Кислый каркаде

Глава 1

В нашем провинциальном городке было не так много развлечений по сравнению со столичными достоинствами. Но нас это не сильно заботило — у жителей был привычный список любимых мест. Кто-то шёл на набережную, где вода пахла тиной и прошлогодними надеждами. Кто-то — в парк, где качели скрипели так, что под них подстраивалось всё настроение. Кто-то — на вокзал, хотя поезда давно ходили по настроению, а не по расписанию. У меня тоже было такое место. Мой дом.

Считайте вредным. Но к двадцати пяти я хотел спокойствия и умиротворения, а не баса, который расколет мои уши. Не хотел я и шумных компаний, где все говорят одновременно и никто никого не слушает. Не хотел я и того особого провинциального веселья, которое начинается с фразы «а поехали к Сане, у него самогон и гитара» и заканчивается где-то под утро в чужом огороде с ощущением, что ты потерял не только телефон, но и часть себя. Мне было хорошо в тишине. В своей тишине. С чашкой чего-нибудь кислого и терпкого.

Дел было не так много, как и денег. Подработками сыт не будешь, но полностью утопать в ручной работе я не хотел. Я грезил… Но уже давно перестал понимать свои собственные мечты и стремления. Это странное чувство, когда ты точно знаешь, что движешься вперёд, но не можешь ответить на один простой вопрос: а что впереди? Раньше я думал, что это вопрос времени. Что вот-вот — и всё прояснится. Потом думал, что это вопрос дисциплины. Что надо просто сесть и разобраться. Потом перестал думать. Просто шёл. Куда-то. Как тот самый троллейбус №7, который ходит по расписанию, которого нет.

В моём резюме накопилось слишком много различных навыков. Толково было бы разделить их на шесть разных, как когда-то пришлось делать отцу. Но мои руки не доходили, да и нравилась мне моя собственная запутанность. Много знаете людей, способных выжить в лесу, вышивать крестиком, взломать ваш телефон и от скуки втюхать вам бабушкину шаль под видом уникального дизайнерского решения? Вот вижу такого каждый день. Хотя не скажу, что рад видеть собственную недовольную рожу по утрам.

Когда ты делаешь всё, сложно стать лучшим в чём-то одном. И сложно найти что-то одно. Да с моими навыками можно попробовать роль шпиона, наёмного хакера, тени без лица и биографии. Но давайте я не буду лишний раз нести бред. Шпионы не живут в городах, где все знают, кто вчера купил хлеб и почему у соседа на третьем этаже опять мигает свет. Здесь даже тени имеют биографию. И тенью быть не получится — заметят. Скажут: «А вот и Артём пошёл. Куда это он в такую рань? Не иначе как к Гене в бар. Опять, поди, чаи гонять будет».

Утро началось, как начинались все мои утра в последние месяцы. Я проснулся от того, что за окном кто-то очень настойчиво пытался завести мотор — старый, хриплый, как будто он тоже не выспался. Потом мотор завёлся, и стало тихо. Я лежал ещё минут десять, глядя в потолок, на котором была трещина в форме вопросительного знака. Я давно хотел её замазать, но каждый раз думал, что она мне что-то говорит. Трещина молчала. Я тоже.

Потом был чайник. Потом — каркаде. Не потому что я его любил, а потому что он был. Кислый и терпкий, он напоминал мне о том, что вкус — это не всегда удовольствие. Иногда вкус — это просто способ понять, что ты ещё чувствуешь. Чашка была старая, с отбитым краем. Я пил из неё уже года три и так и не собрался купить новую. Может, из суеверия. Может, из лени. Может, потому что отбитый край был единственной честной вещью в моей квартире.

Я сел за стол. На столе лежали: моток мулине, отвёртка, какая-то схема, нарисованная на обороте квитанции, и книга, открытая на середине. Я не помнил, когда её открывал. Я вообще плохо помнил, когда что-то делал в последнее время. Дни шли, но не сменяли друг друга, а как будто наслаивались: один поверх другого, как старые газеты на полке. Вроде и новое что-то, а вроде и то же самое.

За окном собирались тучи. Ненавижу осеннюю пору. Не за холод и не за слякоть. За то, что она делает с людьми. Все становятся чуть более молчаливыми, чуть более задумчивыми, чуть более склонными к тому, чтобы сидеть в подвалах и пить чай с чабрецом. Впрочем, может, это только в нашем городке. Может, в столице осень — это просто осень. Здесь она — состояние души.

Я продолжал сидеть, наслаждаясь чашечкой кислого и терпкого каркаде. Это была идиллия моей саморефлексии. Бесконечность размышлений о себе. Я думал о том, что неплохо было бы сегодня выйти из дома. Потом думал, что можно и не выходить. Потом думал, что надо бы всё-таки разобрать стол. Потом думал, что стол — это единственное место, где мой хаос выглядит органично. Потом перестал думать и просто смотрел, как пар от чашки поднимается к потолку и растворяется где-то возле трещины в форме вопросительного знака.

