Кольцевой маршрут

Глава 1. Яблоки

За час до конца рабочего дня Траудгельд отложил напильник, вытер ладони промасленной тряпкой и объявил:

— Хватит. Даёшь перекур.

Я не стал возражать.

День выдался утомительным, и пальцы уже ныли, как и всегда, когда приходилось делать мелкую работу. В последнее время её накопилось больше обычного. Радиоприёмники и утюги, кофемолки, электроплитки и прочий домашний скарб. И ничего похожего на культиватор или мини-трактор. По ночам мне снилось, что я разбираю пулемёт, подозрительно похожий на соковарку.

Кроме нашей ремонтной мастерской, на Биргенштрассе не было других предприятий, за исключением небольшого кафе, обосновавшегося в развалинах бывшей школы. Небо голубело ярче обычного. Такое ясное, но бледное солнце бывает в самом начале осени, когда день ещё достаточно длинный, и по размеру тени можно судить о наступлении вечера.

Ветер отдавал холодом. Скоро придёт снег, но не раньше, чем будет сорвано последнее яблоко. И прекрасно. Я устал от ненастных дней и ещё не собрал свой экспериментальный урожай. Листья «Флоретты» уже пожелтели, значит, через пару недель можно приступать к копке.

— В лесу опять нашли девчёшку.

— Что?

Траудгельд кивнул.

— Харперову Лени. Такие дела. Сегодня ночью. В «Леммеле» говорят, ей вспороли живот.

— Господи, — сказал я, опешив.

Это солнце и этот ветер сбивали с толку. Голубые глаза Траудгельда сверкали как ледышки. В конце улицы какой-то мальчишка катил сломанный велосипед, погнутое колесо вихлялось и поскрипывало.

— Сколько ж ей лет?

— Пятнадцать. Или четырнадцать.

— Чёрт, — сказал я и повторил: — Чёрт!

Услышанное просто не укладывалось в голове. Месяц назад в овраге за кирпичным заводом нашли другую — Ирму Бригельрих, в кружевной накидке, только от конфирмации, но досужие языки поговаривали, что пирожок оказался с начинкой. Эти досужие языки знают всё, кроме главного.

— Кто это сделал?

— Ищут.

— Ищут, — эхом откликнулся я.

В голове было пусто, а в конце улицы уже показалась цветастая юбка фрау Кульбах, нашей заказчицы. Завидев её, Траудгельд издал горловой звук и поспешно скрылся в мастерской.

Я последовал за ним.

— Где моя машинка? — резко спросила фрау Кульбах.

Никаких вам здрасьте.

— Пожалуйста.

Я выволок швейную машинку, а за ней и футляр. Плевая задачка, но над пружиной пришлось попыхтеть. От долгой службы металл устаёт и становится хрупким, как леденец.

— Двадцать франков десять раппенов.

— Чего? Да это ж грабиловка!

— Хорошая машинка, — сказал я флегматично.

— Ещё бы не хорошая. Губа-то не дура. Это же «Эберзальц»! Ещё моя мать шила на ней, и бабушка, гляньте-ка: шпульки как новые. Сейчас такого не делают.

— Куда там.

— Сейчас всё — одноразовая поделка. Нитки гнильё, башмачная колодка как из картона, барахло-барахлом. Я им всё начистоту высказала, можете мне поверить. Меня не проведешь.

— Конечно, — согласился я.

— То-то же.

Её черные разъяренные глаза прожгли дыру в моей переносице. Я похлопал по машинке, по ее лаковому боку с медными вензельными буквами. Металл был еще теплым, как будто хранил отпечаток любовной, кропотливой работы.

Фрау Кульбах долго рылась в своем вязаном кошельке, узловатыми желтыми пальцами выуживая монеты и тут же роняя их обратно. Я понимал, как тяжело ей расстаться с деньгами. Там, где экономия возведена в добродетель, десять раз подумаешь, прежде чем расплатиться по счёту.

— Спасибо, — сказал я, когда две бумажки и кучка мелочи оказались передо мной на верстаке. — Что ж, фрау Кульбах, позвольте мне донести вашу красотку до дома.

— Вот ещё! — фыркнула она.

Обхватила футляр с машинкой и пошла. Коренастая суровая женщина с выдубленным ветром лицом. В этой приграничной деревушке на отроге Альп встречается два типа женщин. Крестьянские жены и вдовы, сделанные как будто из глины с перцем — тугие на подъем, но острые на язык, живущие иногда по два века к удивлению домочадцев. И вот такие, древесного типа, рожающие солдат, чтобы потом закаменеть в мучительном и бесплодном ожидании.

Я проследил, как она пересекает двор и выходит на дорогу. Ветер трепал юбку и розовую косынку, повязанную на шею вместо шарфа. Тень следовала за ней, отклоняясь в сторону и вытягиваясь в струну.

— Закрываемся, — предложил Траудгельд.

— Ещё рано.

— Нет, — сказал он, глядя на меня своими проницательными старческими глазами. — Работа закончена, Эрих. Если хочешь, опрокинь рюмашку, а потом возвращайся к семье. В этом вся соль: вовремя вернуться.

— Особенно теперь.

— Вот именно, — подтвердил он. — Особенно теперь.

***

Траудгельд оказался меток: залепил не в бровь, а в глаз. С того дня, как Ирму нашли в овраге, меня не отпускало тяжелое и смутное чувство. Даже не чувство, а предчувствие, какое, должно быть испытывает животное перед сходом лавины — дрожь земли предвещает опасность, и на этот раз я не мог позволить себе промедлить.

Альбиген, уголок рая, забравшийся в горы достаточно высоко, чтобы не нюхать дымы лакокрасочных предприятий, пришелся бы по сердцу даже отшельнику. Но пускай туристы восторгаются сумрачной прелестью альпийских склонов, я же изрядно поднаторел в удобрении райских кущ и не питал иллюзий насчёт лёгкости бытия. Только не здесь. Каменистая почва закаляет характер. По стёсанным лбам и подбородкам здешних крестьян нетрудно проследить многовековую историю оборонительных войн.

Одна из войн разыгрывалась прямо сейчас.

Подходя к дому, я услышал крики. Они доносились из соседского сада. Что-то брякнуло, треснуло и между кустов бирючины, отчаянно извиваясь, проломился мальчишка, прижимая к животу добычу из нескольких помятых яблок. Услышав шаги, сорванец повернул ко мне искажённое страхом чумазое лицо. Это был Петерль, сын мясника Хёмерхофа.

— Привет, — сказал я.

Изгородь опять затрещала. Судя по звукам, там резвился небольшой выводок динозавров. Повизгивая и ухая, они выбрались по очереди сквозь брешь в ветвях и брызнули врассыпную, сверкая голыми икрами.

— Ах вы, сучьи отродья! — завопил Гегер, высовываясь следом.

Он швырнул на дорогу палку и тут заметил меня. Красные, в пятнах, щёки надулись и опали, выпуская воздух.

— Чёрт! Вот дерьмо!

— Угу, — согласился я, оценивая разрушения.

Живая изгородь была изломана в хлам. Милые детки. Интересно, какой урон они нанесли фруктовому саду?

— Ни одной целой ветки, — выплюнул Гегер.

— Яблони?

— И вишни.

— Надо же.

Гегер выпутался из кустарника и воззрился на меня, потирая нос. На одутловатом лице возникло новое выражение — угрюмое и плутовское одновременно:

— А сдаётся мне, твой малец был среди них, Эрих. Среди этих паршивцев!

— Да ладно?

— Ей-ей! Сдаётся мне, твой малец ими и верховодил.

— Не может быть, — возразил я с уверенностью, которой совсем не испытывал. Всё произошло так быстро, но в стайке убегающих детей определённо мелькнуло что-то знакомое.

— Кажись, он самый, — продолжал упорствовать Гегер.

Покряхтывая, нагнулся и вытянул из грязи лейку. Раздвинул заросли, словно желая найти на ветвях остатки вещественных доказательств. Но, очевидно, ребячьи штаны были сшиты из неубиваемого материала. Только в дренажной канаве розовела крупная пуговица, похожая на раннюю землянику. Я поднял её, и сосед победно затряс головой:

— Точно он. В тихом омуте, знаешь ли, черти водятся! Что скажешь?

— Ничего.

— А сделаешь?

— Разберусь, — пообещал я.

Положил пуговицу в карман и пошёл домой.

А что тут ещё сказать?

***

Матти я нашёл в огороде. Он с таким рвением ворошил компост, что стало ясно: операция «Яблоки Гегера» прошла при его деятельном участии.

Не тратя времени даром, я вынул вилы у него из рук и легонько щёлкнул по белобрысому затылку:

— Пойдём-ка побеседуем.

В доме было прохладно. Пахло жареным луком, мясом и какими-то восточными специями. Видимо, Франхен готовила свой фирменный вариант «Лейпцигской всячины». Квадраты заходящего солнца дрожали на натёртом полу, словно приготовившись к игре в классики. На каминной полке тихо постукивали часы в виде кареты, запряжённой железными скакунами; эти часы я откопал в мастерской в куче антикварного хлама, сохранившего такие диковины, как спиртовой утюг, ручная дрель в виде фаустпатрона или кольцо для яиц.

Матти хмуро прошёл в гостиную, остановился у стола. Вздохнул, выпятив живот, сделал шаг вперед и протянул руку, как бы подставляя её под нож.

— Бей.

— Зачем? — не понял я.

— Бабушка сказала, что если я провинюсь, меня ударят. У вас так принято.

— Нет, — проговорил я медленно, разглядывая упрямый лоб с прилипшей к нему прядкой белокурых волос. — Бить я тебя не буду.

— Вообще никогда?

— Ну почему же. Если повесишь кошку, отлупцую так, что неделю не сядешь.

Он вспыхнул. Поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я не вешаю кошек. Та, на школьном дворе, — это был не я. Это был Харперов Ганзи. Я не знал. Я бы ему не дал.

— Верю, — согласился я. — Ты бы не дал.

Матти шевельнул губами. Ещё не улыбка, но солнце выглянуло из-за туч.

— Тогда как ты меня накажешь?

— А как наказывала бабушка?

— Она не била. Просто ругалась и... ругалась.

— Вот уж дудки, — возразил я, — у меня все слова сосчитаны. Ты уж как-нибудь обойдись, братец.

За спиной скрипнула половица.

— Ладно, — сказал я решительно. — Давай заканчивать. Тащи сюда, что ты там затрофеил.

Он шмыгнул носом, подумал и потрусил вниз в подвал. Вернулся, держа в кулаке узелок с пятком зелёных, местами побитых яблок.

— Негусто. Это всё?

— Всё, — шёпотом сказал Матти.

Я смотрел на этого недозрелого гефрайтера[1] и в который раз задавался вопросом, что значит кровь. Каждый из нас внёс свою горькую лепту в создание заготовки. Как теперь разобраться, кому что принадлежит? Эта родинка на плече, нахмуренный исподлобья взгляд, вихор на макушке... Что если я ошибся? Успех выстрела зависит от точности наведения, а я чувствовал себя как человек, расчётливо прицеливающийся в манную кашу.

— На кой черт тебе понадобились чужие яблоки? У нас своих завались.

— Я не за яблоками, — тихо произнёс Матти.

— А за чем?

— Ни за чем.

— Ясно, — сказал я. — Вы насвинячили просто так. От широты души. Вопросов больше не имею. Кругом и вольно, солдат. Abtreten![2] А я пойду к Гегеру, извиняться.

— Не ходи, — сказал Матти.

Он побледнел. В жизни не видел такого бледного и насупленного ребёнка.

— В чём дело? — спросил я, ожидая услышать в ответ уже знакомое «ни в чём». Издержки современного воспитания.

Но вместо этого, он скрипнул зубами, и нижняя губа задрожала, предвещая сырость. Я напрягся. Если и есть что-то, не поддающееся объяснению, то это слёзы, женские и детские слёзы.

— Не ходи. Так ему и надо!

— Что он такого сделал? — вполголоса спросил я, присаживаясь на корточки, чтобы видеть лицо Матти. — Что он сделал?

— Он сказал...

— Что?

— Про Франи... что она грязная. Что муслимы и пакис грязнее, чем юде. Там пришёл Цойссер, принёс пиво, они говорили, и он смеялся. Я подслушал. Он говорил, что её нужно...

— Так.

Я встал. Подцепил узелок и двинулся к выходу. На полпути меня поймала Афрани. Разумеется, она подслушивала в коридоре — славная семейная традиция.

— Эрих!

— Тш-ш-ш, — сказал я ей и распахнул дверь.

***

После недавнего вторжения соседский сад представлял собой печальное зрелище. Парнокопытные юнцы галопом пронеслись по участку, выворотив колышки, размечающие фруктовые владения: землемер Гегер оказался педантом. Больше всего пострадали деревья, растущие ближе к живой изгороди, и шиповник, в который, видимо, тоже свалилось что-то млекопитающееся.

Сам хозяин отыскался на заднем дворе.

Бурча себе под нос, он старательно отбивал косу, орудуя молотком с изяществом опытного убийцы. Или пьяницы — у стены сарая притулилась початая бутылочка кирша.

Заслышав шум, Гегер повернулся, чуть не обрушив свою временную наковальню.

— Ах, чтоб тебя!

