С территории клиники он ушёл непростым зигзагом: не через напрашивающийся по расположению выход «для машин», а через сквер. Первый ларёк с радугой шоколадных батончиков и пивных этикеток. Мимо. Трамвайные пути, поворот, на котором приходится стоять минуты по три, дожидаясь того водителя, которому всё же приходит в голову слегка притормозить перед пешеходами. На одном из углов образованной сложным пересечением сразу трёх улиц площади в сияющих витринах светились свитера и куртки на чернокожих манекенах. Раньше здесь был «Марко Поло», причём не кафе из популярной в этом году системы, а магазин, который куда-то делся. Году в 90-м его, кажется, взрывали, если он ничего не перепутал. Новый, обосновавшийся на его месте магазин назывался как-то иначе, но цены в нём были всё такие же: не для его свиного рыла начинающего медика.

В переходе куртки тоже нашлись – попроще, но вполне приличные для работяги или шофёра, какие их в основном и носили.

– Давайте, молодой человек! Меряйте!

Голос у продавщицы был неприятно визгливый. Её тоже можно было пожалеть: сидеть целый день в мрачной трубе, среди снующего народа, обоняя стекающие в переход выхлопные газы из несущихся по проспекту машин – это не праздник. Некстати вспомнилось бессмертное из Меттера: «Я цельный день на ногах, а она за столом сидит, рецептики пишет». Николай вздохнул. В этом мире действительно всё относительно.

Денег на кожанку хватило, и, расплатившись, он сразу её надел, выслушивая клокотание благодарного монолога продавщицы: у неё явно был неудачный день, но хотя бы одна проданная под самый вечер куртка его уже оправдывала. Вынув из карманов старой куртки перчатки и пару каких-то давно измятых бумажек, Николай покрутил её в руках, оглядываясь. Урн в переходе, разумеется, не имелось – эта была чуть ли не единственная из обещанных мера борьбы с терроризмом, которую городские власти выполнили чётко и немедленно.

– Да давайте мне, молодой человек! Я выкину потом!

Не глядя, он сунул располосованную, отжившую своё куртку в протянутую руку продавщицы, готовой для честно заплатившего за вещь клиента уже почти на всё, и сразу же о ней забыл. Его снова начало знобить. Разодранный свитер, который Наталья Евгеньевна вечером кое-как застирала, не успел до конца просохнуть к утру. И хотя он отвиселся полный день в шкафу, какая-то сырость в нём всё равно осталась.

Пара пацанов рядом перебирали компьютерные диски, девчонка лет двадцати ругалась с молодым продавцом, который не хотел менять дефектный DVD-фильм. Все остальные куда-то торопились, в таком количестве, что разбегались глаза. Николай подошёл к одному из нормальных застеклённых ларьков в торце подземного перехода, и купил новую телефонную карточку: 25+5 единиц, самую дешёвую, которая была. Ближайший таксофон был совсем рядом, если выйти из перехода туда, откуда он пришёл, у бывшего рыбного магазина, – но идти в том направлении, чёрт знает почему, не хотелось. Вместо этого Николай поднялся из перехода на стороне, противоположной метро, и свернул на Большой проспект Петроградской Стороны[5]. Люди шли по своим делам, и он вполне вписался в их поток. Первый таксофон, работающий на такой карточке, какую он купил, нашёлся напротив бывшего «Олимпийца», и, остановившись, Николай расположился в его микро-пространстве с комфортом: повесив сумку на крюк и прислонившись к перевёрнутому стеклянному треугольнику козырька спиной. Телефонных карточек у него теперь было две: одна с сине-белой рекламой какой-то косметики, вторая – с изображением игрушечного автомобильчика. Выудив из кармана джинсов уже успевшую обтереться блекло-жёлтую «липучку» с записанным вчера доцентом Свердловой номером, он всунул в щель автомата более старую карточку, высветившую на дисплее цифру «8», и нащёлкал номер.

Отчества больной Горбань он не знал, но к телефону её позвали. У Дашиной больной (63-летней, насколько он помнил) оказался неожиданно сильный и уверенный голос. Николай представился полностью, с фамилией и номером отделения, но она даже не дала ему перейти к делу.

