Книга исповедь - Обратная сторона медали

Глава 1 Пролог

Иногда жизнь меняется за один день. Всё, что вчера казалось привычным и надёжным, исчезает в одно мгновение. Остаются только вопросы, страх и неизвестность. Я долго не решалась рассказать эту историю. Не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что некоторые воспоминания невозможно пережить дважды без боли. Но молчание не стирает прошлого. Эта книга не попытка оправдаться или обвинить кого-то. Это мой путь. Такой, какой он был на самом деле, со всеми ошибками, надеждами, потерями и людьми, которых я встретила по дороге. Если мои слова помогут хотя бы одному человеку не потерять веру в себя — значит, всё это было написано не зря. Спасибо каждому, кто откроет эту книгу. Я написала её не ради славы и не ради сочувствия. Я просто захотела оставить правду такой, какой она была. Пусть каждый, кто прочитает эти страницы, сделает выводы сам.

Глава 2 Начало пути: внутренний конфликт

Меня зовут Галина, и я сейчас говорю это не для красивых слов, а потому что внутри давно тяжело носить всё это молча. Я не планировала становиться героиней уголовного дела. Я просто слишком долго убеждала себя, что смогу остановиться вовремя.

Что я умнее, осторожнее, что последствия — это для других, не для меня. А теперь я оглядываюсь назад и понимаю, как сильно ошибалась. Это горько признавать, но, наверное, именно с этого момента и началась история, которая перевернула мою жизнь. Про таких, как я, говорят: в тихом омуте черти водятся.

С виду обычная девчонка, помощница на рынке маме, но внутри — бесстрашная сорвиголова с азартным характером. Я привыкла бросаться в омут с головой, совершенно не думая о последствиях, и остро нуждалась в чувстве края, чтобы ощущать себя живой.

Этот же азарт толкнул меня на глупость — на вечерний звонок из минской гостиницы о минировании ЦУМа . Обратная сторона медали Книга первая. Исповедь Галины Прежде чем начать эту историю, я хочу немного рассказать о себе. Шёл 2009 год. Мне было двадцать пять лет.

Я жила с мамой и маленькой племянницей в Гомеле — втором по величине городе Беларуси после Минска. Наша семья была самой обычной. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, не стало отца — он умер от онкологического заболевания. Несмотря на это, отношения с мамой оставались тёплыми и доверительными.

Мы были близки, как это бывает во многих семьях. Я окончила девять классов средней школы, затем три года училась в политехнической школе, где получила профессию пекаря. Позже окончила ПТУ лёгкой промышленности. Однако в тот период постоянной работы у меня не было.

Со стороны моя жизнь выглядела совершенно обыкновенной. У меня была лучшая подруга, с которой мы дружили ещё с детского сада. Мы гуляли, разговаривали о будущем, строили планы и мечтали о том, что ждёт нас впереди. Мне казалось, что настоящая жизнь только начинается.

Передо мной был целый мир возможностей, дорог и выборов. Я искала своё место в жизни, пыталась понять, кем хочу стать и чего на самом деле хочу от будущего. Но была во мне одна особенность, о которой окружающие почти не догадывались. Про таких людей обычно говорят: в тихом омуте черти водятся.

С виду я была обычной девушкой — спокойной, улыбчивой и ничем не примечательной. Но внутри меня постоянно жила жажда сильных эмоций. Мне было тестно в обычном мире где царила размеренность и предсказуемость жизни. Меня тянуло туда, где было опасно, рискованно и непредсказуемо.

Мне нравилось чувствовать тот самый момент, когда стоишь на краю и сердце начинает биться быстрее. Именно тогда я ощущала себя по-настоящему живой. В то время я ещё не понимала, насколько опасным может быть такой поиск острых ощущений.

Мне казалось, что я достаточно умна, чтобы контролировать ситуацию, достаточно осторожна, чтобы избежать серьёзных последствий, и достаточно удачлива, чтобы выйти сухой из воды. Я ошибалась. Очень скоро один необдуманный поступок изменит мою жизнь навсегда.

но это случится не сразу а постепенно шак за загом я буду идти к черте не возврата где перешагнув аднажды эту грань назад пути нет . Днём я помогала маме на рынке. Носила коробки с товаром, принимала поставки, присматривала за торговой точкой, пока она ненадолго отлучалась.

Всё выглядело обыденно и спокойно. Со стороны никто бы не сказал, что мне тесно в этой размеренной жизни. Но именно тогда внутри меня уже росло желание испытать себя, проверить границы дозволенного и почувствовать тот самый азарт, которого мне так не хватало. Сначала всё казалось безобидной забавой. Мне было интересно наблюдать за реакцией людей, понимать, как они мыслят, угадывать их характер по нескольким словам. Я воспринимала это как игру. Но любая игра с законом опасна тем, что постепенно перестаёшь замечать момент, когда переступаешь черту. Меня удивляло другое.

Чем дольше я этим занималась, тем лучше начинала понимать людей. Иногда нескольких сообщений было достаточно, чтобы представить собеседника: мужчину или женщину, молодого или пожилого, вспыльчивого или спокойного.Позже сотрудники милиции не раз говорили мне одну и ту же фразу: «Ты знаешь, где должна работать? » И, не дожидаясь ответа, добавляли: «У нас». Тогда я воспринимала это как шутку. Сегодня понимаю, что свои способности использовала совсем не там, где следовало.

Чем старше я становилась, тем чаще замечала в себе странную особенность. Во мне словно уживались несколько разных людей. Одна Галина была обычной девушкой: помогала маме на рынке, переживала за близких, строила планы на будущее.

Другая постоянно искала острых ощущений, словно испытывая судьбу на прочность. А иногда появлялась третья — холодная, расчётливая и наблюдательная, способная по нескольким словам понять человека лучше, чем он сам понимал себя.

Больше всего меня удивляло то, что все эти стороны были одинаково настоящими. Я не притворялась и не играла роли. Я действительно могла искренне переживать за родных, а через несколько часов искать приключения, не задумываясь о последствиях.

Могла дрожать от страха внутри и одновременно выглядеть совершенно невозмутимой снаружи. Иногда мне казалось, что я сама не до конца понимаю, какая из этих Галин настоящая. В один из вечеров мне снова стало тесно в рамках обычной жизни.

Глава 3 Жажда края: как азарт подталкивал к черте

Я приехала в Минск в поисках чего-то, чего сама не могла объяснить. Сейчас, спустя годы, я понимаю, что искала не приключений и не проблем. Я искала чувство края. Купив бутылку пива, я направилась в парк. Само пиво меня не интересовало — я практически не пила. Меня интересовало другое.

На лавочке я заметила медленно движущийся патрульный автомобиль. Машина неторопливо катилась по аллее, а я вдруг поймала себя на мысли, что жду их реакции. Когда автомобиль поравнялся со мной, я демонстративно посмотрела сотрудникам прямо в глаза, открыла бутылку и сделала глоток.

Несколько секунд ничего не происходило. Я ждала. Но машина спокойно покатила дальше. Ни замечания. Ни проверки документов. Ничего. Странно, но вместо облегчения я почувствовала разочарование. Словно судьба в очередной раз промолчала там, где должна была остановить меня.

Позже ночью, бродя по улицам частного сектора, я уже находилась в том состоянии, когда здравый смысл постепенно уступает место азарту. В голове не было ни злости, ни конкретной цели. Было только глупое желание сделать что-то такое, что заставило бы меня снова почувствовать выброс адреналина.

На земле лежал булыжник. Я подняла его почти машинально. Мгновение спустя ночную тишину разрезал звон разбитого стекла. Тогда мне показалось, что это всего лишь ещё одна безобидная выходка. Я ошибалась. Через некоторое время меня привезли в отдел. Мы вошли в кабинет.

Сотрудник с грохотом вытащил стул и поставил его посреди комнаты. — Садись. Я молча села. Стул стоял отдельно от всего. В тот момент мне казалось, будто меня выставили под яркий прожектор. Вокруг не было ни стола, ни стены, за которую можно было спрятаться взглядом.

Только пустота и ощущение, что на меня смотрят со всех сторон. Я опустила голову и уставилась в пол. Страшно мне было настолько, что дрожали ноги. Но внешне это было незаметно. Я сидела неподвижно. Наверное, именно поэтому все принимали мой страх за наглость. В кабинет заглянул другой сотрудник.

— Ты чего на неё кричишь? Она же тебя боится. Мой собеседник даже возмутился: — Какое боится? Ты на неё посмотри. Сидит как королева. Ничего не боится. Я едва не усмехнулась про себя. Если бы он только знал, что творилось внутри. Страх буквально сковал меня.

Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, оказаться где угодно, только не здесь. Но чем сильнее был этот страх, тем неподвижнее я становилась. Словно превращалась в камень. Так начался один из самых долгих допросов в моей жизни. Моё молчание действовало на него сильнее любых слов.

Чем дольше я сидела, уткнувшись взглядом в пол, тем заметнее становилось его раздражение. Ты вообще меня слышишь?! — рявкнул он. Не поднимая глаз, я молча кивнула. — Посмотри мне в глаза! Я подняла голову. Наши взгляды встретились. Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга не отрываясь.

Мне казалось, что время остановилось. Я видела собственное отражение в его зрачках и одновременно замечала, как меняется его лицо. В нём медленно закипала ярость. Тяжёлая, вязкая, опасная. В тот момент мне стало по-настоящему страшно. Я первой отвела взгляд. Именно этого делать, наверное, не стоило.

Словно кто-то поднёс спичку к пороховой бочке. — Фамилия! Имя! Отчество! Дата рождения! В следующую секунду его ладонь с такой силой ударила по столу, что от грохота я вздрогнула всем телом. На мгновение мне показалось, что столешница сейчас расколется пополам. — Ёб твою мать ты будешь говорить или нет?!

Крик ударил сильнее самого хлопка. Всё напряжение, которое я держала внутри, рухнуло в одну секунду. Словно сорвало невидимую плотину. Я заговорила. Быстро, сбивчиво, почти не переводя дыхания. Называла фамилию, дату рождения, адрес, отвечала на вопросы один за другим.