— Добрый вечер, — поздоровался я и протянул яблоки: — Вот, держи.

— Давай, — он взял узелок и уставился на меня тупо и недоверчиво. — Значит, я был прав, э? Вот паршивец! А где остальное?

— Здесь, — ответил я.

И заехал ему по уху.

Пьян, не пьян, а с рефлексами у Гегера было всё в порядке. С нечленораздельным воплем он махнул молотком, я едва успел увернуться.

— Сволочь! Ты что ж делаешь?

— Привет от жены, — сказал я.

— Жены?

— Угу. Она только что приняла ванну. Чего и тебе желаю.

Его глаза расширились. Он понял.

Однако принятый на грудь хмель мешал трезво оценить расклад. Гегер был выше и шире в кости, а вот по части сноровки я мог дать ему фору. Вновь просвистел молоток. Я отбил его косовищем и, поднырнув, врезал пьянчуге под дых. Звякнуло стекло.

— Ох! — выдохнул он почти изумлённо.

— Если хочешь что-то сказать, скажи мне, — предложил я. — Не Цойссеру. Не кому-то из твоих дружков-запивох. Мне.

Но он уже ничего не хотел сказать. Он опустился в траву, прижимая руки к объемистому животу, заходясь в спазматическом кашле.

Подождав немного, я прислонил рукоять косы к стене сарая и, пройдя через калитку в заборе, вышел на окраину леса. Мне нужен был воздух.

Солнце уже почти исчезло за кромкой горы, выпустив напоследок сноп багряно-золотистых лучей, окрасивших небо и облака во все цвета закатной палитры. Смотреть на них было нестерпимо. Я брёл наугад, а птицы перекликались дикими и звонкими голосами. Издалека, от станции, донёсся звук вечернего экспресса. Рельсы огибали долину и поднимались в горы, к туберкулезному санаторию, и дальше — к пересечению лыжных трасс, в край ледниковых водопадов и глетчеров, где зима царит невозбранно, и ночное пространство усеяно точками умирающих звёзд.

Я спустился в распадок. Ковер из листвы шуршал под ногами, приглушая шаги. Нейтральная территория. Искал и нашёл. Чем же ты опять недоволен, Эрих? По крайней мере, здесь можно не бояться громов и молний. Эхо последней войны никогда не отскакивало от этих холмов, глухой перестук — просто работа дятла, ни тебе пуль, ни разрывов гранат...

Нога зацепила что-то мягкое.

Я остановился.

Из-под настила ветвей и дерна высовывалась маленькая белая кисть. Я шевельнул ногой, и ветви разъехались, мелькнул синий обрывок ткани, листья здесь были запятнаны кровью. Абсолютная тишина, и чёрные пятна крови на листьях и на земле...

Я нашёл третью девчёшку.

[1] Gefreiter (нем.) — воинское звание, присваиваемое обученным служащим рядового состава; в данном случае — командир отряда.

[2] Abtreten! (нем.) — можешь идти, свободен.

Глава 2. Фён

Домой я вернулся ближе к полуночи, но Франхен не спала. В рассеянном свете, испускаемом ночником, мне было видно её измученное лицо, и когда она обратилась ко мне, в голосе прозвучал страх:

— Эрих, где ты был?

— Кое-что уладил.

— Господи, — тихо сказала она.

Я разделся и лёг, пытаясь плотнее укутать заледеневшие ноги. Ополовиненная луна светила в окно мансарды, заставляя тени летать по потолку. Я думал о маленьком трупе, найденном под листьями, запах сентябрьской прели так прочно застрял в носу и в горле, что казалось мы всё ещё в лесу, лежим, накрытые дерном, слушая ветер, налетающий с гор.

— Всё пройдёт, — сказал я.

— Нет, — горячо шепнула она, — никогда, Эрих. Они никогда меня не примут. Я здесь чужая.

— Мы оба.

Но так ли? Другая страна, но люди всё те же, приграничная территория. Здесь хорошо знали старый язык и слишком хорошо — долги, не подлежащие списанию. Безродный, я неожиданно очутился на родине. Пока сытые победители, застраивали мою землю домами терпимости, я открывал для себя исходную, роднящую нас толерантность: деньги не пахнут.

— Матти ждал тебя. Сейчас он уснул. Он плакал...

— Плохо.

— Ему всего семь лет, Эрих!

— Иногда мне кажется, семьдесят семь, — пробормотал я.

Тёплая рука пробралась ко мне на грудь и устроилась там тихо, как мышка. Рядом с собой я слышал чужое дыхание, видел глаза — глубокие и тревожные, с моим отражением, утонувшим на дне. Завтра я во всём разберусь, подумал я. Мне придётся во всём разобраться. На этот раз никуда не поеду, скорее срою деревню до основания.

— Здесь опять происходит что-то страшное?

— Да, Франхен.

— Я чувствую. Что-то переменилось.

— Просто идёт зима, — я погладил её вьющиеся душистые волосы. И вновь подумал о трупе, маленьком детском трупе, забросанном листьями, и подумал: этого не должно быть. Это не должно было случиться и не должно повториться, никогда, никогда больше, пока я здесь.

Никогда.

***

Утро началось суматошно.

Деревенская полиция никогда не славилась пунктуальностью, но ввиду скорой и повсеместной проверки, предпринятой Советом кантонов, двери участка распахнулись ровно в восемь, и я уже стоял на пороге.

Обстановка, что говорить, без размаха. Деревянная мебель: громоздкий письменный стол и два табурета, дисковый телефон, полудохлый компьютер, заменяющий пишмашинку, и чета Меллеров — муж и жена, полицейский и секретарша. Накануне я выдернул их из постели, и сегодня Меллерша то и дело бросала на меня убийственный взгляд, пока муж силился разобрать собственный почерк.

— Тухлое дело, — заметил Меллер, пока хор пьяниц за стеной исполнял «Лесной коричневый орешек». — Да ещё эта ярмарка в Бюлле. Я не отказался бы от подкрепления.

— Это сделал кто-то из местных?

— Возможно. Например, ты.

— Смешно.

— Даже не представляешь, насколько.

Но я представлял. Община, состоящая из трёх деревень, включала в себя все сливки внутренних семейственных браков. Близость границы слегка освежала густой аромат творожной похлёбки, но контролировать вкус не взялся бы даже самый опытный повар.

— Кто она?

— Дафна Фогт. Из соседнего Вильдорфа. Навещала старую Гретце.

— Мне показалось, ей не более пяти лет.

— Восемь, — сказал Меллер, его простоватое рябое лицо не выразило ни горечи, ни сожаления. — Восемь с половиной. Прежние были постарше.

— Её убили вчера?

— Этого я пока не знаю. И не уверен, что должен тебе сообщать. Просто напиши, где был вчера и позавчера. Я подошью это к отчёту.

К одиннадцати я был выжат как лимон. Но оптимизма это мне не добавило. Меллер был профессионалом в своём деле, но имел всего два глаза и две руки, а по дороге на Бюлле, огибающей распадок, где я обнаружил малышку Дафну, ежедневно курсировал заводской автобус и громыхали телеги, груженные шпалами и кирпичом.

Я вышел на улицу.

От голода голова слегка кружилась. Мимо проплыла одна из сестер пастора, неся на сгибе локтя корзинку с печеным хлебом. Меня знобило, я чувствовал, что простудился. Краски казались слишком яркими. Кто-то окликнул меня, я повернулся и увидел Кунца.

— Заходи, — пригласил он, жестом волшебника распахивая передо мной дверь.

После яркого солнца белизна помещения холодила глаз. Комната была разделена на две половины: аптека и парикмахерская. Аптечная часть напоминала бар со специфической винной картой. Гость с редкой формой поноса мог рассчитывать на комплимент от хозяина заведения.

Я опустился в кресло.

— Чай? — предложил Кунц.

В его руке материализовалась чашка.

— Спасибо, — пробормотал я.

От чая пахло сухими травами. Попросту говоря, сеном.

— Плохо выглядишь, — сообщил Кунц.

— Вчера я нашел труп. Маленькой девочки. Ей перерезали горло.

— Бритвой?

— Не знаю. Думаю, тело отправят в город.

Он задумчиво покивал, колдуя над синей спиртовкой. От сквозняка пламя слегка колыхалось, вытягиваясь струной.

— У тебя больные глаза.

— Да?

— Уставшие.

— Видать, слегка прохватило.

— При таком ветре немудрено простудиться. Главное, чтоб это не оказался французский насморк. Или новая эпидемия, занесённая с восточного юга. В Тургау уже обнаружено несколько таких случаев.

— Юго-восток здесь ни при чём! — ответил я резче, чем намеревался.

— Кто во что верит, Эрих.

В улыбке этого человека было что-то от ящерицы. И всё же он мне нравился. Нравилась его скупая несуетливость. Его манера задумываться, прежде чем что-то сказать, и пёстрый язык, не чуждый «патуа» и гельвецизмов. Рыжий в крапинку галстук. Мне нравилось всё, кроме чая с привкусом прошлогоднего сена.

Прозвенел колокольчик. Вошла покупательница. Пока Кунц заворачивал таблетки от кашля, я листал старый журнал с причёсками, томными мальчиками и моделями, похожими на спившихся кинодив.

«Три раза в день. И лучше после еды». — «Это уж как выйдет. Мы и то измучились... гудит как в бочку. Вчера Ханна говорит: „Да когда ж его Бог приберёт!“ Я ей говорю: „Нехорошо так“, а у самой руки трясутся...» — «Пить больше воды». — «Дак воды-то он почитай и не пьёт. Харкает да бухает...» Голоса дребезжали, как пара мух между оконными стёклами. С севера надвигалась серая пыльная туча, лиловая по краям.

Причёска боб. «Вам рекомендован спрей-блеск для волос». Рингельшпиц. Впервые я увидел солнце над Гигервальдзее. Матти попросил пить. Радио пело как благодать божья, мясо было жёстким, а вдали, на приподнятой над обрывом скалистой площадке паслось стадо белых коз. Когда это было? Полгода назад?А кажется, будто вчера.

Туча вращалась, как вращалось и прошлое, и настоящее, сливаясь в пёстрый единый ком, из которого вытягивались нити, что привязывали к этому месту, к этой земной точке, в которой сошлось вращение. Никакие силы инерции не могли сдвинуть эту юлу. Под отяжелевшими веками прыгали цветные спирали. Мне плохо, пожаловалась Афрани. Даже улицы здесь съедены ветром. Мы никогда не найдём дорогу домой, Эрих, никогда...

— ...до свидания. Помните — три раза в день.

— Уж надеюсь, что не увидимся. И старику моему полегчает. Все болеют сейчас, лежат в лёжку, просто жалость берёт. А всё эти фремды! Прости меня Боже, но начинаешь думать, что кое-кто был прав, когда строил лагеря для всяких чумазых оглодов. Понавезли заразы! Хуже цыган, ей богу...

Дверь хлопнула.

— Что? — произнёс Кунц, глядя в мои тёмные со сна глаза. — Успокойся, Эрих. Бога ради, успокойся и сядь. Заметь, ведь всё это сказал не я.

***

К двум часам сонливость прошла.

Нужно было спешить. Я не предупредил Траудгельда, а в мастерской меня ждал новый технический ребус — радиоприёмник времён первой технической забастовки. Кажется, ему требовалось заменить конденсатор. Если бы все проблемы решались так просто, мир был бы довольно уютным местом.

Размышляя об этом, я свернул на Биргенштрассе.

Там опять что-то происходило.

У крыльца отирался странный типок. Худосочный чернявый малый в спортивных штанах и рубашке с нашивками какого-то «югенда». Судя по всему, между ним и Траудгельдом состоялся разговор, и весьма неприятный: щёки у обоих раскраснелись, и по лицу гостя блуждала кривая ухмылка, которая очень мне не понравилась.

— Что тут?

— Ничего, — быстро ответил парень, мазнув по мне вороватым взглядом. — Папаша разнервничался, а зря. Я из добровольческого отряда. Вспомогательная полиция, небось, слыхали? Собираю взносы.

— Ясно, — сказал я.

Очевидно, ясность так полно выразилась у меня на лице, что парень попятился.

— Я уже ухожу...

— Вот и проваливай, — рявкнул Траудгельд. — Чтоб и духу твоего здесь не пахло!

— Ухожу-ухожу...

Мы молча смотрели, как незваный гость удаляется по направлению к Эгеру, и какая-то смутная, но неотвязная мысль ворочалась в у меня подсознании, никак не желая оформиться. Что-то ещё с утра... Добровольческий отряд.

— Дерьмо! — сочный плевок мастера припечатал пыль на обочине. — Ты его знаешь?

— Впервые вижу.

«Вспомогательная полиция»? Экая чушь! От пришельца исходила угроза, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: в Альбигене, да и во всей общине, что-то неладно. Что-то очень неладно. И в ближайшее время нас ожидают многие перемены.

— Это всё фён, — Траудгельд словно бы уловил мои мысли. — Слыхал, ты обнаружил новую девчёшку за Гегеровым сараем?

— Так и есть.

— Тоже, наверное, городские. Среди них хватает всякой придури. Если мужики переодеваются в бабье шмотьё, значит, пиши пропало, а там таких пруд пруди. Попомни мои слова, Эрих, это фён. Проклятый ветер сводит с ума. Такой вот спятивший гусь и убивает наших девчёшек...