Идиллия длилась ровно до того момента, пока в дверь не позвонили.

Три раза. Коротко и настойчиво, как будто за ней стоял человек, который точно знал, что я дома. Я посмотрел на часы — половина двенадцатого утра. Для провинциального городка это почти что середина ночи, если ты не пенсионер и не пекарь.

Я не двинулся с места. Звонок повторился, уже с добавлением стука в окно. Через занавеску я разглядел силуэт: невысокий, в куртке не по погоде, с папкой под мышкой. Не почтальон, не сосед-алкоголик, не участковый. Участкового я знал в лицо — он бы просто вошёл без стука, у нас так принято.

— Открывай, я знаю, что ты дома, — донеслось с той стороны. Голос женский, с лёгкой хрипотцой и такой интонацией, будто мы были знакомы лет десять и она пришла забрать долг.

Я открыл. На пороге стояла девушка лет двадцати семи, с острым взглядом и папкой, на которой маркером было выведено: «Дело № 14. Срочно».

— Ты ведь Артём? — спросила она, не дожидаясь приглашения, и шагнула через порог, оглядывая мою прихожую так, словно оценивала имущество для описи. — Тот самый, который умеет вышивать крестиком и взламывать телефоны?

— Смотря кто спрашивает, — ответил я, прикрывая дверь. — И смотря зачем.

Она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то среднее между азартом и отчаянием.

— Мне нужно, чтобы ты нашёл человека. Живого или мёртвого. Но лучше живого, потому что мёртвого я и сама найду.

Я вздохнул. Каркаде в чашке уже остыл. Идиллия саморефлексии треснула по швам.

— Кофе будешь? — спросил я, понимая, что этот день уже не будет принадлежать мне.

— Буду, — кивнула она и положила папку на стол. — И, кстати, меня зовут Лиза. И я знаю про тебя больше, чем ты думаешь.

Вот тут мне стало не по себе. Потому что про меня действительно никто не знал больше, чем я сам. По крайней мере, мне так казалось.

Я посмотрел на неё. Потом на папку. Потом на чашку с остывшим каркаде. Где-то в глубине квартиры тихо скрипнула половица — сама по себе, как это часто бывает в старых домах, где половицы живут своей жизнью. Я не обратил на это внимания. Тогда ещё не обратил.

— Ну, — сказал я, — раз уж ты знаешь про меня больше, чем я сам, может, начнёшь с того, чего я не знаю? Например, с того, кто ты такая и почему у тебя папка с делом номер четырнадцать?

Лиза улыбнулась. Быстро, как вспышка спички. И ответила не сразу. Сначала она посмотрела на мой стол — на мулине, на отвёртку, на схему на обороте квитанции. Потом перевела взгляд на меня.

— Потому что твой отец вёл дело номер тринадцать, — сказала она. — А моё — продолжение. И если мы не разберёмся, оно станет последним.

Мы уселись за моим рабочим столом по одну сторону, за окном собирались тучи — ненавижу осеннюю пору. Что меня удивляло: моя гостья была одета достаточно легко для нынешней погоды — коричневые брюки, незамысловатый свитер. Её строгость, некоторая резкость в движениях и каре… Боже, кто из девушек носит каре в наше время? Я уже привык к однотипности и монотонности в этом плане. Облик строгой дамы разрушали круглые солнцезащитные очки — когда на улице тучи и туман. Вообще, чем больше я думал о ней, тем больше понимал, что её присутствие — бред, и появление тоже. Она как будто была в ресторане три минуты назад, вышла и оказалась перед моей дверью.

— Послушай, в половине двенадцатого приходят родственники, а из общего у нас с тобой только то, что мы оба не на работе, — проговорил я, лишь бы перестать задумываться о том, что происходит.

— Ну знаешь, из безработных здесь только ты, но я пришла сюда по работе. В моих силах исправить твоё положение, — говорила она с издёвкой.

Я хотел ответить что-то колкое, но она уже раскрыла папку и выложила на стол фотографию. Снимок был распечатан на обычном принтере, с чуть смазанными краями: мужчина лет сорока, в клетчатой куртке, смотрел в объектив так, будто его застали врасплох. На обороте от руки было выведено: «Последний раз видели у старой пекарни. 12 октября».

— Это кто? — спросил я, хотя уже понимал, что ответ мне не понравится.

— Мой брат, — сказала Лиза, и издёвка из её голоса исчезла, оставив только усталость. — Он пропал четыре дня назад. Полиция говорит, что взрослый мужчина имеет право уехать. Но он не уехал. Я знаю.

