Китайская ничья

Глава 1

Движок кукурузника чихнул как всегда в самый неподходящий момент, глотая вместо топлива чистейший воздух, все равно как больной под капельницей свою дозу смерти, потом еще разок и заглох уже окончательно, предоставив этим троим великолепную возможность отвлечься наконец от своих проблем и с замиранием сердца предаться созерцанию остановившегося винта.

— Что за черт? — не понял черного юмора пилот, пытаясь снова его запустить. Бесполезно…

— Так говоришь, что стрелять по нам не будут, — усмехнулся появившийся в пилотской кабине Погорел с порезанной рукой, — рассматривая свежую дырочку в потолке, — ну-ну… Думаю, что через такую же и все твое топливо вылилось из раритета.

— Индюк тоже думал, — огрызнулся нервно Босяткин.

— Все нормально? — спросил у Кэт Погорел, помогая ей подняться на ноги после неожиданного падения, когда кукурузник резко пошел вниз.

— Что это было? — ошалело уставилась она на него, сжимая ушибленную руку. — У тебя кровь? Льется… У тебя весь комбинезон в крови!

— Ничего серьезного, — отшутился он, — мы падаем.

Мужчина зажал рану рукой и указал взглядом на аптечку, прикрепленную к стенке кабины, приказав бинтовать прямо поверх грязной ткани, чтобы не терять время на пустяки. Перекисью он зальет рану позже, и не только ей, если только выберется живым из всей этой передряги, в чем он был далеко не уверен.

— Что это было, спрашиваешь? — улыбнулся он, когда женщина, закончив бинтовать, завязывала уже узел. — Меня только что твой дружек чуть не отправил на тот свет посредством своих кукол. Счастье, что лезвие, прикрепленное к руке манекена, воткнулось мне в руку, а не прошило горло или живот. Этот псих специально бросил свое корыто вниз, чтобы…

— Заело штурвал, — тут же стал выкручиваться пилот. — Ничего лич…

Закончить фразу он так и не смог, ойкнул, схватился за сердце и завалился всей грудью на штурвал. Свинец не догнал, выпущенная кем-то снизу пуля горячей пчелой впилась в обшивку потолка, не задев самую малость голову летчика, так оторвавшийся тромб доделал чужое дело. Слишком низко опустился к земле во время последнего трюка самолетик, что и позволило кому-то снизу почти достать пилота метким выстрелом. Дико заверещала Кэт, забившись в угол и обхватив голову руками, понявшая. что это конец. И ее похитителю пришлось хорошо потрудиться, всем телом навалившись на мертвого уже пилота, чтобы вытянуть штурвал на себя и не вспахать в следующую секунду винтом поле.

Все мы приходим в этот мир зачем-то: кто-то, чтобы делать гадости, кто-то с добром, а кто-то и со своей конкретной миссией — прожить бестолковую жизнь, чтобы в самом ее конце с высоты своего уже неземного полета затем вчитываться в страницы якобы кем-то написанной чужой истории, так ничего и не поняв, зачем приходил, чего мастерил… Кто-то якобы смотрят кино про себя любимого, когда уже нечего терять и невозможно ничего исправить, съемками которого занимался всю жизнь, а есть «везунчики», кому не предоставляется даже этой уникальной возможности для осмысления прожитого и зря пережитого. Этих перед смертью просто помещают в замкнутое пространство сотне метров от земли и заставляют во все глаза таращиться на остановившийся винт, прекративший вращаться почти одновременно со смертью пилота. Этим хуже всего, когда шансов на спасение никаких, а они все еще надеются, что весь этот бред происходит не с ними! Захлопнут книжку и все, выключил кинопроектор и можно приступать к съемкам другого кино. А ведь так не бывает, книжка закроется вместе с глазами.

