Исчезнувшая травница

Пролог

Султанат Самария. 1249 год.

Девочка в одежде цвета ясного неба сидела под раскидистым деревом, спасаясь от полуденного солнца. Развернув старый свиток с рассказами, который одолжила у соседа-библиотекаря, она настолько погрузилась в чтение, что казалось, весь остальной мир перестал для неё существовать.

Совсем рядом её рыжеволосая подружка, веснушчатая и непоседливая, с самым серьёзным видом строила из камней и палочек дворец для принцессы. Она то и дело перестраивала стены, спорила сама с собой и украшала «сад» найденными цветами.

Чуть поодаль двенадцатилетний мальчишка, с разноцветными глазами, внимательно следил за стадом коз. Время от времени он пересчитывал их, поглядывал на склон и украдкой бросал взгляд на своих младших подруг. Они были слишком заняты своими занятиями, чтобы замечать, как далеко способны уйти животные.

Несколько минут в полуденном мареве стояла тишина, разбавляемая стрекотом кузнечиков. И вдруг, не отрывая взгляда от свитка, который читала, девочка спокойно спросила,

— Фарис, а когда ты последний раз пересчитывал коз?

Мальчик даже удивился вопросу, потому что думал, что девочки слишком заняты своими делами и ответственность за стадо лежит только на нём.

— Только что, — растерянно ответил Фарис.

— И сколько их?

— Двенадцать. — ответил он уверенно.

Девочка, нехотя подняла глаза от свитка, посмотрела сначала на стадо, потом на Фариса и совершенно спокойно спросила:

— Тогда почему я вижу только одиннадцать?

— Пиксимес, их совершенно точно двенадцать. Можешь сама посчитать. — Уверенно ответил Фарис.

Заинтересованная спором друзей рыжеволосая девочка отвлеклась от своего каменного замка принцессы и стала считать коз вслух.

— Одна, две, три, четыре… Одиннадцать. Фар, Пикси права. Коз действительно только одиннадцать. — растерянно сказала Азиза.

— Надо срочно найти потеряшку. — с тревогой в голосе сказал Фарис, — Иначе родители очень сильно расстроятся.

— Да, ты прав. — сказала Пиксимес. — Но сначала нужно понять, кого именно не хватает. Продолжила она.

Дети внимательно осмотрели всё стадо.

— Бяшка! — Воскликнула Азиза, — Бяшки нет. Он же ещё совсем маленький. — со слезами в голосе сказала Аззи.

Сердце Пиксимес испуганно сжалось.

— Думаю, нам стоит разделиться, — совладав со страхом, сказала она. — Фар, если Бяшка ушёл сам, он вряд ли успел забраться далеко. Может, ты посмотришь вдоль склона? А мы с Аззи проверим кусты. Если он испугался, то вполне мог там спрятаться.

Фарис на мгновение задумался и кивнул, — Хорошо. Если найдёте его раньше, крикните.

— Обязательно! — тут же отозвалась Азиза.

— И так, если бы я была маленьким голодным козлёнком, то куда бы я побежала? — Задумчиво рассуждала Пиксимес?

— Если бы ты была козлёнком, то с маленькими рожками, ты бы выглядела очень смешно! — весело подшутила над подругой Азиза.

— Хотя, мне кажется, из тех аппетитных зелёных кустиков я слышу чьё-то жалобное меканье, — сказала Азиза, указывая на кусты лебеды растущие рядом с аргановым деревом.

— Ах, ты маленький гурман! — воскликнула Пиксимес, доставая козлёнка из колючек.

— Решил полакомиться плодами с дерева, но не рассчитал силы и застрял в колючках?! — нарочито строгим голосом сказала Азиза, помогая подруге достать Бяшку из цепких «лап» колючек.

— В следующий раз сначала думай, потом лезь за лакомствами. — радостно обнимая Бяшку, сказала Азиза.

— Меее… — ответил ей козлёнок.

— По-моему, он обещает так больше не делать, — смеясь говорит Азиза.

Ребята снова пересчитали стадо. На этот раз все козы были на месте. И, как показалось друзьям, те даже не заметили временной пропажи соплеменника.

Глава 1

Самария. Столица Аль-Касар. 1264 год

Пиксимес проснулась от мягкого, но настойчивого прикосновения. Её любимица, серая кошка Лале, сидела на краю подушки и щекотала лицо хозяйки длинными вибриссами, издавая утробное, требовательное мяуканье. Пушистая красавица, пользуясь всеми кошачьими правами, не признавала долгих рассветов. Её внутренние часы работали безупречно: если солнце коснулось шпилей Аль-Касара, значит, миска с нежной варёной курочкой уже должна быть наполнена.

Пиксимес сладко потянулась, заставив суставы приятно хрустнуть, и сбросила лёгкое хлопковое покрывало.

— И тебе доброе утро, Лале, — пробормотала она сонным и слегка хриплым от сна голосом.

Она ласково погладила кошку между ушей, нащупав тосамое заветное место, от которого Лале зажмурилась и заурчала, словно крошечный ткацкий станок. Однако минутная слабость быстро прошла. Кошка по-хозяйски спрыгнула на пол и направилась на кухню, покачивая пушистым хвостом. Всем своим видом она демонстрировала: нежности — это прекрасно, но долг превыше всего.

Послушно выполнив утренний ритуал и покормив капризную питомицу, Пиксимес занялась собственным завтраком. На крошечной медной жаровне она сварила плотный, тягучий кофе. Насыпая в джезву тёмный порошок, она добавила туда щепотку корицы и едва заметный кристаллик соли — старый секрет, раскрывавший истинную горечь зёрен. Когда над горлышком поднялась густая, бархатистая пенка, комната наполнилась густым, пробуждающим ароматом.

С дымящейся чашкой в руках Пиксимес подошла к окну и толкнула тяжёлые деревянные ставни. Прохладный, ещё не успевший раскалиться воздух Аль-Касара хлынул в комнату, смешиваясь с запахом кофе.

Город медленно просыпался, стряхивая с себя остатки сиреневый ночных сумерек. Пиксимес поставила чашку на широкий каменный подоконник и опёрлась о него ладонями, замирая. Эти минуты уединения она ценила больше всего. Её лавка редкостей занимала первый этаж старого здания в ремесленном квартале, и отсюда, со второго этажа, ей открывался прекрасный вид на переплетение плоских крыш и узких улочек.

Из соседнего двора донёсся надрывный, недовольный крик петуха. Эта птица, принадлежащая местному зеленщику, казалось, каждое утро искренне удивлялась и злилась тому, что солнце посмело взойти без его официального разрешения. Пиксимес тихо рассмеялась.

Чуть дальше по улице, на углу переулка, старый пекарь Якуб уже выставлял на плетёный деревянный прилавок первые лепёшки. Над его печью поднимался сизый дымок. Тёплый, ароматный запах свежего теста и поджаристой кунжутной корочки плыл над мостовой и смешивался с ароматом кофе, корицы и прохладой раннего утра.

По неровным каменным плитам важно прошагал серый ослик. Его бока подпирали две огромные корзины, доверху набитые утренней зеленью, молодой морковью и крепкими кочанами капусты. Следом, сонно позёвывая и волоча ноги, плёлся мальчишка лет десяти в подпоясанной верёвкой тунике.

— Дядя Хасан! — окликнул мальчик идущего впереди торговца, утирая нос рукавом. — А если этот упрямец опять по дороге съест капусту, мне его ругать или благодарить за то, что груз стал легче?

— Сначала попробуй догнать его, соня, а потом рассуждай! — донёсся в ответ весёлый, раскатистый голос хозяина из-за поворота.

Пиксимес невольно улыбнулась, сделав глоток горького напитка. Её взгляд, натренированный подмечать мелочи, лениво скользил по фасадам. Вот открылись ставни лавки жестянщика, вот служанка богатого дома выплеснула воду после мытья полов. Где-то на окраинах рынка уже переговаривались первые торговцы, раскладывая товар, а у колодца начинался привычный утренний торг и обмен сплетнями между ранними покупательницами.

Поставив пустую чашку на стол, Пиксимес вернулась к реальности. Сегодня предстоял важный день. Она набросила лёгкий синий плащ из тонкой шерсти, защищавший как от утренней прохлады, так и от полуденного солнца. Привычным, доведённым до автоматизма движением она заперла тяжёлую дубовую дверь своей лавки, проверив надёжность замка. Бросив последний взгляд через низкое оконце на Лале, которая уже устроилась на солнечном пятне и довольно умывала лапкой мордочку, Пиксимес вышла на улицу.

Не успела она сделать и десятка шагов по направлению к главному базару, как из-за угла вылетела спешащая куда-то девушка. Её юбки взметнулись, и она едва не сбила Пиксимес с ног.

— Ой! Простите! — на ходу воскликнула нарушительница спокойствия. Но, подняв глаза и затормозив в паре шагов, тут же расплылась в широкой улыбке. — Пиксимес! Это ты! Какое счастье, что я тебя не сбила.

— Доброе утро, Азиза, — выдохнула Пиксимес, поправляя сдвинувшийся плащ и с улыбкой качая головой.

Рыжие, совершенно нетипичные для здешних мест кудри Азизы непослушно выбились из-под ярко-зелёного шёлкового платка. Они смешно подпрыгивали при каждом её резком движении. Было очевидно, что девушка собиралась в такой спешке, что даже не успела толком завязать шнуровку на одном из рукавов своего платья, а не её щеке виднелся след от засохшей краски.

— Куда ты так несёшься, словно на пожар? — с лёгкой усмешкой спросила Пиксимес, скрестив руки на груди. Её цепкий взгляд отметил, что пальцы Азизы были испачканы чернилами — значит, она не спала полночи, делая зарисовки тканей. — За тобой что, джинны из пустыни гонятся?

— Да какие джинны, если бы! — отмахнулась Азиза, тяжело дыша и пытаясь поймать выбившийся локон. — Ты что, действительно ничего не знаешь? Разве до твоего переулка не дошли слухи? Караван ходжи Мансура прибывает! Его заметили со смотровых башен ещё на рассвете. Он ещё прошлой весной обещал привезти мне из далёких земель настоящий, чистейший индиго. Я бегу встречать его прямо у городских ворот, пока эти жадные перекупщики с Большого базара всё самое лучшее не растащили!

Пиксимес удивлённо приподняла брови. Новости о караванах Мансура всегда будоражили город, но в этот раз всё происходило подозрительно быстро.

— Правда? — задумалась она на секунду. В её лавке как раз подходили к концу запасы редких чернил и заморских масел.

— В таком случае, мне тоже стоит поспешить. Если ходжа Мансур привёз то, о чём говорилось в его зимних письмах, самое время пополнить ассортимент. Да и взглянуть на новые диковинки лишним не будет.

— Вот именно! Чего мы стоим? Впрочем, я побежала, у меня ноги быстрее! Увидимся у ворот! — уже на бегу крикнула Азиза, всплеснув руками.

Через мгновение её яркий зелёный платок скрылся в быстро густеющем потоке прохожих.

Пиксимес покачала головой, улыбнулась своим мыслям и ускорила шаг, направляясь в сторону массивных Южных ворот Аль-Касара.

Чем ближе она подходила к крепостным стенам, тем оживлённее и теснее становились улицы. Мимо неё, лавируя между взрослыми, то и дело с весёлым визгом проносились стайки босоногих мальчишек и дёвчонок.

— Дядюшка Ходжа вернулся! — кричал один, размахивая соломенной игрушкой.

— Скорее, поторапливайтесь! Вдруг он опять привёз те мятные сладости!

— Бежим, я видел пыль с башни! Караван уже почти у ворот!

Дети, смеясь, толкаясь и обгоняя друг друга, вихрем промчались мимо Пиксимес. Один из них едва не задел её корзину, но ловко увернулся. Наблюдая за их искренней радостью, она невольно вспомнила своё детство, когда прибытие каравана казалось пришествием волшебного кукольного театра.

Возле самих городских ворот обстановка была куда более строгой. Здесь уже выстроилась городская стража, сдерживая напирающую толпу любопытных.

Высокий, широкоплечий мужчина в тёмно-синей кожанной форме начальника городской стражи стоял чуть в стороне, заложив руки за спину. Он внимательно выслушивал доклад молодого десятника, время от времени задавая короткие уточняющие вопросы. Его лицо, суровое и обветренное, могло бы показаться пугающим, если бы не одна деталь, которая сразу притягивала взгляд любого чужака. У него были необычные, феноменальные глаза — один пронзительно-голубой, цвета зимнего неба, другой ярко-зелёный, цвета сочной весенней травы. Эта гетерохромия делала Фариса легендарной фигурой в Аль-Касаре. Поговаривали, что одним глазом он видит правду, а другим — ложь.

Заметив пробившуюся сквозь толпу Пиксимес, Фарис прервал доклад десятника. На его суровых губах появилась едва заметная, предназначенная только для неё улыбка. Он приветственно кивнул.

— Доброе утро, Пиксимес. Не думал встретить тебя здесь так рано. Обычно ты открываешь лавку позже.

— И вам доброе утро, Фарис, — ответила она, подойдя ближе и остановившись у прохладной каменной арки ворот. — Похоже, сегодня весь Аль-Касар решил проигнорировать свои обязанности и собраться здесь. Сила интриги и заморских товаров.

Фарис перевёл взгляд на дорогу, которая узкой лентой уходила за массивные стены города, растворяясь в мареве пустыни. Откуда-то издалека, сквозь гул толпы, уже доносился едва различимый, но ни с чем не сравнимый мелодичный звон сотен маленьких колокольчиков.

— Не каждый день возвращается караван ходжи Мансура, — спокойно заметил начальник стражи, но Пиксимес заметила, как его рука привычно легла на рукоять меча. Он был настороже. Крупный караван — это не только шёлк, но и контрабанда, а так же риск для безопасности. — Он отсутствовал почти полгода. Люди соскучились по новостям из внешнего мира.