— И почему ты пришла именно ко мне? — Я откинулся на спинку стула. — В городе есть люди с лицензиями, с опытом, с нормальными кабинетами.

— Потому что ты умеешь то, чего они не умеют, — она кивнула на мой стол, заваленный всякой всячиной: от мотков мулине до паяльника. — И потому что тебе не нужно объяснять, зачем человеку может понадобиться взламывать телефон и одновременно вышивать крестиком.

Я усмехнулся. Наконец хоть кто-то оценил мою запутанность.

— Допустим. Сколько?

— Двести тысяч, — сказала она, не моргнув глазом. — И ещё кое-что. Информация. О твоём отце.

Чашка с остывшим каркаде тихо звякнула о блюдце. Вот теперь мне действительно стало не по себе.

— Информация о твоём отце, — повторил я, стараясь не смотреть на чашку. — Это какая-то очень дорогая информация. Или очень дешёвая манипуляция.

— Решай сам, — Лиза закрыла папку и встала. — Но сначала кофе. Только не здесь. Тут у тебя пахнет одиночеством и остывшим каркаде.

Я хотел обидеться, но она была права. В моей квартире действительно пахло так, будто здесь давно не было ничего, кроме мыслей. Я взял куртку, проверил, на месте ли ключи, и почему-то сунул в карман маленький блокнот, который обычно валялся на столе месяцами. Лиза уже стояла в дверях, нетерпеливо постукивая носком ботинка по порогу. Ботинки у неё были хорошие. Крепкие. Не по погоде лёгкие, но явно не из тех, что покупают на рынке у вокзала.

— Куда идём? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Ты знаешь куда.

Знала ли она, что я знаю? Или просто вела меня, как ведут человека, который сам не понимает, что его ведут? Я не стал уточнять. В нашем городке любой маршрут рано или поздно приводит либо к вокзалу, либо к бару. Вокзал был закрыт на ремонт с прошлой весны. Значит, бар.

Мы шли по улице Строителей — улице, которая когда-то была главной, а теперь стала просто длинной. Магазины здесь чередовались с глухими стенами: «Продукты» — стена — «Ремонт обуви» — снова стена — парикмахерская, где стригли только мужчин старше пятидесяти. Прохожих было мало. Те, кто был, шли быстро, глядя под ноги, как будто земля могла выдать их с потрохами. Осень в нашем городе — это не время года, это диагноз. Тучи висели так низко, что, казалось, задевали антенны на крышах. Фонари ещё не включили, но и не выключили — они горели вполнакала, как будто стеснялись.

— Ты часто здесь ходишь? — спросила Лиза.

— Живу здесь.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ, который ты сегодня услышишь.

Она усмехнулась. Впервые за всё утро. Улыбка у неё была быстрая, как вспышка спички: чиркнула и погасла, оставив только лёгкий запах.

Подвал на углу Строителей и Почтовой я знал с детства. Раньше здесь был склад канцтоваров, потом — видеопрокат, потом — что-то, о чём не говорили вслух, а теперь — «БАР». Просто «БАР». Три буквы, вырезанные из жести и прибитые к стене так криво, что казалось, будто их приколачивал человек, которого в процессе отвлекли. Вывеска не горела. Дверь была тяжёлая, обитая дерматином, с ручкой, отполированной до блеска ладонями. Я потянул. Внутри было тепло.

Не так, как в торговом центре, где тепло от жадности и лампочек, а по-домашнему: тепло от старой печки, от людей, которые сидят здесь подолгу, от чая, который заваривают не по часам, а по настроению. Лампы под абажурами — три штуки над стойкой, две в углу — горели жёлтым, как будто их специально подбирали под цвет чабреца. Шторы тяжёлые, тёмно-зелёные, с выцветшими полосами там, где на них падало солнце, которого здесь не видели уже месяц. Диван у стены был продавлен ровно в тех местах, где нужно: слева — под спину, справа — под локоть. На полке лежали старые газеты. Не для чтения — для вида. Под стеклом на стойке — фотографии людей, которые когда-то здесь сидели. Я знал некоторые лица. Некоторых уже не было.

На барной стойке сидел кот. Большой, серый, с усами, как у старого моряка, и взглядом, как у школьного завуча. Он посмотрел на нас, потом на часы над стойкой, потом снова на нас. В его взгляде читалось: «Опоздали к ужину, но я вас всё равно пущу, потому что вы выглядите несчастными».

За стойкой стоял Гена. Бывший настройщик пианино, ныне человек, который умел молчать так, что ты сам рассказывал ему всё. Он протирал стакан, который был чистым ещё до нашего прихода. На нём была клетчатая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, кроме одной — верхней, как будто он всегда был готов либо к работе, либо к драке, либо к тому и другому одновременно.

