Коллекционер горизонтальных связей

Глава 1

Он нажал кнопку звонка и услышал привычный, резкий и простуженный “дзон-н-н”. У обитательницы квартиры займёт какое-то время дойти до двери. Он терпеливо ждал. Спускаясь по лестнице, мимо прошла соседка сверху, женщина под пятьдесят, и, в ответ на “здравствуйте”, кивнула с неприятно-удивлённым видом.

Соседка всё ещё продолжала на ходу бросать на него короткие брезгливые взгляды, когда явственно лязгнул старый шпингалет и дверь широко открылась.

— Янина Арефьевна, почему вы никогда не спрашиваете? — с улыбкой возмутился он. И отметил про себя, что шаги спускающейся соседки вдруг замерли. Словно она стояла и прислушивалась к их разговору, скрытая от глаз лестничным пролётом.

— А ко мне, Женя, никто, кроме вас, не ходит. Проходите, молодой человек.

— Я ненадолго.

— Насколько нужно.

Он прошёл по знакомому с детства коридору вслед за худенькой, маленькой, совершенно седой женщиной. И с колющей жалостью отметил, как сильно она постарела за последние несколько лет.

Коридор упирался в старую, деревянную, витиевато застеклённую дверь, которую хозяйка учтиво открыла перед ним:

— Seja bem-vindo, entre. Sente-se. (Португальский: Милости прошу, проходите. Присаживайтесь.)

— Obrigado. (Португальский: Спасибо.)

Он прошёл в знакомую комнату и сел в любимое кресло. Тяжёлое, из светлого дерева, с тёмно-синей обивкой, оно, казалось, вросло в пол. Он не помнил, чтобы оно стояло где-то ещё. Всегда здесь, ровно на этом самом месте. Даже когда в квартиру набивалось больше десятка учеников по случаю какой-нибудь любительской постановки, кресло никогда не двигали. Он постарался припомнить, когда они собирались здесь большой компанией последний раз. Давно.

Сейчас комната была серой, неприглядной, пыльной. У пожилой хозяйки не хватало сил, чтобы поддерживать порядок. А когда-то здесь царил “идеальный шик”, как говорила Ника. Книги в старинных переплётах, картины, маленькие статуэтки, многослойные шторы, необычная мебель: находясь в окружении всего этого, сложно было поверить, что за порогом - обычный жилой многоквартирный квартал.

Здесь он научился ценить книги по запаху. Здесь он научился пить чай. Дома он его никогда не пил, ему не нравились ни вкус, ни запах. Но здесь, в этой комнате, казалось странным не пить чай. Тем более со сладостями. У Янины Арефьевны всегда были на столе какие-нибудь конфеты, крошечные пирожные, орехи в сахаре. Сидеть зимой большой компанией, еле удерживая в руках горячую тонкостенную чашку, и слушать истории, и в каждом глотке ощущать жаркое солнце Лиссабона, запах тюков с пряностями, доносящийся от идущего по пескам каравана, слышать шум песчаной бури или морского шторма — кажется, что это были самые счастливые моменты его жизни.

Первый раз он переступил порог этой квартиры в девять лет. Янина Арефьевна Арминью была одним из лучших репетиторов по иностранным языкам в городе, брала небольшую оплату, которая совершенно не соответствовала отменному качеству её услуг и очень удачно жила на одной лестничной клетке с его семьёй. Конечно же, мама записала его на английский меньше, чем через неделю после переезда. Иногда ему казалось, что именно это соседство и определило всю его нынешнюю жизнь. Куда ещё он пошёл бы как не на факультет международных отношений, зная английский почти как родной и сносно говоря на португальском и арабском?

С возраста девяти лет он не помнил себя ни на футбольном поле, ни с игровой консолью. Его мальчишеская комната заполнялась книгами. Он приносил их из библиотеки, с книжных развалов и из букинистических магазинов, собирал по знакомым родителей. Мама не могла нарадоваться. И только отец был недоволен: ну, что это за увлечения для пацана? А он просто попал в мир, где не существовало ни футбола, ни компьютерных игр, жители которого давно умерли, и всё же он казался реальным. Карфаген, Лузитания, Паннония, свевы и вестготы, Реконкиста - никто из его школьных друзей не знал и знать не хотел этих слов. Он вдруг вспомнил, как пытался рассказывать Пашке, своему лучшему другу детства, про битву при Пуатье. Пашка не впечатлился. Зато ученики Янины Арефьевны понимали его с полуслова. Так он завёл дружбу с некоторыми старшеклассниками. Так он познакомился с Никой.

— Как вы, Женя? Всё хорошо? — спросила Янина Арефьевна, входя в комнату и внося на старом подносе две чашки чая и вазочку с конфетами. Он не сразу сообразил где находится, с трудом выбираясь из потока воспоминаний.

— Всё, в общем-то, замечательно. Я об этом и пришёл вам сказать.

— Вы звучите неуверенно, — констатировала женщина, пододвигая вазочку в его сторону.

— Да как-то всё быстро случилось, я несколько растерян.

— Так расскажите же, что случилось? — старушка внимательно рассматривала его лицо своими когда-то янтарно-карими, а теперь какими-то бледно-жёлтыми глазами.