– Это вы по телефону говорите, что вы врач из больницы, – раздраженно сказала больная, послушав. – И звоните вы мне домой, хотите чего-то. Откуда я знаю, кто вы такой на самом деле? Халата на вас мне в трубку не видно, имени на нагрудной карточке тоже. Если мы встретимся с вами в больнице, доктор, я с удовольствием расскажу вам всё, что потребуете. Сейчас – извините. Не то время.

Николай с полминуты оторопело разглядывал цифру «6», а потом сменившую её надпись «выньте карточку» на дисплее таксофона, прежде чем повесил трубку. Вот такая она, реальная жизнь. Это тебе не Донцова, героини которой, стоит им с кем-нибудь познакомиться, немедленно получают полную и честную исповедь о своей жизни. От впервые встреченного человека. «Щаз-з-з».

Сняв не слишком, в принципе, уже нужную сумку с крюка, и устроив бумажник с вложенной обратно карточкой поудобнее, Николай свернул с проспекта и побрёл по коленам ведущих в сторону квартиры деда Лёши улочек. Идти всю дорогу по Каменноостровскому ему не хотелось – слишком людно, сейчас это раздражало. Возвращаться в метро, спускаться туда, и потом подниматься на «Горьковской» ради одной остановки тоже не стоило, так что проще было именно дойти.

Всё так же не торопясь, чтобы не напрягать бок, он прошёл несколько кварталов, примерно до района Сытного рынка. Было уже приблизительно пора поворачивать на одну из улиц ведущих налево, когда Николай понял, что за ним идут. Это были те самые пацаны из подземного перехода, которые стояли рядом, когда он покупал куртку. Оп-па... Заинтересовались его деньгами? Почти всё на ту куртку и ушло, но пацаны этого не знают, а если им об этом сказать – то скорее всего не поверят. Или их просто привлёк его бледный и явно не слишком здоровый вид: ребята вполне могли предположить, что справятся с таким без труда. Ну-ну. Николай приостановился, поглядев на часы и поджидая пацанов, чтобы проверить, не показалось ли ему, и не пройдут ли они мимо. Вместо этого они остановились прямо перед ним.

– Ну что?

Пацанам было лет по 18 максимум, а скорее и по 17. Николай в их годы не рискнул бы завестись на улице к относительно взрослому человеку, каким он теперь был. Выглядел он действительно моложе своего возраста, особенно когда уставал так сильно, как сейчас, но последние два года всё-таки состарили его почти до нормального вида: если не 25, то хотя бы 23 или 24.

– Мне не нравится твоя рожа, пидор! – ответил правый из пацанов, и тут же, ощерившись, выдал прямой в выставленное ему в этот момент навстречу плёчо. Ну что ж, это по крайней мере честно. Николай крутанулся, проведя захват и разворачивая пацана мордой в асфальт, и тут второй, присев, выхватил нож.

– Бля!..

Договаривать начатое «Ребята, вы чего!» Николай не стал, отшвырнув пойманного-таки на приём первого парня на его приятеля, и бросившись бежать. Но пацаны, в их возрасте, были легче его килограмм на двадцать, и им не помешала резанувшая по боку боль. Они догнали его уже через пятнадцать метров, и прижали к вписанному в простенок между окнами первого этажа залитому серой краской распределительному щиту. Ножи в руках были уже у обоих, и ему отчаянно не понравилось, как уверенно они их держали, и как слаженно двигались. Такое ощущение, будто ребята знали, как работать в команде. Немногочисленные прохожие, включая пару крепких мужчин, шарахнулись по сторонам, когда они провели первую атаку – чётко и направленно. Выдернулся с их директрис он только с очень большим трудом, приседая и вытягивая вперёд руки. Парни пошли по дугам навстречу друг другу, обходя его одновременно с двух сторон, и Николай с тоской и абсолютной ясностью осознал, что несмотря на их возраст, справиться с ними он не сумеет, и сейчас его убьют. Содрав с рук перчатки, он швырнул их под ноги: от пореза они не спасут, а работать кистями будут мешать. Сумка полетела в лицо одному из кружащих, и тот легко уклонился, тут же сделав выпад – даже не настоящий, поскольку он не был поддержан его напарником.

Николай зашипел, выпячивая клыки. Он дрался, даже насмерть, не первый раз в жизни, но неотвратимость гибели чувствовал, как осознал сейчас, именно впервые. В прошлые разы его защищали ярость или пофигизм, сейчас не было ни того, ни другого.