Только позже я поняла, что всё это время опасно испытывала его терпение. Не из смелости. Не из наглости. Скорее из какого-то внутреннего ступора, который сковал меня от страха. Через час показания были оформлены. Меня отпустили.

Я вышла из отдела и вдохнула ночной воздух с таким облегчением, будто только что избежала большой беды. Но беды ещё не было. Самое опасное заключалось в другом. Я не сделала выводов.

Сегодня, оглядываясь назад, я многое отдала бы за возможность вернуться в тот момент и сказать самой себе всего несколько слов: «Остановись. Подумай. Пока ещё не поздно. Пока ты не перешла черту, за которой жизнь меняется безвозвратно». Но тогда мне казалось, что всё закончилось хорошо.

Глава 4 Ночь в гостинице «Спорт»: звонок, разделивший жизнь на «до» и «после»

Мне казалось, что судьба снова меня простила. Я ещё не знала, что впереди меня ждёт история, которая приведёт к первой судимости. В Минск мы приехали вместе с подругой. Она отправилась к своему бывшему парню, а я решила остановиться в гостинице «Спорт».

С ним мы были едва знакомы — обычное «привет-пока», поэтому оставаться у них мне не хотелось. Мне достался четырёхместный номер, хотя жила я в нём одна. Вечером я легла спать. Спустя годы я до сих пор не могу честно ответить себе на вопрос, что именно тогда произошло в моей голове.

Может быть, мне стало скучно. Может быть, снова проснулся голод по адреналину. А может, причина была гораздо глубже. Я проснулась среди тихава вечера рай оне 8 Взяла свой мобильный телефон Samsung и начала звонить в Советское РОВД. Когда на том конце снимали трубку, я молчала. Один звонок. Второй.

Третий. Сейчас трудно объяснить, что мной двигало в тот момент. Я словно наблюдала за происходящим со стороны. Во время очередного звонка я наконец произнесла фразу, которая позже разделит мою жизнь на «до» и «после». — Территория ЦУМа заминирована.

Честно говоря, сегодня я уже не помню, назвала тогда площадь Якуба Коласа или Янки Купалы. В памяти осталась только сама фраза. Сказала. И бросила трубку. После этого спокойно легла спать. Периодически просыпалась и снова засыпала. В какой-то момент позвонила мама. — Ты что делаешь? — Сплю.

— Где ты сейчас? Я назвала гостиницу и номер комнаты. Мы ещё немного поговорили и попрощались. Я не знала, что в этот самый момент сотрудники милиции уже находились у нас дома в Гомеле. Снова уснув, я проспала ещё час или два. Проснулась. Полежала несколько минут. И вдруг услышала голоса в коридоре.

Глава 5 Первые часы задержания: от допроса до ИВС

Сначала не придала этому значения. Но чем внимательнее я прислушивалась, тем отчётливее понимала: речь идёт обо мне. — А если её сейчас здесь не будет? — Тогда будем искать. — Если не найдём, объявим в республиканский розыск. — А потом и в межгосударственный. Сон как рукой сняло.

Я лежала неподвижно и слушала. Странно, но страха не было. Было только любопытство. Вскоре шаги приблизились к моей двери. Раздался настойчивый стук. — Уборка номеров! Первая мысль была почти смешной: «С каких это пор милиция занимается уборкой гостиниц? » Но вслух я ничего не сказала.

Вместо этого решила притвориться спящей. Дверь открылась. Кто-то вошёл. — А вот почему не открывает. Спит. Я продолжала лежать с закрытыми глазами, слыша каждое слово. Разговоры становились всё тише. Постепенно я поняла, что они начали догадываться: никакая я не спящая.

Свет в номере был включён, веки начинали предательски дрожать от напряжения, и держать глаза закрытыми становилось всё труднее. Потом я почувствовала, как кто-то протянул руку, собираясь меня разбудить. В этот момент я решила закончить спектакль.

Потянулась, будто только что проснулась, и сонным голосом произнесла: — О, добрый вечер, девочки... Открыла глаза. И замерла. Передо мной стояла целая толпа сотрудников милиции. Одиннадцать человек. Наверное, на моём месте многие бы испугались. А я испытала совсем другое чувство. Удивление.

Я посмотрела на них и подумала: «Серьёзно? Одиннадцать человек? Да со мной бы и двое справились». Тогда я ещё не понимала, что эта ночь станет началом событий, которые навсегда изменят мою жизнь. звонил? — Не знаю. — Ты звонила? Я ничего не ответила.

Но сама не заметила, как начала едва заметно кивать головой. Он усмехнулся: — Понятно. Я продолжала воевать с несчастным покрывалом. Через несколько секунд вопрос прозвучал снова: — Так кто звонил? На этот раз я вообще промолчала. Только снова кивнула.

Наверное, со стороны это выглядело довольно странно. Человек говорит, что ничего не знает, и одновременно подтверждает свою вину. Я стояла к нему вполоборота. Он находился чуть позади. В какой-то момент я повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. И увидела то, чего совсем не ожидала увидеть.

Ни злости. Ни раздражения. Ни агрессии. Во взгляде читалось какое-то спокойствие и даже, как мне тогда показалось, сочувствие. Словно он думал: «Что же ты наделала, дурочка... » Именно это окончательно лишило меня последних остатков сопротивления. — Это ты звонила? Я попыталась ответить: — Да...

Но слова застряли где-то в горле. Получился только едва слышный выдох. Я виновато опустила глаза. — Зачем ты это сделала? На этот вопрос у меня не было ответа. Я просто пожала плечами. Потому что сама его не знала. И тогда. И, наверное, ещё долгие годы после.

Тем временем покрывало окончательно вывело меня из себя. После нескольких безуспешных попыток я просто бросила его на кровать скомканной кучей. Пусть лежит как хочет. После этого начала одеваться. Когда была готова, сотрудники спросили: — Ничего не забыла? Первой мыслью был телефон.

— Где мой телефон? — У меня в кармане. — Паспорт? — Тоже у меня. Тогда взяла ключ от номера. Мы вышли в коридор. Я закрыла дверь и впервые за всё время заметила ещё одну странность. На меня не надели наручники. Никто не держал меня за руки. Никто не подталкивал в спину. Мы просто спустились вниз.

На первом этаже за стойкой регистрации сидела администратор. Когда я подошла и протянула ключ, наши взгляды встретились. В её глазах смешалось сразу несколько чувств. Испуг. Растерянность. Любопытство. И что-то ещё, чему я тогда не смогла подобрать название. Она молча взяла ключ.

Я молча развернулась. И вместе с сотрудниками вышла в ночь. Туда, где меня уже ждала совсем другая жизнь. Не помню, сразу ли меня посадили в машину или какое-то время мы стояли возле неё. Память сохранила не всё. Но один эпизод я запомнила очень хорошо. Было холодно.

По-настоящему холодно февраль месяц. Я всё время прятала руки в карманы, пытаясь хоть немного их согреть. Старший группы каждый раз замечал это и тут же говорил: — Руки из карманов. Я послушно вытаскивала. Проходила минута. И снова машинально засовывала их обратно. — Я же сказал: руки из карманов.

Через какое-то время мне это надоело. — Холодно. — Не холодно. — Холодно. — Не холодно. — Холодно. — Не холодно. Наверное, со стороны это выглядело довольно странно. Ночь. Задержанная. Группа сотрудников милиции.

И посреди всего этого два взрослых человека всерьёз спорят о том, холодно на улице или нет. Так продолжалось несколько минут. Никто не хотел уступать. Наконец я решила пойти на компромисс. — Хорошо. Не холодно. — Прохладно. — Не прохладно. — Тепло . — Нет, прохладно. И спор начался заново.

Сейчас я думаю, что в тот момент мы оба просто устали. Только каждый по-своему. В конце концов мне пришла в голову неожиданная идея. — Товарищ милиционер, можно вашу руку? Он посмотрел на меня с явным подозрением. Несколько секунд размышлял. Потом медленно снял перчатку и протянул ладонь.

стоял просто с протянутой рукой я не реагировала на его у меня был шок что он вообще позволит мне коснутся его руки я была в ступоре— Ну? Он удивлённо посмотрел сначала на меня, потом на мою руку. — Ну долго мне так стоять?

— Ещё раз я повторила бут то не верила что он согласился и переспрашиваю можно вашу руку? Он усмехнулся. — Я уже понял, что ты хочешь доказать. На, держи руку. Я коснулась его ладони. Мои пальцы были ледяными. Через мгновение я убрал руку и он надел перчатку обратно. — Почувствовали? — спросила я.

— Почувствовал. — Тогда почему говорите, что не холодно? Он посмотрел на меня и покачал головой. — Почему у тебя руки такие холодные? Я не удержалась от улыбки. — Так я же вам всё это время и говорила: холодно. На какое-то мгновение мы оба замолчали.

И только тогда я поняла, насколько странной была вся эта ситуация. Ещё несколько часов назад я спокойно спала в гостиничном номере. А теперь стояла среди ночи рядом с милицейской машиной и спорила с сотрудником о температуре воздуха, словно это был самый важный вопрос на свете.

На какое-то время между нами повисла тишина. Я снова машинально засунула руки в карманы. Старший группы сразу это заметил. — Ну почему ты всё время прячешь руки? Потом неожиданно сказал: — Ладно. Засунь руки в карманы. А теперь медленно вытаскивай. Я подчинилась. — Какая же ты умница.

Я удивлённо посмотрела на него. — А теперь ещё медленнее. Я замедлилась. — Ещё медленнее. — Хорошо. — Галина, какая ты молодец. Умница. Со стороны это выглядело почти комично. Среди ночи сотрудник милиции хвалил меня за то, что я медленно достаю руки из карманов.

Наконец я не выдержала: — Товарищ милиционер, при чём тут это? — Что именно? — Ваши похвалы. Он улыбнулся. А я совершенно серьёзно ответила: — Я просто обязана выполнять ваши законные распоряжения. Кажется, этот ответ позабавил его ещё больше. — Тогда давай по одной. — Что по одной? — Руки. — Какую?