— Мне предложили стажировку в международной компании. Их штаб-квартира в Мадриде, а меня отправляют в другой офис, в Лиссабоне. Понимаете? — вдруг рассмеялся он.

— Понимаю, — в сдержанной улыбке старой учительницы одновременно были грусть, и гордость. — И очень рада за вас. Лиссабон — замечательное место. Надолго вы уезжаете?

— На полтора года.

— О, как замечательно. У вас будет масса времени попутешествовать. Средиземноморье - колыбель европейской культуры, я уверена вам там понравится.

Они ещё немного поговорили о Португалии. Янина Арефьевна дала ему несколько рекомендаций относительно мест, которые стоило посетить. Казалось, женщина помолодела на несколько десятилетий, рассказывая о местах, в которых прошло её детство. Потом беседа начала разваливаться и он засобирался. Сделав последний глоток из чашки, он вдруг понял, что даже чай потерял свой прежний вкус.

— Всего вам доброго, Женя, берегите себя, — сказала учительница на прощание. И когда дверь за ним закрылась, у него появилось явственное чувство, что они виделись в последний раз. Тяжело вздохнув, он повернул ручку двери родительской квартиры. Ему предстояла долгая отлучка, нужно было всё подготовить, собраться.

— Где ты был? — крикнула мама из кухни.

— У Арминью.

— Зачем? — мама вышла в коридор, и её губы сжались в тонкую линию.

— Сказать “до свидания”. Поблагодарить. А что случилось?

— Ничего, — мама пожала плечами, ещё немного подумала и добавила — мне не нравится, что ты продолжаешь с ней общаться после того, как она рассорила тебя с Никой.

— Никто не ссорил меня с Никой. С чего ты это взяла? Мы просто разбежались. Вообще-то, это она сказала, что я ей больше не интересен.

— Я просто знаю, что это из-за твоей учительницы. У неё по глазам видно, что с ней что-то не то, — отрезала мама и, развернувшись, твёрдым шагом ушла на кухню.

— Мам, ну как ты можешь? То, что меня на стажировку взяли — это ведь тоже “из-за” моей учительницы, — он попытался догнать её упрёком. — Причём тут вообще её глаза? Она просто старый человек.

Мама снова вышла из кухни, как-то неловко взмахнула руками в беспомощной раздражительности, и, так и не найдя что ответить, фыркнула и ушла в родительскую комнату. Помыв руки и выйдя из ванной, он почувствовал запах сильно пережаренного мяса.

— Мам! У тебя на кухне что-то горит!

И пока мама прибежала на кухню, он уже успел убрать с плиты кастрюлю с выкипевшим на три четверти бульоном.

— Всё! Уйди! Я сама разберусь.

В тот вечер мама почти не разговаривала ни с ним, ни с отцом. Но за оставшиеся до его отъезда два дня всё как-то сгладилось. И когда ранним утром они прощались в аэропорту, мама еле сдерживала слёзы.

— Мамуль, ну, не плачь. Я через полгода прилечу на Рождество. Привезу тебе кучу всякого разного.

— Ты, главное, береги себя. Ты же знаешь, ничего мне не надо

Но вернулся он уже в октябре, полностью разочаровавшись в выбранной профессии и провалив два испытательных срока. Переступая тяжёлыми ногами по ступенькам, он думал о непростом разговоре, который предстоял ему и его ещё ничего не знающим родителям. Сверху доносился шум ремонта, в подъезде стоял запах штукатурки.

Поднявшись на свой этаж, он понял, что шум и запах доносятся из дверей, настежь распахнутых в квартиру Янины Арефьевны. Трое рабочих, с красными от усилия лицами, пытались вынести сквозь узкую дверь старую ванну.

В полном недоумении, он нажал звонок.

— Кто там? — голос мамы звучал как-то по-чужому.

— Мам, это я.

— Женя?! — слышно было, как мама сражается с цепочкой на двери.

Наконец, дверь резко открылась, и мама, ни слова больше не говоря, бросилась к нему и крепко обняла. Он совсем не рассчитывал на такой приём. Он осторожно обнял маму за плечи, и вдруг обнаружил, что она плачет.

— Мамуль, что случилось?! Ты чего?!

— Как хорошо, что ты вернулся… — выдавила она сквозь слёзы. — Я так боялась за тебя. Мне такие сны плохие снились. Как хорошо, что ты дома.

Он так и не смог объяснить, что с ним, и почему он всё бросил. Ни в вечер приезда, ни в один из последующих. Сначала он почти перестал есть, потом перестал выходить из комнаты без физиологической необходимости. Он лежал на полу, водя глазами по самодельным книжным полкам, и не понимал, как это всё здесь оказалось. Он словно был героем триллера, которого похитили из родного дома ребёнком. И вот он вернулся, но, кажется, в его комнате всё это время жил кто-то другой. Чужой. Или, может, он сейчас ненастоящий, а он настоящий остался там, в Португалии. Чем больше он пытался разобраться, тем отчетливее понимал, что сходит с ума. У него ведь была нормальная, интересная жизнь. И вдруг её не стало. Через две недели после начала стажировки, придя в офис, он осознал, что почти не понимает, о чём говорят вокруг. Он списал это на стресс, на адаптацию, он взял больничный на один день. Но лучше не стало. В компании поначалу отнеслись с пониманием: лучший студент на курсе, на собеседованиях все были в восторге. Поэтому когда по итогам первого месяца результаты были хуже чем посредственные, ему дали ещё один шанс. Он пообещал, что всё исправит, но не смог. Последние несколько дней второго испытательного срока он вообще не появлялся на работе и игнорировал звонки коллег. Он смутно помнил, как добрался в аэропорт и сел в самолёт. Всё это он, как смог, пересказал дома.

