Когда пойдёт дождь

Глава 1

Такого жаркого лета давно никто не помнил. За два месяца не пролилось ни одного дождя. Зной раскалил асфальт до липкой тягучести и высушил на газонах траву. Деревья ощетинились неподвижными колкими листьями и тихо пергаментно потрескивали. И даже ночи не приносили вожделенной прохлады. Дома, словно раскалённые печи, сохраняли жар горячего, как пирог, города. А утром неутомимый диск вновь появлялся на небе, и всё начиналось сначала.

– Бабушка, мы пошли купаться! – заявили внучки, которых ждали во дворе подружки.

Светлана Ивановна в сотый раз наказала, чтоб не заходили далеко, не сидели в воде до синих пупырышек, чтобы старшая, Соня, присматривала за егозой Галкой; потом, скрепя сердце, отпустила девчонок и вышла на балкон. Внучки выскочили из подъезда, влились в щебечущую стайку дворовых ребят. «Вроде всех знаю. Пашка Егоров из второго подъезда. Вера и Люда постарше Сони. Примерные девочки и родители у них хорошие. Присмотрят», – успокаивала себя Светлана Ивановна. Она с удовольствием пошла бы на речку сама, у воды всегда прохладнее. Но накануне, собирая на даче малину, задела притаившийся в кустах борщевик. Через три дня руки от кистей до самых плеч покрылись водянистыми, как от ожогов, волдырями. Век живи – век учись! Если бы она сразу вымыла руки, смыла с них яд безобидного на вид борщевика, или хотя бы не находилась после контакта с ним на солнце, ушла в тенёк – ничего бы этого не было. Эти жуткие волдыри с выступающей из-под них сукровицей не испортили бы остаток лета. Едва сдерживая непреодолимое желание почесать, да что там – яростно разодрать зудящие места, Светлана Ивановна вновь смазала руки облепиховой пенкой и принялась ждать девчонок.

Через три часа они не появились. Светлана Ивановна прибрала в квартире, погладила бельё и приготовила обед. Поминутно выскакивала на балкон, вглядывалась вдаль. Прошёл ещё час. Светлана Ивановна уже сто раз мысленно представила себе весь путь до карьеров, где раньше добывали гальку, а теперь, за неимением пляжа, купались в жару жители района; и постепенно в её воображении открывались тысячи опасностей, которые подстерегали на пути её девочек.

Их высотный дом, который все называли «книжкой» из-за трёх расположенных веером корпусов, стоял неподалёку от входа в Сад Металлургов. Так назывался единственный в Заводском районе большой запущенный парк. Чтобы попасть к карьерам, нужно было сначала пройти по темноватым аллеям парка под старыми раскидистыми деревьями, минуя непролазные и оттого ставшие вдруг подозрительными заросли шиповника и акации. Потом по узкой, в ямах и колдобинах грунтовке пробраться через частокол сосновых стволов. Светлана Ивановна сама участвовала в посадке саженцев несколько десятков лет назад. Некогда пушистые, не больше метра в высоту сосенки вытянулись до самого неба, загородили верхушками солнце, а здесь, внизу, теснились в полумраке их шершавые стволы с торчащими в стороны сухими обломками нижних веток. Лесополоса отгораживала парк от шума и пыли объездной дороги, пробегающей сразу за соснами. Пересечь эту самую дорогу – шоссе с несущимися на полной скорости автомобилями – то ещё испытание. Потом крутой спуск к долине Томи. Ребятня с хохотом и визгом сбегала вниз за несколько секунд, а сама Светлана Ивановна обычно спускалась бочком, приставными шажочками, хватаясь за чахлые кустики по краям глинистой тропинки, которая выводила на галечный берег. Но не в этот раз. Сейчас она сидела на диване и с ужасом представляла себе всё новые и новые опасности, которые могли возникнуть на пути её любимых внучек. На берегу, тут и там, под редкими кустами ивняка – разные компании отдыхающих. Нетрезвые мужчины и женщины. Кучи мусора. Ошалевшие от жары собаки, лениво рыскающие в поисках объедков. Бутылки из-под пива. Осколки стекла. И сами карьеры – вырытые экскаваторами глубокие ямы на берегу Томи. Ямы, из которых выбрали грунт, а теперь в них хищно поблескивает мутноватая, пришедшая из реки вода. В этих импровизированных купальнях – резко обрывающийся берег, непредсказуемые глубины неровного дна. Бьющие снизу холодные струи родников.