— И по его щедрости, — добавила Пиксимес. — Вы выглядите напряжённым, Фарис. Что-то не так?

Он понимающе кивнул, слегка наклонившись к ней, чтобы толпа не слышала его слов.

— Это верно. Сегодня у стражи прибавится работы. Большое скопление людей — рай для карманников. К тому же, Мансур везёт товары высокой ценности. Мне нужно убедиться, что среди его погонщиков нет чужаков без документов.

Пиксимес понимающе кивнула. Она попрощалась с ним лёгким кивком и протиснулась чуть вперёд, в первый ряд собравшихся, где её уже караулила взволнованная Азиза.

Где-то впереди, на горизонте, над жёлтой дорогой уже поднималось густое облако дорожной пыли. Звон колокольчиков становился всё отчётливее, ретмичнее. Весь Аль-Касар замер в предвкушении. Ходжу Мансура аль-Аттара любили все — от нищих детей, до капризной городской знати, ожидавшей редкие шелка и специи.

Наконец, первые верблюды показались из-за поворота скалистой гряды. Это были огромные, величественные животные светлой масти. Их длинные шеи украшали нарядные цветные кисти из шерсти, кожаные ремни и маленькие бронзовые колокольчики. Каждое движение вожаков отзывалось чистым, хрустальным перезвоном.

За верблюдами медленно, тяжело покачиваясь, двигались массивные повозки. Их колёса, оббитые железом, со скрипом въезжали на мостовую. Тюки были плотно укутаны толстой холщовой тканью и перевязаны канатами, скрывая от глаз любопытных сокровища Востока и Севера. По обе стороны каравана, чеканя шаг, шли наёмные охранники. Их кожаные доспехи были покрыты слоем серой пыли, а руки лежали на рукоятях сабель. Они строго осматривали толпу, пресекая любые попытки подойти к грузу раньше времени.

— Караван пришёл! Во имя пророка, они сделали это! — пронеслось по толпе восторженным шёпотом, который тут же перерос в радостный гул.

Горожане невольно подались вперёд, так что стражникам пришлось выставить копья горизонтально. Дети подпрыгивали на цыпочках, пытаясь рассмотреть, что находится на верхних ярусах повозок. Женщины постарше уже начали обсуждать, какова будет цена на индийский муслин в этом сезоне. Купцы помельче, сощурив глаза, мысленно подсчитывали прибыль от перепродажи.

Фарис вышел на середину арки и поднял руку.

— Открыть ворота полностью! Обеспечить проход!

Тяжёлые деревянные створки, окованные стальными полосами, с натужным скрипом разошлись в стороны. Караван начал медленно втягиваться в прохладную тень городских стен.

Во главе процессии, на великолепном жеребце, ехал сам ходжа Мансур. Это был мужчина лет сорока с небольшим, крепкого телосложения. Его загорелое, обветренное всеми ветрами пустыни лицо украшала аккуратно подстриженная борода, в которой уже поблёскивала едва заметная седина. Вокруг его глаз залегли глубокие морщинки — следствие того, что он много лет щурился на яркое солнце. Его халат из дорогой тёмно-зелёной парчи был запылён, но выглядел благородно. В его облике не было кричащей, показной роскоши. Мансур принадлежал к той категории людей, чей достаток виден в уверенной осанке и качестве ткани, а не в количестве золотых перстней на пальцах.

Увидев начальника городской стражи, Мансур ловко и легко, несмотря на усталость после долгого перехода, спешился. Откинув полы халата, он шагнул на встречу Фарису.

— Мир тебе, ходжа Мансур аль-Аттар, — звучным голосом произнёс Фарис, прикладывая руку к сердцу в традиционном приветствии.

— И тебе мира, господин Фарис, — с добродушной, усталой улыбкой ответил караванщик. Его голос был слегка хриплым от дорожной пыли.

Мужчины обменялись крепким, коротким рукопожатием, как старые знакомые, которые уважают работу друг друга.

— Надеюсь, твой путь в этот раз был спокойным и милостивым? — спросил Фарис, бросая беглый взгляд на охранников каравана.

— Благодаря Всевышнему, жаловаться не на что, — Мансур вытер лоб платком. — Лишь однажды, у Красных скал, нам пришлось на двое суток затаиться и переждать свирепую песчаную бурю. Обошлось без потерь. Всё остальное время дорога была к нам благосклонна. Ни разбойников, ни падежа скота.

Фарис удовлетворённо кивнул, его плечи слегка расслабились.

— В таком случае, добро пожаловать домой, Мансур. Аль-Касар ждал тебя.

— Благодарю. Приятно слышать, — ответил купец.

Однако договорить им не дали. Стоило Мансуру сделать шаг в сторону площади, как со всех сторон к нему потянулись десятки рук. Горожане, прорвав оцепление в менее охраняемых местах, окружили его плотным кольцом.

— Ходжа! Расскажи, привёз ли ты обещанную дамасскую сталь для моей мастерской?

— Господин Мансур! Какие новости на южных побережьях? Правда ли, что там неспокойно?

— Не забыл ли ты про мои благовония из заморских стран?

— А как же мой заказ на плотную бумагу?

Караванщик лишь добродушно смеялся, поднимая руки вверх и пытаясь утихомирить разгорячённую толпу. Он умудрялся отвечать каждому, кого узнавал в лицо.

— Терпение, друзья мои, только терпение! — его голо перекрывал общий шум. — Неужели вы хотите, чтобы я приказал распаковывать тюки прямо здесь, на пыльной мостовой, под копытами лошадей стражи? Дайте моим людям дойти до постоялого двора! Обещаю, никто не останется обделённым.

Толпа дружно и понимающе рассмеялась, но отступать не спешила. В этот момент из-за спин взрослых, ловко проскользнув между полами халатов, выскочили дети. Они окружили Мансура, дёргая его за края одежды.

— Дядюшка Ходжа! Дядюшка Ходжа приехал!

Лицо Мансура мгновенно изменилось, озарившись по-детски тёплой, искренней улыбкой.

— А вот и мои самые главные, самые нетерпеливые покупатели! — воскликнул он.

Он повернулся к своему седлу и отстегнул от него небольшой, но увесистый полотняный мешочек. Развязав кожаный шнурок, он залез туда рукой и начал пригоршнями раздавать детворе разноцветные леденцы, пахнущие мятой, крупные сладкие финики и блестящие стеклянные шарики, внутри которых застыли узоры, похожие на капли морской воды.

— Так, только по одному в руки! — со смехом, приговаривал он. — И без драк! Иначе в следующий раз я привезу вам вместо сладостей мешок горькой репы! Поняли?

Дети весело и шумно загалдели, хватая угощения и тут же отбегая в сторону, чтобы похвастаться добычей.

Пиксимес внимательно наблюдала за этой сценой со стороны, стоя чуть поодаль у каменного выступа здания. Её взгляд подмечал детали, скрытые от обывателей: Мансур раздавал сладости левой рукой, хотя обычно всё делал правой. Его правое плечо двигалось чуть скованно — возможно, дорожная травма, о которой он умолчал? И почему два его главных охранника не спускали глаз с третьей повозки, даже когда толпа отвлеклась на сладости?

Её размышления прервала Азиза, которая уже весело пробивалась к повозкам. Стоило первым тюкам под присмотром стражи опуститься на землю, как площадь перед воротами в считанные минуты превратилась в импровизированный, шумный базар.

Помощники Мансура начали вскрывать некоторые короба для демонстрации. Кто-то из купцов уже разворачивали рулоны тяжёлого шёлка, который переливался на солнуе всеми оттенками лазури, изумруда и червоного золота. Ткань струилась, словно вода. Из других ящиков осторожно извлекались резные шкатулки из сандалового дерева. Стоило приподнять их крышки, как над площадью поплыл густой, пряный шлейф. Ароматы мирры, ладана, мускуса и жасмина смешались с запахом раскалённого камня и дорожной пыли, создавая неповторимую атмосферу восточного рынка.

Азиза, проявив чудеса ловкости, первой добралась до старшего помощника Мансура — хромого старика по имени Касим.

— Касим! Ради всех звёзд, только не говори, что весь индиго уже забронирован купцами из центра! — воскликнула она, задыхаясь и хватая его за рукав.

Старик добродушно рассмеялся, обнажая редкие зубы, и погрозил ей пальцем.

— Ох, Азиза, ну и шустрая же ты девка. Для тебя ходжа Мансур велел отложить самый лучший сорт. Прямо из рук мастеров.

Касим повернулся к повозке и достал оттуда небольшой, туго перевязанный бечёвкой свёрток из плотной вощёной бумаги. Азиза буквальны выхватила его, прижала к груди и победно улыбнулась. Обернувшись к Пиксимес, которая медленно подошла ближе, она с довольным видом потрясла своей добычей.

Пиксимес лишь покачала головой, пряча улыбку.

— Ты невероятная, Аззи. С такой прытью ты бы лучше за женихами бегала. Полгорода бы уже у твоих ног лежало.

— Женихи — дело наживное, они подождут, — невозмутимо и гордо ответила Азиза, пряча свёрток в глубокий карман своего плаща. — А вот индиго такого качества ждать не станет. Один день промедления — и мастера покраски забрали бы всё для султанских заказов. Так что моя совесть чиста.

Тем временем возле соседнего большого тюка разгорался нешуточный спор. Несколько крупных городских купцов в дорогих чалмах окружили самого Мансура.

— Опять цены у тебя, ходжа, кусаются в этом году! — возмущался один из них, толстяк с тонкими усиками, тыча пальцем в свиток с записями. — За эти пряности ты просишь на два динара больше, чем прошлым летом! Это грабёж среди бела дня!

— Кусаются, верно говоришь, Абдалла, — согласился второй купец, лениво перебирая стручки ванили. — Да вот только попробуй найди во всей Самарии ещё хоть одного сумасшедшего, который привезёт тебе такой чистый товар без примеси песка и сухой травы.

— Вот поэтому мы каждый раз к нему и приходим, — вздохнул первый.

— И каждый раз торгуемся до последней медной монеты, теряя голос!

Мансур, услышав их причитания, обернулся к ним. Его глаза весело блестели.

— Если хоть раз в жизни вы, почтенные господа, придёте ко мне и не станете торговаться, друзья мои, я в туже минуту решу, что вы тяжело заболели, и позову лекаря! — воскликнул он, всплеснув руками.

Толпа купцов и зевак вокруг дружно и громко рассмеялась. Напряжение спало.

— А если хоть раз ты, Мансур, снизишь цену сам без наших двухчасовых криков, мы подумаем то же самое о тебе! — крикнул кто-то из глубины площади.

Даже Фарис, продолжавший наблюдать за порядком со своего поста у ворот, не смог сдержать короткой ухмылки. Шутки, смех, взаимные шутливые упрёки и оживлённые разговоры постепенно заполнили всё пространство площади. Вместе с этим караваном в Аль-Касар словно вернулись яркие краски далёких стран, новые захватывающие истории и манящий дух дорог, ведущих через бескрайние пустыни и опасные горные перевалы.

Пиксимес тем временем внимательно рассматривала привезённый товар. Пока все были увлечены тканями и специями, она подошла к повозке с более специфическим товаром. Её взгляд скользил по вещам, которые могли бы украсить её собственную лавку: на тончайшие бронзовые чернильницы с гравировкой в виде переплетённых лоз, тяжёлые стеклянные флаконы необычной витой формы, резные шкатулки из ливанского кедра, источавшие хвойный аромат. Но больше всего её внимание привлекли связки сушёных трав и кореньев, разложенные в плетёные короба. Названия и свойства этих растений знали лишь немногие лекари в Самарии.

Именно возле этих коробов уже стояла Райхана. Невысокая, хрупкая женщина с благородным лицом, в чьих тёмных волосах уже отчётливо поблёскивали первые серебряные нить седины. Она двигалась с той особой, завораживающей уверенностью, которая присуща только профессионалам высшего класса. Райхана осторожно, едва касаясь пальцами, перебирала аккуратно связанные пучки сухих листьев. В её движениях не было ни спешки, ни суеты толпы. Она словно вела безмолвный диалог с растениями.

Мансур заметил её почти сразу. Оставив спорящих купцов, он подошёл к ней, выражая глубокое уважение.

— Мир тебе, почтенная Райхана, — негромко, убрав из голоса рыночные нотки, произнёс он.

— И тебе мира, ходжа Мансур, — Райхана подняла на него свои спокойные, мудрые глаза. Она внимательно окинула его взглядом с ног до головы. — Смотрю я на тебя и вижу, что ты опять похудел за время пути. Лицо совсем осунулось.

— Это всё пустыня, Райхана. Она забирает лишнее, — попытался отшутиться Мансур, поправив пояс.

— Нет, — строго, но с заботой возразила женщина. — Это всё потому, что ты, упрямец, опять забываешь вовремя есть в дороге. Думаешь, если ты глава каравана, то твой желудок сделан из камня?

— Да не забываю я, — пробормотал Мансур.

— Значит, врёшь, — с лёгким смешком ответила Райхана, и её лицо разгладилось от улыбки.

— Узнаю Райхану, — посмеиваясь, Мансур повернулся к одной из закрытых шкатулок. — Твой острый язык не изменился. Подожди, у меня есть кое-что специально для тебя.

Он запустил руку в глубь деревянного ящика и достал оттуда небольшой полотняный свёрток, перевязанный шёлковой лентой.

— Кажется, именно об этом ты просила меня перед моим отъездом. Было непросто, признаюсь.

Райхана осторожно, словно боясь повредить, взяла свёрток и развернула плотную ткань. На её лице появилось выражение глубокой, искренней радости. Внутри лежали подсушенные, крупные корни золотисто-коричневого цвета.