Еще немножко и она никогда больше себя в зеркале не увидит, разлетевшись на кровавые рваные кусочки, как и само это треклятое зеркало, ни одной больше с утра чашечки кофе и ни одного залитого больше ноутбука, какой ужас! Несчастная залилась слезами, прижав к мокрому лицу грязные, в чужой крови ладошки. И ни одного больше нового платья на разорванное в куски тело. Видела в сети, знает, что остается от несчастных пассажиров после падения, только последние фото со счастливыми лицами на память, чтобы живые их как можно дольше не забывали, а толку… С вытаращенными глазами Кэт ревела уже в голос, молясь уже лишь об одном, чтобы было не так больно. А тело что… присобачат голову к манекену, вырядят в белое платье и отправят в печку, чтобы огонь окончательно стер ее с лица земли. Никудышную… Уткнувшись головой в приборную доску, скалится чему-то своему вдруг замолчавший на полуслове пилот, мертвой хваткой заваливая самолетик в пике. Тянет на себя штурвал «механик», которого, похоже, такой ход вещей совсем не устраивает. Задача то его еще не выполнена, чтобы вот так просто и на тот свет. Кувыркаются по салону манекены, не так давно выполняющие еще роль немых пассажиров, когда один из живых этого падающего пространства только еще собирался в свой этот проклятый полет. Улыбается загадочно чему-то уже своему внутри себя Кэт, спятившая от страха уже окончательно, прекратившая уже реветь белугой и теперь сквозь слезы созерцающая все это ужасное приближающееся с каждой следующей секундой падения небытие в своем несчастном бытие, когда скоро уже все и ничего дальше за этим. О чем думает смертный в последнее мгновение? Черт его знает, да ни о чем он не думает, о том, как скоро будет больно и вечно…

Сначала поля коснулись шасси, потом клюнувший нос подбитого кукурузника, переворот и вот земли уже касается его крыло, которое тут же с треском и ломается. Невиданная сила отрывает одного от бесполезного уже штурвала, а другую бросает прямо в его объятия, отправляя обоих в космическое кувыркание почти что уже небытия.

Ты меня любишь? Ага! А ты меня? Прочь! И нам надо было насмерть разбиться, чтобы это понять? Жесть! Многим в жизни не повезло даже с этим!

Последний кувырок изувеченного уже металла со сплетенными в объятиях человеческими телами, манекенами, фанерой и битым стеклом, последний клац челюстями, лязг дюралюминия и… тишина. Торчит где-то позади вращающееся шасси из грунта. Дымятся догоревшие уже остатки перевернутого внедорожника в кювете, мчится где-то по шоссе полицейский «Форд» с включенной мигалкой. Перезаряжает винтовку снайпер, бредет прямо через заброшенное поле клоун в рваном наряде, неизвестно как оказавшийся почти там же, где и разбившийся самолет, всего в какой-то паре соток метров от чужой трагедии. Впрочем, известно… Клоун из сгоревшего внедорожника, подобравшем на свою голову его на адовой дорожке. Сначала преследователи подобрали клоуна на обочине, а потом этот клоун их же и расстрелял из забытого на заднем сидении ствола. Кувыркались не хуже тех в кукурузнике, где первым после падения пришел в себя счастливчик с перевязанной поверх грязного комбинезона рукой, принявшийся тут же вытаскивать из изуродованного самолета остальных. Первой он вытащил из самолета бесчувственную Кэт, затем окровавленного Босяткина. Мешал манекен, загородивший собой выход, тот самый, который еще недавно его чуть не прирезал, которому Погорел тут же и помог «выйти», основательно приложившись ступней к его торсу. Не спасла того даже маска с Кириным лицом, которая только еще придала злости. Ведь если бы не ее этот розыгрыш, не ее эта дурацкая проверка на вшивость своего возлюбленного, то ничего этого сейчас бы не было. Сейчас бы они как раз возвращались из своего сказочного путешествия, в котором он на вершине вулкана предложил ее руку и сердце. Дрянь была в том, что без пяти минут жених всего лишь только предполагал все эти действия, когда его потенциальная невеста к этому времени уже вполне реально располагала вполне конкретным планом действий на весь предстоящий отпуск. И единственное, что в эти планы не входило, так это собственная смерть.