Светлана Ивановна уже сто раз пожалела, что отпустила девочек. Подспудный, интуитивный страх рисовал в голове жуткие картины. На любом отрезке пути, который, не задумываясь, преодолевали они обычно минут за двадцать, могло произойти что-то ужасное. Пытаясь взять себя в руки, она находила какие-то доводы и объяснения, почему отпустила: ну как летом – без речки? И сама была маленькой – убегала купаться, и дочка Катя, мать девочек, тоже, бывало, задерживалась. Неужели до восемнадцати за ручку водить? Не первый раз. Вчера и позавчера тоже отпускала внучек. Всегда возвращались. С мокрыми волосами, загорелыми носами и плечиками, усталые, но счастливые. Сегодня собралась большая компания ребят – считай, всем двором ушли. Мало ли – заигрались. Вот-вот должны появиться. Должны…

Но все контраргументы казались неубедительными и жалкими против предчувствия.

Тревога разрослась до размеров паники и затопила мозг. Светлана Ивановна наскоро забинтовала руки, кляня на чём свет стоит жару, борщевики, карьеры, и себя, старую дуру, выбежала навстречу внучкам. Чугунные ворота Сада, растрескавшийся асфальт дорожек. Сердце выпрыгивало из груди, уже понимая...

Да нет, вот же они! – отхлынуло от сердца. Щебечущая, как ни в чём не бывало, стайка детей. Вера, Люда, Пашка. Глаза отыскивают шестилетнюю Галку. Девочка увидела Светлану Ивановну, бросилась навстречу.

– Так здорово искупались! Водичка – класс! – И тут же заглянула за спину бабушке:

– А где Соня?

– Как... где? – растерянно оглядываясь, прошептала побелевшими губами Светлана Ивановна.

***

– Докладывайте! – коротко бросил начальник отдела по особо тяжким преступлениям, и взгляд его карих, тёмного шоколада, глаз с печально опущенными уголками остановился на старшем следователе Уйманове.

Володарский знал, что люди, сидевшие сейчас в его кабинете, проделали колоссальную работу, отрабатывая различные версии. В Заводском районе города за короткий промежуток времени при загадочных обстоятельствах исчезло три ребёнка.

23 июня Максим Красильников, 6 лет, играл в песочнице, мать занималась домашними делами, периодически наблюдая за ним в окно. Выглянув в очередной раз, ребёнка не увидела. Поиски во дворе ничего не дали. Соседи ничего и никого не видели.

15 июля семимесячная Кириллова Саша пропала из коляски у дверей магазина, куда мать заскочила за молоком. Через пять минут мать вышла, но нашла лишь пустую коляску.

26 июля исчезла Соня Меркулова, 9 лет. Ушла с ребятами купаться на карьеры, по дороге вспомнила, что оставила дома купальник, побежала за ним домой, но ни дома, ни на берегу больше не появилась.

Все исчезновения детей произошли в светлое время дня. И все – в одном районе – вблизи от Сада Металлургов. Свидетелей нет. Тщательно осмотрен каждый сантиметр парка. Вещей, принадлежащих исчезнувшим детям, не обнаружено. Опрошены жители трёх близлежащих пятиэтажек и девятиэтажного дома, именуемого «книжкой», а также продавцы магазина, расположенного на первом этаже одного из её корпусов. Никто ничего не видел. Ультиматумов с требованием денег либо выполнения каких-либо условий, цена которых равнялась бы жизни ребёнка, никто из родителей не получал. Отрабатываются версии похищения с целью вывоза детей для незаконного усыновления иностранцами и торговли внутренними органами. И тоже пока безрезультатно. Володарский понимал, что будь хоть одна зацепка, её бы не упустили. Но ведь прошёл месяц! Страшная неизвестность для родителей. Паника среди горожан. Недовольство вышестоящего начальства.

– Трупов пока не обнаружено, – докладывал старший следователь Уйманов, вытирая лысину большим клетчатым платком.

– И какие вы делаете из этого выводы, Александр Васильевич? – спросил Володарский раздражённо.

Почему из немолодого и вечно потеющего следователя приходится вытаскивать клещами каждое слово?

– Либо дети ещё живы, либо...

– Либо их съели, – нехорошо пошутил один из оперативников.

– Похоже, от жары не только асфальт, но ваши мозги полностью расплавились! – повысил голос начальник. – Прошло больше месяца с момента первого исчезновения, а вы: либо, либо!..

– Либо... в городе появился маньяк, – бесцветным голосом продолжил Уйманов и добавил, глядя прямо в глаза начальнику:

– Людоед.

– Что? – заорал начальник. – Да вы с ума посходили! Фильмов голливудских насмотрелись! Если вы не нашли улик или тел детей, это ещё не значит, что их нет! Это значит – плохо искали!

В кабинете повисла тишина. Уйманов снова достал платок и принялся вытирать крупные капли влаги, проступившие на розовой лысине.

В конце августа что-то начало проясняться. Найден наконец свидетель, который 26 июля гулял с собакой по Саду Металлургов.

– Эри – ещё щенок, ей семь месяцев. Ризеншнауцеры – очень активные собаки. Вот она и побежала за девчонкой, а та испугалась, – рассказывал собачник, – я звал её, кричал, но Эри ещё маленькая. Не слушается. Ещё быстрее за девчонкой рванула. Говорю же: поиграть она хотела...