Отец был не в восторге, в отличие от мамы, которая первые пару дней радовалась его возвращению так, будто он десять лет воевал в далёких джунглях в составе какого-нибудь иностранного легиона.

— Женька, ну, что за дела? Ты столько времени и сил на это всё убил. И своих, и наших.

— Пап, я что-нибудь придумаю.

— Да что тут придумывать?! Ты десять лет языки учил, и такие, и сякие. Из квартиры этой ведьмы старой не вылазил! А теперь выясняется, что ни черта ты не учил! Мы за что ей деньги платили?! Получается, она — шарлатанка! Прям чувствовал, что что-то с ней не то. А она, и правда, гнилая оказалась. Не даром у неё так морду повело на старости лет!

— Пап, нельзя так!

— А так можно?! Десять лет вам с матерью мозги пудрила! Женя английский знает, Женя персидский знает, Жень ещё какую-то тарабарщину знает! А ты, оказывается, и двух слов связать не можешь!

После этой ссоры он и слёг. Мама суетилась вокруг него, плакала, уговаривала. А он даже плакать не мог.

Отец же от возмущений и нравоучений перешёл к угрозам.

— Я тебя выгоню! Ты слышишь?! — кричал он — А ещё лучше: в психлечебницу отправлю!

Натянув одеяло на голову, он пытался провалиться в сон, чтобы не слышать ни гнева, ни слёз.

Так продолжалось несколько недель, пока однажды вечером не пришла мама и не сказала, что пропала Ника.

— Летом съехалась с каким-то парнем, почти перестала общаться с родителями. А теперь и вовсе на звонки не отвечает, на работе не появляется. Ты ведь слышал, что её в МИД взяли после стажировки? Полиция парня трясёт. Мне Елена звонила, спрашивала, может, ты что-то знаешь. Но ты же ведь не знаешь? — с тревогой спросила мама, пытаясь поймать его взгляд.

— Кто такая Елена? — спросил он, гладя на блекло-жёлтую серединку цветка на старом ковре.

— Ну, как же?! Мама Ники? Елена Аркадьевна.

— Понятно.

— Так ты ничего не знаешь?

— О чём?

— Не о чём, а о ком!!! — закричала мама. — О Нике?!! Ты что-нибудь знаешь о Нике?!!

— Нет, — ответил он, продолжая смотреть на ковёр.

Мама в слезах вышла.

Ночью он не мог уснуть. Вдруг вспомнил, как они встретились с Никой первый раз, в дверях у Янины Арефьевны: она уходила после занятий, а он только пришёл. Ника была звезда. Не было ничего, что бы у неё не получалось лучше всех. Балет, живопись, языки, не говоря уже о школьных предметах - всё давалось куда лучше, чем остальным. Ко всему это прилагалась ангельская внешность, как у девушек на полотнах Уильяма Бугро. Зато характер, как у спецагента. Он не удивился, когда она сказала, что им пора расстаться. Он до этого два года удивлялся, как у него может быть такая девушка.

— Юношеская любовь переменчива, — сказала тогда Янина Арефьевна, заметив его плохое настроение и рассеянность. — Не отчаивайтесь, Женя, у вас всё будет хорошо.

Он медленно поднялся с пола. Часы на прикроватной тумбочке высвечивали “05:28”. Постояв некоторое время в попытках сообразить, что он собирался сделать, он вспомнил, что хотел пойти к своей старой учительнице. Может, она что-нибудь знает о Нике?

Он вышел в подъезд и испуганно замер: дверь в знакомую квартиру была приоткрыта. Он осторожно заглянул внутрь. В коридоре было темно, двери в гостиную не было, в самой же гостиной стояла строительная лампа, подсвечивая пыль на голом полу. Только сейчас он вспомнил, что видел рабочих, когда вернулся. Мама что-то про это говорила. Вроде бы Янина Арефьевна продала квартиру и перебралась в какой-то жилой комплекс для пожилых.

На площадке между этажами послышались шорохи, словно кто-то не решался спуститься и ждал пока он уйдёт. Ему стало не по себе. Стоя в полной нерешительности, он не мог себя заставить зайти домой, боясь того, кто точно также сейчас прислушивался к его движениям. Вдруг этот кто-то как-то странно и резко вздохнул. Он и сам не понял почему, но этот резкий вздох напугал его до холодной испарины. И он сорвался и побежал вниз по лестнице, с трудом перебирая ногами, ослабевшими за несколько недель без движения и нормальной еды.