— Неужели это ревень дланевидный? Из самых глубин восточных провинций? — её голос чуть дрогнул.

— Он самый, — с гордостью и добродушной усмешкой подтвердил Мансур. — Мне пришлось объехать три крупных рынка и выдержать тяжёлый спор, прежде чем удалось его купить. Последний мешок мне уступил один старый лекарь далеко на востоке, и то лишь потому, что я назвал твоё имя и передал ему твой привет. Надеюсь, твоё долгое ожидание того стоило.

Райхана бережно закрыла ткань, прижимая свёрток к груди так, словно держала в руках величайшую драгоценность мира, превосходящую по стоимости любые алмазы султана.

— Стоило, Мансур. Ещё как стоило. Этот корень спасёт не одну жизнь этой зимой. Благодарю тебя за твою верность слову.

— Для хорошего лекаря всегда стараюсь привезти самое лучшее и редкое, — ответил Мансур, слегка поклонившись.

Райхана отсчитала ему золотые монеты, ещё раз тихо поблагодарила и, аккуратно лавируя между шумными покупателями, медленно растворилась в толпе, унося своё сокровище.

Пиксимес проводила её долгим, задумчивым взглядом. Она давно знала Райхану и искренне уважала её. В Аль-Касаре ей считали лучшей травницей и целительницей. Если в городе кто-то тяжело заболевал — от простого грузчика до визиря — многие в первую очередь шли именно к её скромный дом на окраине. Но Пиксимес заметила ещё одну деталь, когда Райхана забирала свёрток, Мансур бросил быстрый, почти испуганный взгляд на Фариса. Словно боялся, что начальник стражи заметит эту сделку. Почему обычный корень ревеня должен вызывать такую реакцию?

Время летело незаметно. К вечеру суета и шум на площади перед Южными воротами постепенно начали утихать. Караван полностью разгрузили, повозки отогнали на охраняемый постоялый двор, а торговцы начали расходиться по своим лавкам, унося оптовые закупки.

Горожане возвращались в свои дома. Кто-то бережно нёс отрезы лазурного шёлка, кто-то — новые ароматные специи в глиняных горшочках, кто-то радовался кувшину редкого оливкового масла. Дети, уставшие от дневных приключений, плелись за родителями, всё ещё сжимая в липких ладошках стеклянные шарики, подаренные дядюшкой Ходжой.

Для большинства жителей Аль-Касара этот день подошёл к концу так же, как проходили десятки других дней до этого Пиксимес вернулась в свою лавку, когда солнце уже начало клониться к закату. Она помогла нескольким поздним покупателям выбрать благовония, сделала записи в приходной книге, заглянула к двум постоянным клиентам, чтобы договориться о поставке новых бронзовых чернильниц от Мансура, и лишь поздним вечером, чувствуя приятную усталость в ногах, поднялась к себе на второй этаж.

Азиза в своём доме уже зажгла три масляные лампы. Она весь вечер восторженно разглядывала долгожданный индиго, бережно растирая крупицы краски между пальцами. В её голове уже рождались эскизы новых узоров для платков и халатов, которые она начнёт создавать с наступлением следующего утра.

Фарис закончил свой традиционный вечерний обход тёмных кварталов города. По дороге он выслушал несколько мелких жалоб от соседей, которые снова не поделили сток дождевой воды, пригрозил штрафом излишне шумным завсегдатаям чайханы и, убедившись, что на улицах Аль-Касара воцарился относительный порядок, вернулся в казарму. Он принял рапорт у ночной смены стражи и отпустил людей занимать свои посты на стенах.

Огромное южное солнце окончательно скрылось за зубчатыми крепостными стенами, окрасив небо в глубокие пурпурные и фиалковые тона. Ему на смену пришла прохлада, напоённая ароматом жасмина и сухой травы южная ночь.

Глава 2

На следующее утро Пиксимес проснулась с необъяснимым чувством тревоги, словно ночная прохлада оставила в её мыслях едва заметный, но колючий осадок. Послушно выполнив утренний ритуал, она наполнила миску для Лале свежей рыбой. Серая кошка, вопреки своему обычному капризному нраву, ела молча, лишь изредка поводя ушами в сторону открытого окна. На крошечной жаровне Пиксимес сварила себе ароматный кофе с корицей. Горьковатый, терпкий вкус напитка на мгновение вернул ей привычное ощущение уюта. Наслаждаясь каждым глотком, она толкнула тяжелые оконные ставни.

Аль-Касар уже просыпался. Солнечные случи золотили верхушки минаретов, над плоскими крышами поднимался лёгкий дымок от печей, а издалека доносился привычный, мерный гул просыпающегося восточного базара. Казалось, это будет самый обычный, ничем не примечательный день. Город жил своим вековым ритмом, не подозревая о том, какие тени уже начали сгущаться в его переулках.

Заперев дубовую дверь лавки на два оборота, Пиксимес привычным маршрутом направилась к базарной площади. Её шаги были неторопливыми, но взгляд оставался предельно собранным. Работа даллалы — женщины-посредницы в торговых и семейный делах — редко позволяла сидеть на одном месте. Даллала в Самарии была кем-то вроде невидимого связующего звена. Она помогала знатным дамам продавать их старинные украшения без ведома строгих мужей, подыскивала редкие ткани для приданого, оценивала подлинность заморских ковров и знала изнутри изнанку каждого богатого дома. За день Пиксимес приходилось обойти не одну улицу, выслушать множество просьб, деловых предложений, жалоб и длинных, запутанных историй.

Именно поэтому чужие разговоры, рыночные споры и шепотки за закрытыми дверями давно стали для неё таким же привычным, неотъемлемым фоном, как ритмичный звон кузнечного молота в ремесленном квартале или гортанные крики погонщиков верблюдов. Пиксимес умела замечать то, что оставалось между строк. Она знала: на восточном базаре случайных слов не бывает. Каждая сплетня — это искажённая, но всё же реальность.

Но в тот день, едва она ступила под прохладные своды Большого крытого базара, один из таких разговоров неожиданно заставил её остановиться и прислушаться. Возле лавки, торговавшей сушёной саранчой и солью, спиной к ней стояли двое пожилых грузчиков. Они испуганно озирались по сторонам, то и дело поправляя свои грязные холщовые фартуки.

— … говорят, их было трое, и пришли они в самый глухой час, перед вторым криком петуха, — понизив голос до свистящего шёпота, рассказывал один, активно жестикулируя сухой, мозолистой рукой.

— Нет, не может быть! — второй старик испуганно прижал ладонь к губам и покачал головой. — Чтобы средь бела дня или глухой ночью пропали три женщины? Это колдовство! Джинны унесли их в свои песчаные чертоги!

— Какие джины, опомнись! Дом Райханы стоял распахнутым настежь, когда утром туда пришла соседка за мазью от суставов. Внутри никого, только её маленькая собачонка скулила под лавкой от страха.

— А замки? Изломаны? — допытывался второй.

— В том-то и фокус, что дверь просто была открыта ветру, а на улице перед крыльцом нашли осколки глиняной лампы. Словно её кто-то в спешке разбил или выронил в темноте.

Пиксимес нахмурилась и глубоко задумалась. «Дом Райханы? Открытая дверь и разбитая лампа?» Внутри неё проснулось профессиональное любопытство. Однако стоило ей сделать шаг вперёд, чтобы аккуратно вклиниться в разговор под предлогом расспросов о качестве соли, как собеседники, заметив её приближение, мгновенно замолкли и разошлись в разные стороны, растворившись в толпе покупателей.

Озадаченная, Пиксимес двинулась дальше, вглубь шёлкового ряда. Воздух здесь был густым от запаха дорогой краски и благовоний, но атмосфера казалась напряжённой. Торговцы не зазывали покупателей с привычным азартом, а сбивались в небольшие кучки, бурно что-то обсуждая. Через несколько шагов она снова услышала обрывки до боли похожей беседы. На этот раз спорили двое продавцов ковров, экспрессивно размахивая руками перед развёрнутым персидским полотном.

— Это джинны, точно тебе говорю! Наказание за наши грехи! — горячился более молодой купец, бледный от страха. — Только они способны забрать женщин без крика и шума! Оставили лишь испуганного пса охранять пустоту!

— Да какие ещё джинны? Не говори ерунды, взрослую бороду отрастил! — сердито осадил его старший напарник, нервно перебирая чётки. — Джиннам не нужны человеческие женщины. Это дело рук злодеев.

— Тогда как ты объяснишь, что бесследно исчезли стразу три женщины? — не унимался молодой, срываясь на фальцет. — Из одного дома! Мне дед рассказывал, а ему его дед, что джинны воруют женщин в качестве прислуги или в жёны. Я думаю, что молодых украли в качестве невест джиннов, а старшая будет прислугой или лекарем. Так что ты меня не переубедишь! — активно защищал свою точку зрения молодой купец.

Пиксимес почувствовала, как по её спине пробежал лёгкий холодок. Она крепче сжала ремешок своей рабочей сумки. Слухи на базаре Аль-Касара рождались каждый день десятками. Одни исчезали быстрее утреннего тумана под палящим южным солнцем, другие при ближайшем рассмотрении оказывались пустыми, раздутыми от скуки сплетнями. Но сегодня всего за какой-то час она уже второй раз слушала об исчезновении трёх женщин. В голове Пиксимес невольно всплыл вчерашний образ травницы Райханы, забиравшей у Мансура редкий корень. Неужели с ней что-то случилось?

Весь оставшийся день прошёл в тревоге. Пиксимес выполняла свои обязанности даллалы автоматически: оценивала старинный медный кувшин, передавала послание от одной знакомой дамы к ей портнихе, но её мысли то и дело возвращались к распахнутой двери дома пропавших женщин.

Вечером, как это бывало почти каждый день, друзья собрались на своей любимой общей террасе. Это уютное пространство располагалось на стыке плоских крыш между домами Пиксимес и Азизы. Отсюда открывался великолепный вид на весь Аль-Касар. Закатное солнце медленно и величественно опускалось за зубчатые очертания крепостных стен, окрашивая иссушенный за день город в глубокие, тёплые золотисто-оранжевые и багровые оттенки.

На небольшом низком столике, инкрустированном перламутром, в прозрачных стеклянных стаканчиках дымился свежезаваренный, рубиновый чай каркаде. Рядом на медном блюде горой лежали свежие восточные сладости — истекающая мёдом пахлава и нежный лукум, купленные утром у знакомого торговца. Лале, свернувшись пушистым серым клубком, мирно и сладно дремала на коленях своей хозяйки. Пиксимес машинально, мерными, успокоительными движениями гладила кошку по шелковистой, тёплой шерсти. Она рассеяно слушала, как Азиза с привычным воодушевлением и горящими глазами рассказывает о новом индиго, который привёз Мансур. Рыжеволосая художница уже успела опробовать краску в своей мастерской, и ей пальцы до сих пор хранили едва заметный синеватый оттенок. Она без умолку хвалила доброго ходжу Мансура за его честность и щедрость.

Фарис, сидевший напротив и расслабленно вытянувший свои длинные ноги, как обычно, по-доброму подтрунивал над её неиссякаемым, бьющим через край энтузиазме. Его суровое лицо в эти минуты казалось мягче. Вскоре все трое уже тихо смеялись над очередной шуткой начальника стражи. На мгновение показалось, что вечер будет идеальным и спокойным.

Но неожиданно Азиза резко оборвала свою речь и стала непривычно серьёзной. Она поставила стакан с чаем на столик, опустила глаза и обвила руками свои колени.

— Вы сегодня слышала, что творится в городе? — тихо, почти полушёпотом спросила она, испуганно глядя то на Пиксимес, замершую на месте, то на Фариса. — Говорят… говорят, джинны похитили трёх женщин прямо из дома Райханы. Базар только об этом и гудит. Половина торговцев закрывают лавки раньше времени из-за страха перед духами пустыни.

Смех не террасе мгновенно стих, словно его накрыло толстым одеялом. Весёлая, расслабленная атмосфера улетучилась, уступив место липкому напряжению. Несколько секунд никто не произносил ни единого слова. Было слышно только, как где-то внизу, на улице, жалобно заскулила бродячая собака.

Пиксимес замерла, но продолжала медленно и ритмично гладить Лале по мягкой шёрстке, старясь сохранить внешнее спокойствие. Кошка недовольно шевельнула ухом, чувствуя, как напряглись пальцы хозяйки.

— Да, — наконец негромко произнесла Пиксимес, нарушая затянувшуюся тишину. — Я весь сегодняшний день только и делала, что слушала похожие разговоры на базаре. Слухи ползут по городу, как змеи. Но, если честно, я ни на миг не верю, что здесь действительно замешаны джинны. Джинны — удобная ширма для тех, кто хочет скрыть свои земные грехи. А как звали пропавших? Ты узнала точные имена? — заинтересованно и с нарастающей тревогой спросила Пиксимес, пристально глядя на подругу.

Азиза сглотнула слюну, её плечи мелко задрожали. Она оглянулась на Фариса, словно прося защиты у закона от собственных пугающих мыслей.

— Лекарь Райхана, её девятнадцатилетняя дочь Варда и близка подруга Варды — Камра, — полушёпотом, едва переходя на дыхание, ответила Азиза.

Рука Пиксимес на коленях на секунду замерла. Райхана! Та самая мудрая целительница, которая ещё вчера так радовалась редкому лекарственному корню, привезённому Мансуром. Почему она? Кому могла помешать скромная травница и её молодая дочь?

Фарис, до этого хранивший молчание, тяжело и хмуро вздохнул. В его разноцветных глазах, голубом и зелёном, блеснул холодный, профессиональный огонёк глубокой озабоченности. Он медленно поставил свою чашку на столик, и этот стук показался в тишине громом. Он выглядел уставшим и крайне раздосадованным тем, что в его городе произошло такое дерзкое преступление.