— Правую. Я медленно достала правую руку. — Теперь поверни ладонь. Я выполнила. — Разожми кулак. Разжала. Он внимательно посмотрел. — Теперь вторую. Я повторила всё то же самое. — Медленнее. — Хорошо. — Ещё медленнее. Я уже едва сдерживала улыбку. Наконец он покачал головой. — Ничего нет.

Потом посмотрел на меня: — А почему мне показалось, что ты что-то держишь? — Потому что я сжимала перчатки. Пальцы грела. После этого меня посадили в машину. В РОВД меня поместили в камеру. Сколько времени я там провела, сейчас уже не скажу. Может быть, сутки. Может быть, двое.

Время тогда словно потеряло привычный смысл. Помню только, что дежурный часто подходил поговорить. Не как с задержанной. Как с человеком. Он рассказывал о своей молодости, спрашивал про жизнь, про семью, про будущее.

Иногда мне казалось, что это больше похоже на обычный разговор знакомых, чем на общение сотрудника милиции и человека, оказавшегося по ту сторону двери камеры. Но история только начиналась. Спустя какое-то время меня начали готовить к этапированию в ИВС. Был уже вечер. Мы ехали около получаса.

Всю дорогу сотрудники разговаривали со мной. Спрашивали о семье. Полная семья или нет. Почему нет отца. Где работает мама. Чем я занималась сама. Я рассказывала. О том, что отца не стало, когда мне было пятнадцать лет. Что мама работает. Что дома меня ждут родные.

Разговор получался удивительно спокойным. Без давления. Без угроз. Без нравоучений. Просто разговор. Словно мы ехали не в изолятор временного содержания, а возвращались из какой-то дальней поездки. Когда машина остановилась возле ИВС, произошло ещё одно событие, которое мне запомнилось.

По правилам на меня должны были надеть наручники. Но их так и не надели. Перед входом сотрудник сказал: — Вообще-то по инструкции ты должна быть в браслетах. Он показал наручники, которые держал в руках. — Но надевать я их не буду. Просто заведи руки за спину. Я молча выполнила просьбу.

Несколько секунд стояла, сцепив руки за спиной. Потом он спросил: — Если хочешь, можем надеть. — Нет, спасибо. Мы оба понимали, что это был скорее риторический вопрос. Так и вошли внутрь. В помещении ИВС находился дежурный сотрудник.

Глава 6 Отказ от еды и воды в ИВС: стресс, который выключил базовые потребности

Я поздоровалась и отошла в сторону, продолжая держать руки за спиной. Потом меня подозвали к столу подписывать документы. — Иди сюда. Я подошла. Дежурный удивлённо посмотрел на сопровождавшего меня сотрудника: — А как она подпишет? Она же в браслетах. Тот усмехнулся: — Мы решили их не надевать.

Только тогда я заметила, насколько нелепо выглядит вся ситуация. Человек стоит с руками за спиной, словно в наручниках. Только самих наручников нет. И почему-то именно эта маленькая деталь запомнилась мне на долгие годы.

Когда дежурный ИВС узнал, что на мне нет наручников, его лицо заметно изменилось. Он не кричал, но раздражение скрыть не смог. — Ты инструкцию забыл? Напомнить? Вопрос был адресован сопровождавшему меня сотруднику. Тот ответил спокойно: — Не надо.

Дежурный ещё несколько секунд смотрел на него так, словно не мог поверить услышанному, потом махнул рукой и снова обратился ко мне: — Иди сюда. Подписывай. Я подошла к столу, подписала документы и автоматически отошла в сторону. Не задумываясь. Не потому что кто-то приказал.

Не потому что рядом стояли сотрудники. Просто привычным движением завела руки за спину. Только спустя секунду поняла, что сделала это машинально. Сопровождавший меня сотрудник заметил это раньше. Он усмехнулся и обратился к дежурному: — Видишь? Она знает, что без браслетов.

Все знают, что она без браслетов. Но всё равно руки за спину убрала. Потом кивнул в мою сторону. — Я ей один раз сказал, что так надо. Вот поэтому мы их и не надевали. Она ведёт себя вполне нормально. Раздражение постепенно ушло. Обстановка стала спокойнее. Меня обыскали и отвели в камеру.

Там я столкнулась с тем, чего сама от себя не ожидала. Я перестала есть. И перестала пить. Сначала прошёл день. Потом второй. Потом третий. Я не могла объяснить, почему так происходит. Организм словно отключил чувство голода. Даже жажды не было. Дежурный периодически приходил поговорить.

Он пытался понять причину. — Почему не ешь? — Не знаю. — Совсем не хочется? — Совсем. — Может, стресс? — Наверное. Но даже это объяснение меня не убеждало. Я действительно не хотела ни есть, ни пить. Однажды он принёс обед и начал уговаривать меня почти по-отечески: — Смотри, борщ со сметаной.

Почти как домашний. Я посмотрела на тарелку и пожала плечами. — Да хоть с майонезом. Всё равно не хочу. Он внимательно посмотрел на меня. — Ты боишься, что тебя отравят? На этом месте я не выдержала. Из меня вырвался странный звук — что-то среднее между смешком и фырканьем.

Я тут же попыталась его скрыть. Но было поздно. — Это сейчас что было? — Смех. — Я понял, что смех. А что смешного? Я посмотрела на него и сказала: — Если вы действительно думаете, что я не ем из-за страха быть отравленной, то вы тогда ещё больший псих, чем я.

Несколько секунд он молча смотрел на меня. Я продолжила: — Вот скажите честно. Если вы не хотите есть, вы себя силой кормите? — Нет. — Тогда почему вы меня заставляете? Он задумался. Потом снова спросил: — Хорошо. Тогда в чём причина? Я пожала плечами. — Не знаю. — Это протест?

Потому что тебя закрыли? Вопрос повис в воздухе. — Нет, — ответила я. — Если и протестовать, то только против собственной глупости и собственного идиотизма. Дежурный внимательно посмотрел на меня. — Нет. Ты не дура. Я промолчала. — И не надо тут включать дурочку. Тебе это не идёт. Я усмехнулась.

— А я и не играю. Я такая, какая есть. Он вопросительно поднял бровь. — Правда? — Правда. Захочу — могу начать биться головой о стену. Могу полезть в драку. Могу устроить истерику. Дурное дело нехитрое. — И что это изменит? — Ничего. Он кивнул. — Вот именно. — Тогда зачем начинать?

Несколько секунд он молчал. Потом неожиданно сказал: — Знаешь, будь моя воля, я бы вообще не назначал тебе психиатрическую экспертизу. Я удивлённо посмотрела на него. — Почему? — Потому что я вижу, что ты адекватная. Ты строишь сложные логические цепочки.

Ставишь вопросы и сама же пытаешься найти на них ответы. Будь моя воля, я бы не заставлял тебя через это проходить. Он пожал плечами. — Но от меня здесь ничего не зависит. После этих слов он закрыл кормушку. Через некоторое время я услышала разговор в коридоре. К дежурному подошёл кто-то из коллег.

— Ну что, поела? — Нет. — Опять отказалась? — Опять. — И чем мотивирует? — Говорит, просто не хочет. На секунду повисла пауза. Потом второй сотрудник усмехнулся: — И ты поверил? — Нет. — Почему? — Она слишком умная, чтобы казаться дурой. Эти слова я запомнила надолго. Потому что они ошибались.

Все они. Они видели перед собой хитрую, расчётливую, сильную девушку, которая всё контролирует. А я была просто испуганным человеком, который находился в сильнейшем стрессе. Только сама ещё не понимала этого. Все выходные прошли как в тумане.

Сейчас, спустя годы, я почти не могу восстановить их по порядку. Четыре дня моей жизни словно стёрлись. Отдельные обрывки памяти сохранились. Куски разговоров. Лица. Звуки закрывающихся дверей. Кормушка в двери камеры. Но цельной картины нет.

Словно кто-то разрезал плёнку на сотни фрагментов и перемешал их между собой. Помню только один разговор. Мне снова принесли еду. Я лежала на койке лицом к стене и никак не реагировала. Закрыла глаза рукой. Послышались шаги. — Спишь? Не убирая руку с лица, я ответила: — Нет.

— Если не спишь, почему не ешь? — Не хочу. — И не будешь? — Нет. Он некоторое время молчал. — Ну и сила воли у тебя. Я усмехнулась. — Здесь нет никакой силы воли. — Есть. — Нет. — Есть. Я же вижу. Мне хотелось объяснить ему, что он видит совсем не то. Не силу. Не характер. Не упрямство.

А последствия стресса, который словно выключил внутри меня все привычные человеческие потребности. Но тогда я и сама этого не понимала. Они видели стойкость. Я чувствовала пустоту. Утром в понедельник меня снова этапировали в РОВД.

Глава 7 Дорога в РОВД 400метров свободы и психолого-психологическая экспертиза в "Новинках"

За выходные я успела привыкнуть к соседке по камере — женщине-наркоманке, переживавшей ломку. Она почти всё время молчала и старалась не привлекать к себе внимания. На неё редко смотрели. А если обращались, то обычно коротко и довольно грубо. Нас вывели из камеры. Поставили лицом к стене.

Я стояла молча, ожидая дальнейших указаний. Потом ко мне подошёл сотрудник. — Можешь идти. Я повернулась. Впереди тянулся длинный коридор. В самом его конце стоял ещё один милиционер. Я медленно пошла вперёд, не отрывая взгляда от его лица. А он смотрел прямо на меня. — Стой! Остановись! Куда пошла?

Ты меня слышишь? Голос раздался где-то за спиной. Я его слышала. Но не была уверена, что обращаются именно ко мне. На секунду захотелось обернуться, однако я продолжила идти вперёд, глядя на сотрудника, стоявшего в конце коридора.

Мне казалось, что если я действительно делаю что-то не так, он обязательно покажет жестом или остановит меня. Но он ничего не показывал. Я продолжала идти. Через несколько секунд снова раздался голос: — Верни потом эту наглую в куртке. И только тогда я поняла, что обращались не ко мне.