Наверное, он говорил что-то ещё.

Но я уже не слушал.

Я словно отяжелел. Прикипел к одному месту. Хорошо, когда ты один. Но стоит обзавестись багажом, и ты уже не солдат, ноги просто врастают в точку, к которой сходятся силы всемирного тяготения. Силы инерции.

Иногда эти силы тянут время назад.

— Знаете что, Траудгельд, — сказал я. — А почему бы нам не обновить арсенал?

[1] «Патуа» — швейцарская форма французского языка. Гельвецизмы — лексемы, характерные для немецкоязычных жителей Швейцарии.

[2] Fremd (нем.) — заграничный, чужой, чуждый.

Глава 3. Раскопки

— Что это такое? — спросил Матти.

В его руках была жестяная коробка с ручкой, похожая на небольшую шарманку. Рядом валялось ещё несколько гнутых штуковин. Многие имели шипы, тиски и зажимы и выглядели как мечта инквизитора.

— Картофелемялка? — предположил я.

— Измельчитель для орехов, — невозмутимо проинструктировал Траудгельд.

Он обвёл кучу взглядом собственника.

Здесь было на что посмотреть. Доисторический хлам содержал всего понемногу. Где-то наверняка валялись и рабочие рукавицы, которыми Господь держал землю, прежде чем утвердить её вверх тормашками.

— А это?

— Мясорубка?

— Может и так, — сказал Траудгельд. — Но, по-моему, это всё же консервный нож.

В свете пыльной мигающей лампочки нагромождение ящиков смотрелось весьма живописно. Мы ковырялись уже третий час, но не вскрыли и половины. Каменный свод подвала создавал нужный настрой, и голоногий и голопузый Матти тревожно поглядывал на электрический факел, готовый вот-вот погаснуть.

— А тут?

— Ну, друг, — сказал я. — Так не пойдёт. Здесь нужна система.

Кроме системы, здесь, очевидно, требовался автопогрузчик. Компактный подъёмный кран, снабжённый подвесным магнитом. Уже упомянутые рукавицы Господа Бога. И какая-никакая метла — разгрести пылюку и паутину.

От стаканчика шнапса я бы тоже не отказался.

Решительно закатав рукава, Траудгельд вбурился в центр самого зверского нагромождения, приговаривая: «Где-то тут у меня было... Вот прямо в этом...». Ящики затрещали. «Осторожно!» — вскрикнул Матти. Я успел подставить хребет. Секунду-другую мы удерживали конструкцию в равновесии. Потом силы закончились, и всё рухнуло вдребезги с таким грохотом, что заложило уши.

— Чёрт!

По всей видимости, содержимое подвала копилось веками. Неизвестно, кто дал старт этому безудержному накоплению, — дед ли, отец ли Траудгельда, а может, прадед, — но итог поистине впечатлял. Поршни и шестерёнки, комки спутанной проволоки, проводники, болты, термостаты, уплотнители и крыльчатки, подшипники, шестигранные гайки, корпусные детали, ходовые винты и шпиндели... Я увидел железные кишки десятка бытовых мастодонтов. Всё это металлическое естество когда-то жило, бряцало, рубило и плавило, а то и фукало паром, обжигая палец какой-нибудь зазевавшейся кухарке. Уйма ценного — но ничего нужного! Я был готов зарычать от разочарования.

— Ну да, — с чувством заключил Траудгельд, обозревая свои владения. — Когда-то у меня было ружьё.

— Ружьё? — в моей душе шевельнулся робкий росток надежды.

— Да. Хорошее охотничье ружьё. «Ягдзауэр».

— И где...

— И я проиграл его в карты.

Надежда увяла.

Без особого энтузиазма я снял верхнюю картонную коробку. Открыл её. Внутри, пересыпанные древесной трухой, лежали детали от разных швейных машинок — от ножного «Зингера» до миниатюрной «Бернины». Всё было аккуратно завёрнуто в промасленную бумагу. Чертовски полезная вещь! Если перестрелка будет вестись обмёточной строчкой, мы выиграем войну в первом же раунде.

— А тут? — не успокаивался Матти.

Вероятно, его грела мысль о спрятанных кладах.

— Из этого выйдет отличный вал для соломорезки, — Траудгельд взвесил в ладонях увесистую болванку. — Если найти колёсики. Шесть штук. Такие зубчатые...

— Это?

— Нет, это для велосипеда. Те должны быть больше...

В крайнем случае, обойдёмся монтировкой. Тоже полезная вещь. Всего один существенный недостаток: нулевая дальность стрельбы.

— А это?

— Бог знает. Не припомню. Что-то от моего двоюродного брата, Берндта. Может быть, компрессор для холодильника?

— Тут какие-то железяки, — разочарованно пробормотал Матти.

Он стоял перед дощатым ящиком, внимательно разглядывая его содержимое. Вытащил одну деталь. Траудгельд издал перхающий звук.

Я взглянул и почувствовал, как заколотилось сердце.

Матти держал в руке коллиматор!

***

К «Леммелю» я заглянул, когда уже совсем стемнело.

Свет не зажигали по соображениям экономии, и круглолицая Клери, дочь хозяина, бесшумно снующая между столиками, казалась летучей мышью, летящей на стук пивных кружек.

Народу было немного. Все сидели молча, прислушиваясь к шелесту карт: четверо крестьян — отец и трое сыновей, подрабатывающих на кирпичном заводе, пара рабочих оттуда же, мясник, архитектор из города и завсегдатаи-старики, разменявшие восьмой десяток — они-то и играли в ясс.

Снаружи накрапывал дождь.

Я спросил стаканчик апфельвайна. Напиток пах кислятиной, но хлеб оказался почти свежим. В глубине комнаты, под полкой с пивными кружками сидел тот, кого я не заметил вначале — Меллер. В домашней куртке — пуговицы были расстёгнуты, лицо одрябло, как у человека с хроническим недосыпом. Когда я приблизился, он покосился, но головы не поднял:

— А, вот и Краузе. Нашёл ещё один труп?

Он произнёс это слишком громко. Шуршание карт тут же стихло.

— А со старым уже закончено?

— В долгий ящик, — он хмыкнул. Я терпеливо ждал.

— Ваше здоровье, — сказал он, неожиданно переходя на «вы».

— Ваше.

Он опять хмыкнул. Подлил себе вина.

— Я отдыхаю, Краузе. Может у полиции быть один вечер отдыха? Особенно, если это ничего не изменит. На носу выборы, в Бюлле развешивают флажки, да ещё ярмарка. Дел невпроворот. И тут вы, с этим...

— В следующий раз зарою под яблоней, — пообещал я.

— Ладно. Не огрызайтесь. У меня был тяжёлый день, пока вы окучивали свои грядки. Свои плантации... Вы же плантатор, Краузе? И не надо смотреть на меня как Бог Отец. Никакой вы не бог, хоть и отец, вам едва за тридцать, вы паяете чайники...

— Аминь.

—...и кофейники. Вы не могли перерезать девочке горло, потому что её убили тогда же, когда убили другую — Лени. А вы в это время торчали в мастерской. Вас видели. Это было вечером — не ночью, и это всё, что мне сказал умник-следователь, и больше он ничего не сделает, готов ручаться... А я буду пить.

— И как убили Лени?

— Вспороли живот, — он покачал головой. — Я простой человек, Краузе. Девушку похищают, потрошат, как свинью, а потом выбрасывают в овраг за бывшей школой. Я спрашиваю себя: зачем? Я не нахожу ответа.

— Точно так же убили Ирму?

— Именно, — он пригубил из кружки и посмотрел на меня красными, совершенно трезвыми глазами. — Что бы я сделал, будь я следователем? Я бы покопался в прошлом. У каждого есть какой-то грешок, Краузе. Наверняка и у вас. Вот зачем вы сюда припёрлись? Да ещё с женой. Да ещё сейчас, когда разгулялись эти молодчики из ШНП, любители разбитых витрин. Вы не боитесь, что вашей хорошенькой женке попортят витрину?

— Я им попорчу, — сказал я мрачно. Всё-таки ему удалось меня разозлить.

— А вам?

— У меня дядя стекольщик.

— Никак не могу допустить, — энергично возразил он, измеряя глазом дно кружки. — Н-ни-ни! Не уговаривайте. Мордобой! Я ни пса не могу сделать, но должен. Понимаешь такое слово — «должен»?

— Понимаю, — покорно сказал я.

Я понимал, что он напился до чёртиков и совершенно трезв. Такое бывает. Я сам испытывал это состояние в ночь перед тем, как Карл подстрелил меня; всё было ясно, как на ладони, и ничего нельзя изменить. Я был пьян вусмерть и никогда не мыслил трезвее. Я и сейчас так думаю.

— Мне навялили дело, Краузе. Я должен заниматься убийством, а мне навялили дело. Хотя я простой полицейский, даже не комиссар. Разыскивать краута. А ведь это же ты, Краузе? Чего мне тебя искать, ты вот сидишь передо мной. А они говорят: «Нет».

— Кто говорит?

— Центр Фридмана. Рыцари плаща и кинжала. К вопросу о старых грехах... Похоже, одна из крысиных троп вела прямиком в наши леса. Или у кого-то слишком буйное воображение. А ты, Краузе, чисто случайно не заведовал концлагерем?

— Нет.

— Жаль. Уверен?

— Да.

Он усмехнулся.

— Всё будет поставлено в счёт. Клерхен, счёт!

Я смотрел, как он расплачивается и, спотыкаясь, выходит наружу — согнутый здоровяк в мешковатой куртке. Доблестная полиция. На душе у меня было скверно и пасмурно, а на улице молотил дождь.

***

Когда я покинул «Леммель», небо было чёрным и усыпанным звёздами. Тучи разъехались. Под ногами поскрипывала земля.

Я шёл и размышлял о том, что сказал Меллер. А ещё больше — о том, что он не сказал. Выборы и возня партий, радикалы, убийство девушек, ищейки, напавшие на след очередной крысы... Всё это наслаивалось, я не мог уловить системы. Да и была ли она? Или налицо совпадение вероятностей — единственный действующий закон Вселенной, унижающий волю человека и здравый смысл?

Ну, как бы то ни было, военные преступники меня не интересовали. Я и сам одно время был военным преступником. Что касается коменданта концлагеря — он, без сомнения, садист, других там не держали. Но я уверен в одном: виселица правит осанку. И только. А справедливость — дело будущего.

Я споткнулся.

За спиной хрустнуло.

У ограды кто-то стоял. Он следовал за мной, а теперь остановился и ждал. В темноте я не мог разобрать ни лица, ни фигуры — лишь тень чужого присутствия.

— Кто здесь?

Молчание.

— Гегер?

Я сделал шаг к нему.

Тень отступила.

Дурацкое положение. Я не мог повернуться к нему лопатками. Он меня переиграл. Как на грех, выглянула луна, и он рассматривал меня, словно на сцене, сам надёжно укрытый непроницаемой чернотой. Вокруг было тихо и пусто. Только посвистывал ветер, и вдалеке лаяла чья-то собака. В соседском доме пробили часы: десять.

Мы могли стоять так до морковкина заговенья.

— К чёрту, — сказал я.

Развернулся и пошёл домой.

________________________________________

[1] Коллиматор — коллиматорный прицел, тип оптического прицела, применяемый на различных видах оружия.

[2] ШНП — Швейцарская народная партия (SchweizerischeVolkspartei), национал-консервативная партия, выступающая за ограничение иммиграции.

[3] Намёк на «хрустальную ночь», «ночь разбитых витрин» — первое массовое избиение евреев на территории третьего Рейха 9-10 ноября 1938 г.

[4] Краут — уничижительное прозвище немцев, вошедшее в обиход во время Второй мировой войны. От «sauerkraut» — квашенная капуста, любимое блюдо немецких военных.

[5] Крысиные тропы — термин американских спецслужб, обозначающий систему маршрута бегства нацистов в «нейтральные зоны».

Глава 4. Альпенблют

— А на ярмарке только коровы? — поинтересовался Матти.

Он крепко держал меня за руку. В окружающем гаме и толкотне это было, пожалуй, самое умное, что он мог сделать. Я и сам схватился бы за руку Траудгельда, но он куда-то пропал.

Ярмарка Альпенблют проходила раз в сезон и собирала гостей со всей общины. Сюда приезжали даже из города — главным образом, за фермерским сыром и молоком, лучшим во всём кантоне. В павильоне «Штудер» проходила выставка сельскохозяйственной техники. Туда-то я и решил направиться. В конце концов, все механизмы сродни друг другу. Если хорошенько напрячь воображение, можно представить, что сепаратор — просто-напросто пулемёт, переживший с десяток пластических операций.

— В основном. А ты хочешь купить слона?

— Нет, — сказал Матти, мрачно оглядываясь по сторонам. — Слона я не хочу.

— Он не хочет, — подтвердила Афрани.

День выдался солнечным. У киоска с журналами продавали сладкую вату и леденцы. Я купил Матти один. Поколебавшись, он взял, поблагодарил и сунул в карман курточки. Видимо, сделал запасы на зиму.

— До чего здесь красиво! — восхитилась фройляйн Кройц.