— Артём, — сказал он вместо приветствия. — Ты пришёл с женщиной. Значит, либо женишься, либо вляпался.

— Второе, — ответил я.

— Это не исключает первого, — заметила Лиза и села у окна. Села так, чтобы видеть вход. Я отметил это машинально, как отмечают всё, что может пригодиться.

Гена налил нам чай с чабрецом, хотя мы не просили. Он всегда так делал. Говорил, что чай — это не напиток, а способ понять, кто перед тобой. Если пьёшь быстро — торопишься. Если не пьёшь вообще — не доверяешь. Если пьёшь и молчишь — слушаешь. Лиза пила медленно, держа чашку обеими руками. Я пил и смотрел на кота. Кот смотрел на меня.

В углу играла кассета. Джаз, но не тот, который ставят в ресторанах для приличия, а тот, который ставят в подвалах для души. Саксофон тянул мелодию так, будто ему было всё равно, слушают его или нет. Я знал эту кассету. Гена включал её каждый раз, когда в баре появлялся кто-то новый. Он называл это «проверкой на подлинность». Если человек начинал морщиться — значит, не наш. Если начинал слушать — значит, останется.

Лиза слушала. Гена это отметил. Я это отметил. Кот, кажется, тоже.

— Что-нибудь покрепче? — спросил Гена, не глядя на нас.

— Мне нет, — сказала Лиза.

— А мне можно, — сказал я. — Но не буду. Работа.

— У тебя появилась работа? — Гена поднял бровь. — Или это она тебе её принесла?

— Второе.

— Тогда я присяду.

Он вышел из-за стойки, вытер руки о полотенце, висевшее на поясе, и сел за наш стол. Кот перебрался к нему на колени. Гена погладил его по голове, и кот зажмурился, как будто всё шло по плану.

— Значит, так, — сказал Гена. — Прежде чем вы начнёте говорить о делах, я скажу одну вещь. В этом баре есть правило: кто приходит сюда с проблемой, тот оставляет её у входа. Но есть и второе правило: если проблема приходит сюда сама, значит, она уже не проблема, а часть дома.

— Это как понимать? — спросила Лиза.

— Как хотите, — ответил Гена. — Но имейте в виду: здесь стены слышат лучше, чем люди.

Он замолчал. Я сделал глоток чая. Чабрец был свежий, как будто его сорвали этим утром где-то за городом. Лиза поставила чашку и посмотрела на Гену так, как смотрят на человека, которого давно искали.

— Вы знали моего брата, — сказала она. Это был не вопрос.

Гена не ответил. Он смотрел на кота. Кот смотрел на Лизу. Я смотрел на всех троих и понимал, что сегодня мой дом останется пустым, а мой рабочий стол — нетронутым. И что каркаде, который я оставил на столе, уже остыл окончательно.

— Твой отец сидел на твоём месте, — сказал Гена, наконец. — Ровно на твоём.

Я поставил чашку. Вот теперь день официально перестал быть моим.

— Когда?

— Давно. Но не настолько, чтобы ты успел забыть.

Я хотел сказать, что я и не помнил. Что я вообще плохо помнил отца — только руки, которые что-то чинили, и запах табака, который он приносил с собой, хотя дома не курил. Но вместо этого спросил:

— Он что-нибудь оставил здесь?

Гена усмехнулся. Невесело. Так усмехаются люди, которые знают ответ, но не уверены, что его стоит произносить вслух.

— Он оставил здесь всё, — сказал он. — Но не в этом зале. И не в это время.

За окном наконец пошёл дождь. Тот самый, который висел в воздухе с самого утра. Он стучал по стеклу тихо, как будто просился внутрь. Гена встал и задёрнул штору. Кот спрыгнул с его колен и улёгся на подоконнике, свернувшись в клубок.

— Ладно, — сказал я. — Давай с начала. Только без загадок. Или хотя бы с загадками, на которые есть ответы.

Лиза раскрыла папку. Гена сел обратно. Дождь стучал. Кассета закончилась, и в баре стало тихо — так тихо, что слышно было, как где-то в глубине дома, за стеной, тикают часы. Часы, которых я никогда здесь не замечал.

— Начнём с простого, — сказала Лиза. — Ты знаешь, где находится старая пекарня на Заводской?

Я знал. Все знали. Но почему-то от этого вопроса мне стало холодно. Может, от дождя. Может, от того, что в пекарне, закрытой десять лет назад, каждое утро всё ещё пахло хлебом. А может, от того, что Гена, услышав этот вопрос, посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что сам подписал себе приговор.

Вот с этого всё и началось. Хотя, если честно, началось оно гораздо раньше. Просто я, как всегда, не заметил.