– Вы сказали, что девочку увёл мужчина. Откуда он пришёл? – старший следователь Уйманов, смешной толстяк с розовой лысиной задавал совсем простые вопросы. «Зря боялся. Всё жена: молчи, а то тебя затаскают …» – Мелькнуло в голове свидетеля, и, осмелев, он продолжал более уверенно:

– Да, словно из-под земли откуда-то вырос. Обнял девочку и они пошли. Куда? Кажется, к выходу из парка. А мы с Эри учились выполнять команды...

– Вам показалось, что девочка знакома с мужчиной? Не испугалась его, спокойно пошла с ним?

– Да, именно так. Я даже подумал, что, может отец её. Она прижалась к нему как к родному. Только…

– Что только? – насторожился Уйманов.

– Не похожи они...

– Почему?

– Ну, девчонка-то, сами видите, – чёрненькая, – кивнул свидетель на фотографию Сони Меркуловой, – а этот, папаша-то – рыжий такой, все руки в конопушках оранжевых. Ну, может, в мать…

Через два часа работы со свидетелем был готов фоторобот предполагаемого преступника.

Когда один из оперативников пришёл к Меркуловым, вся семья была в сборе. Екатерина, мать исчезнувшей Сони, с почерневшим и опухшим от слёз лицом, взглянула на фоторобот и тут же сказала:

– Да это же Сонин преподаватель. Из Дома творчества. Саянкин Анатолий Семёнович. Соня к нему три года ходит. На класс фортепиано.

Бабушка, Светлана Ивановна, долго искала очки, потом, взяв листок с портретом дрожащими руками, на которых оперативник заметил крупные волдыри, тоже подтвердила:

– Да, похож. Только глаза... У Анатолия Семёныча добрые, а у этого… будто стеклянные.

– Да, о чём ты говоришь, мама! Как ты можешь...

Светлана Ивановна съёжилась как от удара, сгорбилась и зашаркала на кухню, из двери которой выглядывала испуганная девочка лет шести. Отец Сони никого в изображённом человеке не узнал.

– Кто это? Маньяк, что ли? – и, повернувшись к жене, заорал: – А ты куда смотрела? Ни хрена себе! Дочь три года на занятия к маньяку ходила! И что он там вытворял с ней всё это время? Семейка, б...ть! У семи нянек...

Оперативник попытался было сказать, что ещё ничего не доказано и не ясно. И фоторобот – это же приблизительный портрет, не фотография. Они делают всё возможное, что бы найти...

– Так ищите, мать вашу!.. – зарычал отец, еле сдерживаясь, чтобы не схватить оперативника за грудки.

***

Он сидел на скамейке под тенью старой липы. Изнурительная жара спровоцировала рецидив, сказали бы врачи. Он не верил врачам. Они всегда врут. Они говорили: он сможет стать таким, как все. Он всё знал про врачей. Он всё знал про себя. Он не такой, как все. Это не они, а он, хитро притворявшийся все шесть лет, сумел их обмануть. В психушке, куда упрятала его любимая мамочка, было страшно. Но самое главное – было мерзко. До тошноты. Тесная комната, железные койки и ненавистные хари сожителей. А их противные голоса. Они бесконечно говорили, говорили только о себе, о своих драгоценных, но несчастных судьбах. И никогда не интересовались мнением собеседника. О, как же он их ненавидел!

Их ненавидел. А кого любил? Любил ли он вообще кого-нибудь? Да, любил. Он так любил её, а она... Он хотел быть с ней одним целым. Всегда. Как хорошо, как сладко было лежать рядом и дышать одним с ней воздухом. Вдыхать её запах. Упоительно перекатывать во рту нежный и упругий сосок – его собственность. Трогать её мягкий живот – место, откуда он вышел. Была бы его воля, он бы и не выходил из неё вовсе. Так и жил бы внутри… О, как хотел он снова оказаться там, хотя бы рядом, и никогда не покидать её... Она отняла у него всё. Она сказала: ты уже не маленький мальчик, сынок, ты – взрослый и самостоятельный мужчина и должен спать на своей кровати.

Ему так её не хватало... Шесть лет нежная душа плакала каждый день, но глаза оставались сухими. Он чувствовал себя потерянной половинкой. Затаился, впал в анабиоз. Чтобы проснуться однажды и идти на зов. Жаль, что она уже умерла. Но он знает, чувствует, что скоро он найдёт то, что ему нужно. Он теперь не маленький мальчик. Теперь он умеет брать сам. Всё, что ему потребуется. Жара не спровоцировала рецидив. Жара открыла ему новые ощущения, разбудила способности, о которых он раньше не знал. Это как чудесная волнующая мелодия, которую услышишь случайно где-то вдалеке, и хочется приблизиться, отдаться полностью, слиться с ней. Мужчина прикрыл глаза. Воспоминания взрывались яркими брызгами и сменяли дуг друга, словно узоры из разноцветных стекляшек в детском калейдоскопе.