— И правильно делаешь, Пикси, что не веришь в виновность джиннов, — твёрдо сказала начальник стражи, качая головой. — Джинны не разбивают уличные фонари и не оставляют после себя напуганных домашних животных. Тут поработали обычные люди, причём действовали они нагло и поспешно.

Азиза удивлённо и испуганно подняла голову, округлив глаза.

— Ты… ты уже сам был на месте преступления? Что там произошло?

— Был, и весьма подробно всё осмотрел, — Фарис тяжело вздохнул и потёр переносицу, на которой залегла глубокая морщина. — Исчезновение стразу трёх подданых султана, да ещё и при таких обстоятельствах — это прямая обязанность городской стражи. Тем более, что дело принимает крайне опасный оборот. С самого утра ко мне в управление примчался ходжа Малик аль-Таджир. Вы ведь знаете, кто он такой? Самый влиятельный торговый магнат Самарии, который держит в руках половину караванных путей и складов оружия. И, что важнее, он отец пропавшей Камры.

Фарис сердито хмыкнул, вспоминая утренний неприятный разговор.

— Он рвал и метал, стучал кулаком по моему столу и требовал срочно, в течении суток, найти его любимую дочь. Даже весьма прозрачно намекнул, что его личная дружба с великим визирем может оказаться для моей дальнейшей карьеры весьма полезной… или весьма неудобной, если я не потороплюсь. Так что с самого утра вся городская стража носится по Аль-Касару, переворачивая вверх дном каждый притон и опрашивая свидетелей. Но зацепок критически мало.

Он ненадолго задумался, глядя на угасающие угли в жаровне, а затем продолжил, понизив голос:

— В доме Райханы царит порядок, за исключением входной зоны. Входная дверь прикрыта, но не заперта. На крыльце и прямо под ним мы нашли осколки глиняной уличной лампы — похоже, её сбили со стены по неосторожности или кто-то выронил её в темноте, когда женщин уводили. В самом доме мебель не ломали, вещи не перевёрнуты. Но самое грустное — под лавкой в углу сидела маленькая дворовая собачонка Райханы. Она до сих пор дрожит мелкой дрожью, никого к себе не подпускает и только жалобно скулит. Животное явно напугано до смерти тем, что произошло ночью. Соседи клянутся, что не слышали ни криков, ни звуков борьбы — только глухой стук разбитой лампы.

Он развёл своими широкими руками, выражая полное бессилие перед этой загадкой.

— Они ушли или их увели через открытую дверь в самый глухой предрассветный час. Мои люди обыскали соседние переулки, но следы теряются на каменистой мостовой общего рынка.

— Значит, люди на рынке просто болтают о причастности джиннов от безысходности и страха? — тихо спросила Азиза, подвигаясь ближе к Пиксимес, словно ища у неё защиты от ночной тьмы.

— Люди всегда ищут самое простое, мистическое объяснение тому, чего их скудный ум не может понять или логически объяснить, — спокойно и рассудительно ответил Фарис, поправляя портупею. — Сегодня им проще поверить в духов пустыни, которые якобы утаскивают красавиц сквозь стены. Моя же задача — собирать улики и искать реальных преступников. Но заставлять заговорить немую собаку или осколки лампы я, увы, не в силах. Нам нужно понять мотив. Кому понадобилось уводить целительницу, её дочь и гостью? Если бы это был выкуп, Малику уже прислали бы записку. Но требований нет.

Пиксимес задумчиво посмотрела на догорающий закат, который теперь сменился густыми, фиолетовыми сумерками. В её голове одна за другой начали выстраиваться логические цепочки. Фарис совершенно прав: преступники действовали целенаправленно. Разбитая лампа указывает на спешку или неожиданное сопротивление на выходе из дома. Но кто мог выманить Райхану открыть дверь ночью? Целительницу часто вызывали к больным в любое время суток. К ней мог постучаться любой, кому она доверяла. Например, кто-то из недавних пациентов, у кого внезапно разболелся живот или загноилась рана.

В мыслях Пиксимес промелькнуло доброе, улыбающееся лицо ходжи Мансура, который вчера так заботливо передавал Райхане лекарственные травы. Сыщица медленно вздохнула: «Хорошо, что Мансур вернулся именно сейчас. Он так уважает Райхану, надо будет завтра обязательно расспросить его. Как её давний друг и поставщик редких снадобий, он может знать, не угрожал ли кто-то целительнице в последнее время».

— Значит, кто-то очень хитрый и расчётливый постарался сделать так, чтобы у нас почти не осталось зацепок, — задумчиво произнесла Пиксимес, глядя в темноту переулка и поглаживая кошку.

— Именно так, Пикси, — мрачно согласился Фарис, допивая остывший чай. — Но я не успокоюсь, пока не переверну каждый камень в Аль-Касаре. Завтра я увеличу число патрулей и начну проверять все постоялые дворы и заброшенные склады у ремесленников. Кто-то должен был видеть подозрительных людей у дома травницы перед рассветом.

Над террасой окончательно воцарилась тишина. Даже Азиза, которая обычно не могла усидеть спокойно и нескольких минут, постоянно перебирая пальцами или поправляя платок, теперь молча и неподвижно смотрела на то место, где только что угас последний луч солнца.

Вечерний ветерок, дувший со стороны бескрайней пустыни, приносил далёкие, затихающие голоса торговцев, закрывающих свои лавки, редкий громкий смех детей, спешащих к ужину под крыши родительских домов, и густой приторно-сладкий аромат цветущего жасмина. На первый взгляд казалось, что Аль-Касар продолжал жить своей обычной жизнью. Но впервые за долгие года эта привычная жизнь скрывала тёмную тайну. Для Пиксимес все эти знакомые звуки ночного города стали вдруг какими-то тревожными. Она понимала: за мистической завесой рыночных сплетен скрывается чья-то жестокая воля, и ей во что бы то ни стало нужно помочь Фарису найти Райхану и молодых девушек, пока не стало слишком поздно.

Глава 3

Утро впервые за долгое время встретило Пиксимес без привычной спешки. Она проснулась вместе с первыми лучами солнца, не вскакивая с постели по тревоге, а позволив себе ещё несколько минут полежать в тишине, слушая, как за открытым окном просыпается Аль-Касар. Где-то вдали уже перекликались торговцы, скрипели телеги, а с минаретов доносились последние отголоски утреннего призыва.

— Сегодня у нас будет спокойный день, Лале, — улыбнулась она, поглаживая свою пушистую кошку, лениво растянувшуюся у неё на коленях. — По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Кошка в ответ довольно замурлыкала, словно полностью разделяла этот оптимизм.

Пиксимес неторопливо умылась, сварила себе ароматный кофе с кардамоном, съела кусочек вчерашнего пирога с инжиром и только после этого собралась выходить.

Ещё накануне вечером к ней прибежал запыхавшийся мальчик-посыльный с радостной новостью: Зухра наконец поправилась и с самого утра была готова вновь открыть лавку. Эта новость оказалась настоящим подарком. Впервые за несколько дней Пиксимес не нужно было разрываться между покупателями, домашними визитами к заказчикам и собственными делами. Она могла спокойно пройтись по базару, купить свежие фрукты, горячую выпечку, а затем отправиться по запланированным адресам. Именно поэтому настроение у неё сегодня было необычайно лёгким.

Едва войдя в лавку, поздоровавшись с Пиксимес и пересчитав травы, любопытная Зухра сразу приступила к расспросам.

— Госпожа Пиксимес, а правда, что ночью возле северных ворот видели джинна? Досадно, что из-за болезни, я пропустила свежие новости, — чуть расстроено сказала Зухра.

— Правда только то, что кто-то опять распустил язык. — нарочито строго ответила Пиксимес.

— Значит, не видели? — не унималась Зухра.

— Значит, иди лучше пересчитай мешочки с ромашкой.

— Уже третий раз пересчитываю.

— Вот и отлично. Будешь уверена, что ромашка никуда не убежала. — добродушно пошутила Пиксимес. — Я пойду по делам, а ты следи за товаром и не приставай к покупателям с расспросами о джиннах. — напутствовала даллала.

Выйдя на улицу, Пиксимес вдохнула тёплый утренний воздух. Солнце уже поднялось над крышами Аль-Касара, обещая очередной жаркий день. Она поправила корзину на сгибе локтя и неторопливо направилась к Большому базару.

Базар уже жил своей привычной шумной жизнью. Воздух был пропитан ароматами свежего хлеба, корицы, жареных орехов, мяты и спелых персиков. Торговцы наперебой расхваливали товар, покупатели оживлённо торговались, ослы недовольно фыркали, а дети носились между прилавками так ловко, словно родились среди этих бесконечных рядов.

Недалеко от лавки с ещё горячими лепёшками Пиксимес заметила знакомую фигуру Азизы.

Та стояла с корзиной, но, судя по возбуждённому выражению лица, думала сейчас вовсе не о покупках.

— Пикси! Иди скорей сюда! Пока ты по своим домам ходишь, весь город уже решил, что случилось с Райханой!

— Доброе утро, Аззи! — обнимая подругу сказала Пиксимес.

— Если я ещё раз услышу слово «джинн», сама начну раздавать людям амулеты. — притворно жалуясь сказала Азиза.

— Тогда оставь один и для себя. С такой работой скоро начнёшь верить в них раньше всех. И мне дай парочку. Потому что моя помощница Зухра у меня уже спрашивала про них с самого утра, а день только начался. Один отдам ей, а второй оставлю себе на память! — шутя ответила Пиксимес. — Раз ты собралась раздавать амулеты, значит, слухи уже успели обрасти подробностями?

— Ещё какими. Теперь весь рынок разделился на два лагеря.

— И что же говорят? — поинтересовалась Пиксимес.

Азиза заговорщически наклонилась ближе.

— Старый Юсуф, который торгует финиками, клянётся, что всё дело в любви. Мол, Варда и Камра возвращались после праздника такими красивыми, что их увидели два молодых джинна-брата из племени Маридов. Влюбились без памяти, утащили девушек в свой хрустальный подземный дворец, чтобы сделать жёнами. А Райхану прихватили вместе с ними, потому что даже джиннам нужен лекарь, который умеет варить отвары из земных трав.

Пиксимес едва заметно усмехнулась. — Очень предусмотрительные джинны.

— Подожди, это ещё не всё. Ахмед-ткач уверен, что Юсуф — старый болтун. Он говорит совсем другое.

— Что именно?

— Будто Райхана много лет назад заключила тайный договор с джинном, который помогал ей находить редкие растения в горах. Потом она нарушила клятву, продав кому-то запретное зелье. Джинн разгневался, забрал её на вечный суд, а Варду и Камру увёл как служанок, чтобы они ткали ему ковры из тумана.

— Как любопытно. — задумчиво протянула Пиксимес.

— Что именно?

— Обе истории объясняют одно и то же. Людям проще поверить в джиннов, чем признать, что где-то рядом может ходить обычный человек, который похищает женщин.

Азиза поёжилась.

— Вот именно этого я и боюсь.

На несколько секунд обе замолчали, погружённые в свои мысли. Азиза первой нарушила тишину.

— Кстати, раз Зухра наконец поправилась, может выпьем чаю с инжиром и обсудим мой последний узор, который я нарисовала? — поинтересовалась Азиза.

— Извини, Аззи, я сегодня отправляюсь к своим постоянным заказчикам. Заодно хочу заглянуть в караван-сарай «Золотой верблюд».

— К Мансуру? Уже успела распродать все запасы, которые купила у него? — шутя спросила Азиза.

— И да, и нет. Хочу выразить ему соболезнования из-за исчезновения его подруги Райханы. Представляю, как тяжело ему сейчас.

Азиза сочувственно вздохнула.

— Передавай ему, что весь базар переживает за неё.

— Передам.

Пиксимес аккуратно уложила в корзину горячие лепёшки, сыр и связку свежей кинзы, попрощалась с подругой и направилась к караван-сараю.

Обычное утро продолжилось своим чередом. И только одна мысль не давала покоя Пиксимес, если за исчезновением женщин стоят не джинны, значит, виновник всё ещё где-то здесь. Среди этих людей, может как и многие присутствующие покупает свежую выпечку или только просыпается у себя дома…

Караван-сарай «Золотой верблюд»

Издалека завидев ярко-синие одеяния Пиксимес, ей на встречу вышел ходжа Мансур.

— Мир тебе, дорогая Пиксимес! — по-отечески тепло поприветствовал её Мансур.

— И тебе мира, ходжа Мансур! — ответила Пиксимес.

— Какая неожиданная радость! Проходи. Ты вовремя — только что привезли отличный чай из Кашгара.

— Сегодня я пришла не покупать чай, ходжа.

Мансур сразу понял, что разговор будет тяжёлым.

После нескольких слов соболезнования Пиксимес осторожно перевела разговор на Райхану.

— Ходжа Мансур, ты ведь давно её знаешь?

Мансур тяжело вздохнул.

— Уже больше пяти лет. Хотя кажется, будто всю жизнь.

— Вы познакомились здесь?

— Нет. Тогда она ещё жила в старом квартале кожевников.

— Расскажи. — Пиксимес заинтересованно наклонилась вперёд приготовившись слушать плавный рассказ караванщика.

Мансур сделал глоток чая.

— Тогда Райхана была совсем другой. Не счастливее, но спокойнее. Она жила с мужем. Хороший мастер. Выделывал кожу. Его ремни покупали даже караванщики из далёких земель.

— А почему она расстались?

— Не из-за измены, если ты об этом думаешь. Просто жизнь иногда стирает любовь медленнее, чем ветер стирает рисунок на песке. Они всё чаще жили каждый своей жизнью. Потом решили разойтись мирно.

— Значит, бывший муж остался в старом доме?

— Да. Дом принадлежал его семье. Райхана не стала спорить. Забрала дочь и переехала сюда, в район ремесленников.