Увеличенные очками глаза учительницы горели восторгом. Закутанная в жакет и шаль, она выглядывала из своей безразмерной одежды, как воробушек из-под стрехи. Она радовалась всему: людскому водовороту, блеянью овец, запаху навоза и рёву трактора, который тащил связанные вместе брёвна.

Мы миновали группку людей в национальных костюмах. Потрясающая страна! Отделённая от разрухи только цепочкой гор и тугим самодовольством. Впрочем, картофель здесь рос отменный. Я надеялся, что «Флоретта» не подведёт.

— Хочешь посмотреть на корморазгрузчик?

— Нет.

— Он не хочет, — перевела Афрани.

С некоторых пор она объясняла мне всё, что хотел сказать Матти. Я и сам отлично знал транслингв, вероятно, дело было в чём-то другом.

Я чувствовал себя странно. Здесь, среди этих безмятежных людей, бродило что-то, не поддающееся пониманию. За полгода, что мы провели здесь, я обзавёлся знакомыми, но так и не смог разобраться, что творилось в этих головах, одинаково бойко считающих деньги побеждённых и победителей.

— Что с тобой, Эрих? — шепнула Франхен.

— А что со мной?

— У тебя воинственный вид.

— И совершенно зря, — фройляйн Кройц уловила нить разговора и притиснулась ближе. — О чём вы спорите, мои дорогие? Мы живём в мирной стране! В этой кипучей жизни я чувствую дыхание Божье. Маттиас, ты чувствуешь дыхание Божье?

— Нет, — хмуро сказал Матти. — Только коров.

***

К полудню людской поток рассосался.

Приезжие из города скучковались около ультрасовременного павильона с автоматической доилкой и закрытыми стойлами. Этакий концлагерь для скота. Я опять вспомнил Меллера. Чёрт бы его побрал!

— Эрих, — позвала Афрани, — мы с фройляйн Кройц хотели бы прогуляться.

Вид у неё был смущенный.

— Куда?

Она зарделась. Смуглая кожа сделалась ещё смуглее.

— По магазинам.

— А, — я наконец сообразил.

У нее не было денег. Ни гроша.

— Конечно.

Я отдал ей кошелёк и был вознаграждён благодарным взглядом, всякий раз выбивающим меня из колеи. В этом было что-то неправильное.

— Мы быстро, — виновато шепнула Афрани.

И ускользнула.

А я остался один. С яблоком от собственной яблони.

— И куда мы пойдём? — спросил Матти.

Хороший вопрос.

Я мог бы наведаться в администрацию к чиновнику, способному соединить меня с Йеном. Тактическая разведка. Щедрая порция информации — то, что нужно в базарный день. Но куда деть ребёнка? Впрочем, сообразим на месте. В крайнем случае, я мог притвориться, что Матти взял меня в плен и теперь тащит выкурить последнюю сигарету.

— На шпацир.

Нормальный ребенок на этом бы не успокоился. Но Матти кивнул, выпятив нижнюю губу. Что, по-видимому, означало «готов».

***

Улицы в Бюлле проектировал сумасшедший водопроводчик. Иначе не объяснишь хаотичное сплетение ответвлений толщиной в руку, непременно приводящих в тупик. Или к расстрельной стенке? Кирпичная кладка была выщерблена, словно эта мысль пришла в голову не только мне. Всё время, пока мы плутали, я чувствовал на спине чужой взгляд. Знакомое ощущение.

Неужели преследователь проник и сюда?

Каким-то непостижимым образом мы вырулили на площадь и оказались перед зданием городского совета. Белая краска на стенах заметно облупилась. Поблизости играла музыка — предвыборное собрание.

Внутри было пусто и холодно. Пахло мелом.

— С детьми нельзя, — встрепенулась женщина в сером халатике.

— Это не ребёнок, — сказал я, — это наказанье Божье. Мне нужен комиссар Бергер.

— Комиссар занят.

— Передайте ему, что его беспокоит бывший сотрудник Бюро.

Она ушла, смерив меня недоверчивым взглядом. Со стен смотрели плакаты — яркие, глянцевые, с рекламными лозунгами. Вот и кандидат от ШПН, Манфред Хартлеб. Породистая волевая морда. Рядом с ним действующий советник, Рёуф, казался тщедушным библиотекарем.

— Вы ко мне?

Я и не заметил, как он появился. Низенький человек с прядью седых волос, зачёсанных через лысину. Почему-то я думал, что комиссар должен выглядеть более атлетично.

— Господин Бергер...

— Точно так.

Я представился.

Мы прошли в кабинет — скромный кабинет с деревянной мебелью. Канцелярский прибор, папки, неброские шторы на окнах. Комиссар сел и переплёл пальцы. На его мягком, отёкшем лице отобразилось затруднение.

— Догадываюсь, чего вы хотите. Но помочь не смогу. Международные звонки нам сейчас запрещены. С прошлого месяца.

— Это связано с выборами?

— Можно выразиться и так. Вы, наверное, слышали о беспорядках... В некоторых районах ситуация напряжённая. Слава Богу, в нашем кантоне всё довольно благополучно.

— А как же убийства девушек?

«Девчёшек», чуть не вырвалось у меня. Мы сидели, разделённые дубовым столом. Солнечный свет, проникающий через окно, золотил бумаги — огромное количество старых бумаг. Даже кисть руки, выглянувшая из форменного рукава, казалась сделанной из пергамента.

— Разбираемся, — он не смотрел мне в глаза. Плохой знак.

— Вы знаете о расследовании, которое предпринял центр Фридмана? — спросил я.

— Лишь в общих чертах, — он пожал плечом. — Это не в моей юрисдикции. Здесь у нас хватает и своих проблем. В некоторых вопросах я солидарен с Хартлебом. Иммиграция — зло. Будем откровенны, я имею в виду, «загорелую» иммиграцию. Жители устали, их можно понять. Ведь это грязь, болезни... На кирпичном заводе много приезжих. Я бы и сам заволновался, гуляй моя дочь с каким-нибудь Мушмуллой.

— Да, — медленно сказал я. — Я понял.

— Я на это и рассчитываю, — комиссар опять повёл плечом, будто сдвигая застрявшую за воротом вешалку. — Вы же тоже приезжий. Но другого толка. Уж простите, что я так откровенно. Но вы должны хорошо представлять... наши проблемы.

— Конечно. Я даже знаю решение.

Он бледно улыбнулся.

— Будем надеяться, до этого не дойдёт.

После золотого света приёмной коридор отзывался моргом. Уже знакомая женщина в сером халате шоркала тряпкой по стенам. От ведра невыносимо пахло хлоркой. С улицы долетали отзвучия духового оркестра, перемежаясь нестройным: «...жданство», «...арод», «...ация». Очевидно, предвыборная речь подходила к концу.

Я взял Матти за руку, и мы вышли наружу.

Через площадь семенила колонна детей, одетых фруктами и овощами. Сопровождающая их монахиня вилась над ними как курица над яйцом, сгоняя к автобусу, припаркованному у церкви. Ярмарка была в самом разгаре. Если поспешить, мы ещё могли успеть на качели и карусели. Я отдал Франхен свой кошелёк, но в кармане позвякивала пара-тройка монет.

Как раз хватит на имбирный пряник.

— Ударим по сладостям?

— Каким? — настороженно спросил Матти.

— Каким хочешь. Мишки. Карамельный миндаль.

— Миндаль?

— Угу. И жареные каштаны. На весь пиратский сундук.

Он удивлённо моргнул и вдруг засмеялся.

Я смотрел в его живое лицо и вспоминал тяжесть мокрого дерна. Запах школьного мела и солнечный зайчик, намертво увязший в пыли. Потёртый дубовый стол. Кипы бумаги на столе намекали на нераскрытые преступления.

Преступления, которые никто не хотел раскрывать.

***

Вскоре я имел все основания торжествовать.

Сколько бы Матти не изображал позицию непричастности, зов ярмарки оказался сильнее.

Бодрым галопом мы пробежались по всем позициям, которые уготовил Альпийский музыкальный ферайн «Старые песни» и сорвали аплодисменты. В старых песнях я знал толк. Мне вручили надувной микрофон и переносную аптечку. Кажется, в этом скрывался тонкий намёк. Я предпочёл его не заметить. Солнце палило жарко, на Шпигельгассе продавали каштаны, и среди фермерских чудес, выставленных на край тротуара, я не встретил ни одного образца, достойного моей «Флоретты».

— По-моему, я наелся, — сказал Матти.

Икнул и постучал себя по туго набитому животу. Через живот проходил ремень, а на нём болтался игрушечный барабан, выигранный на аттракционе «Юный охотник».

— Просто вусмерть наелся.

Неудивительно. Этот потомок Вильгельма Телля потребил такое количество сладостей, что я уже начинал с тревогой поглядывать на призовую аптечку.

— Лишь бы не слиплось.

— Не слипнется, — заверил он с самонадеянностью, свойственной только детям и нацистским преступникам.

Предвыборные мероприятия начинали рассасываться. Будучи лицом посторонним, я мог констатировать, что агитация Рёуфа провалилась. Он действовал по старинке. На открытках, которые нам раздавали одетые в традиционные дирндли белокурые девушки, значилось: «Открытость, терпимость и благоденствие». Прямо скажем, сомнительный лозунг. Последняя его часть ещё могла найти отклик в крестьянских сердцах, но две первые напрочь обнуляли усилия.

Зато Хартлеб оказался фокусником.

Я ожидал, что он тоже начнёт бряцать на народных струнах и выйдет в белой рубашке, тирольской шляпе и каких-нибудь ледерхозе как дань традициям, завезённым после первого разгрома наших доблестных армий.

Но нет. Он предпочёл не косить под крестьянина. Он вышел на сцену в простом сером костюме и армейских ботинках, сопровождаемый мальчиками в зелёных беретах. Я напрягся. Я всякий раз напрягаюсь, когда вижу волевое лицо в обрамлении детских головок с лапшой, развешанной по ушам.

Начал он довольно неплохо.

— Дорогие соотечественники! Если вы думаете, что я в этот прекрасный день займу ваше время пустой болтовнёй, можете сразу...

Он выдержал паузу.

— ...послать меня к свиньям!

Да, вот это я понимаю — начало! После вялой речи Рёуфа бодрое вступление впечаталось в потные лбы как футбольный мяч. Толпа выдохнула. А оратор, расстегнув пиджак, приблизился к краю сцены и воспарил над площадью.

Сначала он сделал пробный круг и отпустил несколько шуточек про вегетарианцев, вдову и рабочий кредит. Толпа довольно заулюлюкала. Я было расслабился, но тут почувствовал взгляд на своей спине.

Наблюдатель вернулся!

Зажатый между двух толстых женщин, с ребёнком, прицепившимся к боку как пластырь, я не мог как следует оглядеться. Беглый взгляд влево и назад выцепил раскрытые рты, кудряшки, разгоряченные щёки... Слишком много людей. Если кто-то и следил за мной, ему нужно было лишь улыбаться, топать ногами и не отсвечивать.

Впрочем, может это паранойя? Синдром переселенца-краута? После разгрома «Ультрас» я сменил фамилию и документы. Может, стоило вооружиться тяпкой и прибегнуть к пластической хирургии?

Медленно-медленно я повернул голову.

Есть!

Сзади произошло движение, и кто-то раздраженно зашипел: наблюдатель отдавил ему ногу. Я крутанулся — и теперь зашипели уже на меня. Всё, что я смог увидеть, — край темно-зеленой куртки, вроде штормовки. Ничего выдающегося: средний рост, средняя худоба — крестьянин, горожанин или работник с завода. Или студент. Или... Подсознание, разлакомившись, принялось выдавать варианты один другого краше. Когда я добрался до отставного зуботехника с манией выслеживать встречных, в толпе захохотали.

— ... и тогда мы скажем: валяйте откуда пришли! Молитесь хоть пню, хоть коврику. В наших ресторанах не подают ишачий навоз...

Манфред Хартлеб опять шутил.

— ... и перекрыть границы. Потому что наше терпение не безгранично. Мы терпеливый народец, но можем и дать раза, если кто-то обгадит наш цветник!..

А вот теперь не шутил.

— Пойдём-ка отсюда, — предложил я Матти.

Он бросил на меня понимающий взгляд, и мы начали пробираться к газону. Сжав челюсти, я раздвигал чужие бока и думал о Франхен. Не стоило ей уходить без меня. Не сегодня. И не в ближайшее время. Я чуял: атмосфера портилась, и Хартлеб имел к этому прямое отношение. Если бы не праздник, я бы, наверное, зарядил ему в челюсть. А потом скрупулезно и обстоятельно обсудил проблемы с ишачьим навозом.

— Там дяденька на нас глядит, — сказал Матти.

— Где?

Меня словно подбросило.

Тёмно-зелёная куртка опять была здесь.

Куртка — в такую-то теплынь?

— Эй!

Я подхватил сына и бросился через площадь. Куртка юркнула за угол. Врезаясь в людей и отчаянно работая локтями, я выскочил в переулок. Ни следа преследователя. Чёрт возьми! Куда он делся?

Плотнее перехватив Матти поперёк груди (барабан врезался мне в печень), я припустил вдоль по улице. Паскудство! Дома ютились так плотно, что между ними не проскользнула бы и блоха. Свет падал отвесно, и казалось, что шторы из окон плещутся прямо перед глазами. Да где же он? Неужели я свернул не туда?