***

– Докладывайте! – сказал Володарский, и Уйманов вновь отметил скорбное выражение глаз начальника.

– В человеке, которого видели последним рядом с пропавшей Соней Меркуловой – по составленному фотороботу, предъявленному родственникам пропавших детей, – был опознан Саянкин Анатолий Семёнович, семьдесят четвёртого года рождения, не женатый.

– Его опознали родственники всех пропавших детей? – перебил Володарский.

– Нет, только мать и бабушка Софьи Меркуловой. Родители Красильникова и Кирилловой никогда не видели этого человека.

Уйманов достал из кармана сложенный вчетверо клетчатый платок, положил на колено.

– Продолжайте!

– Работает Саянкин преподавателем по классу фортепиано и духовых инструментов в Доме детского и юношеского творчества номер пять. Нагрузка тридцать шесть часов в неделю. На работе характеризуется коллегами как талантливый педагог и музыкант. Виртуозно играет практически на любых инструментах. Характер замкнутый и неровный. Друзей среди коллег нет. Но дети его любят. Проживает по адресу... В том же доме, что и семья потерпевших Меркуловых, только другой корпус. На двадцать третье июня и двадцать шестое июля – дни, когда пропали Красильников и Меркулова, алиби не имеет. Лето – как и все педагоги, он в отпуске, говорит, что лежит дома на диване и сочиняет музыку. У него в жару какое-то особое вдохновение... – Уйманов сделал паузу, поднял вверх глаза, как бы говоря: везёт же некоторым! – Никто подтвердить его слова не может. Впрочем, как и опровергнуть. Соседи по площадке уехали на море. Лето! – было заметно, что Уйманов завидует уехавшим отдыхать соседям Саянкина, завидует даже самому подозреваемому, имеющему возможность пережидать жару вот так – просто лёжа на диване.

– А на пятнадцатое? Есть алиби? – встрепенулся Володарский. – Там же ещё годовалый ребёнок был...

Старший следователь развернул, наконец, платок и приложил его к взмокшей голове.

– Пятнадцатого июля, между одиннадцатью и двенадцатью часами, примерно в то же время, когда из коляски пропала семимесячная Саша Кириллова, Саянкин с воспитанниками давал концерт для жителей района в Саду Металлургов. В рамках подготовки ко Дню города. Репетиция на пленэре, так сказать...

– Да, был такой концерт, помню. Усиление патруля... Подозреваемый мог отлучиться во время концерта? – Володарский прищурил глаза.

– Мог, – согласился Уйманов после непродолжительной паузы.

– Ребёнок маленький... – рассуждал начальник. – На чём он там играл? На саксофоне? Футляр у саксофона большой...

– Но это... предположения, – возразил старший следователь. – Ребята-оперативники продолжают опрашивать жителей, чтобы точнее сопоставить время... К тому же сами говорите – усиление патруля.

– Пока вы будете сопоставлять да опрашивать, ваш маньяк ещё кого-нибудь утащит! – рассердился Володарский, которому было известно, что усиления патруля требовало начальство, а на самом деле – где его взять, это усиление? Лето, жара, все в отпуске, а этих... культурно-развлекательных мест по всему городу – пруд пруди.

– Основания для ареста: фоторобот и отсутствие алиби. Вы же понимаете, что этого крайне мало. Прокурор не даст санкцию: оснований для ареста недостаточно, – упрямо возразил Уйманов.

– Имеете право задержать на сорок восемь часов. И сопоставляйте тогда, сколько хотите, Александр Васильевич! О санкции я позабочусь. Задерживайте! – И Володарский уткнулся в бумаги, показывая, что разговор окончен.

***

Он снова сидел на скамейке в парке. Здесь тихо и хорошо. Не то, что в общежитии, где ему дали комнату после выписки из психиатрической больницы. В управляющей компании сказали, что квартиру забрали за долги по коммунальным платежам, когда умерла мать; бери, мол, комнату в общаге и отваливай, псих. Кто забрал? За какие такие долги? Разобраться во всём этом не было никакой возможности.

И вот после шести лет в психушке он живёт в семейном общежитии. Казалось бы, свобода, и всё теперь будет как надо. Но как говорится, хотелось, как лучше, а вышло как всегда. Шум, гам, тараканы на грязных стенах длинного коридора, пьяные соседи за стенкой, такая же, как в психушке, железная койка, только что не прикрученная к полу. Ладно, не до этого пока. Потом он с этим разберётся. Сейчас ему нужно было в спокойной обстановке снова пережить, перечувствовать каждое мгновение. И снова перед глазами закружился калейдоскоп воспоминаний.