Девушка, которая шла позади, тоже наконец поняла это и вернулась обратно. Я же спокойно дошла до конвоира. — Проходи, — сказал он. Как выяснилось позже, после этих слов я должна была сразу пройти в автозак. Но я этого не знала.

Поэтому, сделав несколько шагов, остановилась почти у него за спиной и стала ждать дальнейших указаний. Когда он обернулся и увидел меня рядом с собой, то заметно вздрогнул от неожиданности. — Ты чего стоишь? В голосе слышалось раздражение, но без злости. — Чего ждёшь?

— я понила что мне надо было пройти в автозак я прошла и села на скамейку повернувшись к нему лицом . Он несколько секунд смотрел на меня. Потом спросил: — Первый раз, что ли? — Да. — Серьёзно? — Да. — Честно? — Честно. Он неожиданно рассмеялся. — Да нет... — Честно. — Первый раз? — Первый.

— По какой статье? Я я сказала что 340 ч 1 Он покачал головой: — Ну ты даёшь... Когда мы приехали в РОВД, дверь автозака открыли и назвали мою фамилию. — Выходи. Я подошла к выходу и остановилась на краю. Дальше я снова не знала, что делать. За эти часы что ехали я видела, как выводили других людей.

Как говорили им держать руки за спиной. И заставляли спускаться по узким ступенькам спиной вперёд. Поэтому я решила ждать команду. Минуту. Может быть две. Может быть пять. Я смотрела на сотрудников. Они смотрели на меня. Потом начали улыбаться. Но никаких команд так и не последовало.

А я всё стояла и ждала. Высоты я жутко боялась. Но в тот момент у меня что то выключалось страха не было инстинкт само сохранения отключился Расстояние от кузова до земли было около метра. Если бы умела делать сальто назад, наверное, и его бы тогда не испугалась. В какой-то момент мне надоело ждать.

Я просто шагнула вперёд и спрыгнула на землю. Без команд. Без инструкций. Без лишних размышлений. Как делала почти всё в своей жизни. По инерции после прыжка я сделала несколько шагов вперёд. И тут ногу пронзила резкая боль. Настолько сильная, что в первое мгновение мне показалось — перелом.

Я резко захромала. Первый шаг. Второй. Третий. Но уже на четвёртом шаге боль начала отпускать. На пятом исчезла совсем. Я остановилась и обернулась. То, что я увидела, удивило меня больше самой боли. Лица конвоиров были белыми. По-настоящему белыми.

Несколько секунд назад они просто наблюдали за мной, а теперь смотрели так, словно на их глазах произошло что-то очень плохое. Один из сотрудников первым пришёл в себя. — Зачем ты прыгнула? — Чтобы не спускаться спиной вперёд. Он покачал головой. — Я бы тебе и так разрешил спуститься нормально.

Я только кивнула. Честно говоря, в тот момент мне хотелось спросить, почему тогда никто ничего не сказал, пока я стояла и ждала инструкций. Но я промолчала. — Всё хорошо? — Да. — Но ты же только что хромала. — Уже прошло. Он недоверчиво посмотрел на меня. — Так не бывает. — Бывает.

— Я своими глазами видел. Кажется, он верил своим глазам больше, чем моим словам. Минут пять я пыталась убедить его, что всё в порядке. Безуспешно. Тогда я сказала: — Хорошо. Не верите — смотрите сами. Остановите меня, когда убедитесь. И пошла вперёд. Шла спокойно, не оглядываясь.

Мне казалось, что сотрудники находятся совсем рядом. Поэтому я даже не задумывалась о расстоянии. Но через некоторое время услышала голос: — Всё. Убедился. Возвращайся. Я остановилась. Обернулась. И замерла. Только теперь я увидела, насколько далеко ушла.

Между мной и сотрудниками было несколько сотен метров. Метров триста, а может, и все четыреста. До ближайшего поворота оставалось ещё около тридцати метров. На несколько секунд я впала в настоящий ступор. Меня поразило не расстояние само по себе.

Меня поразило то, что всё это время меня никто не останавливал. Я стояла и смотрела то на них, то на поворот впереди. Потом наконец пришла в себя и быстрым шагом направилась обратно. Иногда почти переходила на бег. Но каждый раз останавливала себя одной мыслью: бежать нельзя.

Даже если бежишь обратно к сотрудникам. Когда я вернулась, один из конвоиров смотрел на меня уже совсем иначе. На его лице появилась улыбка. Не насмешливая. Скорее облегчённая. — Ну что, всё в порядке? — Да. — Руки за спину. Я сразу выполнила команду. Он молча показал, куда идти дальше.

Через минуту обогнал меня и пошёл впереди. Я немного отстала. А когда мы поднимались на крыльцо, он обернулся, и мне пришлось ускорить шаг, почти пробежать несколько метров, чтобы сократить расстояние между нами. После этого он завёл меня в отдел. И ушёл.

Когда конвоир сказал возвращаться, я сразу пошла обратно. Сначала быстрым шагом. Потом почти бегом. Потом снова переходила на быстрый шаг, потому что где-то внутри возникала мысль: наверное, бежать не стоит. Даже если бежишь не от сотрудников, а к ним.

Сейчас это может показаться странным, но в тот момент рядом с ними мне было спокойнее. Безопаснее. Не потому, что я им доверяла. И не потому, что надеялась на снисхождение. Просто ещё в ту ночь, когда за мной пришли в гостиницу, я приняла очевидное: я виновата.

Приняла и то, что наказания избежать не получится. С этого момента я перестала бороться с неизбежным. Поэтому рядом с сотрудниками мне было проще. Там всё было понятно. Были правила, были требования, были люди, которые знали, что делать дальше.

А вот оставшись одна посреди улицы в нескольких сотнях метров от них, я вдруг почувствовала себя потерянной. Наверное, именно поэтому мне так хотелось поскорее сократить эту неожиданную дистанцию. Когда я подошла, на лицах сотрудников появились улыбки. Кажется, они тоже испытали облегчение.

Меня сразу завели внутрь и поместили в открытую клетку из металлических прутьев. Стен там почти не было — только решётка со всех сторон. Через какое-то время подошёл дежурный. — Как настроение? Я посмотрела в окно. За стеклом ярко светило зимнее солнце.

Снег искрился так, словно его кто-то усыпал миллионами крошечных зеркал. — Замечательное, — ответила я. Он удивлённо посмотрел на меня. — Замечательное? — А вы выйдите на улицу и посмотрите. Солнце светит. Снег блестит. Птицы щебечут. Потом пожала плечами. — А то, что сейчас происходит со мной...

Ну, извините. Издержки. Сама виновата. Никто меня не просил делать то, что я сделала. Полдня прошло в ожидании. Затем за мной пришёл мужчина, который должен был отвезти меня на экспертизу.

За всё время общения с правоохранителями это был, пожалуй, единственный человек, который относился ко мне без малейших эмоций. Не по-доброму. Не по-плохому. Никак. Для него я была одной из многих. Очередным человеком, которого нужно доставить из точки А в точку Б.

Холодная профессиональная дистанция. Наверное, именно поэтому он так запомнился. Когда меня уже забирали из отделения, рядом стояли врач и санитарки. Я по привычке обернулась и сказала: — До свидания, товарищ милиционер. Он даже не повернул головы. Ничего не ответил. Просто пошёл дальше.

После нескольких дней, когда со мной постоянно разговаривали, спорили, убеждали, шутили или задавали вопросы, такое безразличие показалось мне непривычным. Наверное, впервые за всё это время я почувствовала себя не человеком с историей, а просто очередной фамилией в документах.

И это молчание оказалось настолько неожиданным, что вслед за мной на него посмотрели даже врач и санитарки. Словно их тоже удивило отсутствие хоть какой-то реакции.

Честно говоря, мне было всё равно, что думал обо мне тот сотрудник. В тот момент у меня была только одна задача — выдержать ближайшие тридцать дней. Меня не пугал возможный срок. Не пугали решётки. Не пугали допросы. Больше всего меня ломал другой страх. Страх комиссии.

Именно поэтому месяц в Новинках оказался для меня самым тяжёлым испытанием за всё время следствия. Первые четыре дня я ничего не ела и не пила. Странно, но чувствовала себя при этом вполне нормально. Наверное, шок сделал своё дело.

Страх услышать слово «невменяема». Для многих это могло показаться спасением. Возможностью избежать уголовной ответственности. Для меня — наоборот. Мне казалось, что это билет в один конец. Что после такого решения моя жизнь перестанет принадлежать мне.

Именно поэтому месяц в Новинках оказался для меня самым тяжёлым испытанием за всё время следствия. Первые четыре дня я почти ничего не ела и не пила. Странно, но чувствовала себя при этом вполне нормально. Наверное, шок сделал своё дело.

Организм будто выключил всё лишнее, оставив только способность существовать. По-настоящему в себя я начала приходить уже в больнице. Однажды нужно было идти в столовую. Я отказалась. Тогда девочки из палаты посмотрели на меня и сказали: — С таким отношением тебе диагноз поставят очень быстро.

Тебе это надо? После этих слов я впервые серьёзно задумалась. И пошла есть. Палата оказалась совсем не такой, какой я её представляла. Там не было постоянной мрачности. Мы разговаривали. Шутили. Смеялись. Делились своими историями. Иногда я даже забывала, где нахожусь.

Ближе к концу моего пребывания девушки начали советоваться со мной перед судами. Спрашивали, как лучше отвечать на вопросы, чего ждать и как себя вести. Помню учительницу английского языка. После попытки суицида она боялась не наказания. Она боялась другого.

Что её признают невменяемой, лишат возможности самостоятельно распоряжаться своей жизнью, а опекуны заберут квартиру и отправят её в интернат. У каждого человека там был свой страх. Своя история. Своя личная трагедия. Когда комиссия закончилась, меня признали полностью вменяемой.

Наверное, это был первый раз за долгое время, когда я почувствовала настоящее облегчение. Даже встреча с дознавателем уже не казалась такой страшной. В начале расследования я её откровенно боялась. Она производила впечатление человека, вокруг которого постоянно гремят гром и молнии.