Впереди мелькнул просвет. Не площадь, но что-то вроде — пятачок с парой столов под холщовым зонтиком. В призывно распахнутой двери бара показалась удивлённая физиономия. Не та. Обладатель физиономии был облачён в праздничный костюм выпивохи: тугую рубашку, клетчатый жилет и брюки до щиколоток. В таком не побегаешь.

От декорации Бирфеста отходили три переулка, ещё более узеньких и извилистых. В самом правом я заметил вывеску на незнакомом языке. Видимо, здесь обитали иммигранты. Что-то вроде общежития. С балкона свешивалось бельё. По логике кинематографа именно сюда должен был скользнуть злоумышленник, и я предвкушал появление стекольщика с зеркальным шкафом поперёк улицы. У распахнутой двери уже поджидала корзинка с яйцами. Законы жанра диктовали, чтобы я вляпался в неё ботинком.

Резко выдохнув, я дёрнулся к этому переулку и тут услышал:

— Эрих!

Зов доносился слева.

Стоп. Задний ход.

Я развернулся, отметив краем глаза вышедших на крыльцо людей — смуглого парня и женщину в разноцветной одежде, они с изумлением таращились на меня — «Эрих!» ­— ну, до чего настойчив, кар-р-рамба, лево руля! — Матти ударил локтем по барабану...

И тут прогремел взрыв.

***

Когда это произошло, я стоял вполоборота, прикрывая Матти собственным телом.

Потом раздался «БДАМХ!» и нас отшвырнуло в сторону.

Осколки стекла просвистели мимо щеки. Матти вскрикнул и вцепился мне в плечо. Мне едва удалось сохранить равновесие. В пылевой взвеси я увидел, как из пивной выбегают люди. Потом ощутил влажность — металлический привкус крови. Один из осколков рассёк кожу. Я боялся повернуть голову. А когда повернул, встретился взглядом с тем смуглым парнем: всё его лицо было в крови и глаза как плошки, в них плескался дикий страх!

— Где?

Он не ответил. Был в шоке.

За его спиной скорчилась женщина. Дело плохо.

Чёрный дым валил из окна общежития. Взрыв раздался внутри. Или кто-то метнул гранату? Чёрт возьми! Занятый своими скачками, я всё проморгал. Если бы не оклик, сунулся бы прямо в пекло.

— Лиам! — прорыдал истеричный голос.

Растрепанная старуха доползла до перевёрнутого стола и упала. К ней подскочили. Народ прибывал. С площади взрыв был отлично слышен, вскоре здесь станет жарко. Да вот, уже...

— Что там?

— Доктора! Эй, тут есть доктор?

— ...лиция!

— Это же у этих... Свиньи! А ну-ка!..

Как в тумане, я разглядел, что один из подбежавших вразвалку подходит к окровавленному парню. Что-то спросил и ударил его в лицо. За спиной загикали. Камень ударился в стенку, рядом с разбитым окном. Творилась какая-то чертовщина.

Я хотел вмешаться, но колени ослабли. Матти прижался плотнее, я чувствовал бешеный стук его сердца. Ударившего оттащили, издалека слышалось пиликанье полицейских сирен. Нужно уходить. Прямо сейчас. Пока не стало поздно. Пока не стало...

А где Франхен?

Замычав, я проломился сквозь стену зевак и припустил назад, выгребая против течения. С дороги! Скорая помощь, прах вас возьми!

Они стояли у прилавка с грушами. Целые и невредимые. Франхен и фройляйн Кройц жались друг к другу, как воробышки, а перед ними, красный от натуги, выплясывал Траудгельд, доказывая, что пора убираться.

— Господин Краузе! — слабо вскрикнула учительница.

— Срань господня! — проскрипел Траудгельд.

А Франхен ничего не сказала. Она смотрела распахнутыми глазами, в которых отражались небо и розы, и виноград, и пламя дворцов небесных, и наши с Матти бледные лица, вытянутые как груши, и я понял, что никуда не уеду, и никуда больше не отойду, и не отступлю, пока не разберусь с этим бедламом. И я передал им ребёнка, а заодно моё сердце, игрушечный барабан и аптечку, отёр со щеки кровь и сказал:

— О чём же вы спорите, мои дорогие? Мы живём в мирной стране. Чувствуете дыхание Божье?

_________________________________

[1] Дирндл — народный костюм, традиционная «одежда девушки», распространенная в немецкоязычных странах Европы. Костюм состоит из длинной юбки, лифа, кофты и фартука.

[2] Ледерхозе — кожаные штаны (шорты), национальная одежда баварцев и тирольцев.

Глава 5. Дождь

— Надеюсь, поездка получилась приятной? — осведомился Кунц, наклеивая мне пластырь.

В его голосе не было издёвки, только вежливое сосредоточение. С толикой недовольства — кровь капнула на пол и нарушила стерильность аптечного интерьера.

— Скорее, шумной.

— Да, я уже слышал.

Когда успел? Впрочем, слухи здесь распространяются со скоростью пули. Вот только радиус поражения несравненно шире.

— Тут больно?

— М-мх...

— Под кожей кусок стекла, — проинформировал Кунц. — Но глаз не задет. Вот уж, можно сказать, счастливчик.

Нет, можно, конечно, и так сказать. Но ведь кто-то меня окликнул? А потом быстренько смазал пятки салом. Этакий скромняга. Видать, побоялся, что я пришлёпну ему медаль.

С другой половины помещения меня рассматривал розовый кокон, увенчанный стожком волос. Постоянная клиентка пришла освежить причёску. Многостаночник Кунц работал на две руки, и я мог лишь уповать, что он не перепутает флакончики с перекисью.

— Просто возмутительно! — заявила фрау Шильбек, едва отплевавшись от обрезков, попавших в рот. — Нужно делать что-то, а, как по-вашему? Ждём, ждём и вот дождались! Давно было пора взять в руки...

— Сейчас сполосну руки, — пообещал Кунц, — и мы начнём. На височках я бы чуть подобрал. А что вы думаете насчёт фигурной чёлки?

— Как хотите. Как хотите, но добром это не кончится! Или их выставят из страны, или...

— Или профилируем?

— Как угодно... Как угодно их облизывай, всё одно — толку не будет. Дикари — они и есть дикари! А нынче совсем спятили. Бомбы взрывают. Правду Хартлебов Манни говорит, всё дело в проклятых иностранцах, Господь меня прости!

Такие дела. Эта старуха обвиняла ребят в том, что они сами себя взорвали. Я вспомнил, как один из зевак бросился к пареньку и разбил ему нос. То, что осталось от носа.

Неужели мир сходит с ума?

Мерное пощелкивание ножниц как бы опровергало мои опасения. Ну нет, крыша мира на месте. Просто кто-то дирижирует этим оркестром. Там, за неровной цепочкой гор, я пристрелил лидера реваншистов, Дитриха Трассе, а здесь, похоже, нашёлся свой. Лезут, как грибы после дождя. Интересно, есть ли у грибов идея? Вряд ли. Скорее, речь идёт о витаминной подпитке.

Я шевельнулся, и фрау Шильбек испуганно дёрнулась, как будто я произнёс «мутабор». Всё правильно. Будучи женат на пакистанке, я определенно играл на другой стороне поля. И какая-то сволочь назойливо маячила за воротами и подмигивала арбитру.

Так что теперь? Соседка плюнет мне в физию? Скажет, чтобы я убирался в ту благословенную колыбель, откуда мы все и вылезли — от кипучего гунна до хладнокровного алеманна? Или возьмём глубже — в ту колыбель, что даёт начало любому из нас?

— Вот увидите, — назидательно сказала фрау Шильбек. — Могу побожиться, эти чумазые и зарезали девочку. И остальных. Хотя уж кой-кому я бы посоветовала не шлёпать подолом. Сначала приваживают, а потом плачутся.

— Что?

Но фрау Шильбек замкнула рот.

— Вуаля. — Кунц встряхнул простынёй, и пряди седых волос спикировали на пол.

— Благодарю, — чинно проскрипела старая дама.

Когда дверь за её спиной захлопнулась, он повернулся ко мне и спросил:

— Чаю?

— Нет уж, спасибо!

Не обращая внимания на мои возражения, Кунц плеснул в кружку щепотку дежурного сена. Отказаться было бы просто свинством, а выпить — самоубийством, поэтому я сделал вид, что отвлёкся на созерцание заката. Кровавая полоса горизонта становилась всё шире. Это солнце садилось за край обгрызенного хребта, на котором, по местному выражению, даже эхо пятится трижды.

— Как дела у фрау Афрани? — осведомился Кунц.

— Неплохо.

— А Маттиас? Ему пришлось много пережить.

— Держится молодцом.

По тому, как дрогнули и опустились веки, я понял, что сейчас последует вопрос. И он последовал.

— Возможно, я лезу не в своё дело, Эрих, и заранее прошу меня извинить, но... мальчик ведь не родня твоей жене?

— Нет.

— Нет, — повторил он почти с удовлетворением.

— А что?

— Ничего. Говорю же, это не моё дело. Но генетика редка исключениями. У мальчика голубые глаза, а любой фермер знает, что васильки не растут на грядках. Что поделать, я любопытен. Иногда сплетничаю. В Альбигене так мало загадок.

— Это не загадка, — сказал я. Чай пришлось отхлебнуть, он оказался горьким на вкус, и язык едва ворочался от усталости. — Его мать умерла при родах.

— Какая трагедия, — сказал он мягко, но безучастно. Так дантист берётся за зуб, не раскачивая его, чтобы не причинить излишней боли.

«Трагедия» — удобное слово, ничем не хуже многих других. И эта страна тоже удобна для тех, кто не любит воскрешать прошлое. Сколько здесь таких беглецов? Среди пёстрых кантональных валют память редко имеет хождение: она без остатка разменивается настоящим.

Может, оно и к лучшему.

***

Выйдя из аптеки, я увидел полицейского Меллера.

Вид у него был загадочным. Он поманил меня пальцем. В столице и этот жест, и приглашение выглядели бы по-другому. Но здесь нет ни кожаных плащей, ни личных автомобилей, и даже тюрьма совмещает в себе функции вытрезвителя и кладовой.

— Что ты там делал, Краузе?

Очевидно, мы опять были на «ты».

— Хлопнул баночку йода.

— Пошли, — сказал он. — Ты всё это заварил, ты мне и поможешь. Браннинг в отпуске, уехал на лечение в Кур. Напарника обещали прислать еще в четверг, но теперь даже не обещают. У меня никого нет.

— А что стряслось?

— Понятия не имею. Но перед участком толпа, они уже подогреты. Ума не приложу, кто им сказал.

— Сказал о чём?

— О том, что парень здесь. Гафар Паргути, язык сломаешь, пока выговоришь. Он проживал в общежитии, в котором нашумели сегодня, и я попросил привезти его сюда. Полчаса не прошло, а уже базар. Кто-то мутит воду. Надеюсь, не ты.

— Точно не я.

Он что-то пробормотал и размашистым шагом двинулся вверх по улице. Я поспешил следом. Фонари горели, хотя вечер ещё не наступил. Ветер выжимал редкие капли из нахмуренных туч, и, казалось, вот-вот разразится гроза.

Перед участком действительно собралась толпа. В окнах кирпичного одноэтажного здания не горел свет, люди мыкались, прижимая носы к решётке, стараясь разглядеть, что творится внутри. Рядом стоял белый фургон оперативной группы. В машине никого не было. В толпе я увидел Гегера. Он набычился и сжал кулаки, словно хотел разбить стекло.

— Слушайте, — сказал Меллер.

Несколько голов обратилось к нему.

— Разойдитесь, вы мешаете следствию!

— С каких это пор ты заделался следователем, Анри? — язвительно выкрикнул Цойссер.

Одобрительный гул. Один из подростков присвистнул.

— Я пытаюсь помочь расследовать преступление. Вы все знаете, что рук не хватает. Вот и не мешайте работать.

— Мы поможем! — выкрикнул тот же подросток.

— Чёрта с два вы поможете.

Толпа сжималась. Я пожалел об отсутствии монтировки. Я отлично знал этих людей, а они знали нас с Меллером, но в такие моменты всё опрокидывается вверх дном. Главное без резких движений. На сегодня я хлебнул уже достаточно резких движений.

— Захватил дружка, Анри? А чего ж он такой побитый?

— Споткнулся на лестнице, — сказал я.

— Здесь же нет лестниц.

— А у меня с собой.

Подросток блеснул зубами, как обезьяна. Это был Франкеров Паули, я чинил его мотоцикл. Остальные беспокойно переминались. Восемь крепких мужчин, не считая молодняка.

Скверный расклад.

— Отойди, — потребовал Бертли Штирер.

— Проспись, дурья башка, — возразил Меллер.

Минуту они глядели друг на друга в упор. Всё замерло. По моей спине гулял озноб, и свет фонарей двоился, окружённый белесым, дрожащим ореолом. Время, казалось, застыло.

И тут начался дождь.

***

Когда тяжёлые капли замолотили по крыше, толпа выдохнула.

Что-то переменилось. Ледяной душ охладил горячие головы, и на лицах крестьян появилось недоумение, как у человека, который внезапно проснулся.