– Ха!

Парень справа присел в длинный выпад и полоснул ножом наискосок, режуще, – по рукам. Как Николая учили, пара таких ударов полностью лишала человека возможности эффективно сопротивляться, после чего можно было работать уже на итоговый результат. Отпрыгнув и снова развернувшись градусов на девяносто, он подставил бок второму, и тот едва-едва его не достал. Может, они всё же не станут его добивать? В животе прыгал холодный страх, и точно так же прыгала и двоилась картинка в глазах.

– Фас!!!

Он снова развернулся к первому, сложно извернувшись всеми бедрами, и отчаянно пытаясь вытянуться в сторону от движения его ножа, прожить ещё секунду, когда того сбило с ног ударом сзади. Николай продолжил поворот не останавливаясь, и как раз успел вытянуть ногу, чтобы впечатать носок крепкого демисезонного ботинка в пах второго пацана. Попал он на редкость, чудесно точно, и того согнуло вниз. Бить в пах в мужской драке разрешается только в одном случае – если ты действительно дерёшься за свою жизнь. Никаких комплексов по этому поводу у Николая не осталось, поэтому он добавил парню ещё, той же ногой – прямо в зубы. Второй в метре сбоку орал, отбиваясь от рвущей его собаки, которой помогал её хозяин, прыгающий вокруг, и Николай ударил снова, уже второго – так, что взвыл раненый бок. Хруст разрываемой зубами ткани, хруст сломавшихся под его ударом рёбер, возбуждённое, хриплое рычание работающего всеми четырьмя лапами зверя – всё это происходило одновременно.

– Уходим!

Николай подхватил с асфальта отлетевший в сторону нож одного из нападавших. Теперь, если что, он будет на равных хотя бы в этом. Парень схватил за ошейник своего рвущегося и злобно хрипящего пса, и оттащил его назад. Это был эрдельтерьер. Он очень по-человечески обернулся на хозяина, и помчался за ним, когда увидел, что тот убегает за Николаем, прихрамывающим вполоборота к шевелящимся, мычащим на земле пацанам.

Поворот вправо, и вглубь по скверу, – где стоял «детский городок» из цепочки построенных из тонких брёвнышек теремков. Всего-то метров двести или двести пятьдесят, – минуты с момента, когда всё началось. Детей в этот час здесь уже не было, но зато здесь были люди. Мимо пробежал весело помахивающий обрубленным хвостом то ли ризеншнауцер, то ли керри-блю-терьер, и вдруг зарычал, сдав назад и оглядываясь. Николай, согнувшийся, руками в колени, выкашлял из горла сгусток мокроты себе под ноги, потом поднялся и посмотрел в лицо спасшего его парня. Судя по лицу, тому было ещё меньше, чем напавшим на него, всего лет 16, – но зато здоровый, как лосёнок. Он был уже достаточно высокий для своего возраста, но всё ещё угловатый и худой, молодые глаза возбуждённо и настороженно смотрели из-под надвинутой шапки. В сквере был полумрак, но Николай разглядел, что парень одет почти так же, как он сам: в недорогую чёрную кожанку и чёрную же шапочку с какой-то светлой эмблемкой на боку.

– Перчатки оставил... – сказал он явную глупость, и тут же, повинуясь порыву, крепко обнял дёрнувшегося парня. Собака негромко, с какой-то юмористической интонацией взрыкнула, и мягко ткнулась в ногу.

– Спасибо. Вы меня выручили. Я думал, убьют.

Николай присел и обнял Эрделя таким же искренним жестом, с наслаждением проводя щекой и подбородком по жёстким кольцам шерсти, и глубоко вдыхая её резкий, мокрый запах.

– Чего они от тебя хотели?

Парень, несмотря на молодость, сразу перешёл на «ты», на что вполне имел теперь право.

– Сначала, наверное, денег. А потом уже просто посмотреть, что у меня внутри...

Его передёрнуло. Ушёл он в этот раз чудом. Чудо, что парень не струсил сунуться в настоящую ножевую драку, и чудо, что его зверюга смогла завалить хотя бы одного.

– Как тебя зовут? – спросил он парня.

– Дима.