Мальчик в песочнице. Толстенький такой, мягкий, как свежий мармелад. Мама часто ему покупала зелёные, жёлтые, оранжевые мармеладные конфеты, посыпанные сахаром. Вкусный мальчик, вкусняшка... Хотя, если бы он мог тогда выбирать, то всё-таки предпочёл бы девочку... Есть в этих девочках что-то такое, этакое...

Тишина старого парка взорвалась громкой музыкой.

Мужчина нехотя поднялся со скамейки и хотел уже пойти к выходу, но сам не понимая почему, побрёл на звуки саксофона.

На скамейках перед полукруглой эстрадой сидели в основном пожилые тётки. Где их столько набрали? Старые грымзы умильно смотрели на сцену, где для них давали представление воспитанники районного дома творчества. Именно так объявила девочка. Ох, даже сердце зашлось. Тёмные, с махагоновым отливом волнистые волосы, пышная сиреневая юбочка. А лиф платьица скрывал, нет, открывал, фу, чёрт! облегал... Короче, там, под платьицем проглядывали такие славные бугорочки... Мяконькие, наверно. Говорит, улыбается, а на щёчках ямочки... Всё, поплыл...

А это кто? Взгляд мужчины упал на руководителя. Тот убрал от лица саксофон, откинул со лба волнистый чуб и... Что это? Кто? Это... я? С минуту он не мог отвести взгляд от того, на сцене. Те же рыжие, курчавящиеся за ушами и наползающие на глаза волосы. Руки. Короткие рукава рубашки приоткрывали такие же охристые конопушки, как и у него самого. Как были у мамочки. А лицо! Невероятно! Это же его лицо! Могут ли психи сойти с ума? Похоже, именно это сейчас с ним происходит...

Мужчина схватился за голову и быстро пошёл, почти побежал прочь из парка. Проходя мимо «книжки», слегка замедлил шаги у магазина. Взгляд упал на улыбающееся личико ребёнка в розовом комбинезончике и кружевной косынке. Вот она! Именно то, что сейчас ему нужно! Не раздумывая долго, вытащил девочку из пристёгнутой к перилам коляски, прижал к груди и зашагал с драгоценной добычей к трамвайной остановке.

***

– Где вы были двадцать третьего июня с пятнадцати до шестнадцати часов? – допрашивал старший следователь задержанного.

– Дома, – Саянкин нервно барабанил пальцами по столу.

– Кто это может подтвердить?

Человек, сидевший напротив Уйманова, выглядел растерянным. Он с недоумением хлопал бежевыми ресницами, не понимая, чего от него хочет добиться полноватый дядька с усталыми глазами и большим клетчатым платком, который он то и дело доставал из кармана, чтобы промокнуть влагу с лица и обширной лысины.

– Н...никто, – выдавил Саянкин.

– Чем вы занимались в тот день?

– Лежал на диване. Пытался поймать мелодию. – Подозреваемый прикрыл глаза. – Жара. Расслабленность и нега. Потом, словно лёгкое дуновение – минорный, тревожный мотив...

Минорный мотив следователя совершенно не интересовал. Его задачей было нащупать совершенно другой мотив – из-за чего человек мог решиться на кражу ребёнка.

– Давайте не будем отвлекаться. Где вы были пятнадцатого июля между одиннадцатью и двенадцатью часами?

– Пятнадцатого... Так концерт мы давали, – обрадовался, что вспомнил и может чем-то помочь следователю, Саянкин. – Идиоты из администрации придумали. В рамках культурной программы, – насмешливо добавил он. – Это летом-то! Это ведь совсем не просто – организовать концерт! Нам ведь нужно было детей заранее собрать, прорепетировать. А все разъехались. Мало, кто в городе сейчас. Да и зрителей пришло три калеки, бабульки одни из окрестных домов.

– Вы никуда не отлучались из парка?

– Нет. Как я могу детей бросить? – Удивление музыканта казалось вполне искренним.

– А саксофон вы в футляре носите?

Саянкин непонимающе уставился на следователя, силясь постичь ход его мыслей.

– В футляре, – сипло прошептал он, чего-то испугавшись.

– Двадцать шестого июля где были? – продолжал напирать Уйманов.

– Дома, – и опережая очередной вопрос следователя, быстро заговорил: – Был дома, как всегда. Никто не может подтвердить. Жара, тревога. Предчувствие...

– Предчувствие – чего? – спросил Уйманов.

– Н...не знаю. Дождя, наверное, но и чего-то ещё, – он закрыл глаза и надолго замолчал, казалось, совершенно забыв про следователя. – Чего-то не хватает, – бормотал он как бы про себя, – будто ты чья-то половинка. Воссоединение! – он открыл глаза, и они сияли, как глаза человека, только что решившего трудную задачу. – Именно воссоединение. С кем-то или чем-то давно утраченным.

– Ваши родители живы? – спросил Уйманов.

Саянкин непонимающе смотрел на следователя:

– Только мама...