— Варда сразу начала помогать матери?

Лицо Мансура впервые за разговор немного посветлело.

— Ох, эта девочка буквально ходила за Райханой по пятам. Сначала только собирала травы, потом училась сушить их, смешивать отвары, читать старые медицинские свитки. Райхана мечтала сделать из неё настоящую травницу и лекаря, себе на замену и подмогу.

— Значит, Варда была её ученицей.

— И самым любимым учеником.

Пиксимес сделала мысленную отметку.

— Ты говорил, ходжа, что у Райханы есть ещё сын.

Мансур тяжело вздохнул.

— Есть.

После небольшой паузы он продолжает уже тише.

— Старший. Двадцать семь лет. Живёт отдельно.

— Почему отдельно?

— Потому что Райхана больше не могла жить рядом с его пьянством.

Пиксимес слушает, не перебивая.

— Когда был трезвым, он был неплохим человеком. Работящим. Добрым. Но стоило ему выпить…

Мансур покачал головой.

— Тогда он превращался в совершенно другого человека. Кричал. Требовал денег. Обвинял мать во всех своих бедах. Несколько раз соседи даже разнимали их.

— Как его зовут?

— Фархад.

— Он часто приходил к Райхане?

— В последнее время уже реже. Райхана надеялась, что он наконец образумится. Но иногда он всё же появлялся. Особенно когда ему были нужны деньги.

Пиксимес задумчиво провела пальцем по краю чашки.

— Он любил сестру?

— Любил, по-своему. Никогда не обижал Варду. Наоборот, пока был трезв всегда приносил ей сладости или подарки с базара. Но алкоголь… он словно забирал у него разум.

Пиксимес некоторое время молча крутила в руках чашку с уже остывшим чаем.

— Знаешь, ходжа Мансур… — Наконец тихо произнесла она. — Я всё пытаюсь понять одну вещь

— Какую?

— Может быть, кто-то ей угрожал. Или кто-то был недоволен её лечением.

Караванщик задумался.

— Насколько я помню — нет.

Он сделал небольшой глоток чая.

— Конечно, иногда случалось, что кто-нибудь ворчал. Одни считали, что мазь подействовала слишком медленно. Другой жаловался, что отвар слишком горький. Но это обычные разговоры. Такое бывает у любого лекаря.

Пиксимес кивнула.

Это она ожидала услышать.

— А серьёзные конфликты?

— Нет.

— Может быть, кто-то приходил к ней с угрозами?

Мансур медленно покачал головой.

— Никогда не видел ничего подобного.

Он немного подумал и добавил:

— Скорее наоборот. Многие был ей благодарны.

— Даже богатые люди?

Мансур удивлённо посмотрел на неё.

— Особенно богатые. Райхана лечила всех одинаково. Для неё не имело значения, сидит перед ней купец, ремесленник или нищий пастух.

Пиксимес сделала мысленную заметку.

— А тайны?

— Что ты имеешь в виду?

— Может быть, во время лечения она случайно узнала что-то, чего знать не должна была?

Мансур усмехнулся.

— Писксимес, ты ведь прекрасно понимаешь, что любой лекарь знает о людях больше, что они сами хотели бы рассказать.

Она улыбнулась в ответ.

— Именно поэтому я и спрашиваю.

Улыбка медленно исчезла с лица Мансура.

Он поставил чашку на стол.

— Знаешь, теперь, когда ты спросила…

Пиксимес насторожилась.

— В тот день перед её исчезновением, после моего прибытия в Аль-Касар мы с ней виделись тут. Мансур обвёл рукой внутренний двор караван-сарая. — Мы тогда пили чай и обменивались новостями за то время, что я отсутствовал. И она действительно сказала странную фразу.

— Какую?

— Она вдруг замолчала, а потом сказала…

Мансур нахмурился, стараясь вспомнить дословно.

— «Иногда человеку достаточно посмотреть в глаза больному, чтобы понять: болезнь поселилась в нём не сама.»

Пиксимес подняла взгляд.

— И всё?

— Я спросил, что она имеет в виду.

— Что она ответила?

— Она только улыбнулась и сказала: «Надеюсь, я ошибаюсь.»

Во дворе караван-сарая на несколько секунд повисла тишина.

Даже крики погонщиков словно стали тише.

— Ходжа, ты спросил, о ком она говорила?

— Конечно.

— И?

— Она покачала головой. «Пока не буду никого обвинять. Сначала хочу убедиться.»

В этот момент к ходже Мансуру быстрым шагом подошёл один из погонщиков. Молодой мужчина почтительно поклонился и, бросив быстрый взгляд на Пиксимес, что-то тихо прошептал хозяину на ухо.

Лицо Мансура едва заметно изменилось.

Он коротко кивнул.

— Понял.

Погонщик молча удалился.

Мансур виновато посмотрел на Пиксимес.

— Прости. Похоже, один из купцов обнаружил недостачу товара. Если я сейчас не вмешаюсь, они успеют перессориться раньше, чем выяснят, кто ошибся в счёте.

Пиксимес понимающе улыбнулась.

— Не переживай, ходжа Мансур. Спасибо, что нашёл время поговорить со мной.

Мансур поднялся. Они обменялись короткими поклонами.

Через несколько мгновений Мансур уже уверенно шагал через внутренний двор караван-сарая, отдавая распоряжения своим людям.

Пиксимес ещё некоторое время сидела за столом одна. Чай в её чашке давно остыл. Она почти машинально водила пальцем по резному краю стола, снова и снова возвращаясь мыслями к Райхане и разговору с Мансуром.

Пиксимес подняла взгляд. Во дворе кипела привычная жизнь. Погонщики разгружали тюки с тканями. Повар громко спорил с помощником, уверяя, что тот опять пересолил похлёбку. Купцы оживлённо торговались.

Несколько путешественников смеялись над рассказом седого старика, который с таким жаром описывал страну, где зимой с неба падает холодный белый песок, что сам, кажется, уже начал верить в собственную историю.

Пиксимес невольно улыбнулась. «Если верить ему, там ещё и медведи по улицам ходят…»

Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Она снова вспомнила Райхану. Если та действительно что-то заподозрила… То что именно она успела увидеть? И успела ли рассказать об этом кому-нибудь ещё? Пока у Пиксимес вопросов было больше, чем ответов.

Она поднялась из-за стола и направилась к дому Райханы.

Глава 4

Глава 4

Дом Райханы.

Переулок ремесленников встретил Пиксимес тишиной. Стражники Фариса уже закончили осмотр и разошлись, оставив место происшествия. Даллала подошла к крыльцу. Дверь дома целительницы, как и говорили на базаре, была приоткрыта. На каменистой земле тускло поблёскивали острые осколки разбитой уличной лампы.

Сыщица осторожно переступила порог. Из темноты под лавкой в углу тут же раздался тихий, испуганный шорох. Оттуда, поджимая хвост и мелко дрожа всем телом, выползла маленькая домашняя собачка Райханы. Её грязно-белая шерсть была взъерошена, а в больших перепуганных глазах застыл ужас.

— Малыш, иди сюда — ласково прошептала Пиксимес, присаживаясь на корточки.

Собака жалобно заскулила, но, узнав знакомый запах даллалы, подползла ближе и уткнулась мокрым носом в её ладонь. Пиксимес бережно взяла её на руки, пряча в свою глубокую сумку. Оставлять животное здесь было нельзя — Лале, конечно, поворчит, но примет гостя.

Оставив спасённую собачку в сумке, Пиксимес ещё раз огляделась и только после этого приступила к осмотру.

Сначала она вышла на крыльцо. Разбитый фонарь лежал там же, где его нашли стражники. От глиняного корпуса остались крупные обломки, а вокруг рассыпались мелкие острые черепки. Пиксимес присела на корточки, но трогать их не стала. Внимательно осмотрела камни вокруг, провела взглядом по стене, дверному косяку, ступеням.

Фонарь разбили снаружи.

Но кто именно и зачем — пока было совершенно непонятно.

Она поднялась и вернулась в дом.

Первым делом Пиксимес посмотрела на обувь.

У двери стояли повседневные туфли Варды и Камры. Обе пары были аккуратно поставлены рядом, словно их сняли, собираясь провести ночь дома. Нарядные парчовые туфли Камры лежали возле кровати — одна чуть дальше другой.

Писксимес задержала на них взгляд. Если девушку уводили силой, почему она оказалась босой?

Она подошла к кровати и внимательно осмотрела пол. Никаких перевёрнутых предметов. Ни разбросанной одежды, ни следов борьбы. Постель Варды была расправлена. Кровать Камры — тоже. Словно обе девушки ещё не успели лечь.

На небольшом прикроватном столике Райханы лежал раскрытый свиток. Рядом стояла почти догоревшая свеча. Пиксимес осторожно наклонилась, посмотрела на свиток, затем перевела взгляд на остальные вещи.

Всё говорила об одном и том же: вечер проходил совершенно обычно.

Девушки переодевались ко сну. На низком сундуке лежали их нарядные платья, аккуратно снятые и сложенные одно поверх другого. Повседневная одежда была приготовлена рядом. На небольшом зеркале сохранились следы масла и пудры, видимо, Камра и Варда совсем недавно смывали вечерний макияж.

Пиксимес провела пальцем по краю чаши с водой. Ещё влажная.

Она нахмурилась. Значит, исчезли они уже после того, как вернулись домой и начали готовиться ко сну. Не утром. Не во время прогулки. Не по дороге с праздника. Здесь. В собственном доме.

— Интересно, могли ли девушки знать похитителя? Был ли он на празднике вместе с ними или он проследил за ними до дома? — медленно выпрямляясь, пробормотала Пиксимес в задумчивости.

Теперь её взгляд стал совсем другим. Она перестала видеть перед собой просто комнату пропавших женщин. Перед ней постепенно складывалась последняя известная картина их жизни.

Девушки вернулись домой, разделись, сняли украшения, умылись, приготовились ко сну. Райхана, вероятно, ещё читала свои записи. А потом что-то произошло. И произошло настолько быстро или настолько неожиданно, что никто из них не успел ни одеться, ни собрать вещи.

Пиксимес снова посмотрела на кровати. Никакого беспорядка. Никакой драки. Никаких разбитых вещей. И всё же три женщины исчезли.

— Значит, либо они ушли сами… — тихо пробормотала она, — либо кто-то очень хорошо знал, как заставить их уйти спокойно.

Собака в сумке тихо зашевелилась

— Не смотри на меня так, — пробормотала Пиксимес. — Я понимаю, что ты хочешь чне что-то рассказать. Вот только почему природа решила наградить собак хвостом, а не способностью говорить?

Собака тихо заскулила и прижалась к её руке.

— Да-да, я тоже считаю это большой несправедливостью, — вздохнула Пиксимес. — Но придётся разбираться без твоих показаний.

— Так. Давай сначала установим главное, — серьёзно сказала Пиксимес, заглянув в большие глаза собаки.

— Сколько их было?

Собака молча смотрела на неё.

— Трое. Хорошо. Это мы уже знаем.

Пиксимес вздохнула.

— А теперь самое сложное. Кто их забрал?

Собака тихо заскулила.

— Вот. Именно на этот главный вопрос ты мне, к сожалению, ответить не можешь. — мягко улыбаясь, сказала Пиксимес, успокаивающе поглаживая собаку.

Она ещё раз оглядела комнату.

Теперь ей хотелось проверить каждую мелочь. Её внимание привлёк тяжёлый дубовый шкаф, где Райхана хранила медицинские свитки. Её пальцы уверенно скользили по полкам, пока не наткнулись на тайник в самом низу. Там лежали свитки о редких заморских ядах.

Развернув один из них, Пиксимес увидела пометки Райханы: «Симптомы жжения в животе у Х.М. Очень похоже на серый мышьяк с севера. Болезнь поселилась не сама. Подозреваю умышленное подсыпание яда в пищу.»

— Кто такой этот Х.М.? — спросила собаку Пиксимес. Но та, конечно же, ей не ответила. Она лишь сильнее прижалась к её руке.

Пиксимес тихо вздохнула и осторожно свернула свиток.

— Ладно. На сегодня с тебя достаточно приключений.

Она аккуратно вернула свиток на место, точно так же, как нашла его, и закрыла тайник.

— А вот этим займётся Фарис. Это уже не моя собственность и не моя улика. Я не собираюсь однажды объяснять кадию, почему гуляю по городу со свитком из чужого дома в своей сумке.

Собака тихо заскулила.

— Не переживай. Я запомнила, где он лежит.

Пиксимес посмотрела на неё и улыбнулась.

— А теперь идём домой. Ты, наверное, ужасно проголодалась. Вряд ли работники Фариса догадались тебя покормить.

К вечеру Пиксимес наконец вернулась домой.

День оказался длиннее, чем она рассчитывала.

Она открыла дверь и едва успела переступить порог, как из сумки донёсся тихий скулёж.

— Да-да, я помню о тебе, — улыбнулась Пиксимес. — Сейчас познакомлю тебя с хозяйкой этого дома.

Лале встретила их у порога.

Серая красавица сначала с явным недовольствием посмотрела на хозяйку, потом перевела взгляд на сумку и подозрительно принюхалась.

— Только без ревности, — предупредила Пиксимес. — Я не собираюсь менять тебя на собаку.

Лале выразительно мяукнула.

— Ну конечно. Именно этого я и ожидала услышать.

Пиксимес осторожно достала собаку из сумки и поставила на пол. Та прижалась к её ногам.

Лале подошла ближе. Сначала обошла незваную гость. по кругу. Потом принюхалась. Собака замерла. Кошка подняла голову и несколько секунд внимательно смотрела ей в глаза.

— Ну? — тихо спросила Пиксимес. — Что скажешь?

Лале демонстративно села и принялась умываться.

Пиксимес рассмеялась.

— Я так и думала. Решение получено.