Кэт потом так никогда и не вспомнила, сколько прошло времени после катастрофы, прежде чем она очнулась. И первым, кого она увидела был осточертевший ей уже до мозга костей Погорел, целующийся взасос с бесчувственным Босяткиным. У этого и правда были не все дома, вздохнула она, понимая, что подобной мерзостью он занимался, без всякого сомнения, и с ней, когда она пребывала без чувств в его подвале. Брезгливо отвернувшись и оглядевшись, она поняла, что лежит в каком-то клоунском наряде прямо на краю какого-то самопального футбольного поля, устроенного прямо на краю леска, под засохшим корявым дубом, таким великолепным, что его даже не стали спиливать лесорубы, когда чистили просеку под ближайшей линией передачи. Недалеко проходила дорога с указателем на какое-то Чепелево. Не фига себе, куда залетела, усмехнулась она, все еще не веря, что жива. И снова под корявое дерево, своими кривыми сучьями распирающее хмурое небо, нависшему всей своей тяжестью над лежачей женщиной, не давая ему своими тучами полностью опуститься на нее, чтобы уж окончательно укрыть ее мраком. Не давала коряга, которая в своих растопыренных сучьях была не просто замечательна, она была великолепна, так и просилась всем своим великолепным уродством на холст. Жаль, Кет не умела рисовать… Устроившись головой прямо на животе единственного, наверное, уцелевшего манекена с развороченным уродством вместо лица, она даже не удивилась, что снова авария и снова под деревом. Круг замкнулся! И с этого места у нее начнется новая жизнь. Жизнь после смерти, которая все же ее достала.

Исковерканной грудой валялся рядом самолет, грозя в любую минуту вспыхнуть, при условии, что в нем было чему гореть, все топливо вылилось еще в воздухе. Между поцелуями извращенец так ругался, никакой культуры, что, если бы она его слушала, то уши точно бы завяли, скрутившись в трубочку. Но Кэт не слушала, радуясь уже одному тому, что и на том свете жизнь мало чем отличается от этого, где все вокруг только то и делали, что старались ее убить. Или не ее, а эту американку, которой она уже вроде как и не являлась, что в принципе уже ничего не меняло. Мертвецам по фиг национальность. Кэт криво усмехнулась, провела по волосам рукой, взглянула на небо. Сейчас этот извращенец нацелуется в свое удовольствие с трупом и примется за нее, вздохнула она печально, прикрывая устало глаза. Должно же все это когда-нибудь закончиться или нет? Да никогда это не закончится, если даже смерть этому не помешал, подумала она, слабо усмехаясь, стараясь свыкнуться с мыслью, что она уже покойница. И вот просветлевшая, она никак не могла понять одной простой вещи: почему ее убили только сейчас, а не гораздо раньше? Ведь это так хорошо, быть мертвой и ничего больше уже не бояться. Ее убивали в машине, стреляли в клубе, томили в подвале, жгли в доме и только в самолете наконец у них это получилось. Зачем так долго? Зачем надо было устраивать все это повторение прошлого и исправление настоящего, чтоб в самом конце всем сделаться трупами, зачем?

Хорошо, пусть ее спрятали, но если и в самом деле есть некий таинственный кукловод, у которого все «куклы» на виду, то он-то давно мог уже от нее избавиться, причем сразу же после того, как с ее помощью американцы скинули им деньги на счет. Те самые двадцать грязных миллионов долларов, на которые и можно было снять фильм, про который уже несколько раз упоминал Босяткин, пока они кружили над его домом. И только сейчас она поняла, что он вовсе имел в виду не кино, а реальное действо, в котором смерть ее не находила лишь потому, что не была сыграна еще до конца последняя сцена и ее роль во всем этом фарсе. Идиотский финал, сделала тут же она неутешительный вывод. Сдохли все, а злодей так и не появился… Или он и не должен был никогда появляться в этом ужастике? Что для режиссера всего этого ужаса концовка давно уже было неважна, поставившего во главу всего сам процесс, но что тогда было для него важно? Ее смерть? Кэт задумалась… Ну вот она и умерла, а дальше-то что? Плевать этот гад хотел на ее смерть, что просто надо принять и смириться, убежать же все равно невозможно. И неважно, американка она или русская актриса, для невидимого извращенца было важно, чтобы все было по сценарию как в той книге, в которой были дано прописаны все их телодвижения. Мертвая попробовала пошевелиться и встать, как резкая боль пронзила всю ее спину, искривив в дикой гримасе холодеющее уже лицо. Маску лица…