– А братья у вас есть?

– Кто? Нет. Я один. Поздний ребёнок.

– Напишите адрес матери.

– Зачем вам адрес моей матери? Она тут при чём? Что всё это означает? – Саянкин болезненно сморщил лицо, будто собираясь заплакать.

– Пишите, пишите. Надеюсь, мы скоро это узнаем.

***

Славная, сладенькая девочка. Пухлые ручки, перевязанные ниточками ножки. Пожалуй, чересчур сладкая. Приторная, как зефир. Вот если бы ту, в сиреневом шифоном платье! Кто же это с ней был? Будто в зеркало посмотрел. Здорово он разволновался тогда. Схватил эту, розовую, без всякой подготовки. Так нельзя. Нельзя терять бдительность. Повезло в этот раз. В другой – может и не повезти. Опять в психушку? «Они меня ищут», – пришло откуда-то знание. Мужчина опасливо оглянулся. Поёжился, будто от холода. Нет. Он не хочет туда. А этот, будто отражение него самого, – успешный. И костюмчик на нём льняной, и труба эта, дорогущая, наверно. И девочки, такие прелестные, – всегда рядом. Пальчики так и порхают! Склонённая над клавишами нежная шейка... Тот, кто так похож на него, может каждый день трогать мягкие завитки, гладкую кожу, любоваться розовыми щёчками, разговаривать. Вот бы ему так! А ведь музыкант где-то рядом живёт. И девочка с сиреневыми бугорками тоже. Что-то в этом есть...

***

Саянкина Валентина Петровна оказалась тихой интеллигентной женщиной. Про таких, как она, даже в самом преклонном возрасте язык не поворачивается сказать: бабка или старуха. Красиво уложенные седые волосы, умный насмешливый взгляд. Она пригласила Уйманова в квартиру, предложила чай с пирожными.

– Муж был инженером, всю жизнь на заводе, два года назад умер. Живу одна, пенсии хватает. Да Толечка помогает, – рассказывала она.

– У вас есть ещё дети, кроме Толечки? Анатолия, – спросил Уйманов, от горячего чая вспотевший больше обычного.

– Нет. У нас детей долго не было. Толечка появился, когда мне тридцать девять лет исполнилось. Давайте, я вам свежий платок дам, а этот – в полиэтиленовый пакет положу, возьмёте потом, – Валентина Петровна вышла в другую комнату, долго не возвращалась.

Уйманов уже хотел было пойти её искать, но хозяйка появилась в комнате, протянула чистый платок и решительно заговорила:

– Я лечилась от бесплодия. Ничего не помогало. А когда, наконец, забеременела, врачи сказали, что плод не совсем здоров. Скорее всего, родится с отклонениями. Что-то с сердцем. Врачи советовали прервать беременность. А её ведь Бог дал, я же так хотела ребёнка. Бог дал – как отказаться, прервать? От божьего дара грех отказываться. Я решила рожать. Это сейчас и в сорок рожают и ещё старше. А тогда... Роды были тяжёлые. Врачи спасали меня, а ребёнка... Умер он.

Саянкина взглянула на следователя, проверяя реакцию.

Уйманов, хорошо понимающий, как легко можно спугнуть свидетеля неосторожным словом, слушал молча. Он даже перестал прихлёбывать чай. Пауза затягивалась.

– А как же Толик? – осторожно спросил он.

– Я так до конца и не знаю, что произошло. Акушерка там одна, Люба. Фамилии не помню. Одновременно со мной женщина очень тяжело рожала. Думали, умрёт. А родила двойню. Люба и говорит мне, жалко, мол, мальчишек, в детдоме жизнь начнут. Сама Люба тоже детдомовская. Возьми, говорит, Валентина, ребёнка. Хоть одного от казённого дома спасём. Я проплакала всю ночь, а наутро сказала Любе, что согласна. А она уже Толечку на меня записала. Муж так ничего и не узнал. Так и умер, думая, что Толик – наш сын, счастье наше. – Она тяжело вздохнула, поднесла ко рту чашку. – Толечка здоровенький рос. Только нервный немного. Всё будто искал чего-то и никак не мог найти. Выучили его музыке. Я же в музыкальной школе работала. А у него способности оказались.

– А что со вторым ребёнком? – спросил Уйманов.

– А вот врать не буду, не знаю ничего про второго. Не знаю даже, жива ли та женщина. Люба-то постаралась нас с Толечкой выписать побыстрее, чтобы не разоблачили.

– Похоже, объявился братец.

И старший следователь рассказал Валентине Петровне об исчезновении детей, в которых подозревается некто, очень похожий на её Толечку.

– А Толечку-то отпустят? – тревожно спросила Саянкина, провожая гостя.

– Думаю, да. Не волнуйтесь.

– Как же не волноваться-то? Всю жизнь свою сомневаюсь, правильно ли поступили тогда мы с Любой. Вроде, спасли одного мальчика. А другого, что ж? Да и плохо это – близнецов разлучать.