Она присела рядом с собакой и погладила её по взъерошенной шерсти.

— Будем называть тебя Сабой. Хорошо?

Саба тихонько вильнула хвостом.

— Прекрасно. Значит, договорились.

Когда солнце начало опускаться за крыши Аль-Касара, Пиксимес вынесла на террасу поднос с горячим каркаде, восточными сладостями и небольшой миской воды для Сабы.

Лале привычно устроилась у неё на коленях.

Саба легла возле ног, время от времени поглядывая на кошку.

Пиксимес успела сделать всего несколько глотков, когда на лестнице послышались быстрые шаги.

Первой появилась Азиза.

— Я надеюсь, у тебя осталось что-нибудь сладкое!

— Ты приходишь сюда только ради сладостей?

— Конечно нет.

Азиза выдержала паузу.

— Иногда ещё ради чая.

Пиксимес покачала головой.

— Ничего не меняется.

— И не должно.

Через несколько минут к ним присоединился Фарис.

Он выглядел уставшим сильнее обычного. Сняв с плеч плащ, он положил его на спинку стула и тяжело опустился рядом.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер Фар, — ответила Пиксимес.

Азиза уже собиралась что-то сказать, но Пиксимес остановила её взглядом.

— Я сегодня кое-что нашла.

Фарис сразу стал серьёзнее.

— Где?

— В доме Райханы.

Он выпрямился.

— Что именно?

— Тайник.

Азиза перестала улыбаться.

Пиксимес поставила чашку на стол.

— В медицинском шкафу. Там лежал свиток с записями Райханы. Она подозревала, что одного из её пациентов кто-то травит.

Фарис нахмурился.

— Кого?

— В записях только инициалы Х.М.

Несколько секунд он молчал.

— Ты уверена, что правильно прочитала?

— Абсолютно.

— И где этот свиток сейчас?

— Там же, где я его нашла.

Фарис посмотрел на неё с явным облегчением.

— Хорошо.

— Очень хорошо.

— Я думала, ты спросишь, что написано в свитке.

— Я как раз это и собирался спросить. Но сначала хотел убедиться, что ты не принесла его сюда.

Пиксимес улыбнулась.

— Нет, не принесла.

— И правильно сделала.

Фарис провёл ладонью по лицу.

— Пиксимес, ты понимаешь, что это уже не просто исчезновение трёх женщин?

— Понимаю.

— Нет. Мне кажется, ты пока не понимаешь.

Его голос стал тише.

— Если Райхана действительно обнаружила, что кто-то травит человека, то человек, которому было выгодно её заставить замолчать, может оказаться очень опасным.

Азиза нервно пошевелилась.

— А если это тот самый человек и забрал их?

Фарис посмотрел на неё.

— Мы пока не знаем.

— Но ты ведь тоже об этом подумал?

Фарис не ответил. И этого было достаточно.

Азиза первой нарушила тишину.

— Тогда я вам сейчас расскажу, что говорят на базаре.

Фарис вздохнул.

— Только не говори мне снова про джиннов.

— А почему нет? Теперь у нас уже целых две версии.

— Аззи…

— Хорошо, хорошо. Первая версия — Райхана когда-то заключила договор с джинном и нарушила его.

Фарис закрыл глаза.

— Великолепно.

— А вторая — два молодых джинна влюбились в Варду и Камру и забрали их в свой дворец.

Фарис посмотрел на Пиксимес.

— И ты ещё удивляешься, почему я не хочу, чтобы вы с Аззи слушали эти разговоры?

— Я не верю в джиннов.

— Именно поэтому ты опаснее тех, кто в них верит.

Пиксимес нахмурилась.

— Это ещё почему?

— Потому что человек, который верит в джиннов, может испугаться и спрятаться. А человек, который уверен, что всё имеет рациональное объяснение, начинает искать его. Даже там, где лучше было бы остановиться.

Пиксимес хотела возразить, но Фарис продолжил:

— Сегодня утром ко мне снова приходил Ходжа Малик аль-Таджир.

— Отец Камры? — спросила Азиза.

— Он самый. И теперь он требует не просто найти дочь. Он требует найти её немедленно.

— И что он сделал?

Фарис криво усмехнулся.

— Напомнил мне, что он лично знаком с великим визирем.

Азаза тихо присвистнула.

— Вот это уже серьёзно.

— Именно, — ответил Фарис. — Он давит на меня через дворец. А я должен одновременно искать трёх женщин, не имея ни одной достоверной зацепки, и следить, чтобы мои люди не гонялись за джиннами по крышам города.

Азиза не удержалась от смешка.

Фарис посмотрел на неё.

— Я рад, что тебе весело.

— Прости.

— Не прощу.

— Тогда я хотя бы помолчу.

— Это будет величайшим подарком за сегодняшний день.

Пиксимес улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

— Фарис.

Он посмотрел на неё.

— Я не собираюсь вмешиваться в твоё расследование.

— Хорошо.

— Но если я обнаружу что-нибудь важное, я скажу тебе.

Фарис долго смотрел ей в глаза.

— Пиксимес…

— Я обещаю не трогать улики и не делать ничего, что может помешать работе стражи.

Он тяжело вздохнул.

— Ты невозможная.

— Ты дружишь со мной с самого детства. Мог бы привыкнуть.

Азиза подняла чашку.

— Вот за это я и люблю наши вечера. Один человек пытается спасти город, второй пытается спасти первого, а третья сидит и делает вид, что вообще ни при чём.

— А ты кто? — спросил Фарис.

Азиза невозмутимо отпила каркаде.

— Я отвечаю за сладости.

Фарис впервые за весь вечер улыбнулся.

Пиксимес тихо рассмеялась. А возле её ног Саба вдруг подняла голову и тихо зарычала, глядя куда-то за край террасы.

Пиксимес заметила это.

— Что такое Саба?

Собака ещё несколько секунд смотрела в темноту, а затем снова улеглась. Пиксимес задумчиво посмотрела туда же. Но ничего необычного не увидела.

— Наверное, кошку заметила, — сказала Азиза.

Пиксимес кивнула.

— Наверное.

И снова взяла чашку.

Глава 5

Глава 5.

Фарис проснулся посреди ночи. Несколько мгновений он лежал совершенно неподвижно, не открывая глаз, и пытался понять, где находится. Суровая солдатская привычка мгновенно возвращать контроль над телом сработала безупречно, но мысли ещё цеплялись за обрывки липкого, тревожного сновидения.

Тёмная комната постепенно возвращалась к нему своими привычными, строгими очертаниями. Где-то за глинобитной стеной размеренно потрескивало остывающее дерево опорных балок. На улице, далеко внизу, в лабиринте ремесленных переулков, надрывно залаяла бродячая собака, а спустя секунду ей ответила другая. Ночной ветерок, дувший со стороны бескрайней пустыни, привычно прошёлся по плоской крыше, заставив где-то наверху тихо зашуршать сухую пальмовую циновку.

Фарис наконец открыл глаза. Над головой темнел знакомый потолок из грубо отёсанных кедровых брёвен. Собственная комната в казарме городской стражи. Дом. Не глухие горы. Не удушливый ночной туман. И не призрачные женские фигуры, уходящие в чёрную, бездонную дымку пустыни, из которой нет возврата.

Он медленно, тяжело выдохнул и с силой провёл широкой ладонью по лицу, окончательно прогоняя остатки сна.

— Джинны… — негромко пробормотал он себе под нос.

Слово прозвучало в пустой комнате нелепо и чуждо, что начальник стражи едва заметно, криво усмехнулся. За последние два дня он услышал о джиннах столько, сколько не слышал за все предыдущие годы своей службы в Аль-Касаре.

Сначала это был один сбивчивый рассказ испуганного водоноса у ворот. Потом — второй, от прачки с Большого базара. Третий пересказчик повторил первую версию, добавив леденящие душу подробности, которых прежде не было и в помине. К вечеру в сплетнях ремесленников появились мифические братья-джинны, без памяти влюблённые в пропавших девушек. Затем кто-то решил, что целительница Райхана заключила тайный договор с песчаным духом и вероломно его нарушила. А особо осведомлённые торговцы уже успели выяснить, какие ковры несчастные девушки теперь ткут в подземном мире джиннов, скрытом за утренним туманом.

Фарис снова закрыл глаза, чувствуя, как начинает подступать раздражение.

— Ещё немного, и мне во всех подробностях расскажут, какого цвета у них занавески в хрустальных пещерах.

Он повернулся на бок, пытаясь уснуть и вернуть утраченный покой. Не получилось. Мысли, запущенные таинственным исчезновением, вращались в голове, словно жернова мельницы. Перед глазами опять настойчиво возникал недавний сон.

Густой сизый туман. Хрупкая женская фигура уходила в глубину каменистых скал. Фарис хотел окликнуть её, приказать остановиться, но голос застрял в горле сухим комом. В тумане мелькнула ещё одна тень, затем третья. А между ними, слишком близко, стоял кто-то высокий, закутанный в тёмные ткани. Когда незнакомец повернул голову, на месте лица проступила гладкая пустота. Фарис рванулся к мечу, пальцы коснулись холодной рукояти — и он проснулся.

Он резко сел на постели и некоторое время хмуро смотрел в непроглядную темноту угла.

— Прекрасно. Теперь я этих джиннов ещё и во сне ловить начал. Если так дело пойдёт, брошу службу и начну писать сказки для султанских детей. Если, конечно, не раскрою это проклятое дело раньше.

Фарис встал с кровати; его босые ноги коснулись прохладных каменных плит пола. Он налил себе холодной воды из глиняного кувшина, сделал несколько жадных глотков и долго стоял у открытого окна, подставив грудь свежему ночному воздуху.

Город спал.

Аль-Касар ночью выглядел совсем иначе, лишаясь своего привычного великолепия. Днём он был шумным, пыльным, до краёв наполненным криками торговцев специями, гортанной руганью погонщиков верблюдов и звонким детским смехом в узких переулках. Но ночью огромный город будто становился осторожнее, сжимался и прятался в тени собственных крепостных стен.

Фарис всегда любил эти тихие, предрассветные часы. Они напоминали ему, человеку войны, что даже такой бурлящий человеческий муравейник может когда-нибудь замолчать и дать передышку.

Но сегодня привычная тишина почему-то совершенно не успокаивала. Он снова и снова мысленно возвращался к дому Райханы. Открытая входная дверь, осколки уличной глиняной лампы на крыльце, пустые прохладные комнаты, аккуратно оставленные личные вещи, недопитая чаша с водой на столе. Следы обычной, мирной жизни, которая вдруг оборвалась в один короткий миг.

Три человека исчезли. Без единого крика, без признаков жестокой драки и выломанных косяков или разбитой мебели. И, что самое удивительное для плотного заселённого ремесленного квартала — без соседей, которые услышали бы хоть что-то подозрительное.

Фарис нахмурился, его пальцы сильнее сжали глиняную чашу. И тут в его памяти отчётливо всплыл вчерашний рассказ Пиксимес о тайнике в медицинском шкафу. Точнее, две буквы, выведенные аккуратным почерком целительницы на полях свитка: Х.М.

Он поставил чашу на каменный подоконник.

— Кто ты такой? — негромко спросил он у темноты, и этот вопрос прозвучал в пустой комнате странно и зловеще.

Фарис сам не заметил, как вслух продолжил свои рассуждения, выстраивая логику сыщика:

— И почему тебя кто-то так усердно и незаметно травит? Если, конечно, тебя действительно травят…

Вот это было по-настоящему важно. Фарис не видел свиток собственными глазами: вчера, когда Пиксимес рассказала о находке, было уже слишком поздно собирать понятых и проводить официальный обыск, а должностные правила запрещали изымать улику без протокола. Пиксимес прочла запись в тайнике и пересказала её содержание во время их вечерней встречи. Пергамент она не брала, положения вещей в доме не меняла и находку от закона не скрывала — лишь точно указала своему другу, начальнику стражи, где находится тайник целительницы.

В честности Пиксимес Фарис был уверен так же, как в собственно клинке. И эта зацепка уже была куда весомее, чем всё, что могла бы дать большая часть напуганных суевериями случайных свидетелей с Большого базара.

Но эти две буквы буквально выжигали ему мозг. Х.М.

Кто-то в Аль-Касаре тяжело болел и, судя по записям проницательной Райханы, регулярно получал то, что целительница считала дозами яда. Пометки о мышьяке позволяли подозревать намеренное отравление, но пока не доказывали ни умысла, ни способа его введения. Если Райхана не ошиблась, кто-то рядом с загадочным Х. М. хотел его смерти — медленной и не вызывающей подозрений у городских властей.

Фарис снова посмотрел на ночной город, над которым уже бледнело небо. Впервые его мысли вышли за пределы самого исчезновения женщин и обычного осмотра улик.

Что, если Райхана узнала об этом отравлении вовсе не случайно? Она ведь была лучшим лекарем Самарии. К ней приходили люди со всех кварталов и доверяли ей то, о чём не рассказывали даже ближайшим родственникам: постыдные болезни, скрытые страхи, глубокие семейные тайны. Лекарь её уровня мог узнать слишком многое. Смертельно многое.

Фарис сурово нахмурился.

— Что именно ты успела узнать, Райхана?

Он не ждал ответа от пустых стен. Но вопрос остался висеть в воздухе. Что, если травница заметила симптомы применения белого мышьяка, сопоставила факты и поделилась своими подозрениями с кем-то ещё? С дочерью Вардой? Ведь та была её помощницей. Но Варда исчезла вместе с ней.

Фарис отошёл от окна. В его голове постепенно, звено за звеном, выстраивалась цепочка, пока ещё слишком слабая, чтобы предъявить её судьям в качестве доказательства. Тайная запись о яде. Неизвестный человек с инициалами Х.М. Внезапное исчезновение Райханы и её дочери. И нечто страшное, о чём целительница, возможно, так и не успела рассказать страже.