Сценарий… С этим словом в ее жизни явно было связано что-то мерзкое и определенное. Определенное — что всякая реклама снимается по сценарию, а мерзкое — что из-за этого ее когда-то конкретно поимели на заднем сиденье такси. Или все же на переднем? И поимели-ли вообще? Как она вообще могла оказаться в такси, если неслась в кабриолете из аэропорта? Интересно, вздохнула она, боясь пошевелиться, чтобы не нарваться на очередную боль в спине, уж не сломан ли у нее позвоночник? Тут же представила себя в образе неподвижной овощи на грядке, поливающей себя горькими слезками, а потом сразу же горбуньей, ковыляющей, прихрамывая на одну укороченную ногу, на Голгофу, что не предало оптимизма, а только еще больше смочило слезами свое-чужое лицо. И так ей стало себя жалко, как никогда до этого она себя не жалела, что волком выть захотелось. Она поняла, она все поняла: этому проклятому кукловоду вовсе не нужна была ее смерть, ему нужно было ее пожизненное унижение и после смерти.

— Вадим, — Кэт устало позвала целующегося мертвеца, — отвлекись на минутку и скажи, ты концовку той книжки помнишь? Если я была актрисой, как вы все заявляете, то значит, должна была читать этот гребаный сценарий, напомни, что там нам еще уготовлено? Разбились, сдохли, с трупами вдоволь нацеловались, сколько над нами будут еще издеваться? Я даже дохлой боль чувствую…

— Не дышит.

— В смысле? — усмехнулась брезгливо она, скривившись в отвращении ко всему этому неземному. — Труп не отвечает взаимностью на ласки покойника? Плохо стараешься… Он еще в воздухе представился, так что там было в конце?

— Китайская ничья, — ответил целующийся, отстраняясь от бесчувственного, вытирая рот тыльной стороной ладони и сплевывая, — все умерли.

— Не все, — произнес чуть слышно пришедший в себя Босяткин. — Спрашиваешь, что было в конце? Ты у меня спроси, милая…

— Вот она и спрашивает, — обрадовался Погорел, подкладывая под голову искалеченного часть мягкой обивки от некогда шикарного дивана из самолета, оказавшейся после крушения вне кукурузника.

— Что за бред? — Кэт не верила своим ушам. — Мы что, блин, еще живы? Господи, — простонала она упавшим голосом, совсем не обрадовавшись этому факту, — нас еще тока предстоит всех угробить, а я то, дура, подумала, что уже отмучилась.

— Как видите, — прохрипел Босяткин, — я играю самого главного злодея в этой комедии и даже не собираюсь подыхать, как вы заметили, если только вместе с вами. Хотите знать, где деньги, кхе-кхе, минуя весь этот бессмысленный треп триста шестьдесят пятой страницы прощального вальса, за которой уже ничего?

Погорел устало кивнул, хотя в данный момент его эта тема вообще не интересовала, но если человек на краю могилы желает поговорить о самом дорогом, нельзя отказывать несчастному в его скромном желании. И стоило ради этого откачивать выродка, чтоб тот тут же принялся за старое.

— Так нет никаких денег, кхе, — Босяткин снова закашлялся, — съели! Не перебивай, дай договорить, не так уж много у меня слов осталось. Все мы приходим в этот мир зачем-то… Я, чтобы делать гадости людям, а ты — чтобы прожить бестолковую жизнь. Гадости закончились, осталась только бестолковость… Дуракам везет. На этот раз повезло тебе, хвалю. И хуже всего то, что когда, ты наконец, понимаешь, что свое собственное бытие было бездарно день за днем профукано на всякую хрень и принимаешь решение дальше жить только с глубоким смыслом, тут-то весь этот смысл тебя и покидает.

— Какой смысл в жизни без денег… — поддакнул ему Погорел.

— Мертвецу они не нужны, верно, — тяжело вздохнул умирающий, понимая, как мало ему осталось отведенных минут на этом свете, — но и живые их тоже не получат.

А ведь он прав, подумал Погорел, присаживаясь рядом с почти что уже покойником. Пленка обрывается и начинается уже совсем другое кино, где никаких фантиков уже не надо. Жизнь полна знаков, которые просто надо видеть. Не просто же так он тогда оказался на той свалке в компании какого-то грязного бомжа, зверски зарезанного им осколком бутылки. А ведь можно было и не убивать несчастного, которого жизнь и так уже наказала. Не удержался, расправился с прущей гнилью и отправился дальше доказывать всем, что не верблюд, уверенный на все сто, что в этом злом мире выживает лишь сильнейший. И ведь выжил, черт возьми, потеряв самых дорогих.