Старая пекарня на Заводской стояла там, где стояла всегда — между глухим забором и глухим забором, как будто её специально спрятали от лишних глаз. Дождь к тому времени перестал стучать и начал просто висеть. Мы шли молча. Лиза — впереди, я — на полшага сзади, потому что так было удобнее смотреть по сторонам и потому что я не любил, когда кто-то идёт у меня за спиной. Привычка, которая когда-то казалась мне паранойей, а теперь казалась просто хорошим тоном.

— Ты знал, что она закрыта? — спросила Лиза, не оборачиваясь.

— Все знают.

— А почему закрыта?

Вот тут я задумался. А действительно — почему? Пекарня закрылась, когда мне было пятнадцать. Тогда говорили, что хозяин уехал. Потом говорили, что хозяин умер. Потом перестали говорить. В нашем городе так бывает: сначала что-то обсуждают, потом перестают, и через пару лет уже никто не помнит, что это вообще было. Только запах хлеба по утрам остаётся. И ты уже не понимаешь — то ли это память играет, то ли кто-то действительно печёт.

— Не помню, — сказал я честно.

— А надо бы, — сказала Лиза и остановилась.

Дверь пекарни была приоткрыта. Не распахнута, не взломана — просто приоткрыта, как будто кто-то вошёл и забыл закрыть. Или как будто кто-то оставил её для нас.

Внутри пахло мукой и чем-то ещё. Чем-то электрическим. Я не сразу понял, чем, а потом понял: батарейками. Целая стена — от пола до потолка — была заставлена коробками. Аккуратными, ровными, с надписями на разных языках. «AA», «AAA», «9V», «Крона». Некоторые коробки были вскрыты, и из них торчали батарейки, как патроны из обоймы.

— Это что, склад? — спросила Лиза.

— Это пекарня, — сказал я. — По крайней мере, была.

— А теперь?

— А теперь, — раздался голос откуда-то из глубины, — это место, где делают энергию. Не ту, которую вы ждёте, а ту, которую вы заслуживаете.

Из темноты вышел мужчина. Лет пятидесяти, может, чуть больше. В дорогом, но странном костюме — пиджак с бархатными отворотами, галстук с изображением молнии, брюки с идеальной стрелкой. В руке — трость. Чёрная, с серебряным набалдашником в виде головы волка. Он опирался на неё так, как опираются люди, которым трость нужна не для ходьбы, а для позы.

— Здравствуйте, — сказал он с акцентом. Акцент был странный. Не французский, не немецкий, не кавказский. Смесь всего сразу, как будто человек всю жизнь смотрел иностранные фильмы и решил, что так говорят все. — Меня зовут Аркадий Валерьевич. Но вы можете называть меня Мистер А.

— Мистер А? — переспросил я.

— Да. Как «энергия». Как «ампер». Как «авантюра». — Он сделал паузу, явно гордясь собой. — Мне нравится.

— Вы местный, — сказала Лиза. Это был не вопрос. Она смотрела на его ботинки — дорогие, но с налипшей грязью, которую мог собрать только человек, который каждый день ходит по одним и тем же улицам. — Вы здесь живёте.

— Я здесь родился, — сказал Мистер А, и акцент на секунду дрогнул, стал нормальным, человеческим. Потом вернулся. — Но это не важно. Важно, зачем вы здесь.

Он шагнул вперёд, опираясь на трость. Трость хрустнула. Он посмотрел на неё с удивлением, как будто она предала его лично.

— Одну секунду, — сказал он и полез в карман пиджака. Достал вторую трость. Тоже чёрную, но с набалдашником в виде головы орла. — Продолжим.

— У вас что, трости ломаются? — спросил я.

— Это не трости, — с достоинством ответил Мистер А. — Это символы власти. А символы власти, как известно, хрупки.

— Как батарейки? — спросила Лиза.

— Батарейки, — Мистер А поднял палец, — это самое стабильное, что есть в этом мире. Их нельзя сломать. Их можно только разрядить. И тогда они становятся… — он сделал драматическую паузу, — …опасными отходами.

Он улыбнулся так, как будто сказал что-то очень умное. Я посмотрел на Лизу. Лиза посмотрела на меня. Кот Свидетель, которого мы, оказывается, притащили с собой — он увязался за нами от самого бара и теперь сидел на пороге, — посмотрел на нас всех и зевнул.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, вы Мистер А. Допустим, у вас здесь склад батареек. Но при чём тут брат Лизы?

Мистер А поднял бровь. Потом посмотрел на Лизу. Потом снова на меня. Потом на трость. Трость, кажется, была в порядке.

— Брат, — сказал он. — Брат. Брат. Брат. — Он произносил это слово так, как будто пробовал его на вкус. — Мальчик, который умел исчезать. Да. Я знаю его.

— Где он? — Лиза шагнула вперёд. Голос у неё был ровный, но руки сжались в кулаки.