Третий этаж, второй, первый… С трудом попав дрожащими пальцами в нужную кнопку и открыв дверь, он буквально вывалился из подъезда. Не успев сообразить, зачем он выбежал на тёмную пустую улицу, и как теперь вернуться домой, он увидел через дорогу от дома, в свете уличного фонаря, знакомый силуэт. Голова была накрыта капюшоном, но всё же… Он замер и всмотрелся. Человек через дорогу снял капюшон и махнул ему рукой. Ника! Собрав, непонятно откуда взявшиеся силы, он побежал к ней, едва не попав под пустой автобус. Ника не двигалась с места, лицо её не отражало ни волнения, ни испуга. Она словно ждала его, заранее зная, что он внезапно окажется на этом самом месте сегодня ранним утром.

— Ника! — он бросился её обнимать. — Что ты здесь…? Как ты здесь оказалась вообще?

Ника не обняла его в ответ, но и не отстранялася. Она просто стояла опустив руки и ждала, пока он успокоится и выпустит её из объятий.

Наконец он сделал шаг назад, пытаясь рассмотреть её.

— Зачем ты вернулся? — вдруг спросила она, внимательно разглядывая его. Что-то было не так с её взглядом, но он не мог понять, что именно.

— В смысле?.. Понимаешь, столько всего случилось. Ника, я всё потерял… — он очень хотел объяснить то, чего сам не понимал, но к горлу вдруг подступили слёзы.

— Понимаешь?.. — попытался он продолжить садящимся голосом.

Она вдруг погладила его по щеке и странно-спокойным тоном ответила:

— Не понимаю. Но знаю.

Она перевела взгляд куда-то влево и, не смотря на него, вдруг спросила:

— Почему ты до сих пор не умер?

— … что?

— Почему ты до сих пор жив? — повторила она, посмотрев на него в упор, и резко вскинула руки.

В это время у него за спиной раздался крик:

— Pára! Não faças isso! (Португальский: Стой! Не делай этого!)

На доли секунды ему показалось, что он откуда-то знает, что значат эти слова.

Ника дёрнулась, заглядывая ему за спину. И неожиданно толкнула его в грудь, с силой, которой он от неё никак не ожидал. Он попятился назад, стараясь не упасть, почувствовал как нога соскальзывает с обочины. Раздался визг тормозов. Последнее, что он успел почувствовать был сильный удар бедро.

Раздался мягкий стук в дверь. Это врач, подумал он. Он уже не вздрагивал от стука, как тогда, когда только он здесь оказался.

Это называлось “центр психического здоровья”. Психушка, но без решёток. Совсем недалеко от отделения хирургии, куда его привезли после аварии. Его перевели сюда больше месяца назад, в середине ноября, когда рана на ноге более менее зажила. На шее всё ещё был фиксирующий воротник, в ушах ещё шумело, и даже приглушённый свет казался слишком ярким. Он не мог вспомнить собственный день рождения, но хорошо помнил, что Ника хотела его убить. Ника толкнула его под машину.

Самой большой проблемой был открытый перелом бедренной кости. В остальном, сказал врач в травматологии, ему повезло: смещение шейных позвонков было лёгким, спинной мозг повреждён не был. Сотрясение мозга тоже было средней тяжести.

Где-то через недели через две, или чуть больше, к нему пришли полицейские. Расспрашивали про обстоятельства аварии, о том, как он оказался на улице в такое раннее время, поздней осенью, одетый в только в футболку и шорты. Чем честнее и детальнее он пытался отвечать на вопросы, тем яснее понимал, несмотря на гудящую голову и лекарства, насколько странно звучат его ответы.

— Итак, вы решили пойти к своей старой учительнице, чтобы спросить не знает ли она что-нибудь о местонахождении вашей бывшей девушки?

— Да.

— Примерно в шесть утра?

— Да.

— Но смогли этого сделать потому что…?

— Потому что Янина Арефьевна уже там не живёт, я просто забыл, что она продала квартиру и переехала.

— А почему вы не вернулись домой, когда поняли свою ошибку?

— Потому что на полуэтаже, на лестничной площадке, кто-то стоял.

— Кто?

— Я не знаю, я его не видел?

— Но каким-то образом он помешал вам вернуться в вашу квартиру, которая находилась от вас в трёх шагах?

— Да.

— Как именно?

— Он странно дышал.

— Понятно… И вы решили выйти на улицу?

— Да.

— И на улице увидели Нику Родионовну Даневскую?

— … да.

— И Даневская спросила вас “Почему ты не умер?”, а потом толкнула под проезжающую машину.

— … да.

После этого разговора полицейские больше не приходили. Похожие вопросы время от времени задавали ему врач-невролог на пару с другим врачом, которого его лечащий врач представлял как специалиста по травмам головы. Только когда ему объявили, что его переводят в “реабилитационный” центр, где ему предстоит курс психотерапии, он понял, что “специалист по травмам головы” был психиатром.

Уже здесь, из разговоров с врачом, он понял, что его считают эдаким свернувшимся вундеркиндом. Ребёнок, которого лишили детства, заставляли учиться не по возрасту, в конце концов не выдержал нервного напряжения и бросил работу. У него поехала крыша, и под действием галлюцинаций, а может и из-за разбитой мечты, он решил покончить с собой и кинулся под машину. Как назло, сбивший его водитель не видел никого под фонарём. Только он, Евгений, внезапно спрыгнул с обочины прямо под колёса.

Снова раздался стук, выдергивая его из раздумий. Не дожидаясь ответа, стучавший открыл дверь. Да, это был врач.