— Если прямо через лес, то выйдите на дорогу, — продолжал слабо хрипеть тем временем несчастный, — словите попутку и прочь отсюда. С минуты на минуту здесь будет столько уже бестолкового люду, что вас затопчут. Американцы, Катенька, от тебя открестятся, а русские не признают. И будешь играть потом в уголовном театре всю оставшуюся вздорных баб, а по ночам обслуживать свою начальницу и ее окружение.

Не так-то просто вырваться из собственного круга, продолжал размышлять Погорел, не слушая предсмертное бормотание несчастного, заваливаясь на траву, не веря еще в то, что остался жив. Суета-в-сует… Невозможно! Слишком длинное слово для понимания и слишком короткое для объяснения всего непонятного. Умирающий что-то все еще продолжал говорить, обращаясь уже только Кэт, убеждая ее в чем-то, наверное, в своей предсмертной правоте, но и она его тоже уже не слушала. И принесли же ее черти в эту Россию, вздыхала она. Теперь отправится тянуть лямку за эту русскую стерву, прибила б гадину. Обвинят в собственной же смерти и отправят на Колыму, здесь это просто.

— Погорел, — коснулась она мужчины, — Владлен Ильич больше не разговаривает.

— Похоже, что все, — он склонился к замолкшему и аккуратно прикрыл его застывшие глаза ладонью, — последняя сцена сыграна.

— Ты слышал его последние слова? Сказал, что все миллионы в самолете, но нам их все равно не утащить.

— И ведь прав покойничек, — вздохнул Погорел. — Мы их даже не смажем закапать, чтобы потом забрать. Тебе нельзя шевелиться, а мне это просто не надо, да и экскаватора нет под рукой, чтобы напрягаться с лопатой. Знаешь, я так устал от всего этого дерьма, что… Но я все равно доберусь до этого кукловода.

— Не продолжай, — попросила Кэт, — прошу, пожалуйста, не надо. Кукловод мертв, чего тебе еще надо? Будешь мстить его родственникам за смерть своей неверной любимой до последнего?

Уставший ответил, что хотелось бы, что, к сожалению невозможно. Зло снова восторжествовало и теперь его сделают виновником еще и этой смерти, так уютно расположившейся рядом.

— И еще в смерти той, что сгорела уже в коттедже, — напомнила Кэт, — такой же был план у нашей банды.

— Там трупа не будет, если конечно сама не дура. И потом, я не дам против тебя показания. И не потому, что мне вдруг стало тебя жаль. Честно, мне вообще плевать, американка ты или русская, лишь бы больше не видеть никогда.

— Поэтому ты и оказался в этой заднице, что тебе на всех плевать, — добавила Кэт. — Ведь это для тебя жизнь игра, в которую ты всех и втравил, разобравшись постепенно со всеми, кого еще осталось убрать, не считая присутствующих?

— По сути, дорогая, жизнь и есть игра, игра жизни на ее собственном поле. Все в ней только ради забавы. И в этой игре нечего терять и нечего выигрывать, как нечего и никому доказывать. Чего ради выворачиваться наизнанку, когда ты никто и всегда был этим никем. Хопкинс…

— Не знаю такого, — устало отозвалась она, не проявив вообще никакого интереса к этой мысли. — Скажи, а когда ты меня прикончишь, арлекин, чтобы и я тоже стала никем и нечем? Достала уже эта игра, согласна. Думаешь, я забыла про фалангу, что не хватает на твоем пальчике, у тебя еще есть время избавиться от единственного свидетеля.

— Когда совсем устану слушать твой треп, тогда и считай, что ты свое отыграла, — произнес он сурово, поднимаясь. — А вот и твой любимый Альбертик собственной персоной пожаловал, легок на помине.

Где-то очень далеко от места крушения самолета, на другом конце футбольного поля, на каком по выходным местные дачники устраивали свои матчи, остановился сначала один легковой автомобильчик, затем другой. Появились люди, о чем-то немного посовещались, после чего одна из машин свернула с дороги и направилась прямо по бездорожью в их сторону.