— Он у меня, — сказал Мистер А. — В каком-то смысле. Он спрятал то, что принадлежит мне. То, что я искал очень долго. И теперь он у меня, а то, что он спрятал, — нет. Это неудобно.

— Что он спрятал?

Мистер А посмотрел на меня. В его глазах было что-то, что мне не понравилось. Не злость. Не хитрость. Что-то хуже. Что-то вроде узнавания.

— Ты сын своего отца, — сказал он. — Я вижу. Тот же взгляд. Та же манера стоять, как будто ты готов либо убежать, либо ударить. Но ты не убежишь. И не ударишь. Потому что ты хочешь знать.

— Что он спрятал? — повторил я.

Мистер А вздохнул. Так вздыхают люди, которые устали объяснять очевидное.

— Шестую часть, — сказал он. — Ту, которую твой отец не отдал. Ту, которую он спрятал так, чтобы никто не нашёл. Но брат твоей подруги нашёл. И теперь он думает, что может играть в эту игру. — Мистер А поднял трость. Трость снова хрустнула. Он посмотрел на неё с усталым раздражением. — Извините. Вторая за сегодня.

Он полез в карман, достал третью трость — с набалдашником в виде головы медведя — и оперся на неё.

— Значит, так, — сказал он. — Вы отдаёте мне то, что спрятал брат. Я отдаю вам брата. Все довольны. Все получают энергию. Все живут.

— А если нет? — спросила Лиза.

— Тогда, — Мистер А улыбнулся, — вы узнаете, что такое разряженная батарейка. И это будет очень, очень скучно.

Он повернулся и пошёл в темноту. Трость стучала по полу — раз, два, три. На четвёртом стуке она хрустнула. Я услышал, как Мистер А тихо, но очень отчётливо сказал: «Да что ж такое», — и скрылся за поворотом.

Мы остались стоять среди коробок с батарейками. Кот Свидетель прошёл вперёд, обнюхал одну из коробок и сел рядом с ней, как будто показывая, что он тут главный.

— Он врёт, — сказала Лиза.

— Конечно, врёт, — сказал я. — Но не во всём. Брат твой что-то спрятал. Иначе нас бы здесь не было.

— И что теперь?

Я посмотрел на стену с батарейками. Потом на кота. Потом на дверь, за которой скрылся Мистер А. Потом на Лизу.

— Теперь, — сказал я, — мы найдём то, что спрятал твой брат. Раньше, чем человек с ломающимися тростями. И раньше, чем он поймёт, что мы не собираемся ему ничего отдавать.

— А если он поймёт?

— Тогда, — я пожал плечами, — у нас будет очень мало времени. И очень много батареек.

За окном снова пошёл дождь. Кот Свидетель встал, потянулся и пошёл к выходу. Мы пошли за ним. Уже на улице я обернулся и увидел, что в окне пекарни горит свет. Тусклый, жёлтый, как будто кто-то включил лампу и забыл выключить. Или как будто кто-то стоял у окна и смотрел нам вслед. Я не стал оборачиваться второй раз.

В бар мы вернулись мокрые и злые. Дождь, который сначала висел, потом стучал, теперь шёл стеной — такой, что улица Строителей превратилась в одну длинную лужу с редкими островками асфальта. Кот Свидетель добрался первым и уже сидел на подоконнике, вылизывая лапу с видом человека, который ни в чём не участвовал и вообще был против.

Гена посмотрел на нас, потом на кота, потом снова на нас. Молча достал три чашки.

— На этот раз с мятой, — сказал он. — От нервов.

— Мы не нервничаем, — сказала Лиза и села. Руки у неё всё ещё были сжаты в кулаки.

— Конечно, — согласился Гена. — Поэтому и с мятой.

Он налил чай и сел напротив. За окном громыхнуло — далеко, но так, что лампы под абажурами мигнули. Гена поднял голову, посмотрел на них и что-то про себя отметил. Я это заметил. Я в последнее время много чего стал замечать — как будто кто-то внутри меня включил тумблер, который до этого был выключен.

— Ну, — сказал Гена. — Рассказывайте.

— Мистер А, — сказал я. — Ты его знаешь?

Гена не ответил сразу. Он взял свою чашку — не ту, что налил нам, а свою, особенную, с трещиной на боку, — и сделал глоток. Потом поставил её и посмотрел на кота.

— Свидетель его знает, — сказал он наконец.

— Кот?

— Кот. Он его однажды укусил. За лодыжку. Мистер А после этого месяц ходил с другой тростью — с той, что с набалдашником в виде кошачьей головы. Говорил, что это «символ уважения к силе противника». Но, по-моему, он просто боялся.

Лиза фыркнула. Первый звук, который она издала за последние полчаса, и он был почти человеческий.

— Значит, он не всегда был Мистером А? — спросил я.