— Ладно, — выплюнул Вилле Хохгрейзер, длинный мужчина с прокопчённым лицом. — Пойдём отсюда! Здесь толку не будет.

Пауза, — и недовольно бурча, люди начали расходиться.

Нехотя, один за другим.

Вскоре только мы остались стоять под проливным дождём. Видимо, он зарядил надолго. Моя рубашка прилипла к телу, а форменный китель Меллера запестрел пятнами и наконец потемнел, пропитавшись водой.

— Ну вот, — сказал я, когда молчание стало невыносимым. — Могу я теперь войти?

Поскальзываясь, мы прошли внутрь.

Там было полутемно. Меллерша и еще один полицейский неподвижно сидели в углу, а за столом, скорчившись под лампой и положив голову на руки, плакал какой-то человек.

Услышав шаги, он поднял голову. В карих глазах отобразился испуг, и я узнал смуглого паренька с ярмарки. Он тоже меня узнал, и попытался улыбнуться разбитыми в кровь губами.

— Почему он здесь? Разве ему не нужен врач?

— Может, и нужен, — сказал Меллер.

Остановившись у притолоки, он долго задумчиво рассматривал паренька. Я тоже смотрел и не мог понять — жертва перед нами или задержанный? Зачем его привезли? В Бюлле есть свой полицейский участок. И свой комиссар. Казалось, я начинаю читать книгу с конца, причём часть букв стёрлась и перепутана.

— Ты был знаком с Лени Харпер?

— Да, — шёпотом сказал парень. Он отвечал Меллеру, но глядел на меня.

— Вы встречались?

— Да.

— Жили вместе?

— Нет, — он потупился. — Нет, мы иногда просто... Она говорила, что ей нельзя... Что отец не позволит. Мы познакомились на празднике, весной...

— Занимались любовью? Как мужчина с женщиной?

Гафар молчал. На стене тикали часы. Меллерша и другой полицейский сидели бездвижно, как истуканы.

— Ты её убил?

— Нет! — паренёк в ужасе вскинул голову, глаза умоляюще заблестели. — Вы что?

— Но ведь она понесла.

— Что?

— Забеременела. Понимаешь это слово? Ждала от тебя ребенка. Ты об этом узнал? И потому убил её ножом?

Он даже не мог отвечать, только мотал головой. Вид у него был совершенно обезумевший и несчастный, по щекам текли слёзы.

— Вы встречались пятого сентября? Во вторник.

— Я не мог... Я дал записку... девочке... Лени говорила, у нее нет этих... когда у женщин. Она хотела показаться доктору, но боялась.

— И ты тоже боялся, — тихо сказал Меллер. — И есть чего. Ей было едва ли шестнадцать. И ты выпотрошил её как индейку.

— Нет! — рыдающим голосом вскрикнул Гафар. — Я не делал! Я её не убивал!

Он опять скрючился, перехватив руками живот, как маленький ребёнок. Фигуры в углу наблюдали за ним бесстрастно в жёлтом свете настольной лампы. Я повернулся и вышел в крошечную прихожую, а оттуда в другое помещение со столом, электрическим чайником и каталажкой, отделённой от места охранника решётчатой дверью.

Голоса проникали сюда с задержкой, слегка приглушенно. Я снял рубашку, вытряхнул ее и надел опять, поёжившись от холода. Плеск и шум дождя стал громче, капли долбили по крыше с артиллерийским грохотом. Дороги наверняка развезло. Если преследователь решит пойти за мной, то увязнет в грязи.

Из соседней комнаты доносились всхлипы, их перемежал говор — то бубнящий, то урезонивающий. Потом зазвучал женский голос. Он говорил мелодично, и я задремал. Сквозь сон я слышал, как кто-то ходил, потом стукнула дверь, заурчал мотор — всё сквозь скворчащий плеск дождя, не желающего уняться.

— Вот и всё, — сказал Меллер.

Он вошёл и сел напротив, обрюзгший и раздраженный.

— Всё это чушь, — сказал я. — Парень не виновен.

Он хмуро покосился на меня и на пустой чайник.

— Мы ничего не знаем.

— По-твоему, Ирму Бригельрих месяц назад убил тоже он? Этот цыпленок?

— Может быть, он обгулял обеих. В любом случае, разбираться будут в центре. Я просто хотел на него посмотреть. Дурак, наверное.

— Наверное, — согласился я. Он начинал мне нравиться.

— Ирма тоже была тяжела, — нехотя признал Меллер. — Так сказали коновалы из судебного медуправления. Сам бы я сроду не догадался. Хорошая девочка, кто мог подумать, что она с кем-то путается. И Лени...Я до сих пор не верю.

— А откуда?..

— Сестра. Они шушукались по вечерам. Старый хрыч прибил бы дурёху и пацана, если бы прознал. А теперь я должен ему сообщить.

Незавидное поручение. Для рядового вахмистра он и так проявил излишек инициативы. Одно дело браконьерство и драки, и совсем другое — убийство, совершенное с такой жестокостью, что даже меня, привыкшего ко всякой мерзости, пробрала дрожь.

К тому же, граната.

Кто-то метнул в общежитие ручную гранату. Это же не фунт соли в задницу. Браво, Эрих! Потрясающее везение! В поисках рая земного я изучил путеводитель, перебрал все карты и направления, воспользовался компасом и секстантом, — и всё ради чего? Чтобы в итоге заехать в солдатский бордель. Но основная проблема даже не в этом.

А в том, что я заехал туда не один.

***

После утренних хлопушек и фейерверков я бы не очень удивился, получив на ужин старое холостяцкое блюдо «дырка в кляре».

Но дома меня встретил запах тушеной капусты. Уютный запах, нисколько не ностальгический, потому что в детстве я чаще всего перебивался сухомяткой.

— Что ты сегодня купила? — спросил я Франхен.

И поразился её реакции.

— Ничего, — она посмотрела на меня как птичка на крокодила. — Ничего, Эрих! Совсем ничего!

— Хорошо, — ответил я, недоумевая. — То есть... если ничего не было.

— Ничего, — повторила она уже спокойнее. Но пальцы еще подрагивали, а под тонкой кожей угадывалось учащенное биение сердца.

Что происходит?

По крайней мере, в подвале происходило нужное. Я перетащил из мастерской содержимое охотничьего сундука и нашёл несколько полезных вещей. Самой полезной, безусловно, оказалась малокалиберная винтовка, предназначенная для отстрела косуль. Самой бесполезной — тот самый коллиматор, обнаруженный Матти: он требовал батареек, которых в окрестностях попросту не достать. Я словно услышал скрежещущий смех фельдфебеля Вугемюллера.

— Что это? — спросила Афрани.

— Барахло. Но может и пригодиться.

Никогда. Я от всей души надеялся, что эта ржавчина сгниет прежде, чем в ней наступит нужда. В наше время модно быть пацифистом. Но если рядом играют в футбол гранатами, то я бы не хотел отпинываться картошкой.

— У тебя разбито лицо, — тихо сказала она.

— Просто царапина.

Отличная всё же вещь — собственный погреб. Небольшой, но в меру вместительный — аккуратные ящики, белая лампа на проволочном шнуре... Ненавижу желтые лампы. Под одной из них меня били в подвале, похожем на этот, но тогда в происходящем был смысл, и было желание выбраться и вытащить девушку, испуганную «девчёшку», глядевшую на меня так, словно я — Рюбецаль, а не тупое мазло, просвиставшее жизнь в подобии полупокера.

Дом — это место, где не стреляют в спину. А теперь я чувствовал, что мои тылы оголились. Тревожное ощущение. Всё из-за этого испуга в её глазах. Пока мужчины получают по морде от настоящего, женщины мыслят прошлым и будущим.

Неужели Франхен впервые поняла, кто я такой?

Глава 6. Краут

К утру копоть уже смыли. Но остатки праздника еще угадывались в оформлении улиц: яркие цветные флажки указывали дорогу к площади, временно превращенной в поле для легализованного столпотворения.

Впрочем, сегодня столпотворения не было. Стоянка возле магазина «Стор» радовала глаз ровной чередой пустых парковочных мест. Я беспрепятственно дошёл до почтамта — красного кирпичного здания на углу Айгерштрассе.

И заметил первую ласточку.

Прямо через выщерблины стены тянулась ярко-желтая вязь, напоминающая арабскую. В Бюлле нет знатоков арабского. Но какая-то добрая душа приписала рядом кровавым маркером:

«СВИНЬИ! УБИРАЙТЕСЬ ПРОЧЬ!»

Перевод?

Скорее подстрочник.

Подстрочник взрывоопасного настроения, которое со вчерашнего дня было разлито в воздухе как раздражающий газ. Очевидно, речь шла уже не о «мутабор», а о «сим-салабим».

Великолепно, Эрих!

Нет, правда. Географический атлас был распахнут передо мной как шляпа фокусника, а я опять вытянул за уши старые дрожжи.

Так, может, это проклятие? Может, мы обречены колесить по старым рельсам, и так делает каждый — каждый из нас, пожизненных беженцев, затерянных в пустоте? Весь мир сворачивает на кольцевую в надежде вернуть старые времена. Обрести heiliges Land. Землю, где мы никогда не были, но обязательно будем.

Но вначале нужно позавтракать.

Перехватив пару бутербродов с сыром и чашку чрезвычайно сладкого кофе, я почувствовал себя намного бодрее. Часы «Ягдглокен» пробили десять, самое время для визита. Но я медлил. Солнце заглядывало в кафе, отражаясь искристой радугой в натёртых стаканах. «Что-нибудь еще?» — спросила хозяйка. Нет, спасибо. O la-la! Вы очень любезны. Я старался оттянуть встречу с неизбежным, как будто и был тем самым краутом, за которым велась охота.

Однако оттягивай не оттягивай, а идти всё же придётся. Будь что будет. Я расплатился и вышел на улицу, в чистый и ясный осенний день.

***

Гостиница «Айхен» располагалась в квартале от стоянки. Она выглядела как иллюстрация к альпийскому путеводителю. Белые стены, затянутые в корсетный фахверк, так и манили подойти поближе. Я подошёл.

На газоне у крыльца старушка в полосатом переднике подсевала цветы. Услышав мои шаги, она обернулась и приветливо спросила:

— Вы кого-то ищете?

— Мне нужен Эфраим Гиршель.

— Он дома, — она показала на вход рукой, испачканной в земле. — На втором этаже. Просто постучитесь, он вам откроет.

В прихожей висело тёмное зеркало и несколько богемских тарелок с видами на долины и водопады. Зеленая, в проплешинах, ковровая дорожка вела на второй этаж. Я поднялся и постучал. Никакого ответа. Я постучал снова.

— Войдите, — пригласил голос.

Комната была задёрнута шторами. Человечек, приподнявшийся мне навстречу, едва ли доходил мне до груди. Он был одет в халат, наброшенный на домашний костюм. Морщинистое лицо с высоким лбом могло бы принадлежать профессору, но нижняя губа — полная и вывернутая — слегка портила вид, придавая оттенок грустной комичности.

— Что вам угодно? — вежливо осведомился он, надевая очки.

— Добрый день. Я хотел бы видеть господина Гиршеля.

— Это я. С кем имею честь...

— Краузе, — представился я.

Он нахмурился и моргнул. Взглянул с извиняющейся полуулыбкой:

— Простите. Не припомню.

— Вы сотрудник Центра Фридмана.

Его губы поджались. Взгляд стал острее:

— Допустим. А вы...

— Эрих Краузе. Мне дали ваш адрес в полицейском управлении.

— Краузе, — пробормотал он, сводя брови. — Подождите... Подождите. Вы ведь не...

— Раньше меня звали Коллер, — уточнил я, наблюдая за тем, как меняется лицо, секунду назад выглядевшее простоватым и добродушным.

— Коллер...

Он догадался.

Моё имя было в бумагах, но для него оно стало личной историей, хотя мы никогда не встречались. Скорее всего. С некоторой вероятностью он мог быть в числе этапированных. Я бы вряд ли его запомнил. В грузовике люди становились неузнаваемы — оставались тела, плотно притиснутые друг к другу, словно сведённые предчувствием мёртвой судороги. Номера появлялись позже.

— Чего вы хотите? — проговорил он отчётливо.

Зрачки-буравчики упёрлись в мои глаза. Он пожевал губами, как бы проверяя на вкус непроизнесённые ещё слова и повторил громче:

— Чего вы хотите?

— Мне передали, что вы кого-то ищете, — сказал я.

В комнате было слишком темно и душно. Воротник сдавливал дыхание.

— Убирайтесь к чёрту! — произнёс он очень тихо.

Его лицо беспрестанно подёргивалось. Глядеть на это было тяжело, и я посмотрел на стену. Там висела вышитая картина — розы в плетёной корзине. Наверное, их вышила та старушка, хозяйка гостиницы.

— Сколько вам лет? — спросил Гиршель.

— Тридцать два.

— Вы учились в университете?

— Начинал. Не успел закончить.

— Но вы и не крестьянин,— горькая улыбка искривила губы. — Образованный человек. Вы слушали музыку, оперу. Читали Фихте и Гельдерлина.

— Да.

Его лицо повело. Я ждал. В принципе, я бы мог убить его, маленького человечка, пока никто не пришёл. Странно, что он не подумал об этом. Но жизнь вообще странная штука.