– А меня Коля. Ну, а тебя как? – он снова присел к скалящейся собаке и с удовольствием потрепал её по лохматым ушам. – Надо же, никогда бы не подумал, что эрдельтерьер на такое способен: сшибить с ног и рвать, пока не оттащат!

– Это не Эрдель, – ответил парень, чуть повышая голос, будто принял сказанное за обиду. – Это Вельш. Он просто здоровый! А зовут его Эльф.

– Здóрово!

Николай искренне восхитился героической собакой. Вельштерьеров, насколько он знал, в городе было немного, и как охранники они не подходили по весу и росту: но этот действительно был здоров и силён.

– Эльф, давай лапу. Спасибо тебе, мо-о-орда!

Умная зверюга, ухмыляясь, подала ему правую лапу, которую Николай честно пожал. Разгибаясь, он придержал рукой снова неприятно ноющий и чуть ли даже не подмокающий бок. Как бы ещё швы не разошлись.

– Слушай, Дима, может мы дальше пойдём? Мало ли, мы не так далеко отошли. Заявится милиция, будет искать, кто их так здорово побил...

Парень вместо ответа обвёл рукой вокруг себя – по скверу носились не менее двадцати разнокалиберных собак, их хозяева переговаривались группками. Кто-то покуривал, кто-то грел в руке пивную бутылку. Людей было много.

– Ну, как знаешь...

Николай, сжав зубы, поразмышлял, стоит ли давать парню свои координаты: в сложившихся непонятных обстоятельствах цеплять за своё имя лишнего человека всё же, наверное, не стоило. Впрочем, какого чёрта. Парень, в свои 16 или чуть больше лет не струсил, и спас ему, такому из себя спортивному и умелому, жизнь.

– Значит так, запоминай, – сказал он. – Моя фамилия Ляхин, я работаю терапевтом в клинике Первого Меда. Если придешь на нашу терапию – спроси у кого-нибудь из врачей или сестёр помоложе, и меня позовут, или покажут тебе, куда идти. Я вам здорово обязан, серьёзно. Знай, что я этого не забуду.

Они обменялись с парнем крепким рукопожатием, и Николай пошёл к выходу из тёмного сквера, напоследок снова погладив крутящегося под ногами Эльфа. Надо было, наверное постоять ещё, похвалить парня ещё десять раз, до дыр загладить его Вельша, но ему действительно надо было уходить: в сквере становилось всё более неуютно.

«Очень всё это было трогательно» – подумал он про себя, уже шагая. «Вот только какого чёрта меня пытаются зарезать второй день подряд?». Если учитывать ещё и безобидную, по его быстро поменявшимся стандартам, драку на отделении, то это была, наверное, самая бурная неделя из пережитых Николаем в Питере, дома, в знакомой и в целом мирной обстановке. Если так пойдёт дальше, то скоро в него начнут стрелять. А потом, если не получится и это, задействуют по крайней мере фронтовую, если не сразу стратегическую авиацию. Хотя раньше его, конечно, госпитализируют. Куда-нибудь, где всё спокойно, в окружение поющих птичек и ласковых санитаров.

Он всё же вышел на Каменноостровский, оглядываясь по сторонам и стараясь двигаться ровнее. К дому Алексея Степановича он выбирался позднее, чем ожидал, а домой ещё, между прочим, не звонил. Более того, Николай до сих пор не был уверен, где будет сегодня ночевать.

Подойдя к телефону, он вынул из кармана и содрал пластик с новой телефонной карточки, засунув её в щель очередного таксофона.

– Мама, привет, – произнёс он в трубку, когда там, наконец, ответили.

– Алло?

Чертыхнувшись, он нажал на кнопку с не то снежинкой, не то звёздочкой, которую приходилось в этих автоматах нажимать, чтобы соединили. Почему они не могли работать сразу, он не знал.

– Коля?

– Да, мама, это я. Не соединили сразу чего-то. Как ваши дела там?

– Нормально всё, чего уж. Как ты? Придешь сегодня?

– Да я не знаю пока, – честно ответил он по крайней мере маме. – Думаю.

– Девушка-то хоть хорошая?

Мама засмеялась, и что-то сказала вбок трубки, видимо отцу, – он уже должен был быть дома.

– Да ладно тебе...

Прямо соврать Николай не сумел, ожидая что следующим вопросом будет «А как её зовут?».

– Покормит она тебя хоть?