— Он всегда был Аркадием, — сказал Гена. — Аркадий Валерьевич. Работал в университете, в снабжении. Потом ушёл. Говорит, что «нашёл своё призвание». Призвание оказалось батарейками. Но это не важно.

— А что важно?

Гена посмотрел на меня. Долго. Так, как смотрят люди, которые решают, стоит ли говорить правду или лучше подождать, пока человек сам дойдёт.

— Важно то, — сказал он, — что твой отец был не просто завхозом. Он был завхозом научного университета. А это, если хочешь знать, не профессия. Это должность. И не такая простая, как кажется.

Я поставил чашку. Чай с мятой был горячий, но я всё равно почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— В смысле?

— В смысле, что завхоз научного университета — это человек, который знает, где что лежит. Буквально всё. Каждый прибор, каждая пробирка, каждый патент. — Гена сделал паузу. — И каждый документ, который кто-то хотел бы спрятать.

За окном снова громыхнуло. Кот Свидетель спрыгнул с подоконника и перебрался на колени к Лизе. Она машинально погладила его, не глядя.

— Мой отец был завхозом, — сказал я. — Он приходил домой в рабочей куртке. Пахло от него пылью и каким-то клеем. Он чинил мне велосипед. Он не был… — я поискал слово, — …влиятельным.

— А ты думаешь, влиятельные люди ходят в смокингах? — Гена усмехнулся. — В нашем городе влиятельный человек — это тот, к кому приходят, когда нужно что-то достать. Или что-то спрятать. Твой отец умел и то, и другое.

Лиза перестала гладить кота. Кот посмотрел на неё с укором.

— Он знал моего брата, — сказала она. — Я это поняла ещё тогда, в пекарне. Когда Мистер А сказал, что брат спрятал «то, что принадлежит ему». Он не сказал «украл». Он сказал «спрятал». Разница есть.

— Есть, — согласился Гена. — И разница в том, что твой брат не вор. Он хранитель. Как твой отец, Артём.

Я хотел сказать, что мой отец не был хранителем. Что он был человеком, который чинил велосипеды и иногда забывал снять рабочую куртку перед ужином. Но я не сказал. Потому что где-то в глубине, под слоем каркаде и остывших мыслей, я понимал, что Гена прав. Я просто не хотел этого понимать.

Мы сидели молча. Дождь стучал. Кассета закончилась, и Гена не стал ставить новую. В баре было тихо, только где-то на кухне капала вода из крана — размеренно, как метроном.

— А что за патент? — спросила Лиза. — Мистер А сказал, что брат спрятал «шестую часть». Но он не сказал, что это.

— Потому что он сам не знает точно, — сказал Гена. — Он знает, что это что-то ценное. Что-то, что можно продать за очень большие деньги. Но что именно — нет. Иначе он бы не искал так отчаянно.

— А ты знаешь?

Гена покачал головой.

— Я знаю только то, что слышал от твоего отца, Артём. А он говорил мало. Но однажды, поздно вечером, когда бар был уже закрыт, а он сидел вон на том диване и пил чай — не каркаде, кстати, а обычный чёрный, с лимоном, — он сказал одну вещь. — Гена замолчал, потом повторил, как будто слова всё ещё стояли у него в горле: — «Если я когда-нибудь исчезну, скажи моему сыну, чтобы он искал не то, что я оставил, а то, что я не смог оставить».

Я посмотрел на Лизу. Лиза посмотрела на меня. Кот Свидетель посмотрел на нас обоих и зевнул так, что стало понятно: он всё это уже слышал и не впечатлён.

— Это, — сказал я медленно, — самая бесполезная фраза, которую я слышал за последние пять лет.

— Возможно, — согласился Гена. — Но твой отец был не из тех, кто говорит бесполезные вещи. Он говорил либо ничего, либо что-то, что потом оказывалось важным. Просто не сразу.

Лиза встала. Кот недовольно мяукнул и перебрался обратно на подоконник.

— Мне нужно подумать, — сказала она. — И позвонить маме. Она волнуется.

— Мама знает, что ты здесь? — спросил я.

— Мама знает, что я ищу брата. Но она думает, что я ищу его через полицию. — Лиза натянула куртку. — Если она узнает, что я связалась с человеком, который умеет вышивать крестиком и взламывать телефоны, она начнёт молиться. А она молится так, что у соседей лампочки перегорают.

Она вышла. Дверь за ней закрылась с тихим стуком. Я остался сидеть. Гена протирал стакан, который был чистым ещё до нашего прихода. Кот смотрел в окно, на дождь.

— Ты ей веришь? — спросил Гена, не глядя на меня.

— Не знаю, — сказал я честно. — Она пришла с папкой. У неё брат пропал. У неё в кармане ключ от моей квартиры, который я никогда ей не давал. И она знает про моего отца больше, чем я.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ, который ты сегодня услышишь.