— Я хотел обратиться к властям, чтобы вас экстрадировали, — сказал Гиршель почти бесстрастно. — У меня было такое желание.

— Знаю.

От окна доносился щебечущий птичий гомон. Видимо, створка приоткрыта. Ветер колыхал страницы книги, которую Гиршель оставил на тумбочке. Толстая книга, с чёрным кожаным корешком. Может быть, «Библия».

— Странная штука — жизнь, — наконец проговорил Гиршель, почти дословно озвучив мои мысли. — Вот вы стоите передо мной. Человек с умным и незлым взглядом. Точь-в-точь, один из бывших моих студентов. Но как это возможно? Скажите мне, как это возможно? Вы действительно чувствуете себя вправе ступать по этой земле?

— А вы хотите отнять у меня это право?

— Но ведь вы отнимали! Вы отняли это право у моей жены и почти отняли у меня.

— А теперь вы приехали отнять его у кого-то другого.

— Что?

— Вы сотрудник разведки, занимающейся выслеживанием нацистских преступников. Некоторые из них старые люди. Некоторые больны раком, как Шперлинг, он буквально разлагался заживо, пока вы его не повесили.

— Это правосудие!

У него затряслись губы.

— Да, — сказал я. — И я недостаточно образован, чтобы вам возразить. Наверное, я плохо читал Канта и Новый завет. Видите, я вам не препятствую. Вы можете опротестовать статус, выданный мне Бюро. Думаю, вы уже пытались это сделать.

Он не ответил.

В доносящийся с улицы птичий щебет вплелись детские голоса. Очевидно, школьный хор шёл на распевку. Дети пели «Радуйся», и мы молчали, пока они не прошли, и звонкая перекличка не затихла вдали.

— Так чего же вы хотите? — опять спросил Гиршель.

Почти спокойно. Он снял очки и протёр их салфеткой, вынутой из кармана фланелевого халата. Когда он засовывал салфетку обратно, рукав задрался, и я увидел номер. Синие цифры, слегка поблекшие на слабом и узком запястье.

— Я хочу знать больше о том, кого вы ищете.

— Зачем это вам?

Зачем? Я и сам не знал. Меня мучило лишь смутное чувство, что всё со всем связано, но этой иллюзией бредят наркоманы и шизофреники. И всё же я должен был убедиться в связи или её отсутствии, точно так, как ребенок прикладывает куски паззла из середины к уголку, сиротливо лежащему в стороне.

— Тут начали происходить странные вещи. Вчера кто-то бросил гранату в общежитие для мигрантов. А за несколько дней до этого произошло двойное убийство. И месяц назад — ещё одно.

Гиршель прищурился:

— Разве это не дело полиции?

— В нашей деревне слишком мало полиции. А той, что здесь, я не доверяю.

Он долго и задумчиво смотрел на меня, будто считал в уме. Толстые стёкла очков превращали глаз в аквариум.

— Вы вообще никому не доверяете?

— Почему же, — возразил я. — У меня есть жена и сын. Есть мастер, с которым я работаю, и соседи в Альбигене. Даже у такого чудовища, как я, есть друзья. Вы же к этому клоните?

Он вздохнул и потёр переносицу, сдвинув очки.

— Садитесь.

Я опустился в кресло.

***

Шторы были раздёрнуты.

За ними и впрямь оказался распахнутый настежь прелестный день, должно быть, последний в этом году. Старушка-хозяйка принесла кофе, настойку и тминный шнапс — видимо, для меня, потому что Гиршель не пил. Из-за солнца, нагревающего спину, и запаха кофе — настоящего зернового кофе, как я люблю, — казалось, что мы сидим в ресторанчике, в месте, где никогда не было войн.

— Человека, которого мы ищем, звали Людвиг Фолькрат. На протяжении трёх лет был комендантом трудового лагеря Хольцгамме. После входа войск он исчез, как и многие до него. Захватив чемоданчик с ценностями.

— Ценностями?

— Вы слышали шутки про золото партии, юноша? — Гиршель поднял палец и строго блеснул очками. — Иногда это не просто шутки.

Ещё бы. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что хлебные места совсем не там, где пекут хлеб. Представим себе пропускную систему на сто человек в день: сто безымянных мужчин и женщин, только что выдернутых из родных мест. Кто-то везёт с собой золото: обручальные кольца, часы... вставные зубы.

— Так дело в золоте?

— Как вам не стыдно! — Эфраим Гиршель с негодованием покачал головой. — Я, конечно, еврей, но не настолько.

— Но...

— Его разыскивают не как вора, а как убийцу. Палача, ответственного за смерть тысяч людей! Уж не знаю, по велению ли воли сверху или по призванию, но он проявил многочисленные таланты в душегубстве, можете мне поверить. Каким-то образом ему удалось ускользнуть от расплаты. Еще до побега он открыл счёт в нескольких заграничных банках. Но некоторая сумма осталась, по-видимому, при нём — в банкнотах, слитках и, самое главное, в драгоценностях. По слухам, он увёз одну из редчайших драгоценностей, осевших в руках меценатов Лоебов и передаренной ими актрисе Фанни Гадо — розовый бриллиант «Клио».

— Ему будет сложно его продать.

— Это вам будет сложно, юноша, — едко сказал Гиршель. — Поверьте, на чёрном рынке можно продать абсолютно всё, и Фолькрат знает выход на этот рынок. Но к чему торопиться? Он вполне обеспечен. При известной оборотливости он сможет прожить лет пятнадцать только на денежных запасах. А если жить скромно, то и все двадцать.

— У вас есть его фотография?

— Увы, — его лицо омрачилось. — Ничего. Когда союзные войска вошли в лагерь, все свидетели были уже мертвы. Фотоархив уничтожен. Есть словесное описание, но очень неполное — описание Фолькрата ещё юношей. Сейчас ему должно быть сорок пять.

— Самый сок.

Кем бы он ни был, но я отлично понимал этого краута, моего соотечественника. Деньги, чужое имя, спокойствие... В таком возрасте хочется остепениться, жить свободно и без опаски.

Гиршель кивнул. Его круглое морщинистое лицо было печально.

— «Вейсенфельдский гвоздарь», так его звали. В таких случаях я всегда задаюсь вопросом, как случилось так, что человеческая природа настолько изощрилась, что перестала походить на природу вообще? Вот вы знаете? Я — нет. Я не могу найти ответа. Ни один раввин не поможет найти ответа — ни один!

Он отпил из чашки и ссутулился, сделавшись ещё меньше.

— У нас есть одна старая поговорка. Не задавай Богу вопросов о Боге. Так вот. С некоторых пор я боюсь задавать вопросы.

— Вы боитесь молчания или ответа?

— Всего, — медленно ответил он, отставляя чашку. — С некоторых пор я боюсь людей. Но если человек — создание Божие, значит ли это, что я боюсь Бога?

— Нет. Это значит, что вам попались плохие люди.

Старик — потому что это был старик — опять покачал головой и не ответил. В комнате воцарилась тишина. Дети больше не пели.

Вошедшая хозяйка сноровисто прибрала посуду, аккуратно вытерла пыль со столешницы. В её ладных движениях было столько тепла и спокойствия, что я почувствовал себя лишним. Время закругляться и уходить.

— Только один вопрос....

Он с любопытством посмотрел на меня снизу вверх.

— Ну?

— Почему вы поговорили со мной? Почему рассказали?

Гиршель пожевал губу и подвинул очки на носу.

— Знаете, юноша. У нас есть ещё одна старая еврейская поговорка. В переводе она звучит так: Бог заглядывает сперва в наше сердце, а в мозги потом. Понимаете?

— Да, — сказал я. — Понимаю.

___________________

[1] Heiliges Land (нем.)— Святая земля, Земля Обетованная

Глава 7. Чёрные фургоны

Ратхаус оказался закрыт. Похоже, администрация в Бюлле зря проедала деньги своих налогоплательщиков.

Следующий час я провёл на почтамте, в единственном пункте модемной связи, работающем по будням без перерыва. К сожалению, пророчества Бергера оправдались: международные линии попали под запрет. Я не мог связаться с Йеном, не мог запустить нормальный поиск, к моим услугам была только выжимка из новостей, и она не радовала.

«Беспорядки в Тичино!» «Базель против исламистов: перестрелка в спорткомплексе «Вальтшнейдер». «Террор или мор?» «Деревенская жизнь: Хафнерсберг и Ротмонтен говорят: «Довольно!»... Среди пёстрых заголовков не хватало только рекламы от местного крематория.

А впрочем, вот же она!

«Поджог в Вильдорфе» — гласила новость. Сегодняшняя.

— Эге, — сказал я.

Хлебом и солью

Полны закрома,

Значит, веселою

Будет зима...

— Здесь нельзя петь! — проскрипел голос за спиной.

А кто пел?

Ах, чёрт!

— Простите, — я обогнул недовольно бубнящего что-то старичка в синей почтовой форме и вышел наружу. Он что-то проскрипел вслед.

На улице стояла жара, но с гор поддувал холодный ветер, обещающий к ночи первые заморозки. От кристально чистого воздуха звенело в ушах.

Ручейки сбегают с гор,

Жаворонки вьются,

Как же песен мне не петь,

Если песни льются?

«Рапид» поджидал меня там, где я его и оставил. Но рядом стоял тип, которого я не оставлял — краснощёкий и ражий детина, смотрящий на мотороллер как на восьмое чудо света. Заметив меня, он пыхнул трубкой и спросил басом:

— Это что за диковина? Мотоцикл?

— Детёныш.

Он хохотнул:

— И что, он умеет ездить?

— Если попросишь.

Он открыл рот, собираясь отпустить мудрое замечание, но я дал газу, и дружок «Рапид» вырулил на шоссе с мощным рыком, который сделал бы честь любому спортивному дизелю. В свободное от работы время я перебрал двигатель и сменил покрышки, приспособив мопед к цирковым трюкам в слякоть и бездорожье.

Несмотря на лихое начало, езда получилась не гладкой. Как и мои мысли. Создавалось ощущение, что я трясусь по губной гармошке. Жёсткие пружины давали прочувствовать все вмятины и выбоины на дорожном покрытии, что отлично гармонировало с вагнеровской какофонией в моей голове.

Кто же убил девушек? И зачем? Связано ли это со взрывом, или ангел мести пустился во все тяжкие, рассыпая из пригоршни мор, глад, убийства и прочую дрянь? Какую роль во всём этом играет Хартлеб? И самое главное, какую роль в происходящем играю я? Бывший «славный парень» и никудышный актёр, большой специалист по азотистым удобрениям.

Много вопросов и чертовски мало ответов.

Да ещё Гиршель. Сидя в той полутёмной комнате, я почувствовал себя скованно, будто бремя вины, нагружаемое мне на плечи, всё же существовало как нечто вполне осязаемое. Поиски краута — не моё дело. Но что я сделаю, если случайно узнаю, что один из моих соседей — упырь из Хольцгамме? Рука руку моет. В конце концов, история пишет двойными чернилами и то, что подаётся как преступление, может быть лучшей из многих необходимостей.

Ладно. Ладно...

Как бы то ни было, утренний час прошёл, а золота во рту у него не оказалось. Зато кругом было желтым-красно. Глаз радовался, отмечая пролетающие мимо буки и клёны, такие чёткие на фоне разреженной синевы. Крутанувши головой, я хлебнул воздуха и вдруг заметил что-то, не вписавшееся в пейзаж.

У поворота на Вильдорф стояли два чёрных фургона.

***

Это были два микроавтобуса «Фольц», затонированные по самую маковку. Словно пара навозных жуков на лугу. Один был развёрнут в сторону Вильдорфа, другой светил фарами на дорогу, будто хищник, выслеживающий зайца.

Я сбросил скорость.

Вот уж поистине день сюрпризов! Учитывая окрас новостей, я бы не очень удивился, заметив архангела с мечом пламенеющим, но что здесь делает микроавтобус? Туристы? Маловероятно. Туристический маршрут пролегал за много миль отсюда, в Альбигене же смотреть решительно не на что. А может, это полиция?

Или нет?

Ближайшая из машин мигнула фарами. А потом медленно тронулась, в тот самый момент, когда я проезжал мимо, выворачивая шею, чтобы взглянуть на номера.

Ничего. Заляпано грязью.

Бросив взгляд в зеркало, я увидел, что и вторая машина начинает разворачиваться, пробуксовывая в грязи. Первая меж тем набирала скорость. Я вильнул к обочине, чтобы пропустить её, и чёрная махина тоже подалась вправо, будто привязанная к моему заднему бамперу. Сквозь бликующее стекло я не мог разобрать лицо водителя. Дорога шла под уклон, и если он не пожелает сменить траекторию, то «Рапиду» не поздоровится.

Я вильнул влево.

«Фольц» сделал то же.

— Чёрт!

Теперь мы ехали след в след. Моя спина вспотела. Расстояние сокращалось. Водитель фургона не спешил, но и не сбавлял газу, держась ровнехонько по прямой. Неужели он решил меня задавить? Это выглядело абсурдно, как если бы тигр решил поохотиться на блоху.