***

Вон она – та девочка. Хотя сейчас на ней было не сиреневое концертное платье, а цветастый ситцевый сарафанчик, он её сразу узнал. Мужчина поднялся со скамейки. Вышел навстречу убегающей от собаки девочке, раскрыл для объятья руки.

– Ой, Анатолий Семёнович! Я так испугалась! Хорошо, что вы здесь, спасли меня!

Девочка повернулась к собаке и, погрозив ей кулачком, доверчиво прижалась к мужчине.

Ах, как восхитительно пахнет! Чистотой. Свежестью. Лёгким страхом. Ничего, сейчас мы усилим этот волшебный запах! Убийца, охваченный пароксизмом сексуального и физического голода, старался унять дрожь и лихорадочно придумывал, что сказать девочке, чтобы она не убежала дальше по своим делам, а пошла за ним. И нужные слова тут же нашлись.

– А хочешь прокатиться на пони? Вон там, в конце парка есть и пони, и ослики. И даже верблюд. Ты когда-нибудь видела живого верблюда?

***

– Уверен, Саянкин – не убийца, – докладывал Уйманов Володарскому. – Алиби у него нет, но и улик против него тоже нет. При обыске в квартире обнаружены только его отпечатки пальцев и не найдено никаких подозрительных, либо не принадлежащих ему предметов. Придётся отпускать.

– Выпустим, и что дальше? Где настоящий преступник? – Володарский с сожалением разглядывал старшего следователя: да, от толстяка не приходится ждать ни озарения, ни блестящей игры ума...

– Будем искать, – невозмутимо ответил Уйманов. – Потребуются люди.

Он понимал, что нужно торопиться. Если его предположения верны, то надо ловить преступника, пока стоит эта аномальная жара. Должна, должна жара спровоцировать его вновь и вновь на безумную охоту. Когда пойдёт дождь, будет поздно. Тот затаится, возможно, на годы...

– Доложите о проделанных мероприятиях по поискам настоящего преступника, Александр Васильевич! – Голос начальника оторвал от раздумий.

Уйманов встрепенулся, по привычке протёр платком розовую лысину:

– Посланы запросы в роддом, где родился Саянкин, и в ЗАГСы города.

Одиннадцатого июня тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года в роддоме N 2 родились две девочки и три мальчика. Девочки нас не интересуют... Мальчики. Одного – весом в два килограмма восемьсот граммов – родила Саянкина Валентина Петровна. И двойня у гражданки Косивцевой: один ребёнок с весом три килограмма триста пятьдесят граммов умер от врождённого порока сердца, второй, родившийся с весом два килограмма четыреста граммов, выписан вместе с матерью через месяц после рождения, набрав всего сто пятьдесят граммов. Все документы в порядке.

– Почему так долго держали в роддоме? – спросил Володарский.

– У матери наблюдались осложнения, послеродовый психоз. Отказывалась от ребёнка, кормить грудью не хотела. Принимала лечение...

– Так, понятно, а что из ЗАГСа? – Тёмные блестящие, со скошенными внешними уголками глаза Володарского выражали заинтересованность.

– Получена копия из книги регистрации актов о рождении... номер записи... число, месяц... Свидетельство о рождении выдано Косивцеву Витольду Александровичу. В графе «отец» – прочерк. Скорее всего, отчество по имени матери, Косивцевой Александры Ивановны, незамужней, семнадцати лет от роду.

– Ишь ты, Витольд! – Володарский усмехнулся.

– Жили мать с сыном в однокомнатной квартире. Косивцева работала техничкой. С мужчинами не встречалась – жила для сына. Потом, когда ей уже было под сорок, у неё появился ухажёр, которого сынок жестоко избил. Да так, что претендент на руку и сердце в одночасье скончался. Тогда-то, на суде, и выяснилось, что мать с сыном спали всё это время в одной постели. До появления ухажёра. А когда тот возмутился и прогнал сынка из супружеской кровати, тот новоявленному папаше и отомстил. Однако экспертиза признала Витольда невменяемым, его определили в психиатрическую больницу, на три года, потом продлили ещё на три. В общей сложности фигурант пробыл на лечении шесть лет. Мамашу – тоже признали. Но почему-то оставили на свободе, предписав амбулаторное лечение. А вскоре, не дождавшись сына, она умерла. По возвращении из лечебницы Витольд узнал, что в ЖЭУ прибрали квартирку, якобы за долги, и предложили поселиться в заводском общежитии номер пять, да ещё и взяли на работу штукатуром-маляром.

– Когда Косивцев освободился?

– В прошлом году. Весной.

– И?.. – Володарский выжидательно смотрел на следователя скорбными глазами с опущенными внешними уголками.

– Поднимаем старые дела на предмет применения их к открывшимся обстоятельствам. На это потребуется время.