Глава 8 Подписка о не выезде и суд

Но после больницы что-то изменилось. Или в ней. Или во мне. Наше общение стало спокойнее. Иногда она приезжала за мной сама. Вместе с водителем на стареньких «Жигулях». А потом наступил день, когда меня отпустили домой под подписку о невыезде. В кабинете дознавателя я встретилась с мамой.

До сих пор помню этот момент. Когда мама вошла, дознавательница заметно выдохнула и сказала: — Ну, слава богу. А то я уже думала забрать её к себе домой на ночь, чтобы ещё каких-нибудь глупостей не натворила. Сейчас это звучит почти невероятно.

Сотрудник милиции всерьёз переживал не за ход дела, а за то, чтобы обвиняемая не создала себе новых проблем. Тогда я впервые увидела в ней не должностное лицо, а человека. А потом был суд. И вот там меня не покидало странное ощущение. Словно меня знали все. Кроме меня самой. Я никого не знала.

А вот меня, казалось, знали абсолютно все. Начиная от охранника на входе, который при встрече тепло улыбнулся и попытался завести разговор. И заканчивая прокурором. Самым странным оказался день заседания. Судья попросил меня сходить за прокурором и позвать его в зал.

До сих пор не знаю, насколько это было обычной практикой. Но тогда мне показалось, что все они заранее о чём-то договорились. Я подошла к кабинету. Постучала. Внутри было несколько человек. Не успела я открыть дверь, как услышала: — Да-да, входи, открыто. Словно там уже знали, кто стоит за дверью.

Когда я вошла, прокурор посмотрел на меня с какой-то странной улыбкой. В ней было и тепло. И любопытство. И что-то ещё, чему я до сих пор не могу подобрать точное название. И самое удивительное — так на меня смотрел не только он. Почти все они смотрели одинаково.

Словно перед ними была не очередная статья уголовного дела. А человек, о котором они уже успели составить собственное мнение. Во время одного из перерывов судья неожиданно попросил меня остаться. Когда мы остались в кабинете вдвоём, он протянул мне документ.

— Прочитай и скажи, как ты это можешь прокомментировать. Я взяла листы. Начала читать. Чем дальше читала, тем сильнее росло моё удивление. В документе чёрным по белому было написано, что специалистам не удалось достоверно сопоставить голос звонившего с моим голосом.

Иными словами, экспертиза не могла со стопроцентной уверенностью утверждать, что звонок совершила именно я. Я перечитала текст ещё раз. Потом ещё раз. По сути, судья только что дал мне в руки документ, который любой другой обвиняемый попытался бы использовать в свою защиту.

Не абсолютное доказательство невиновности. Но очень серьёзный аргумент. Судья внимательно наблюдал за моей реакцией. — Ну и как ты это прокомментируешь? Некоторое время я молчала. Потом ответила: — Я понимаю, почему мне раньше не показывали этот документ. Он вопросительно посмотрел на меня.

— Возможно, на вашем месте я бы тоже так поступила. Судья ничего не сказал. Тогда я продолжила: — Но от своих слов я не отказываюсь. — Даже так? — Да. Я признала вину с самого начала и сейчас подтверждаю свои показания. Я снова посмотрела на документ.

— Конечно, после прочитанного я могу сказать, что оговорила себя. Могу заявить, что ошиблась. Могу придумать ещё десяток объяснений. На секунду я замолчала. — Но мы оба понимаем, что это ничего не изменит. В кабинете повисла тишина. — Это была я. Я сказала это спокойно. Без пафоса.

Без желания произвести впечатление. Просто потому, что это была правда. Судья внимательно посмотрел на меня и забрал документ. Потом неожиданно сказал: — Сходи за прокурором. И сразу возвращайся. Я уже направилась к двери, но остановилась. — Ваша честь, а как его зовут? — Максим. — А отчество?

Судья усмехнулся. — До отчества он ещё не дорос. Я невольно улыбнулась. — Вам не кажется странным, что сейчас в кабинет зайдёт подсудимая и скажет: «Максим, вас вызывают»? Судья рассмеялся. — Есть немного. — Так и до обращения на «ты» недалеко. Он кивнул. — Пожалуй, соглашусь.

На секунду мы оба забыли, что находимся в суде. Что один из нас судья. А вторая — обвиняемая. И именно эта короткая человеческая пауза почему-то запомнилась мне не меньше самого приговора. На этом первая история могла бы закончиться. И, наверное, должна была закончиться. Контрразведка. РОВД. ИВС.

Месяц в Новинках. Следствие. Суд. Всё это прошло через мою жизнь, но если смотреть объективно, система обошлась со мной удивительно мягко. Слишком мягко. Настолько мягко, что вместо правильных выводов я вынесла опасную иллюзию. Мне казалось, что самое страшное уже позади.

Глава 9 Вторая история: алкоголь, таксофон и новое задержание

Казалось, что судьба снова меня простила. Но иногда чрезмерная мягкость оказывается не спасением, а отсрочкой следующего удара. Через семь месяцев началась вторая история. История, после которой иллюзий уже не осталось. Если в первый раз спусковым крючком был азарт, то во второй — алкоголь.

В тот вечер я встретилась с подругой. Мы гуляли по городу, разговаривали и выпили на двоих пол-литра водки. Для меня это было необычно. Я никогда не была человеком, который регулярно употреблял алкоголь. Но в тот вечер произошло именно так. Поздно вечером я возвращалась домой по улице Полесской.

Дом был уже совсем рядом. Я жила на Полесской, 42. Идти оставалось совсем немного. Именно поэтому я до сих пор хорошо помню момент, когда увидела таксофон возле дома №14. Наверное, в тот вечер я могла просто пройти мимо. Ещё один шаг. Ещё десять шагов. Ещё минута ходьбы. И ничего бы не произошло.

Но я остановилась. Что было дальше, помню очень плохо. Алкоголь словно вырезал этот кусок памяти. Я не помню, что именно говорила в трубку. Позже мне давали прослушать запись разговора. Но даже тогда я с трудом понимала собственную речь. Слова сливались в какой-то бессвязный поток звуков.

Я сама не могла разобрать половину сказанного. Помню только одно. Разговор ещё не закончился, когда я услышала звук подъезжающей машины. Повернула голову. Автомобиль остановился в стороне. Достаточно далеко от таксофона. Погасли фары. Заглох двигатель. Тогда это не вызвало у меня никаких подозрений.

Машина и машина. Мало ли кто приехал ночью. Я закончила разговор. Повесила трубку. И пошла домой. Через несколько минут услышала за спиной двигатель. Обернулась. Та самая машина медленно ехала следом. И вот дальше началось нечто настолько странное, что даже сейчас вспоминается с улыбкой.

Вместо задержания. Вместо окриков. Вместо команды остановиться. Из окна высунулся сотрудник милиции. Почти наполовину. И совершенно дружелюбным голосом сказал: — Девушка, давайте познакомимся. Я сразу поняла, кто передо мной. Поэтому сделала вид, что ничего не слышу. И пошла дальше.

Машина медленно катилась рядом. — Девушка, ну давайте познакомимся. Я молчала. — Как вас зовут? Никакой реакции. — Девушка, я нормальный парень. Тут он сделал небольшую паузу и добавил: — Не пью. Только курю много. Если бы ситуация не была настолько серьёзной, я бы, наверное, рассмеялась.

Будто это было не задержание, а очень неудачная попытка завязать романтическое знакомство посреди ночной улицы. Из машины донёсся голос водителя: — Да скажи ты уже, что мы милиция. В ответ старший группы упрямо промолчал. — Почему ты не хочешь сказать, что ты с милиции?

Но тогда я продолжала упорно идти вперёд и делать вид, что разговор меня совершенно не касается. А машина продолжала сопровождать меня шаг за шагом. Минут пять. Может быть десять. Настойчиво пытаясь познакомиться.

Будто это было не задержание, а очень неудачная попытка завязать романтическое знакомство посреди ночной улицы. Из машины донёсся голос водителя: — Да скажи ты уже, что мы милиция. В ответ старший группы упрямо промолчал. — Почему ты не хочешь сказать, что ты с милиции?

Если она сейчас не остановится, я её машиной ударю. — Не буду я ничего говорить. — Да скажи уже! Судя по голосам, спорили они между собой уже не меньше моего. Наконец терпение старшего группы закончилось. И я впервые услышала командный тон: — Стоять! Милиция!

Я остановилась настолько резко, что тело по инерции продолжило движение вперёд. Меня потянуло. Я упёрлась руками в колени. Не помогло. Продолжало клонить вперёд. Тогда я опустилась на корточки. Не помогло. Потом на колени. Всё равно тянет.

И только когда я поставила ладонь на асфальт, мир наконец перестал качаться. Несколько секунд я постояла в этой весьма достойной позе. После чего спокойно поднялась на ноги и обернулась. Машина уже подъехала ближе. Старший группы опустил стекло. Сам выходить не стал.

Посмотрел на меня и спросил: — Почему ты не оборачивалась, когда я тебя звал? — Потому что вы цирк устроили. Он удивлённо поднял брови. — В смысле? — В прямом. Я пожала плечами. — Я никогда не знакомлюсь на улице с незнакомыми мужчинами. Тем более ночью. — Даже так? — Даже так.

— А если бы нормальный человек познакомиться хотел? — Хоть миллион долларов предлагайте — не остановлюсь и не обернусь. Кажется, этот ответ его позабавил. Но тут он вдруг сменил тему: — Ты, между прочим, чуть не упала. — Не упала же. — Считается. — Не считается. — Считается. — Не считается.

Несколько секунд мы спорили совершенно серьёзно. Хотя предмет спора был уже абсолютно бессмысленным. Наконец я решила уступить. Потому что возникло ощущение, что иначе мы действительно можем простоять здесь до самого утра. — Ладно. Считается. Он удовлетворённо кивнул.

Словно выиграл какой-то очень важный спор. И только тогда разговор наконец перешёл к тому, ради чего они вообще меня остановили. Старший группы вышел из машины. Водитель выглянул в окно и сказал: — Я поеду развернусь. После чего уехал. И пропал.