Гена усмехнулся. Так же, как тогда, когда я сказал это Лизе. Видимо, это была наша семейная фраза. Или просто фраза, которую в этом городе говорят все, когда не хотят отвечать.

— Знаешь, что странно? — сказал я. — Мистер А. Его акцент. Он же местный. Ты сказал, что он работал в университете. Значит, он не мог всю жизнь говорить с таким акцентом.

— Не мог, — согласился Гена. — Но он говорит. Уже лет десять. С тех пор, как ушёл из университета. Говорит, что это «часть образа». Что так его лучше запоминают. Что клиенты любят «экзотику».

— Клиенты?

— Те, кто покупает батарейки. Не думаешь же ты, что он продаёт их в магазине? Он продаёт их оптом. Контрабанда. Через границу. Через подвалы. Через людей, которые не задают вопросов.

Я вспомнил стену из коробок. Аккуратных, ровных, с надписями на разных языках. И подумал, что Мистер А, возможно, не такой дурак, каким хочет казаться. Может быть, он даже умнее нас всех. Может быть, он просто играет в игру, в которой мы ещё не поняли правил.

— А трости? — спросил я. — Они у него действительно ломаются?

Гена поставил стакан. На этот раз он действительно был чистым — он протёр его так, что он заблестел.

— Трости, — сказал он, — это отдельная история. Он заказывает их из трёх разных мест. Одни — из Москвы. Другие — из Питера. Третьи — откуда-то из-за границы, не спрашивай откуда. Они ломаются потому, что он их специально ломает. Перед важными встречами. Чтобы произвести впечатление.

— Произвести впечатление?

— Человек, у которого ломается трость, кажется либо очень сильным, либо очень неуклюжим. Мистер А предпочитает первое. Он репетирует. Я однажды видел, как он тренировался — стоял перед зеркалом в подсобке и ломал трость. Три раза подряд. Потом сказал: «Недостаточно драматично». И сломал четвёртую.

Я представил себе это: пятидесятилетний мужчина с выдуманным акцентом, в бархатном пиджаке, ломает трости перед зеркалом в подсобке. И почему-то мне стало не смешно. Мне стало холодно.

— Он опасен? — спросил я.

Гена посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Он продаёт батарейки. Контрабандой. Через границу. В страны, где за такие вещи можно сесть надолго. И он делает это уже десять лет. Как ты думаешь?

Я не ответил. Ответ был очевиден.

— Ладно, — сказал я. — А что насчёт брата Лизы? Ты его знал?

— Знал, — сказал Гена. — Он приходил сюда. Иногда. Сидел вон за тем столом. Пил чай. Не каркаде — зелёный, с жасмином. Говорил мало. Но однажды сказал, что нашёл «то, что искал».

— Что именно?

— Не сказал. Но оставил вот это. — Гена полез под стойку и достал старую записную книжку. Кожаную, потрёпанную, с загнутыми углами. — Он забыл её здесь. Или оставил специально. Я не спрашивал.

Я взял книжку. Раскрыл. На первой странице был нарисован вопросительный знак. Такой же, как трещина на моём потолке. Только этот был нарисован от руки, чёрной ручкой, с нажимом.

— Это его? — спросил я.

— Это твоего отца, — сказал Гена. — Брат Лизы оставил её здесь, потому что знал, что рано или поздно ты придёшь. Он не дурак. Он просто любит исчезать.

Я закрыл книжку. Положил в карман. Кот Свидетель посмотрел на меня с подоконника и моргнул — медленно, как будто говоря: «Ну наконец-то».

— Знаешь, что самое странное? — сказал я. — Я ведь действительно не помню отца. Только руки. И запах табака. И то, как он чинил велосипед.

— Может, — сказал Гена, — ты помнишь не то, что было. А то, что тебе показали. Иногда люди прячут не вещи. А воспоминания. Чтобы ты не знал, что искать.

За окном дождь начал стихать. Я посмотрел на часы — половина третьего. День, который начался с каркаде и закончился батарейками, ещё даже не подошёл к вечеру. А казалось, что прошла неделя.

— Ещё чаю? — спросил Гена.

— Давай, — сказал я. — Только не с мятой. С чабрецом.

— Как в первый раз?

— Как в первый раз.

Он налил. Я сделал глоток. Чабрец был свежий, как будто его сорвали этим утром. Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. И в этот момент — ровно в этот момент — где-то в глубине бара, за стеной, снова тихо заиграло пианино. Ту же мелодию. Тот же саксофон. Только теперь она звучала чуть медленнее, как будто кто-то играл её для нас. Или для кого-то, кто сидел в подсобке и ждал, когда мы уйдём.

Я не сказал об этом Гене. И он не сказал мне. Мы просто сидели и пили чай. И ждали.