В чересполосице кустарника мелькнул просвет. Не теряя времени, я вывернул руль и, опасно накренившись, выскочил на проселочную тропинку, огибающую Мейленхуберов овраг. Есть! Пронзительный гудок заставил моё сердце подпрыгнуть. Фургон повторил маневр, но промахнулся и на полной скорости въехал в кусты, едва не вписавшись в сосёнку.

А где второй?

Я не мог оглянуться. Губная гармошка превратилась в стиральную доску. Выступающие из земли корневища грозили пропороть резину насквозь; ветки яростно хлестали по шлему, так и норовя обезглавить. Нужно сбавить темп, или следующая кочка вышибет меня из седла.

Улучив момент, я всё-таки оглянулся и убедился: позади никого нет. «Рапид» издал клокочущий стон. Я отпустил газ, и мы триумфально финишировали, заглохнув в грязи под остывающий шум мотора и лихорадочное биение сердца.

Дьявол бы побрал этих туристов!

***

После олимпийских гонок так и подмывает тяпнуть чего-нибудь освежающего. Однако день сюрпризов ещё не был закончен.

Я понял это, подойдя к «Леммелю».

У входа в трактир стоял сам хозяин, Альфред Леммель, окружённый посетителями — завсегдатаями пенных вечеринок и турниров в ясс. Раскрасневшийся, он буйно жестикулировал, рассыпая громы и молнии. Остальные завороженно внимали. Судя по лицам, произошло что-то неординарное. В самом деле, час дня — и никто ни в одном глазу.

— Свиньи! — бормотал Леммель, задыхаясь. — Вот же ж свиньи! Жульё поганое!

Он был вне себя.

В толпе я заметил Меллера, в расстегнутой форменной куртке — он выглядел так, как будто ему тоже засветили под дых. Волосы были встрёпаны, но кобура на замке. Хороший знак. Если, конечно, носить в ней что-нибудь опасней моркови.

— Что случилось? — спросил я вполголоса, подойдя к нему.

— Приезжие, — мрачно ответил Меллер. — Я подошёл позже. Хотели выцыганить денег, но он не дал. Угрожали.

— Давно?

— Да, наверное, с полчаса назад.

— Чёрный фургон, — вырвалось у меня.

Меллер скосил глаз:

— О чём ты?

— О том, что на шоссе стоят два чёрных фургона с заляпанными номерами. Раньше я здесь таких не видел.

Происходящее походило на какое-нибудь абсурдистское представление. Одиночные крики, толпа, тёмная и сжавшаяся как пружина, горячечные пятна на щеках Леммеля, — и всё на фоне солнца и небесной голубизны, яркой до одури. В этом ясном блистающем свете домики казались игрушечными, как и горы на горизонте.

Напряжение возрастало. Причитания трактирщика всколыхнули подземный пласт недовольства, скопившегося под влиянием шокирующих новостей. Стоящий рядом крестьянин стащил с затылка вязаную шапку и с размаху ударил себя в грудь:

— Эй, полиция! Если здесь толку не будет, так мы разберёмся сами! Ясно?

— Точно, — подхватил Вилле Хохгрейзер.

— Не ори, — предостерёг Меллер.

— Да чего там «не ори»! Если здесь шляется кто ни попадя... Надо, значит, брать в свои руки. Самим разобраться!

— Без тебя разберутся.

— Уж ты-то разберёшься! — вмешался Цойссер. — Мы видим, как ты разбираешься. Ты со своим Рёуфом. Скоро они и в постель к тебе залезут, и под юбку к твоей супружнице. Только сначала обнесут тут всё, и пивную, и магазин...

— Значит, надо создать ополчение, — прошамкал один из стариков в овечьих жилетах.

— Что?

— Да вы спятили! — взорвался Меллер. — Просто рехнулись. Сейчас я позвоню в город и попрошу, чтобы кого-нибудь прислали. Раз вы все тут с ума посходили! Альфред, иди в дом, хорош устраивать цирк!

— Ты сперва позвони, — огрызнулся Леммель. — То-то накормят тебя завтраком. Рёуф на это мастак. А только я тебе так скажу, Анри, меня лучше не тронь. И если полиция не способна навести порядок, то я уж его в два счёта наведу. Кулаки у меня крепкие.

Он взъерошил волосы, потряс головой, обвёл взглядом собравшихся и ушёл в дом. Цойссер юркнул за ним, закрыв за собой дверь.

— Всё? — тяжело сказал Меллер. — Кто-нибудь еще желает изобразить бургомистра? Может быть, ты, Хохгрейзер? Или ты, Краузе?

Я пожал плечами. Спорить сейчас не имело смысла. Окруженный крестьянами, я чувствовал, что и сам становлюсь кем-то из них, и солнце, этот белый сверкающий шар, яростно бил в глаза, вызывая злобу и раздражение.

Крепко взяв «Рапид» за руль, я покатил его прочь, оставив позади импровизированное собрание, желая лишь одного — быстрее добраться до дома. Рай земной рушился, словно карточный домик, и у меня уже не было сил в этом участвовать.

Чего хотят приезжие в чёрных фургонах? Очевидно же — денег. Все в этой стране хотят денег. Туристы из Ниоткуда подожгли Вильдорф и вряд ли на том остановятся.

Ну и пусть, не моё дело.

***

Но дело вновь стало моим, когда я увидел Афрани.

Она застыла у входа во двор в такой позе, что я сразу понял: что-то случилось. Учительница, фройляйн Кройц, поддерживала её за локоть. Обе женщины были бледны, и сердце моё, глухо стукнув, замерло, и я услышал свой хриплый голос:

— Что? Was ist los?

— Эрих, — сказала моя жена.

Она подняла глаза, заполненные слезами, и на мучительную долю секунды я выпал из реальности, пытаясь угадать, опередить время — остановить или исправить, пока она не произнесла это вслух:

— Эрих, ты только не волнуйся! По-моему, в меня стреляли...

________________________________

[1] Строфа из песни «Im Märzen der Bauer die Rößlein einspannt». Здесь и далее вольный перевод отрывков немецких народных песен.

[2] Отсылка к немецкой пословице «Morgenstunde hat Gold im Munde» — «У утреннего часа золото во рту».

[3] Was ist los? (нем.) — Что случилось?

Глава 8. Пуля

В жизни каждого человека бывает момент, когда мир переворачивается вверх тормашками.

И не единожды. Я бы обменял коллекцию таких мгновений на один миг полного, абсолютного счастья. Но ангел, ответственный за подобную сделку, ещё не вылупился из своей заоблачной скорлупы.

— Только не волнуйся, — в сотый раз повторила Афрани.

— Угу, — отозвался я, стараясь задействовать запасную пару извилин.

Получалось плохо.

Мы сидели в комнате, обозначенной как «гостиная», хотя из гостей могли ожидать только Кнехта Рупрехта с мешком свежевыпеченных подзатыльников.

По крайней мере, кто-то из нас. Как намекнул один семитский рыцарь плаща и кинжала, некоторые мудреют слишком медленно.

— Где это произошло?

— У большого вяза на окраинах Грюнермаркт, — поспешила ответить фройляйн Кройц, сочувственно гладя руку Афрани. — Мы зашли в парикмахерскую и потом к булочнику за свежим хлебом и решили немного срезать... Такая чудесная погода! Просто ужас...

— Я споткнулась, — сказала Афрани. — И почувствовала... Ну, этот звук...

— Звук?

— Выстрела. Эрих, ведь я же помню...

Её большие глаза были темны и тревожны, как тогда ночью — как в одну из десятков ночей, когда она просыпалась, плача, и я давал себе слово сделать всё, чтобы этот плач не повторился.

— Пуля воткнулась прямо в дерево. Вот тут даже царапина — от щепки.

— Больше никаких прогулок, — мой голос звучал словно с обратной стороны Земли, глухо и невыразительно. — Никаких выходов. Пока я не разберусь. А я разберусь, обещаю!

— Я знаю, — сказала она и прижала мою ладонь к своей щеке. — Потому что ты пулемётчик.

— Да.

— И Рюбецаль.

Ну да. А ещё тупое мазло. Фельдфебель Вугемюллер был прав: я потерял нюх и расслабился — и реальность тут же дала пощечину, но, к сожалению, не тому, кому следует.

Обычное дело.

— Вы кого-нибудь встретили по дороге? — спросил я. И уточнил: — До того, как это произошло.

— Только фрау Шильбек, но она со мной не поздоровалась, — при этом воспоминании лицо Франхен посмуглело. — Не знаю, чем я её обидела. И ещё наш сосед. Наверное, он тоже на нас в обиде. Даже не взглянул на меня.

— И чёрт с ним.

— Люди так нетерпимы, — печально сказала фройляйн Кройц. — Вот и господин Гегер после возвращения переменился, замкнулся и словно очерствел. В чужих краях люди часто теряют себя. Вы так не думаете, господин Краузе?

— А... куда он ездил?

— Куда-то к родственникам, в Тюрингию. В самый разгар войны. И пробыл там достаточно долго, я уверена, чтобы увидеть все ужасы, которые один человек причиняет другому. Война корежит тело и душу, она противна замыслу Божию. О, как страшно жить в последние времена!

Учительница вздохнула со всхлипом. Пучок волос на ее макушке мелко затрясся.

— Ангел наклонил чашу и оттуда вытекли боль и голод, и свора людских несчастий. Семь чаш гнева семь печатей, семь труб... В первую очередь, это кровь, а дальше — страдание, мор, ожесточение сердца. Нам пришлось наблюдать всё. Всё, что Господь уготовил заблудшему Человечеству!

Фройляйн Кройц явно нуждалась в немедленном утешении.

И я не подвёл.

— Да бросьте, — сказал я. — Что значит «всё»? Мы ещё и половины не видели.

***

На бывшей площади Грюнемаркт было пусто, как и всегда после полудня, когда хозяйки удаляются варить обед, а остальные в поте лица добывают хлеб свой насущный. От подсохших дубов падала тень, ветер волочил по земле опавшие листья, напоминая о том, что пора бы выкапывать урожай. Со всеми этими плясками я напрочь забыл о «Флоретте». Нежный сорт. Если чересчур повременить, рискуешь получить водянистый клубень. Пожалуй, нужно эксгумировать кустик-другой. А потом съездить на местную ярмарку, если, конечно, там не предполагается очередное шоу с фейерверком.

Кстати, о фейерверке...

Миновав поленницу, огороженную сеткой-рабицей, я перешел через мосток, перекинутый над дренажной канавкой, и очутился в прелестном месте, нарисованном на тысячах однотипных картин под названием «Осень». Безмолвие, багрянец листвы, синее небо... Что еще нужно уставшему человеку, возжаждавшему единения с природой?

Разумеется, пуля.

Ствол большого вяза пестрел трещинами, но свежий скол сразу бросался в глаза. Я достал нож и, сковырнув древесную мякоть, расширил отверстие.

Вот она.

Расцарапывая подушечки пальцев, я извлёк деформированную лепёшку. Она отсвечивала тусклой латунью, маленькая, но смертоносная, похожая на осу, застрявшую в дверном глазке. Металл приятно холодил ладонь. Пуля не ружейная, скорее, девятимиллиметровка от «глока». В крестьянском обиходе такое не водится, а это значит...

Что это значит?

Я посмотрел на вяз, словно ожидал от него ответа. Ну же. Сквозь зелень и золото листьев просвечивала нежная синева. Кто-то из местных стрелял в Афрани. А, может, и не местный. Один из этих клоунов в зловещем фургоне.

И прямо сейчас он наблюдает за мной!

Я резко повернулся.

Что-то шелестнуло в кустах орешника. Треснуло веткой и отступило. Тень слишком большая для ребёнка или животного.

— Кто здесь?

Тишина. Я не слышал даже птичьего щебета.

Этот гад опять меня подловил. И сейчас рассматривал сквозь листву, скрытно, а возможно, прицеливаясь. Вот же проклятье! Если я двинусь, он выстрелит, а если буду стоять, как болван, то или обрасту листьями, или получу пулю — куда ни кинь, всюду клин.

— Я тебя вижу, — сказал я.

И шагнул вперёд.

Ветки угрожающе затрещали, когда он бросился наутёк. Э нет, на этот раз не уйдёшь! В два счёта я достиг кустарника, вломился в него и очутился между сараями, в тесном и сыром промежутке, полном запаха навоза и паутины. За дощатой стеной замычала корова. В просвете виднелся обломок горелой изгороди, а дальше чахлые стебли какого-то многолетника.

Продравшись сквозь заросли, я вышел на открытое место — заброшенный пятачок, заросший неухоженной жесткой травой. По правую руку — дом и лесопилка, кажется, Оберхойзера. Идиллический, чёрт возьми, пейзаж.

Из-за дома донеслись голоса.

Я двинулся на шум и увидел Меллера. Он стоял, подбоченившись, и о чем-то спорил с Алексом, сыном хозяина лесопилки. Солнце стояло в зените — белое, веселое солнце с оранжевой полосой, проходящей через линию горизонта. В его ярком свете фигурки людей казались вырезанными из бумаги.

Завидев меня, полицейский махнул рукой. Одна пола кителя отогнулась, приоткрывая висящую на поясе чёрную кобуру.

________________________________

[1] Кнехт Рупрехт — спутник деда Мороза в немецких сказках, приходит с кнутом и мешком, в который складывает непослушных детей.