Настолько надолго, что я успела придумать собственное объяснение его отсутствию. Мне казалось, что он поехал выяснять, в какое РОВД меня доставлять — на Сельмаш или на Кирова. Правда, для такого решения он разворачивался подозрительно долго. В итоге мы остались со старшим группы вдвоём.

Поскольку от таксофона я успела уйти довольно далеко, он предложил вернуться обратно. Я согласилась. Возле таксофона он остановил молодого парня и попросил его выступить понятым. На часах было около половины первого ночи.

Парень выглядел так, словно меньше всего на свете хотел оказаться понятым именно в эту ночь. Старший группы начал записывать мои данные. Фамилия. Имя. Отчество. Адрес. Я отвечала спокойно. — Откуда звонила? — Из таксофона. — Куда звонила?

На этот вопрос я тоже спокойно начала отвечать сотруднику, но тут неожиданно вмешался понятой: — А кому звонила? Я повернулась к нему. — Не твоё собачье дело. После чего как ни в чём не бывало снова продолжила разговор уже со старшим группы. Наверное, со стороны это выглядело странно.

Сотруднику я отвечала совершенно спокойно и уважительно. А на понятого меня почему-то совершенно не хватило. Когда оформление закончилось, старший группы сказал: — Теперь пройдём в служебный автомобиль. Именно в этот момент во мне проснулось желание немного повредничать. Сделать что-нибудь назло.

Чисто из принципа. Но он словно заранее это почувствовал. Подошёл ближе, положил руку мне между лопаток и слегка подтолкнул вперёд. Без грубости. Без силы. Скорее предупреждая, чем принуждая. Я сразу поняла намёк. И решила, что сейчас действительно лучше не спорить.

Поэтому без возражений села в машину. Потом началось ожидание. Минут тридцать я сидела одна на заднем сиденье. За это время подъезжали новые патрули. Сотрудники выходили из машин, здоровались, что-то обсуждали между собой. Один из прибывших позже милиционеров предложил: — Хотите, мы сами её отвезём?

Но старший группы сразу ответил: — Нет. Мы сами завезём. Мы задержали — мы и повезём. Через некоторое время один из сотрудников открыл дверь машины. — Сегодня пила? — Да. — Что именно? — Водку. — Сколько? — Пол-литра на двоих. Он внимательно посмотрел на меня. — Дыхни. Я дыхнула.

Он закрыл дверь, отошёл к коллегам и сказал: — Почти не чувствуется. Но запах есть. Постепенно возле места задержания собралось столько машин, что я сбилась со счёта. Тогда мне казалось, что их приехало не меньше тридцати. Наконец меня повезли в РОВД на Кирова.

Когда мы приехали, я зашла внутрь и остановилась возле стола. Вокруг постепенно собрались сотрудники. Полукругом. Словно совершенно случайно перекрыв мне путь к выходу. Старший группы сел писать рапорт. Я разговаривала с кем-то из сотрудников. Сейчас уже не помню о чём. Зато хорошо помню другое.

В какой-то момент мне предложили вызвать скорую помощь. Только тогда я поняла, что со мной происходит что-то странное. Сердце билось слишком быстро. Воздуха не хватало. Внутри нарастала тревога. Это была паническая атака. переодически самной такое бывало но так сильно это было в первые.

— Скорую вызвать? — Нет. — Точно? — Точно. Сотрудник внимательно посмотрел на меня. — Раньше такое бывало? Именно этот вопрос заставил меня впервые задуматься над тем, что происходит со мной на самом деле. — Раньше такое бывало? — спросил сотрудник. — Да. — И что делала? Я пожала плечами.

— Тут обычно два варианта. — Какие? — Первый — выключить свет, открыть окно и лечь спать. Только маму попросить потом форточку закрыть. — А второй? — Одеться и уйти гулять. — Ночью? — Ночью. Он кивнул. — Понятно. А собаку зачем одевать? Вопрос прозвучал настолько серьёзно, что я невольно улыбнулась.

— Потому что у меня той-терьер. — И что? — В десять месяцев он облысел. После этого стал жутко бояться холода. До минус пяти ещё терпит, а если холоднее — падает на лапы и визжит так, будто его режут. Несколько сотрудников невольно усмехнулись.

— Поэтому сначала надеваю ботинки, потом свитер, потом куртку, потом вторую куртку, шапку и шарф. — На собаку? — На собаку. — Ничего себе. — Зато потом спокойно бегает и радуется жизни. На какое-то время разговор стал совсем обычным.

Будто мы сидели не в отделе милиции, а где-нибудь на кухне за чашкой чая. Но потом дверь открылась. В отдел вошли двое мужчин в гражданской одежде. Они быстро осмотрелись. Переглянулись. Словно решали, кому именно показать удостоверения. В итоге подошли к старшему группы, который меня задерживал.

Протянули документы. Он начал читать. Сначала спокойно. Потом внимательнее. Потом ещё внимательнее. Я наблюдала за ним и вдруг заметила, как меняется его лицо. С каждой секундой он становился всё серьёзнее. Потом заметно побледнел. А ещё через мгновение резко поднялся со стула и отдал честь.

Один из приехавших спокойно сказал: — Вольно. После этого их внимание переключилось на меня. Один из мужчин задал несколько вопросов. Самый простой оказался самым сложным. — Почему звонила? Я пожала плечами. — Потому что дура. Он сразу покачал головой. — Нет. На этом съехать не получится.

— Если бы не была дурой, не звонила бы. — Хорошо, что ты сама это понимаешь. Но повторюсь: ты не дура. Я задумалась. Потом честно ответила: — Не знаю, почему позвонила. Он внимательно смотрел на меня. — Правда не знаю. Верите или нет, но я не помню. — Не помнишь? — Не то чтобы не хочу говорить.

Именно не помню. Помню только, что шла домой. Увидела таксофон. Подошла. А дальше провал. Я развела руками. — Даже когда потом слушала запись, не могла толком понять, что там говорю. Несколько секунд он молчал. Потом коротко кивнул. — Ясно. На этом разговор закончился.

Через несколько минут они ушли. Перед уходом один из них попросил организовать ему машину — своего водителя он уже отпустил. Когда дверь за ними закрылась, напряжение в отделе заметно спало. А меня неожиданно потянуло на улицу. Сейчас я уже не помню, как именно просилась выйти.

Зато хорошо помню ответ старшего группы. Он даже не поднял головы от рапорта. — Сейчас допишу и пойду курить. Потом посмотрел на меня и добавил: — Возьму тебя с собой. И почему-то именно эта фраза тогда показалась мне очень смешной.

Будто мы были не задержанный и сотрудник милиции, а старые знакомые, которые собираются выйти подышать свежим воздухом. Наконец он дописал рапорт, поднялся из-за стола и сказал: — Пошли. Я растерянно посмотрела на него. — Куда? — Курить. Я иду курить, ты со мной. — Да? — Да.

Самым удивительным было то, что никто не возразил. Никто не сказал, что задержанную нельзя выводить на улицу. Меня совершенно спокойно отпустили вместе с ним на крыльцо. Оказавшись на улице, я машинально начала отходить в сторону. Он сразу насторожился. — Нет, домой я тебя не отпускаю.

Я сделала шаг обратно и ответила: — Да я рядом. Он докурил сигарету и сказал: — Всё, пошли. — А можно ещё минут десять? — Нет. Я и так позволил тебе то, чего делать не должен был. Я пожала плечами. — Ну что ж, на нет и суда нет. И пошла за ним. Он вошёл первым.

Не успел переступить порог, как его сразу спросили: — А где Галина? — Да за мной шла. — Я здесь, — отозвалась я. После этих слов дежурный без лишних разговоров закрыл меня в камере. На следующий день всё стало намного строже. Когда меня водили к следователю, на меня уже надевали наручники.

Даже внутри самого отдела. Пусть на три минуты, пусть на короткий переход из кабинета в кабинет, но порядок был уже совсем другой. В ИВС меня досматривала женщина-сотрудник. Помимо самого досмотра, она не упустила возможности меня унизить. Тогда я это проглотила.

Даже внутри самого отдела. Пусть на три минуты, пусть на короткий переход из кабинета в кабинет, но порядок был уже совсем другой. В ИВС меня досматривала женщина-сотрудник. Помимо самого досмотра, она не упустила возможности меня унизить. Тогда я это проглотила.

Глава 10 Пропущенная запрещёнка в ИВС и санкция на арест в прокуратуре

У меня была только одна задача — выжить и выдержать всё происходящее. Но судьба неожиданно дала мне шанс показать, насколько невнимательно она выполнила свою работу. При досмотре обычно забирают всё: ремни, шнурки, любые верёвки. Однако она каким-то образом пропустила шнур на моей кофте.

Не маленький шнурок, а настоящий верёвочный шнур длиной около полутора метров. Я сама обнаружила его случайно уже в камере. Камера тогда выглядела необычно. Кроватей не было. Только возвышение вроде сцены, на котором можно было сидеть или лежать. Именно там я и нашла этот шнур.

Сначала просто удивилась. Потом взяла его в руки. Не знаю почему, но в какой-то момент я затянула его у себя на шее, скорее показывая жест удушения, чем пытаясь что-то сделать. Реакция последовала мгновенно. Дверь камеры распахнулась так резко, что я вздрогнула. Сотрудник буквально влетел внутрь.

— Отдай. От неожиданности я даже растерялась. — У меня ничего нет. И машинально спрятала руку со шнуром за спину. — Не прячь руку за спину. Отдай. Я знаю, что у тебя есть. Пришлось отдать. Он забрал шнур и вышел.

А уже закрывая дверь камеры, бросил женщине, которая меня досматривала: — Как ты её осматривала? Дверь захлопнулась. Конечно, моя месть получилась не такой, какой могла бы быть. Но я всё-таки надеюсь, что её халатность стала известна руководству.

И если не серьёзные последствия, то хотя бы неприятный разговор или выговор она получила. После нескольких дней в ИВС меня повезли к прокурору. Именно он должен был решить, что делать дальше: оставить меня под подпиской или отправить в СИЗО до суда.