— Добрый день, Евгений. Вижу я вас не разбудил.

— Нет, я уже давно проснулся.

— Это хорошо, — бодро откомментировал врач. — Значит, сон постепенно нормализуется. Верный признак выздоровления. Как вы сегодня себя чувствуете?

— Нормально, — он пожал плечами.

— Не было ли чувства тревоги? Опасности?

— Нет, — он старался выглядеть как можно увереннее.

Врач сделал несколько пометок в планшете.

— Что ж, замечательно. Тогда перейдём к цели моего прихода. К вам новый посетитель. И я хочу убедиться, что если вы захотите с ним встретиться, вам это общение сейчас не навредит, — врач улыбнулся дежурно-дружелюбной улыбкой.

— Посетитель? Кто?

— Он из полиции.

— Я вроде бы всё уже рассказал по поводу аварии. К тому же они всё равно мне не верят.

— То, что я сейчас скажу, может сильно вас расстроить. И если вы захотите поговорить о ваших чувствах, мы всегда рядом. Дело в том, что этот полицейский проводит проверку по поводу смерти вашей учительницы?

Он не сразу сообразил, о ком может идти речь.

— Учительницы?

— Янины Арефьевны Арминью. Вы рассказывали, что у вас были очень хорошие, почти родственные отношения. Я очень сочувствую вашей потере.

Он сидел оторопевший, и пытался понять, что он чувствует. Что должен чувствовать.

— Вы меня понимаете, Евгений? Понимаете, что я сейчас сказал?

— Да, конечно, понимаю.

Врач сделал пометку в планшете и продолжил.

— Вы согласны сейчас встретиться с полицейским, или вам нужно время, чтобы осмыслить случившееся?

— Согласен, — машинально ответил он.

— Что же, хорошо. Сергей проводит вас в комнату для посетителей. Если почувствуете себя некомфортно, просто дайте знак. Это простая беседа, вы не обязаны жертвовать своим самочувствием. Договорились?

— Да.

Врач поднялся со стула и выглянул в коридор:

— Сергей Станиславович, можно вас?

В палату зашёл медбрат Сергей, невысокий, но плечистый мужчина, лет тридцати, с абсолютно безэмоциональным лицом.

— Сергей Станиславович, к Евгению пришёл посетитель из полиции. Я разрешаю им поговорить тридцать минут, но не больше. Если Евгений устанет от этой беседы раньше, он вам сообщит.

Медбрат кивнул и помог ему подняться с кровати. Он уже мог ходить без костылей, хоть и медленно, опираясь на трость.

В комнате для посетителей было много людей, слишком светло и шумно, и неприятно пахло воглой одеждой.

Полицейский сидел в дальнем углу. Другие посетители и пациенты осторожно косились на человека в чёрной форме.

Когда формальное знакомство закончилось, Сергей помог ему усесться в кресло, слишком глубокое для человека переломом бедренной кости, в котором было неудобно держать голову так, чтобы шея была в нужном положении. Но других мест не было.

— Вижу, что вам не очень удобно, поэтому не буду долго вас задерживать, — сказал полицейский и активировал планшет. — Вы даёте согласие на запись нашей беседы?

— Да.

— Отлично.

Произнеся скороговоркой дату и день недели, полицейский сразу перешёл к вопросам:

— Вам уже сообщили, что госпожа Арминью, к сожалению, умерла?

— Да.

— Как долго вы были её учеником?

Он задумался, пытаясь осознать сколько ему лет. Пока ему не задали этот вопрос, казалось, что он был знаком с Яниной Арефьевной не меньше тридцати лет.

— Одиннадцать?... Да, одиннадцать лет. Но мы и потом продолжали общаться.

— Как вы можете охарактеризовать её преподавательские качества? Была она строгой?

— Нет, что вы. Она была очень хорошим учителем, с большим кругозором, знала кучу языков. Очень хорошо знала историю. И не только школьную. Она вообще знала очень много интересного. Была очень хорошим рассказчиком.

Он почувствовал, что сейчас, кажется, расплачется и замолчал. Полицейский растерянно посмотрел на стоящего в стороне Сергея.

— Евгений, вы как? — спросил медбрат.

— Нормально. Просто до меня только сейчас дошло.

— Хотите вернуться в палату?

Он отрицательно покачал головой.

—Хорошо, я всё понял, — торопливо прокомментировал полицейский, и продолжил — Не было ли у вас когда-нибудь нареканий по поводу качества её услуг?

— Я же сказал, она была отличным учителем. Если бы не она, я бы никогда не получил стипендию на мою специальность. Не устроился бы на стажировку…

— Кстати, по поводу вашей стажировки. Насколько я понимаю, что-то пошло не так, как вы рассчитывали?

— Можно и так сказать.

— Вы можете об этом рассказать подробнее.

— Не думаю, что это имеет какое-то отношение к смерти Янины Арефьевны.

— И всё же?

— Я не хочу отвечать на этот вопрос.

Полицейский кивнул, не став настаивать.

— Как давно вы знакомы с Никой Даневской?

— Двенадцать лет, а что?

— Какие у неё были отношения с вашей учительницей? На ваш взгляд.

— На мой взгляд — очень хорошие. Она, можно сказать, была любимой ученицей Янины Арефьевны. А что? Ника нашлась?