Когда первые бледные лучи солнца начали лениво пробиваться сквозь деревянные ставни, Фарис уже был полностью одет и вооружён.

К рассвету решение созрело: первым делом Фарис должен был получить свиток Райханы. Он оделся, вооружился, выпил густой горький кофе и ещё раз перечитал записи по делу.

— Сначала свиток.

Он не собирался больше ждать ни часу. Как только в караульном помещении соберётся небольшая группа надёжных стражников, он лично отправится с ними в дом Райханы. На этот раз Фарис хотел осмотреть тайник официально, составить протокол обыска, проверить сам шкаф, простучать стены вокруг него и осмотреть соседние помещения.

Пиксимес указала место достаточно точно. Но она, при всём её уме даллалы, не была профессиональным стражником и не знала, какие именно скрытые детали могут иметь решающее значение для уголовного расследования. Она смотрела на дом глазами сочувствующего друга, который пытался понять, что здесь произошло.

Фарис же обязан был посмотреть на это место иначе — холодным, циничным взглядом человека, чья прямая обязанность — найти и покарать того, кто это совершил. Возможно, Райхана хранила в шкафу не один свиток, или где-то в доме находились другие тайники с её рецептами и именами пациентов.

Он уже взял со стола ножны, собираясь выйти в коридор, когда услышал за дверью тяжёлые, быстрые шаги, стремительно приближавшиеся к его кабинету. Дверь распахнулась почти одновременно с тем, как за ней успел раздаться злой, властный голос.

— Фарис!

Начальник стражи устало прикрыл глаза.

— Ну, конечно. Как же без него.

На пороге, тяжело дыша, стоял Ходжа Малик аль-Таджир.

Даже этим ранним утром, когда столица ещё только начинала просыпаться, этот человек выглядел так, будто уже успел смертельно поссориться с половиной Аль-Касара. Его дорогая одежда из тончайшей зелёной парчи была безупречна. Шёлковый тюрбан сидел идеально ровно. Седеющая борода была аккуратно подстрижена волосок к волоску. Но выражение его лица совершенно не соответствовало этой внешней купеческой солидности. Ходжа Малик был очень зол: ноздри раздувались, а пальцы побелели на набалдашнике дорогой трости.

Фарис спокойно посмотрел на него и подумал, что сегодняшний день явно решил не начинаться с мирных прогулок.

— Доброе утро, Ходжа Малик аль-Таджир.

— Какое же оно доброе?! — с порога рявкнул купец.

— Для некоторых моих людей — вполне спокойное.

— Для меня — нет! — Малик размашисто прошёл внутрь кабинета, даже не думая спрашивать разрешения у хозяина.

Фарис молча, холодным взглядом проследил за его перемещением.

— Если вы пришли снова сообщить мне, что ваша дочь должна быть найдена немедленно, можете не тратить слова, Ходжа. Я прекрасно помню свои обязанности.

— Ты помнишь?! — Малик резко развернулся на каблуках, его парчовый халат взметнулся. — Прошёл ещё один день, Фарис! Целый день!

— Я умею считать дни, — всё так же невозмутимо ответил начальник стражи.

— Тогда ты должен своим солдатским умом понимать, что каждый упущенный час сейчас работает против нас!

Фарис некоторое время молча смотрел на Ходжу Малика аль-Таджира, анализируя его поведение, а затем окончательно понял, что продолжать разговор в прежнем агрессивном ключе бессмысленно. Вчера Малик уже приходил сюда, крушил мебель, сыпал угрозами и требовал поднять по тревоге весь гарнизон ради Камры. Сегодня он пришёл снова. И если Фарис просто ещё раз молча выслушает те же самые оскорбления, следствие не продвинется ни на пядь.

— Хорошо, — спокойно сказал начальник стражи, слегка отступая от двери и уважительно указывая рукой на глубокое деревянное кресло у стола. — Вы совершенно правы, Ходжа. Каждый час дорог. Я с вами полностью согласен. Поэтому давайте использовать это время с реальной пользой для дела.

— Что именно ты предлагаешь? — Малик подозрительно нахмурился, но пыл его слегка угас.

— Я хочу подробно поговорить о вашей дочери. О Камре.

— Я уже всё до мельчайших подробностей рассказал твоему бестолковому помощнику вчера! — раздражённо выдохнул купец, взмахнув рукой.

— Именно, — Фарис подошёл к столу и демонстративно взял в руки исписанный пергамент. — Вы давали показания моему десятнику. А сегодня пришли лично ко мне и требуете, чтобы я достал вам вашу дочь целой и невредимой буквально из-под земли. Причём требуете это уже второй раз. Если вы хотите, чтобы за эти поиски я отвечал своей головой лично перед Султаном, я должен лично знать всё о её жизни. Всё, что может помочь мне её найти.

— Зачем мне снова тратить воздух и повторять одно и то же по тысяче раз?! — раздражённо бросил Малик, но в кресло всё же опустился.

— Потому что во время первого, суматошного рассказа важные детали часто упускаются. А иногда человек понимает истинное значение какой-то мелочи только после того, как произнесёт её вслух перед лицом закона.

Торговец недовольно поджал губы, сердито зыркнув на Фариса своими тёмными глазами.

— Хорошо. Я расскажу тебе всё ещё раз. Только на этот раз слушай меня предельно внимательно, начальник. И не заставляй меня разжёвывать каждую глупую мелочь.

— Я слушаю. — Фарис сел напротив, взял чистое перо и обмакнул его в чернильницу.

Малик поправил складки халата и заговорил сухо, как на заседании торгового совета: перечислял обстоятельства, называл факты, тщательно обходил всё личное. Но вскоре паузы между словами стали длиннее, а в голосе проступило старое семейное напряжение.

— Как ты можешь знать из городских сплетен, я довольно поздно женился на своей супруге Назире. К тому времени я уже успел добиться прочного положения в Самарии, обзавестись караванными путями, складами и построить огромный дом. Но у нас с Назирой долгие годы не было детей.

Он опустил взгляд на свои холёные руки, унизанные дорогими перстнями.

— Мы отчаянно хотели ребёнка. Молились в мечетях, раздавали милостыню, обращались к лучшим лекарям. Каждый раз надеялись, что наконец получим то, о чём просили Всевышнего. Но годы безжалостно проходили, а в нашем доме по-прежнему было тихо и пусто.

Фарис слушал молча, мерно поскрипывая пером по пергаменту и не перебивая этот неожиданный поток откровений.

— И вот, когда мы уже почти смирились со своей бездетной участью, Назира забеременела. Я до сих пор во всех деталях помню тот день, когда она со слезами радости сообщила мне эту новость.

На суровом, властном лице Ходжи Малика впервые за два дня появилось мягкое выражение, совершенно не связанное с его привычным базарным гневом.

— Камра стала для нас самым ярким, самым благословенным лучом света в этом мире. Я сразу решил, что моя девочка никогда и ни в чём не будет нуждаться. Что у неё будет всё, чего она только пожелает: лучшая шёлковая одежда, заморское образование, личные служанки. Я хотел, чтобы она выросла в абсолютной роскоши и любви, где ей не придётся бороться за чьё-то внимание.

— И в итоге вы её сильно избаловали, — негромко, без осуждения заметил Фарис, не поднимая глаз от записей.

Ходжа бросил на него быстрый, колючий взгляд.

— Мы с Назирой буквально сдували с неё пылинки. Да. Я этого не отрицаю.

— Вы считали это правильным воспитанием?

— Я считаю, что долгожданный ребёнок заслуживает всего счастья мира! Ты ещё слишком молод, чтобы понять отцовское сердце.

— Возможно, — спокойно ответил начальник стражи, беря новый лист. — Но счастье и слепая свобода не всегда означают одно и то же. Расскажите, что произошло, когда Камра выросла и превратилась в завидную невесту.

Малик раздражённо сжал губы, но спорить с очевидным не стал.

— Тогда всё стало гораздо сложнее. Камра росла послушной, но с возрастом её характер стал проявляться отчётливее. Мы всегда внимательно относились к её желаниям, пока она была ребёнком. Но когда она подросла, мы с женой обязаны были подумать о её будущем и о положении нашей семьи в Самарии. Мы сосватали её за Мехмета, единственного сына Хазина Фируза аль-Самари — главного хранителя ключей и счетовода всей государственной казны Султаната.

Фарис на секунду перестал писать и слегка поднял свои густые брови.

— Значит, официальная помолвка уже была решена и скреплена печатями?

— Конечно! — Малик гордо выпрямился. — Между нашими семьями существовала твёрдая, нерушимая договорённость. Мехмет идеально подходил нам. Спокойный, воспитанный, очень умный молодой человек, который сейчас как раз перенимает сложнейший опыт своего отца. Они с Камрой знали друг друга с самого детства, вместе играли, когда были маленькими. Нам с Назирой казалось это великой удачей — выдать дочь за друга детства, чтобы она не была несчастна в чужом доме.

— А сама Камра… она искренне хотела этого брака?

— Да-да, конечно, она была очень рада, — слишком поспешно ответил Ходжа, отводя глаза. Фарис ничего не сказал, продолжая пристально изучать его реакцию, и купец под этим тяжёлым взглядом поспешил добавить: — Это был исключительно выгодный союз. Объединение двух влиятельных семей. Фируз отвечает за государственные счета и казну, я держу в руках крупнейшие торговые караваны. Наши семьи могли бы укрепить своё положение и помочь Самарии расширить влияние на северные земли.

— Вы опять говорите о выгоде для вашего дела, Ходжа. А что от этого союза получала сама молодая девушка?

Малик окончательно разозлился, его лицо пошло красными пятнами.

— Она получала статус, богатство и надёжного мужа, которого знала с пелёнок! Чего ещё может желать благоразумная девица?!

— Знать человека с детства — это не совсем то же самое, что испытывать желание выйти за него замуж.

— Фарис, ты расследуешь дерзкое исчезновение моей дочери или оцениваешь мои таланты устраивать её личную жизнь?! — взорвался купец, с силой стукнув тростью по столу.

— Сейчас я пытаюсь до конца понять, какой была её скрытая от вас жизнь. Это важнейшая часть любого расследования. Продолжайте, Ходжа Малик.

Торговец недовольно фыркнул, шумно выдохнул и попытался вернуть себе прежнее самообладание.

— Примерно два месяца назад Назира заметила, что Камра резко изменилась. Дочь часто улыбалась без видимой причины и ходила по дому с таким видом, будто постоянно думала о чём-то невероятно приятном. Она стала чаще выходить в город, задерживалась до вечера и искала любые поводы покинуть дом.

— И это не на шутку обеспокоило вашу супругу?

— Естественно. Назира — мудрая женщина, она сразу поняла, что Камра тайно с кем-то встречается. Я сначала не придал этому значения, думал — молодая кровь, девичьи секреты, подружки. Но жена настояла, что на кону стоит честь семьи. И тогда я… я принял меры. Я отправил за Камрой своих самых надёжных соглядатаев из числа охранников складов.

Перо Фариса замерло над пергаментом. Он поднял на торговца разноцветные глаза.

— Вы приказали тайно следить за собственной дочерью?

— Да! И сделал бы это снова! — с вызовом ответил Малик. — Как отец и глава семьи, я имею полное право знать, где и с кем проводит время моя единственная наследница. Мои люди быстро выяснили, что Камра тайно встречается на окраине ремесленного района с молодым человеком по имени Саид.

Фарис методично записал имя в протокол.

Ходжа Малик брезгливо поморщился, будто одно упоминание этого имени оставляло у него на языке горький привкус дешёвого вина.

— Саид… Жалкий подмастерье у старого ткача! Работает за гроши в крошечной, вонючей лавке. Я разузнал о нём всё: у этого мальчишки нет абсолютно ничего. Ни гроша за душой, ни хоть каких-то перспектив, которые могли бы обеспечить Камре её привычный уровень жизни.

— Он был просто беден?

— Он был абсолютным никем! Пустым местом! — с неподдельным презрением выплюнул Малик. — Или, по-твоему, начальник, я должен был с радостью отдать свою, выращенную в шелках, дочь человеку, который не способен купить ей даже приличную обувь?!

— Я пока лишь фиксирую ваши слова, — спокойно ответил Фарис. — Продолжайте.

Малик сильнее сжал пальцы на серебряном набалдашнике трости.

— Я сразу понял, что этот голодранец моей дочери не пара. Мы с Назирой попытались поговорить с Камрой как со взрослой и объяснить, что Саида интересует вовсе не она сама, а моё золото, склады и то высокое положение, которое он надеялся получить благодаря этому браку.

— У вас были реальные основания и улики так считать?

— Камра была наивна! — отмахнулся торговец. — Она росла в достатке и не знала, как живут эти базарные крысы вроде Саида. Она не понимала, сколько стоит содержание слуг, сколько золота уходит на её наряды и еду. Она приняла обычные красивые речи нищего мальчишки за чистую монету. Камра кричала мне в лицо, что Саид любит её, требовала, чтобы я расторг помолвку с Мехметом и познакомился с этим ткачом!

Малик яростно стиснул зубы.

— Я категорически, жёстко ей отказал. Сказал, чтобы и духу этого Саида не было возле моего дома. В общем, разговор закончился грандиозным скандалом. Камра кричала, что я вижу в людях только выгоду и монеты, что пытаюсь купить её счастье, как кусок дамасского шёлка… В итоге я не выдержал. Запер её в собственной комнате на засов и запретил слугам выпускать до тех пор, пока дурь не выветрится из её прекрасной головы.

Купец сказал это с вызовом, но спустя мгновение его взгляд дрогнул, в нём промелькнула тень вины.

— До утра она просто сидела под замком. Утром я, конечно, поостыл, мне стало жаль дочь. Я открыл дверь и сказал, что ей дозволено гулять по Аль-Касару, но только при условии, что двое моих верных людей будут неотступно следовать за ней на расстоянии пяти шагов.