Когда мы вошли в кабинет, он некоторое время молча изучал меня взглядом. Потом спросил: — Ты понимаешь, к каким последствиям могла привести твоя выходка? — Понимаю, — ответила я спокойно. — Я не маленький ребёнок. Он продолжал смотреть на меня. Я пожала плечами: — А что вы хотите услышать?

Да, я осознаю общественную опасность своих действий. На несколько секунд в кабинете повисла тишина. Потом прокурор произнёс: — К сожалению, я этого не вижу. После чего взял ручку. — Придётся тебе посидеть. Он подписал постановление об аресте. Подписал и вдруг остановился. Поднял голову.

Вопросительно посмотрел на меня. Словно ждал какой-то реакции. Слёз. Паники. Просьб. Чего угодно. Но ничего не произошло. Я стояла перед ним совершенно спокойно. Лицо оставалось неподвижным. Не дрогнул ни один мускул. Не потому, что мне было всё равно. И не потому, что я была бесстрашной.

Просто морально я уже давно была готова к такому решению. Поэтому восприняла его как неизбежность. Прокурор ещё несколько секунд смотрел на меня, словно пытаясь понять, о чём я думаю. Но ничего не сказал. Когда мы вышли из кабинета, следователь сразу сняла у меня отпечатки пальцев.

Потом посмотрела на меня и сказала: — Поедешь робу шить на Антошкино. Я тихо ответила, почти себе под нос: — Не поеду. Но она услышала. — Что? — Не поеду. — Вены себе вскроешь? — Нет. — Тогда что? — Просто не буду. Она усмехнулась. — Будешь. Куда ты денешься.

В её голосе звучала уверенность человека, который много раз слышал подобные заявления. Через несколько часов меня должны были этапировать в СИЗО №1 на улице Книжной. Для этого собрали конвой из трёх сотрудников. Но ещё до выезда между ними произошёл спор.

Третий сотрудник, который должен был находиться рядом со мной в отсеке УАЗика, неожиданно начал возмущаться. Что именно его разозлило, я уже не помню. Помню только, что разговор быстро перешёл на повышенные тона. В какой-то момент один из конвоиров сказал ему: — Выходи. Не надо.

Тот удивлённо посмотрел на коллегу. — В смысле? — Поставили в наряд — будь добрым, работай нормально. А с таким отношением не надо. Он кивнул в мою сторону. — Она себя вроде адекватно ведёт. Сами справимся. — Тогда я рапорт напишу. — Пиши. — И в моём рапорте кое-что отразится.

Они ещё несколько минут спорили между собой. В конце концов третий сотрудник действительно вышел из машины. Так мы и поехали. Двое конвоиров впереди. Я одна на заднем сиденье. Дорога до СИЗО запомнилась плохо. Куда отчётливее я помню момент прибытия.

Глава 11 СИЗО и суд: путь к признанию и неизбежному приговору

Когда мы подъехали к воротам, водитель вышел и направился внутрь оформлять документы. А я осталась наедине со вторым милиционером. В нескольких метрах от ворот следственного изолятора. Места, о котором раньше только слышала и которое теперь должно было стать частью моей собственной истории.

Водитель ушёл оформлять документы. Мы остались вдвоём. Я и сотрудник милиции. Он стоял рядом, а я сидела в машине и смотрела куда-то перед собой. За воротами начинался СИЗО. Тогда мне казалось, что за этими воротами заканчивается моя жизнь. Не буквально. Но та жизнь, которую я знала раньше.

Прошло много времени. Наверное, около часа. Уже потом он признался: — Я специально долго отсутствовал. Думал, ты что-нибудь предпримешь. Он усмехнулся. — А ты сидишь. Он не знал, насколько был близок к правде. Потому что именно тогда моя психика впервые по-настоящему дала трещину.

Я смотрела на дорогу. На машины. На свободу, которая была буквально в нескольких десятках метров. И в какой-то момент у меня появилась страшная мысль. Открыть дверь. Побежать. Не спасаться. Не скрываться. А просто выбежать под первую попавшуюся машину и закончить всё сразу. Без суда. Без камер.

Без страха. Без ожидания. Без всего. Наверное, именно тогда я подошла к самой опасной черте за всю свою историю. И именно тогда произошло то, что я до сих пор не могу объяснить. В последний момент я подняла глаза на сотрудника. Он смотрел на меня. И вдруг сказал: — Галочка, пожалуйста...

только без глупостей. Очень тихо. Без приказа. Без угроз. Без служебного тона. Просто попросил. И в этот момент я увидела не милиционера. Не конвоира. Не человека в форме. Передо мной словно на мгновение оказался мой маленький той-терьер. Тот самый взгляд. Искренний. Умоляющий.

Так же он смотрел на меня перед первой поездкой в Минск. Будто чувствовал беду и просил не уезжать. Я помню этот взгляд до сих пор. И сейчас передо мной были те же глаза. Та же просьба. Не делать глупость. Не уходить. Не исчезать. Я ничего не ответила. Только кивнула.

Потом медленно опустилась на колени. Нет. Я не плакала. Слёз не было. Было что-то другое. Словно внутри оборвалась натянутая до предела струна. Через некоторое время вернулся водитель. Второй сотрудник посмотрел на него и вдруг сказал: — Знаешь, я сейчас вспоминаю и думаю: зачем я это вообще сказал?

Покачал головой. — Не знаю. Какое-то наваждение. Тогда я промолчала. Но про себя уже понимала всё иначе. Для кого-то это совпадение. Для кого-то случайность. А для меня до сих пор остаётся ощущение, что в тот день мой ангел-хранитель просто нашёл способ остановить меня.

И сделал это через совершенно постороннего человека. Через сотрудника милиции, которого я видела первый и последний раз в жизни. Через несколько минут меня приняли в СИЗО. Во дворе попросили снять куртку. Показать руки до локтей. Осмотрели вены. О чём-то поговорили между собой.

После чего двери закрылись за моей спиной. Меня повели внутрь. Сначала была какая-то камера ожидания. Потом другое помещение. Потом ещё одно. Везде незнакомые лица. Незнакомые голоса. Незнакомые правила. В какой-то момент мне выдали матрас и отвели в камеру. Там находилось восемь человек.

Встретили меня спокойно. Без агрессии. Без лишних вопросов. Проверили на вшивость — обычная тюремная процедура. И на этом началась моя арестантская жизнь. Иногда становилось настолько тяжело, что я уходила в туалет и выла там, чтобы никто не слышал.

Первые письма от мамы приходили с большой задержкой. Тогда я ещё не знала, что причина была в содержании моих собственных писем. Я писала ей, что не выдержу. Что не справлюсь. Что хочу умереть. Мама воспринимала эти слова всерьёз. Настолько всерьёз, что показывала письма даже моему адвокату.

И передавала их специалистам, которые должны были понять: это просто манипуляция человека, оказавшегося за решёткой, или действительно крик о помощи человека, стоящего на самом краю. Позже адвокат рассказал мне, что мои письма действительно показывали одно: я находилась на грани срыва.

Наверное, так и было. Первые две недели в СИЗО я жила как в тумане. Потом что-то изменилось. Не стало легче. Я просто смирилась. Смирилась с тем, что произошло. С тем, где нахожусь. С тем, что впереди ещё долгий путь. После этого письма от мамы стали приходить вовремя.

В них снова появилась обычная жизнь. И во мне тоже понемногу начала возвращаться жизнь. По вечерам мы с девчонками устраивали целые представления. Особенно любила читать пушкинского «Узника». Но читала не просто так. С выражением. С жестами. С интонацией. Почти как актриса на сцене.

Иногда настолько входила в роль, что сама начинала смеяться. Потом подключались остальные. И вся камера покатывалась со смеху. Бывало, что смеялись до слёз. Со стороны это выглядело странно. Ещё вчера я писала письма о том, что не выдержу. А сегодня развлекала целую камеру.

Наверное, поэтому сотрудники уже не знал чему верить, что когда-то я действительно была готова сломаться. И вдруг такие резкие перемены. Однажды вечером меня вызвали в коридор. Обычный разговор с коридорным. Тогда я не поняла зачем. Да и сейчас не уверенна, что поняла бы.

О чём именно мы говорили, уже не помню. Помню только один момент. Я вдруг сказала: — Если бы мне сейчас предложили выбор: три месяца психиатрической больницы и свобода или три года тюрьмы — я бы выбрала тюрьму. Он удивлённо посмотрел на меня. — Но тебе больше грозит. — Знаю. — Сколько?

— До семи лет. Он помолчал. — И что? — Ничего. Я пожала плечами. —От этого не чего не меняется. Семь месяцев или семь лет — не важно. Всё равно выбрала бы тюрьму. Он посмотрел на меня долгим серьёзным взглядом. Потом неожиданно усмехнулся. — Верю. Сделал паузу. — Охотно верю.

И в этот момент тишину коридора разорвал дикий хохот. Настолько громкий, что эхом прокатился по всему этажу. Мы невольно обернулись на звук. — Это что, мои? Он покачал головой. — Твои. Потом добавил: — Что-то вы слишком весёлые.

— Я улыбнулась и сказала:-Наверное, опять марихуаны обкурились, — совершенно серьёзно ответила я. Не помню, что он мне ответил, но я продолжила. А ещё у нас в туалете лежит пластит сколько хочешь осталось только провода добавить не отличишь.

Эта говорила девчонка которая ещё вчера собиралась вешаться обвиняемая по статье терроризм на полном серьёзе сегодня стоит говорит оперативному сотруднику в коридоре то что бомбу готовит. Наверное я совсем страх потеряла. Или из ума выжила?

Не помню что он мне ответил но меня вернули обратно в камеру. Открыв дверь, я сразу сказала: — Ну вы и ржёте. Вас же всё СИЗО слышит. Три месяца тянулись бесконечно долго. Но день, когда мне вручили повестку на суд, стал самым счастливым днём за всё это время.

Впервые за многие недели я спокойно поела. Без уговоров. Без принуждения. Просто села и поела. Потому что наконец увидела конец этой неизвестности. Суд означал хоть какую-то определённость. Хуже ожидания для меня уже ничего не было. А вечером произошло то, что напугало меня сильнее многих допросов.