Полицейский внимательно посмотрел на него, видимо раздумывая о том, что стоит говорить, а чего — нет.

— У вас ведь были романтические отношения?

— Да, были.

— Как долго?

— Два года.

— Но знали вы друг друга гораздо дольше?

— Восемь лет.

— Почему вы расстались?

— По инициативе Ники.

— Вы сильно переживали по этому поводу?

— Переживал, конечно. Но это было в начале последнего курса. Мне быстро стало не до того.

— Госпожа Арминью могла каким-то образом поспособствовать решению Даневской прекратить отношения с вами?

— Это вам мама сказала? — не успев подумать, выпалил он.

— Так могла? — проигнорировал его вопрос полицейский.

— Да нет, конечно. С чего вдруг? Янина Арефьевна никогда не лезла в нашу жизнь вне учёбы.

— Вам что-нибудь известно о родных госпожи Арминью?

— Нет. Насколько я понимаю, у неё не было детей. А родители, я думаю, давно уже умерли.

— В то время, когда вы состояли в отношениях с Даневской, она не упоминала о том, что является распорядителем имущества и единственным бенефициаром дарственной на всё имущество госпожи Арминью?

— Чего? — он слишком резко подался вперёд, и шею прострелило болью.

К ним подошёл Сергей.

— Всё в порядке?

— Да, просто головой дёрнул неудачно.

— Мы скоро закончим, — извиняющимся тоном сказал полицейский.

Сергей снова помог ему сесть поудобнее и отошёл.

— У нас есть основания полагать, что Даневская может быть каким-то образом причастна к смерти госпожи Арминью, - сказал полицейский. - Даневская была последней, кто навещал вашу учительницу в центре для пожилых. После её ухода, никто не видел госпожу Арминью живой. Более того, Даневская обналичила небольшую часть денег Арминью. После того, как она выехала из страны, оставшаяся часть, довольно большая, была переведена на конфиденциальный счёт на Ближнем Востоке.

— Вы сейчас про Нику? Ника выехала из страны?

— Да. Воспользовалась служебным положением, будучи интерном в МИДе, оформила паспорт для дипломатических поездок и фиктивную командировку.

Он не нашёлся, что сказать.

— Она не делилась с вами планами на будущее? — спросил полицейский.

— Делилась, конечно, но ничего из того, про что вы говорите, там не было. Она хотела пойти работать в МИД, а потом в какую-нибудь некоммерческую международную организацию.

— Какие языки она учила?

— Английский, испанский, французский.

— Понятно. Ну, спасибо, что согласились поговорить. Извините, если вам было больно или неудобно сидеть.

— Ничего страшного. Я уже почти привык к тому, что всё болит.

Полицейский кивнул с деланным сочувствием и собрался уходить. А он смотрел в след и пытался вспомнить то важное, о чём он хотел спросить.

— Стойте, — наконец сообразил он. — А когда это случилось? Когда умерла Янина Арефьевна?

Полицейский остановился, задумался на пару секунд, а потом, кивнув почему-то на трость, сказал:

— За день до вашей аварии. До свидания, выздоравливайте.

После этого визита он долго не мог прийти в себя.

Он с трудом верил собственной истории, что уж там. Даже рассказывая полицейским о том, что Ника хотела его убить, он сам себе едва верил. Пару раз, после разговора с психотерапевтом, он почти убедил себя в том, что ему всё это померещилось. Он был разбит после возвращения из Лиссабона, он плохо ел несколько недель, не выходил на улицу. Он вообще вёл себя странно. Мало ли, что может привидеться, когда мозги набекрень. Он просто переучился. Так бывает. Психоз выпускника-отличника.

А теперь ему говорят, что Ника убила их учительницу, присвоила себе её имущество, и сбежала из страны по поддельному паспорту. Словно в каком-то детективе.

И всё же… Если она могла убить… значит, она могла быть там, в то утро, могла его толкнуть. Только зачем?! Она и так могла добиться всего, чего хотела, могла получить, всё чего хотела. Что с ней произошло за год после их расставания? К тому же за этот год она довольно редко появлялась у Янины Арефьевны. Как она узнала, в какой центр для пожилых та переехала? Может, он просто не знал об их общении? Ника — убийца? Ну, это ведь бред.

На следующий день после визита полицейского пришли родители. И мама нехотя пересказала то, что знала о произошедшем от Елены Аркадьевны, мамы Ники. Из её рассказа выходило, что Арминью позвонила Нике, попросила её приехать. Отношения с родителями у Ники разладились ещё летом: она вдруг заявила, что живёт чужой жизнью, что не знает чего на самом деле хочет. Потом всё вроде бы успокоилось, но как раньше уже не было. А после встречи с Яниной Арефьевной, она взяла трубку всего один раз. А потом пропала.

Может, у неё был нервный срыв? Может быть она не только родителей, но их учительницу винила в том, что живёт чужой жизнь? Но это же не повод убивать… Или повод…?

Как он не складывал у себя в голове эту мозаику, основная контурная линия была кривой и фрагментарной: да, получалось, что человек, которого он знал восемь лет, причём с самой лучшей стороны, оказался мошенником и убийцей. И всё же… Кто угодно, только не Ника.