– Нет, вы меня удивляете! – Володарский взорвался. – Пока вы старые дела поднимаете, ваш маньяк ещё пятерых ребятишек...

– Но у нас не достаточно доказательств, – возразил Уйманов, промокая бисерный пот клетчатым платком. – Что мы предъявим Косивцеву?

– Это вы у меня спрашиваете? – взревел Володарский. – Работнички, мать вашу... Брать его надо!.. Ну и предъявлять соответственно, – уже тише, усталым голосом добавил он.

***

Саянкин лежал на диване и обдумывал недавние события. Сильно болела голова. Яркий луч солнца пробился сквозь щель между тяжёлых гардин, пополз по дивану и начал удаляться. Анатолий Семёнович безучастно наблюдал за передвижением полоски света и вдруг подскочил, начал собираться.

Похоже, жара подходила к своему апогею. Слишком яркое солнце. Потрескиванье листвы в наэлектризованном воздухе. Больно глазам, больно лёгким. Саянкин остановился, прислушиваясь к себе, и уверенно зашагал в сторону реки. Вот и мост, соединяющий не только два берега Томи, но и два района города.

Они встретились на мосту. Два близнеца-брата. Стояли и смотрели друг на друга, поражаясь зеркальному сходству.

– Как мне тебя не хватало! – сказали одновременно.

И снова замолчали, потрясённые тем, как причудливо и непоправимо судьба распорядилась их жизнями.

– Теперь мы вместе, – нарушил молчание Саянкин, для которого неуловимая прежде мелодия обрела смысл. Музыка, вобравшая ноты новых чувств, звучала теперь в его голове в полную мощь. Мажор. Фортиссимо!

– Воссоединение, – сказал он и неожиданно засмеялся:

– Мой брат – маньяк! Какая нелепость!

Второй не ответил. Лицо исказила гримаса боли. Он резко повернулся и пустился бежать.

– Стой! – закричал Саянкин, догоняя. – Ты не правильно меня понял! Нелепость – не ты, а то, что нас разлучили. Мы должны были расти вместе. Но ничего. Мы встретились, и теперь всё будет хорошо. Мы вылечим тебя!

За спиной Саянкина завыла сирена скорой. Но и в той, противоположной стороне, куда бежал Витольд Косивцев, замигали синие огни.

Саянкин догнал брата, обнял, прижал к себе.

– Мы всегда будем вместе! Ты же брат мой. Только подлечим тебя немножко.

– Я не хочу в психушку! Там... мерзко. – Тихий шёпот прозвучал оглушительно.

« А ведь верно, он уже был и в руках правосудия, и в клинике. Лечился. И не помогло, – промелькнуло в голове Саянкина. – И снова... Лет через пять выпустят – и что тогда? Опять сначала? Не жизнь, а кошмар...»

И Саянкин принял решение.

– Я же сказал: будем вместе, – шепнул он в ответ и медленно пошёл к перилам, увлекая брата, а тот, не отрываясь, смотрел ему в лицо и не сопротивлялся.

Обнявшись, они летели с моста, рассекая раскалённый от жары воздух, обнявшись, упали в обмелевшую от аномальной жары реку – прямо на выступающие со дна камни.

Полицейские матерились, торопясь закончить осмотр места происшествия до надвигающейся грозы, но всё никак не могли разъединить два одинаковых трупа. Казалось, сама смерть скрепила их объятия навечно.

А потом хлынул дождь.

Ревел ветер и раскачивал деревья. Низкое, припавшее к земле небо сердито надувало сизые тучи, с грохотом сталкивало их между собой, метало острые трескучие молнии и проливало мутные потоки воды, которую жадно впитывала изнемогавшая от обезвоживания земля.

Уйманов был разочарован: они чуть-чуть не успели! Разочарован был и весь отдел по особо тяжким преступлениям. Полицейские несколько дней следили осторожно за Саянкиным в надежде, что обострившееся жарой чутьё выведет музыканта к брату-двойнику. Боялись спугнуть, держали дистанцию. Машина с санитарами наготове... Когда поняли, что Саянкин направляется к мосту через Томь, вызвали подкрепление из Центрального района: чтобы с двух сторон, наверняка... Но поспели только к двум совершенно одинаковым трупам, лежавшим в обнимку на отмели. Поди теперь, разберись – кто из них кто!

Судебно-медицинские эксперты работали в триста третьей комнате семейного общежития. Они доставали из холодильника аккуратные контейнеры с фрагментами детских тел и слегка тронутые тлением маленькие черепа, завёрнутые в полиэтиленовые пакеты. А прямо на столе стояла кастрюля с супом, в котором плавала детская ножка с местами отслоившейся кожицей на крохотных пальчиках. Страшные находки приводили в оторопь. Привычные ко всему, эксперты запивали ужас медицинским спиртом, но совершенно при этом не пьянели.