— У тебя еще патроны есть? — спросила в надежде Кэт, что у того имеется оружие, наблюдая с безысходностью обреченностью спутанной паутиной мушки к приближающимся ядовитым паучкам.

— Один, — хмыкнул Погорел, вытаскивая из-за пояса ствол и досылая патрон в патронник.

Женщина чуть заметно усмехнулась, оценив по достоинству юмор этого сумасшедшего русского, собравшегося с одним патроном противостоять целой армии съехавших с дороги отморозков.

— Они нас убьют? — спросила она, все еще продолжая надеяться на чудо. Ведь если даже она на этом кукурузнике не разбилась, не была убита в ночном клубе, не закопана где-то в лесу и не сгорела живьем в кабриолете, то ангелы жизни и здесь не должны были ее оставить, заслонив своими крылышками от приближающейся смерти.

— Свидетели никому не нужны. — Погорел снова уселся рядом с ней, опершись спиной на засохший ствол мертвого дерева, закурил и стал спокойно поджидать приближающихся. Чему быть, того не миновать, проигрывать тоже надо с достоинством.

— Тогда лучше ты меня убей, чем они, — выдала вдруг Кэт. — Вернешь должок, а мне будет кого там, — закатила она к небу глазки, — дожидаться. Может хоть там ты меня наконец поцелуешь.

— Не дождешься, — мужчина в недоумении уставился на сумасшедшую, в своем ли она уме?

— Если ты этого не сделаешь, — продолжила Кэт, размазывая по щекам слезы, — то это сделаю я… Когда дело дойдет до суда, понял! Я навешаю на тебя столько собак, что не отскребешься вовек, придется сидеть даже за то, к чему ты вовсе непричастен.

— Это за что же? — скривился владелец свинцового кусочка смерти.

— За свою мягкотелость, вот за что… Тряпка ты, не зря тебя твоя бросила, таких даже на дороге не подбирают.

— Все?

— Патрон тратить не буду, это не твоя смерть, давай я тебе сверну шею?

Несчастная утвердительно кивнула.

Сделай хоть одно доброе дело в свое жизни, избавь бесполезное тело от сознания. Кажется, я больше не чувствую ни рук ни ног, все онемело. Избавься от опасного свидетеля и уходи, у тебя есть еще шанс поступить правильно

— Заткнись, — прошипел Погорел, готовый уже растерзать эту дрянь. — Я тебе сейчас так онемею, всю жизнь будешь помнить. Крестись, если кажется.

— Которой уже не осталось, — прикрыла мокрые глаза Кэт. — Ладно, слабак, сваливай так, пока не поздно, тебя здесь не было, пистолет только оставь, раз кишка тонка.

— Еще одна Рита из «А зори здесь тихие» нашлась, — сплюнул он. — Чтобы вы без меня раскинули между собой целый самолет долларов? На… — подсунул он ей под нос кукиш с грязным ногтем, — выкуси.

— Дурак! — вскрикнула Кэт и поморщилась от острой боли, пронзившей позвоночник. — У тебя был шанс, и ты его не использовал.

— Это у твоих дружков был шанс, — кивнул он в сторону приближающихся недругов, — разрулить все миром, не захотели, что ж… и на войне тоже люди гибнут. Проведут сейчас операцию по освобождению заложницы из лап маньяка, и целоваться на небе мы будем уже вместе.

— Я жить хочу… На фиг мне твои поцелуи, у тебя изо рта воняет, — процедила сквозь зубы Кэт, всматриваясь уже высохшими глазами в приближающихся уродов, и жалея лишь о том, что нет в руках автомата. — Скажи, а в той книжке какая концовка?

— Ты уже спрашивала.

— Я забыла.

— Последние страницы вырваны. Нам предоставлена возможность импровизации, — ответил нехотя он, затем склонился к лежачей и чмокнул ее в соленые от слез губы, смущенно улыбнувшись, шепнул, что все будет хорошо и тут же был послан куда подальше. Правда послала уже не так решительно, как за минуту до этого. А поцеловал бы еще разок перед смертью, так и вообще бы уже никуда, может быть, и не послала.

Продолжение в романе "Игра в дурака". 2 книги остросюжетного чтива. https://author.today/work/53312