Был конец апреля. Он всё ещё ходил на физиотерапию. В сопровождении медбрата, в соседний корпус больницы. Голова не болела, шея тоже. Трость всё ещё была нужна, но только на улице. В палате он давно обходился без неё. Нога довольно сильно болела на смену погоды, но с этим можно было справиться лекарствами.

Но домой его пока так и не отпускали. Да, оказалось, что Ника вполне могла толкнуть его под машину. Полицейский, который приходил к нему зимой, считал её главной подозреваемой в деле о смерти Янины Арефьевны. Хотя найти Нику пока так и не смогли. Но всё это не отменяло его провалов в памяти и неадекватного поведения осенью прошлого года.

Он так и не вспомнил ни один из языков, которые учил. Периодически всплывали какие обрывки фраз. Он нашёл в больничной электронной библиотеке книгу на португальском и попытался понять хоть что-то. Иногда казалось, что вот ещё чуть-чуть, и всё встанет на свои места, вернётся произношение, понимание смысла. Но чем больше он старался вспомнить, тем более непонятными становились слова. Так продолжалось до тех пор, пока врач не заметил откат в его состоянии и не ограничил его доступ к библиотеке.

Он сидел после очередного сеанса физио, ожидая пока за ним придёт кто-нибудь из “психушки”. Обычно больше пяти минут ждать не приходилось.

В дальнем конце коридора, у лифтов была какая-то суета. Но он не придавал ей особого значения. Стул стоял у окна, из которого открывался отличный вид на залитый околополуденным солнцем парк, на старый корпус медицинского университета, с башенкой и часами, на горы вдалеке.

— Нет много времени. Надо поговорить, — раздалось над ухом.

Он охнул от неожиданности и резко развернулся. Шея отозвалась глухой болью, нога заныла.

На соседнем стуле сидел старик, одетый в медицинскую форму. Он понятия не имел кто это, но точно где-то его видел.

— Я вас не знаю.

— Меня зовут Густаво Соуза, — представился старик, говоря с сильным акцентом.

— Очень приятно, — машинально ответил он.

— Я немного сломал лифт. Его сейчас чинить будут.

— Что вы сделали?!

— Я хочу поговорить. Хочу предупредить. Если хочешь выходить из больницы, надо забыть всё про твоего учителя. Перестань говорить про учителя, и про твою… namorada (Португальский: девушка, возлюбленная)... возлюбленную? Подругу?

— Про мою девушку?

— Да. Их больше нет. Учитель умер. Девушка умерла.

— Подождите, вы вообще такой? О ком вы говорите?

Не отрывая взгляда от дальнего конца коридора, старик ответил:

— У меня была сестра, Леонор. Давно. Она ходила в школу, и ещё ходила учить балет. Мы не знали, но её учитель была кенома. Она украла corpo (Португальский: тело) у Леонор и сбежала.

— Что украла?

— Corpo, — пояснил старик, водя руками вдоль своих головы и тела.

— Внешность? — переспросил он.

Старик отрицательно покачал головой.

— Нет. Целиком, corpo.

— Тело?

— Да, тело.

— Учитель танцев убила вашу сестру?

— Да. И нет. Она убила alma (Португальский: душа), — он показал куда-то в область сердца. — Alma. Душа. Убила… душа… душу. И забрала тело. Она — кенома.

— Кто такая кенома?

— Никто не знает. Старики знали. Они рассказали. Стариков не слушают. Она давно живёт. Очень давно живёт. Много знает. Она находит детей, отравляет их тем, что знает. Она много говорит им про старое. Заставляет их полюбить старое, прошлое. Льёт в них старое. Заполняет старым, а новое уже не помещается, оно выходит наружу. А она забирает новое себе. Забирает будущее. Чтобы её тело жило. Оно чужое, не её, понимаешь?

Он ничего не понимал, но заворожённо слушал.

— Кенома отравила мою сестру, отравила прошлым много детей у нас в городе. Потом много детей умерло, кто был её студент. А она сбежала. И приехала сюда. К вам в город. Опять была учитель. Опять отравила детей. Ты был её студент? Да? Как она себя звала?

— Янина Арефьевна… Арминью, — ответил он, сам того не желая.

— Сколько ты был её студент? Десять лет? Больше?

— Девять.

— Она похожа на меня, да? — спросил вдруг старик.

Вот теперь он понял, почему старик кажется ему таким знакомым. Те же черты лица, линия роста волос. Только глаза другие. У старика они были карие. А Янины Арефьевны… И тут его окатило ледяным пониманием. У Ники тогда, в то утро, были янтарно-жёлтые глаза. А должны быть тёмно-карие.

— Понял, да? — спросил старик. — Всё, что она рассказывала, всё, что ты учил — это не твоё. Тебе это не надо было. Она тебя этим отравила. Пока ты пил и ел в её доме. А то, что было твоим забрала себе. А потом ты перестал с ней видеться, перестал ходить к ней в дом, перестал пить отраву. И всё забыл. Но ты не забыл. Ты никогда не знал. Оно было в тебе временно. Потом прошлое, старое, из тебя вышло. Понимаешь? А потом тело Леонор износилось, она больше не могла в нём жить. Люди могли увидеть, что тело не её. Она его бросила. И забрала тело твоей namorada. А потом она пришла тебя убить. Потому что ты слишком долго жил после того, как перестал к ней ходить. Ты должен был умереть. Все умирают, кто так долго был отравлен. В нашем городе много детей потом умерло. А ты — нет. Она не хотела, чтобы ты остался. Я видел вас тогда. Видел, как она тебя убивала. Я кричал, но она всё равно продолжила.