– Покормит, покормит. Вчера покормили.

Они обменялись ещё несколькими не самыми важными фразами, когда мама сказала что-то такое, что его насторожило:

– Я прихожу сегодня, а на площадке пятого этажа мужик сидит, курит. Отец в семь пришёл, а он всё ещё сидит. Он вышел потом, спросил что тому надо. Говорит – из военкомата, ждёт одного парня с этажа под нами. Или милиционер, может?

– Может и милиционер, – согласился Николай. На пятом действительно жил парень лет восемнадцати, и окончил ли он уже школу, Николай даже не представлял. Сейчас, вроде, не призыв, но бегающих от призыва ловят чуть ли не круглый год. И хотя общее отношение к армии в который год подряд воюющей стране действительно потихоньку изменяется к лучшему, но одного этого недостаточно, чтобы каждый 18-летний оболтус приветствовал такую перемену в своей судьбе.

Именно эту сбалансированную теорию Николай и попытался донести до мамы, но у той на армию был свой, полностью воспитанной перестройкой и «Новой Газетой» взгляд, и никакие аргументы её не пронимали.

– Лучше ты действительно не приходи сегодня, ночуй где там тебя оставят, – сказала она. – А то, – мало ли?..

Мысль была не новая, – и, как обычно в таких случаях, внутренне стыдясь того, что в армии он так и не служил, Николай поддакнул вслух и ругнулся про себя. Хотя именно сейчас кое в чём мама, возможно, права. Часами сидящий под их дверью неизвестный мужик со стороны, как данность, выглядит действительно нехорошо, неправильно. Было бы это так же, если бы он был в форме и погонах? Наверное, всё же да. Тогда что ему так не нравится? Николай с силой саданул себя кулаком в открытую ладонь: опять в калейдоскоп накладывающихся друг на друга всё гуще непонятностей лез какой-то новый фактор. Что, всё это – ради него?

Руки без перчаток мёрзли, и он засунул их в карманы, оцарапавшись о не слишком удобно расположенную «молнию» застёжки. Старая куртка, хоть и потёртая, была всё-таки привычней. Вечная ей память...

С неба снова закапало, сначала по чуть-чуть, потом гуще. Дойдя до угла Малой Посадской, Николай прислонился спиной к витрине уже почему-то закрытого кафе, популярного своей кухней среди небедных хиппи и толкиенистов, и постоял под дождём минут пять, приглядываясь и прислушиваясь к окружающему. Только увидев парный милицейский патруль, он отлепился от стеклянной стены и пошёл дальше: не торопясь, чтобы не привлечь к себе внимания.

Ходьба и дождь всегда помогали ему думать. Ещё лучше в этом отношении был бег, но его, судя по всему, придётся на какое-то время отложить. Бега сейчас хватало и без того. «Если бы эти ребята меня действительно хотели именно убить, то сунули бы ножом в спину когда я примерял куртку» – подумал Николай, зайдя в мёртво-тёмную парадную и дожидаясь у самого входа, чтобы глаза привыкли к тому свету, который проникал из пыльных окон на лестничной площадке между первым и вторым этажами. «И никто бы их не догнал и не поймал». Он медленно и осторожно поднялся по лестнице. Странно, по крайней мере внизу ещё вчера свет был. Через несколько шагов ему показалось, что выше этажом кто-то смотрит на него из темноты, и он достал из левого рукава сбереженный там нож. «Значит просто намекали. Хотя и серьёзно. На что намекнули Даше?».

На третьем этаже было тихо и совершенно, непроницаемо темно, и он повёл рукой по стенке как слепой, нащупывая дверь и звонок.

«А что, если это всё же за мной?» – подумал Николай уже надавив на кнопку, и услышав звон и приближающиеся шаги внутри.

«А что, если это Турпал?».

[1] Военно-медицинская академия им. С. М. Кирова.

[2] Сквер на площади Островского в Петербурге, где установлен памятник Екатерине II и великим государственным и военным деятелям её эпохи.

[3] Завод № 190 им. А. А. Жданова, сейчас Северная Верфь, Санкт-Петербург.

[4] Классическое ленинградское прозвище кораблестроительного института (ныне Санкт-Петербургский государственный морской технический университет).

[5] В Санкт-Петербурге есть ещё Большой проспект Васильевского Острова, отсюда такое многосложное название.