Сейчас я думаю, что, возможно, это была обычная тюремная практика. А может быть, попытка проверить человека перед судом. Не знаю. Но тогда это подействовало безотказно. Поздно вечером открылась кормушка. Назвали мою фамилию. И прозвучала команда: — С вещами на выход.

В ту секунду вся моя жизнь будто пронеслась перед глазами. Я даже физически почувствовала, как подкашиваются ноги. На секунду они просто перестали меня слушаться. Страх оказался настолько сильным, что я ответила первое, что пришло в голову: — Да сейчас... Ага... Не собираюсь.

Сама понимала, насколько глупо это звучит. Но мозг отчаянно пытался выиграть хоть несколько секунд. Старшая по камере, женщина, которая сидела уже около двух лет, тут же вступилась за меня. Она начала просить сотрудников оставить меня в камере.

Словно защищала младшую сестру, которую собирались куда-то увести среди ночи. А я стояла посреди камеры и никак не могла избавиться от ощущения, что сейчас происходит что-то очень плохое. Хотя на самом деле впереди меня ждала всего лишь последняя ночь перед судом. Но тогда я этого ещё не знала.

Старшая по камере не сдавалась. Она подошла к кормушке и стала разговаривать с конвоиром: — Что она тебе сказала? Что покончит с собой? — Нет, не говорила. — Просто она нуждается в моём контроле. Старшая по камере тяжело вздохнула. — Не надо её сейчас ломать. Девчонке и так тяжело.

Несколько секунд стояла тишина. Потом конвоир сказал: — Ладно. Сейчас со старшим поговорю. Кормушка захлопнулась. Мы ждали. Через некоторое время она снова открылась. — Хорошо. Старший разрешил оставить. Когда дверь окончательно закрылась, камера словно выдохнула.

А девочки сразу набросились на меня: — Ну ты молодец. — Даже виду не подала. — У меня бы уже инфаркт был. — У тебя даже мускул на лице не дрогнул. Я только пожала плечами. А что я могла им сказать? Они не видели того, что происходило внутри. В день суда настроение у меня было странное.

Словно за спиной выросли крылья. После трёх месяцев ожидания всё наконец должно было закончиться. Неважно как. Главное — закончиться. Во время процесса судья дважды объявляла перерыв. На последнем заседании наступило время последнего слова. Я встала.

И вдруг поняла, что говорить заранее заготовленные фразы не могу. Слова сами пошли изнутри. — Я молодая девчонка. Мне двадцать пять лет. Я ещё толком жизни не видела... И в этот момент не выдержала. Заплакала. Впервые за весь процесс. Впервые за долгое время.

Судья внимательно посмотрела на меня и спросила: — Это всё? Я молча кивнула. Она поднялась и ушла в совещательную комнату. Меня вывели из клетки. Конвоир надел наручники. И повёл из зала. Возле выхода стояла Оля — та самая подруга, с которой мы пили в тот вечер.

Хотя за несколько дней до суда я написала всем письма с одной просьбой: не подходить ко мне после заседания. Ни маме. Ни ей. Никому. Я знала, что конвой всё равно не разрешит. Но Оля была Олей. Она шагнула мне навстречу и фактически перегородила дорогу.

Конвоир тут же отреагировал: — В сторону, малая. И слегка оттеснил её рукой. Но характер у неё был не из спокойных. Она сразу начала возмущаться. Говорить что-то конвоиру. Повышать голос. Я остановилась. Развернулась. И сказала: — Оля, ты не права. Она замолчала. — Я же тебе писала.

К конвоируемым подходить нельзя. Они не разрешают. После этих слов милиционер неожиданно повернулся ко мне. Взял меня за руку. Не грубо. Не тянул. Просто слегка коснулся и сказал: — Пошли. — Я же писала ей, — ответила я. — Я знаю, что вы такие вещи не разрешаете. Он ничего не сказал.

Только посмотрел на меня. О чём он тогда подумал — я не знаю. Но мне показалось, что после этих слов он посмотрел на меня уже немного иначе. Меня снова завели в зал суда. Последний раз. Все поднялись. Вышла судья. И начала зачитывать приговор. Каждое слово отдавалось где-то внутри тяжёлым ударом.

А потом прозвучала фраза, которую я запомнила на всю жизнь: — Назначить наказание сроком три года. Срок считать условным. Секундная пауза. И ещё одна фраза: — Освободить осуждённую. В тот момент мне показалось, что с плеч упали не просто камни. Будто сразу три Эвереста рухнули куда-то вниз.

Я впервые за много месяцев смогла по-настоящему вдохнуть воздух. Свободно. Без страха. Не подозревая, что эта история ещё не закончилась. Подруга кинулась ко мне обниматься сразу, как только всё закончилось. Секретарь стояла рядом с бумагами и ждала, когда я подпишу приговор.

А Оля вцепилась в меня так, что я пошевелиться не могла. — Оля, дай я хоть приговор подпишу, — засмеялась я. — Подождут, конечно, но всё-таки. Она отпустила меня не сразу. Я кое-как высвободила руку, попросила секретаря подержать бумаги и поставила подпись. Так странно.

Только что решалась моя судьба. Только что прозвучал приговор. А я стою и расписываюсь в каких-то бумагах, пока подруга душит меня в объятиях от радости. Из суда мы вышли вместе. Обнявшись. Но на этом история не закончилась.

После суда я устроилась на работу. И поклялась себе, что больше туда не вернусь. Никогда. Работала я в Горсапе. И по иронии судьбы прямо напротив моего отдела находился Департамент охраны — то самое место, куда меня когда-то привезли. Меня узнали сразу. Однажды иду по своим делам.

Вдруг сигнал машины. Я аж вздрогнула от неожиданности. Поворачиваюсь. Из окна служебной машины выглядывает знакомый милиционер и орёт на всю улицу: — О, минёр! Привет! Второй подхватывает: — Ты что, даже не подойдёшь? Не поздороваешься? Я подошла. Поговорили. Спросили, давно ли отпустили. Сколько дали. А потом я сказала то же самое, что говорила на суде. Хоть и понимала, насколько странно это звучит. —

Глава 12 Эпилог Примерения с прошлым , прощения и благодарность

Я хочу сказать вам спасибо. Они переглянулись. — За что? — За то, что показали обратную сторону медали. Помолчала и добавила: — За то, что не отпустили тогда.

За то, что провели меня по этому пути до конца. Один из них удивился: — А ты просилась? — Да. В самом начале. Один раз. Потом пожала плечами. — А дальше просто приняла неизбежность наказания. Он внимательно посмотрел на меня. — Ты это и на суде говорила? — Да.

И вот тут впервые за весь разговор исчезли улыбки. Никакой иронии. Никаких шуток. Он абсолютно серьёзно посмотрел на меня и ответил: — Пожалуйста. Я посмотрела на часы. — Ребята, вы меня извините, но мне работать надо. Мы попрощались. Потом ещё месяца два они сигналили мне при встрече.

Я уже не подходила. Просто кивала издалека, когда они поднимали руку в знак приветствия. Был ещё один момент в СИЗО. Мелочь вроде бы. Но почему-то запомнился на всю жизнь. Прошли годы, но некоторые моменты я помню так отчётливо, будто это было вчера.

Казалось бы, что такого особенного в обычном обходе камер начальником СИЗО? Для большинства это был рядовой день. Для меня — один из тех эпизодов, которые почему-то навсегда врезаются в память. В тот день по камерам шёл сам начальник СИЗО. Собирал жалобы, вопросы, предложения. Обычная процедура.

Мы заранее договорились с девчонками, что жалоб у нас нет. Если начальник спросит, отвечать буду я. Когда открылась дверь камеры, все поднялись. Поздоровались. Представились. Назвали статьи, по которым проходили. Начальник внимательно выслушал каждую.

Потом спросил: — Девочки, вопросы или жалобы есть? Я специально выдержала паузу. Посмотрела на старшую по камере. Вдруг кто-то передумал? Вдруг у кого-то всё-таки есть что сказать? Повисла тишина. Неловкая. Такая, когда все смотрят друг на друга и ждут, кто заговорит первым.

— Смелее, — сказал начальник. — Не бойтесь. Старшая уже открыла рот, чтобы ответить. Но я её опередила. Сделала шаг вперёд и отчеканила: — По рапорту, гражданин начальник, камера сто двадцать первая к руководству СИЗО жалоб и вопросов не имеет.

Даже сейчас, спустя годы, вспоминая эту сцену, я улыбаюсь. Не знаю, откуда у двадцатипятилетней девчонки взялась такая манера разговора. Наверное, действительно из книг и фильмов. Начальник внимательно посмотрел на меня. Подошёл ближе. Неожиданно положил руку мне на плечо.

От неожиданности меня буквально тряхнуло. Он смотрел мне прямо в глаза. — Служила? — Нет. — Может, кто-то из родственников служил? — Нет. Он прищурился. — Тогда откуда знаешь, как надо обращаться и рапорт сдавать? Я пожала плечами. — Книги. Фильмы. Несколько секунд он молчал. Потом кивнул.

— Молодец. Легонько похлопал меня по спине и пошёл дальше. Дверь камеры закрылась. Жизнь в СИЗО продолжилась своим чередом. Казалось бы, пустяк. Короткий разговор длиной в минуту. Но почему-то именно такие минуты и остаются с человеком навсегда. Не громкие события. Не суд. Не приговор. Не этапы.

А случайный вопрос. Чужая рука на плече. И простое человеческое: — Молодец. Когда я вспоминаю ту историю сегодня, уже взрослой женщиной, мне иногда кажется, что вся моя первая судимость состояла из таких противоречий. Я ждала от людей жёсткости — а часто встречала человеческое отношение.

Я готовилась к худшему — а меня снова и снова удивляли. Это не отменяет моей вины. Не делает мои поступки менее глупыми. Не снимает ответственности. Но именно поэтому я и рассказываю эту историю такой, какой она была. Без попыток оправдаться. Без желания казаться лучше. Потому что это моя исповедь.

История девушки, которая слишком долго играла с огнём и однажды убедилась, что у любой шутки есть обратная сторона медали.