— Вы видели как Ника меня толкнула?

Старик кивнул.

— Почему вы в полицию не заявили?

— Я как им скажу? Я — старик. Говорю плохо по-вашему. Она — кенома. Как полиция её поймает? Я пытался поймать. Хотел убить. Чтобы больше не могла травить. Я нашёл, куда она приехала. Я нашёл её дом. Но её там уже не было. Потом я другой её дом нашёл, где её не было. А она была возле дома. Она тебя звала. Но я не успел за ней. Она уже в другом corpo. Она сильная, быстрая. Забудь про неё. Начинай сначала. Понимаешь? Раз ты так долго живёшь, то, может, у тебя получится… Я старался тебя искать, чтобы сказать. Я знаю, где ты живёшь. Видел твоих родителей. Я смотрел, куда они ходят, но меня туда не пустят. Я как им скажу, зачем я пришёл? А теперь ты сюда ходишь. Я подумал, что здесь надо поговорить. Надо тебе сказать, что надо начинать сначала.

— Извините, я вас раньше здесь не видел. Вы из какого отделения?

И он, и старик вздрогнули от неожиданности. Рядом стоял медбрат из “психушки”.

Густаво поднялся со своего места и пробормотав что-то похожее на “помощник врача” быстро пошёл прочь.

Медбрат сначала, видимо, хотел его догнать, но потом озабоченно посмотрел на часы и передумал.

— Вы не знаете кто это был?

— Если честно, я не знаю. Мы просто разговаривали о том, о сём.

— Извините, что так долго. С лифтом что-то случилось. Только сейчас запустился. Нам стоит пойти по лестнице. Но если потихоньку, я думаю ваша нога не сильно устанет. Вы как? Всё нормально? Выглядите бледным и встревоженным.

— Нет, это я от просветления в голове такой, — вдруг пошутил он.

— Интересно. Ну, ладно. Пойдёмте?

Вернувшись в своё отделение, он едва дождался пока закочится время обеда и откроется комната отдыха. Там, на этажерке, среди скудного набора книг стоял энциклопедический словарь. Он открыл слова начинающиеся на “ке-”. Вот оно.

“КЕНОМА (от др.-греч. κένωμα – «пустота», «опустошение») – сверхъестественное бесполое существо, встречающееся в мифах и легендах разных культур под разными именами.

Согласно легендам, как правило, занимает позицию наставника, учителя или репетитора, окружая себя учениками, обычно детьми или подростками, в силу их гибкости сознания и податливости к влиянию.

Она выбирает молодых людей с большим потенциалом и ярким будущим, передавая им свои знания, опыт и память, таким образом вытесняя их собственную личность. Постепенно жертва теряет способность воспринимать новое, оставаясь запертой в прошлом, которое насильно навязано кеномой. Когда тело предыдущей жертвы окончательно изнашивается, или перестаёт быть подходящим, кенома переселяется в другое, оставляя предыдущую оболочку погибать.

Перед тем как занять новое тело, кенома становится источником необъяснимой тревоги и антипатии у окружающих: её движения теряют естественность, взгляд становится неестественно пристальным, а отражения и тени проявляют странные аномалии. Животные остро реагируют на присутствие кеномы, демонстрируя страх и беспокойство.

Упоминания о кеноме редки и обычно связаны с внезапными смертями талантливых молодых людей, чьи судьбы оказываются прерванными без объяснимых причин. Легенды о кеноме чаще всего встречаются в небольших городах Европы, передаваясь через городские легенды и устные рассказы местных жителей.

Фольклористы интерпретируют кеному как метафору чрезмерной привязанности к прошлому и навязывания чужого опыта, приводящего к внутреннему опустошению и потере личностной идентичности. В современной культуре кенома символизирует потерю индивидуальности и опасность манипуляций, маскирующихся под заботу и образование.”

Он перечитывал и перечитывал эти несколько абзацев, и всё никак не мог поверить, что эта коротенькая статья из словаря описывает всю его жизнь. Как-будто он нашёл в медицинской энциклопедии диагноз, и все симптомы сходятся.

Как там сказал старик? Травила? Большую часть своей жизни он был… отравлен? Знаниями? Как это могло быть реальным? Был ли Густаво Соуза реальным? Наверное, был. Его видел медбрат.

Могут ли сказки, “фольклор”, логически объяснять то, что с ним произошло? И сам себе ответил: объясняют же. И не только то, что произошло с ним. Но и с Никой. Со всеми, кто приходил в дом к этой…

Получается, Ника никого не убивала. Ника так и не вышла из центра для пожилых. Почему-то от этой мысли он почувствовал облегчение.

В комнату отдыха заглянул медбрат:

— Евгений, к вам пришли родители. Вам помочь дойти?

— Спасибо, не надо, — покачал он головой.

И добавил:

— Я теперь сам.

И весь смысл этих слов понимал он один. Хотя, нет, Густаво Соуза тоже бы понял.