— И она покорно согласилась на эти условия?

— Да. Первые дни она, конечно, сильно злилась, демонстративно отказывалась обедать со мной за одним столом, не разговаривала. А потом… постепенно изменилась. Стала ласковой, тихой, перестала спорить о Мехмете. А неделю назад подошла ко мне перед сном, обняла и искренне извинилась за тот скандал. Сказала, что я был совершенно прав насчёт Саида, что она тайно проверила его и поняла: он действительно обычный прохвост, который хотел устроить свою жизнь за её счёт.

— И вы безоговорочно ей поверили?

— А почему я не должен был верить собственной дочери?! — резко повернулся к нему Малик. — Моя девочка наконец образумилась, пелена упала с её глаз! Я был безумно рад этому примирению. В чём ты видишь проблему, Фарис? Или ты пытаешь намекнуть, что Камра могла так искусно меня обмануть?

— Я ничего не утверждаю, Ходжа. Но порой покорность — это лишь способ усыпить бдительность. Что произошло после вашего примирения?

— Всё вернулось на круги своя, — тише сказал купец. — Жизнь стала мирной, Камра больше ни разу не упоминала имя этого подмастерья. По крайней мере… я был в этом уверен. Но потом она вдруг начала проявлять странный, несвойственный ей интерес к моим торговым делам. Спрашивала про северные провинции Самарии, караваны, которые ходят за перевалы, про частоту возвращения купцов… Хотела знать, кто именно сопровождает грузы и где они останавливаются на ночлег.

Фарис резко перестал писать и поднял голову. Вопросы Камры складывались в маршрут: перевалы, стоянки, охрана, сроки возвращения.

— И вы не сочли этот внезапный интерес подозрительным?

Малик пожал плечами.

— В тот момент — нет. Я, наоборот, обрадовался. Сам понимаешь, Фарис, кроме неё у меня нет наследников. Если со мной что-нибудь случится до того, как она выйдет замуж за Мехмета, то о деле будет некому позаботиться. Моё детище растащат по кускам алчные охотники за чужим добром.

Он выпрямился в кресле.

— А так я мог бы быть спокоен, зная, что моё дело продолжит Камра.

— Что именно она спрашивала о северных землях?

— О товарах, частоте караванов и жизни за перевалами. Особенно её интересовали сопровождающие и места ночных стоянок.

Фарис перестал писать.

— Кто сопровождает?

— Разные люди. Купцы, возницы, охрана. Я не придавал значения её вопросам.

— А теперь придаёте?

Малик замолчал. Его пальцы перестали двигаться по набалдашнику трости и он словно не знал, куда деть взгляд.

Впервые за весь разговор на его лице появилось не раздражение, а неуверенность.

— Знаешь… пока ты не спросил, я не задумался. А теперь вдруг…

Он провёл ладонью по бороде.

— Что если она на самом деле интересовалась моими делами не просто так? Что если преследовала какие-то свои цели? Она всегда была очень смышлёной девушкой.

Малик опустил глаза.

— Я не припомню, чтоб она когда-либо так активно расспрашивала меня о торговле.

В кабинете наступила тишина. Где-то в коридоре звякнуло оружие. Звук прокатился по каменным стенам и стих, оставив после себя ещё более плотную тишину.

Фарис продолжал записывать, не поднимая головы. Вопросы Камры уже не казались случайным любопытством: она выясняла маршрут, охрану и места ночных стоянок.

— Эх, я старый дурак! — вдруг воскликнул Ходжа.

Фарис посмотрел на него.

— Её интерес я списывал на её любознательность, она всегда отличалась живостью и любила задавать вопросы. Но ведь любознательность не обязательно означает интерес к торговле.

— Верно, — сказал Фарис.

— Вот ведь хитрая лиса. Перехитрила меня! А я купился на то, что она разлюбила этого жалкого подмастерья ткача и действительно заинтересовалась торговлей.

Ходжа резко подался вперёд.

— Она задумала сбежать вместе с этим шакалом Саидом в Северные земли!

Он с силой ударил по столу. Пиалы с чаем подпрыгнули на медном подносе и жалобно зазвенели.

— Подождите, Ходжа Малик. У нас нет для этого доказательств.

— Да какие могут быть доказательства?! Всё сходится!

— Нет, пока не всё.

Фарис ровно, без нажима расправил край свитка.

— Если Камра хотела сбежать с Саидом, то они бы могли исчезнуть вдвоём. Но вместе с ней пропали Райхана и Варда.

Малик нахмурился. Между его бровей залегла глубокая морщинка.

— Может быть, они помогали ей.

— Возможно. Но это только одна из версий. Нам нужно выяснить, зачем Камра расспрашивала о северных караванах, и проверить Саида, а не объявлять его виновным лишь потому, что вы его не одобряете.

— Ты защищаешь этого прохвоста?

— Я защищаю расследование от поспешных выводов.

Торговец недовольно фыркнул.

Фарис сделал ещё одну отметку.

— Кстати, вы знаете, где работает Саид?

— Да. Мои люди разузнали, что этот шакал работает у старика Хасана в ремесленном районе. Я могу приказать одному из моих помощников сопроводить твоих стражников и показать его дом.

Ходжа наклонился вперёд.

— Только не церемоньтесь с этим прохиндеем. Допросите его как следует, чтобы он всё рассказал как на духу. Может, хоть так получится отвадить его от моей дочери. Сдаётся мне, он трусоват и сам от неё отстанет.

Он хитро улыбнулся.

Фарис не ответил на усмешку.

— Мы поговорим с ним в соответствии с установленными правилами.

— Правилами? Когда моя дочь исчезла?

— Именно тогда правила особенно важны.

На мгновение в глазах Малика вспыхнул гнев, но он промолчал.

Фарис промокнул свиток от невысохших чернил.

— Скажите, Ходжа Малик, у Камры были враги? Люди, которые могли ей угрожать или желать зла?

— Нет, насколько мне известно.

— А у вас были недоброжелатели? Ведь крупный торговец. Вероятно, в вашем окружении были люди, которые хотели потеснить вас в торговом деле? Конкуренты, например.

— Фарис, как ты сам заметил, я крупный торговец. В моём ремесле много конкурентов, готовых увести выгодного покупателя, стоит только зазеваться. Конечно, они были. Как у всех успешных людей.

Он снисходительно улыбнулся.

— Все базары Самарии поделены между крупными торговцами. Так вот, моя часть среди них самая большая. Каждый мог иметь на меня зуб.

— Каждый? — переспросил начальник городской стражи.

— От мелкого лавочника, у которого я увёл покупателя выгодной ценой, до крупного торговца, которого опередил в переговорах о налоговой льготе при закупке товаров.

— Значит, вы не можете назвать кого-то конкретного?

— Могу назвать десятки. Но если ты хочешь, чтобы я перечислил всех, нам придётся тут сидеть до вечера.

Фарис вздохнул.

— Сдаётся мне, что легче составить список людей, которые желали вам добра и процветания. Он короче будет.

— Твоя правда, Фарис.

Ходжа снова начал заводиться:

— Но это не отменяет того факта, что первым делом ты должен искать мою дочь.

— Я вас понимаю, Ходжа Малик. И приложу все усилия, чтоб как можно скорее найти всех пропавших женщин, вашу дочь в том числе.

Фарис на мгновение замолчал, а затем добавил:

— Скажите, почему в доме Райханы ваша дочь оказалась в ночь исчезновения? С ваших слов я понял, что Камра обычно никуда не уходила без предупреждения и всегда возвращалась домой ночевать. Почему та ночь стала исключением?

Малик откинулся на спинку кресла.

— Ты понял правильно, Фарис. Камра всегда уважала нас с матерью и лишний раз старалась не волновать по пустякам. Но Варда была её лучшей подругой. Да и мать Варды, Райхану, мы с Назирой хорошо знали.

Он ненадолго замолчал.

— Многие в Самарии знали Райхану как травницу и лекаря. В своё время она очень помогла нам с Назирой, когда мы пытались завести ребёнка. Так что можно сказать, что Райхана и Варда были нам близкими людьми.

В голосе Малика впервые за долгое время появилась искренняя тревога.

— Надеюсь, они найдутся в добром здравии.

Фарис кивнул, но ничего не сказал.

— В том, что Камра осталась ночевать у Варды, не было ничего удивительного. Она иногда ночевала у неё и раньше. А вот по какой именно причине в этот раз решила остаться, я не знаю.

— Вы не спрашивали?

Малик нахмурился.

— Я не слишком интересуюсь женскими делами. Они могли обсуждать новые наряды, например те, что накануне привёз караван Ходжи Мансура. Или последние базарные сплетни. Что ещё делают молодые девушки в их возрасте?

— Знаешь, лучше задай этот вопрос моей жене Назире. Она больше занималась домом и знала, о чём говорили женщины.

— Хорошо, я спрошу её.

Фарис свернул свиток с отчётом, но не убрал его со стола.

— Если вспомните что-нибудь ещё, сообщите мне. Даже если вам покажется, что это не имеет значения.

— Я уже всё рассказал.

Малик поднялся с кресла и направился к двери, но в последний момент остановился.

— Фарис… Я действительно не могу её потерять.

Теперь в его голосе не было ни гнева, ни высокомерия. Только усталость.

Фарис посмотрел на него. В этот момент перед ним стоял не влиятельный купец и не человек, который угрожал связями. Перед ним стоял отец, не знающий, как вернуть свою дочь.

— Я понимаю, — ответил Фарис.

Ходжа Малик кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась.

Фарис ещё некоторое время сидел неподвижно. Было слышно, как за окном проходили люди. Кто-то смеялся, кто-то спорил о цене на ароматическое масло. Аль-Касар продолжал жить, словно ничего не случилось.

Взгляд главы городской стражи скользил по записям, пока не остановился на четырёх пометках: Саид. Мехмет. Северные караваны. Х. М.

Он медленно постучал пальцами по столу.

Пока между ними не было ничего, кроме подозрений и совпадений. Но слишком много деталей начало собираться вокруг исчезновения трёх женщин.

Камра внезапно заинтересовалась северными землями.

Райхана записала о намеренном отравлении человека с инициалами Х.М. А затем исчезла вместе с Вардой и Камрой.

Фарис поднялся из-за своего стола.

— Сначала свиток, — произнёс он.

Фарис застегнул пояс с мечом и позвал стражников. Через несколько минут они должны были отправиться за свитком Райханы — первой уликой, способной превратить россыпь совпадений в настоящее расследование.

На этот раз свиток Райханы должны были изъять официально. А потом предстояло выяснить, какие тайны скрывались за двумя буквами Х.М.

Глава 6

Глава 6.

Фарис перечитывал свиток уже в третий раз. Он лежал на столе, прижатый по краям двумя небольшими бронзовыми грузиками, чтобы сухой воздух не сворачивал тонкий пергамент обратно в трубку. Утренний свет проникал через узкое окно и ложился на письменный стол косой золотистой полоской. В ней медленно кружились пылинки, похожие на крошечные песчинки, поднятые ветром над пустыней. Фарис не обращал на них внимания.

Его взгляд снова и снова возвращался к двум буквам. Х.М. Под ними располагались короткие, торопливо записанные строки. Симптомы: потеря аппетита, слабость, приступы боли в животе, диарея, онемение конечностей. Отравление или болезнь?

Фарис провёл пальцем по краю свитка, не касаясь чернил, осторожно свернул и убрал его в плоский деревянный футляр. На крышке которого стояла печать городской стражи. Изъятие прошло без особых сложностей. Несколько стражников присутствовали при осмотре, запись внесли в журнал, тайник опечатали. Всё было сделано так, как того требовали правила.

За дверью послышались шаги. Фарис поднял голову. Сначала раздался короткий стук, затем дверь приоткрылась. На пороге появился стражник Самир — высокий, худощавый мужчина с запылённым подолом туники.

— Фарис-эфенди?

— Входи.

Самир шагнул и отступил в сторону. За ним стоял молодой человек лет двадцати. Юноша был бледен, но не отводил взгляда от пола лишь потому, что, по всей видимости, не знал, куда ещё смотреть. Его тёмные волосы были растрёпаны, на рукаве остались пятна синей краски, а пальцы выглядели так, словно он совсем недавно работал с тканью. На большом пальце правой руки виднелась свежая царапина.

На нём была простая льняная рубаха, выцветшая на плечах, и узкие штаны, испачканные пылью ремесленного района. На шее висел небольшой кожаный шнурок с деревянной бусиной.

Самир сказал:

— Мы нашли его в лавке старика Хасана. Ходжа Малик прислал своего помощника, как и обещал. Он показал дорогу.

— Хорошо. Оставь нас.

Стражник на мгновение задержал взгляд на юноше, затем поклонился и вышел.

Дверь закрылась. В комнате стало тихо.

Фарис не спешил заговорить. Он позволил тишине продлиться чуть дольше, чем требовала вежливость.

Юноша сглотнул.

Начальник городской стражи заметил это, но никак не показал. Он указал на табурет напротив стола.

— Садись, Саид.

Юноша сел на самый край. Спина прямая, руки на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что костяшки поболели.

Фарис открыл журнал.

— Назови своё имя полностью.

— Саид ибн Рашид аль-Махди.

— Сколько лет?

— 17

— Где работаешь?

— В ткацкой лавке Хасана ибн Юсуфа. Я подмастерье.

— Почти четыре года.

Фарис обмакнул перо в чернила.

— Ты знаком с Камрой, дочерью Ходжи Малика аль-Таджира?

Саид опустил глаза всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы Фарис заметил, как изменилось лицо юноши. В нём не было раздражения, злости или попытки скрыть усмешку. Только боль.

— Да, — Саид медленно выдохнул.

— Как давно?

— Около двух лет.

— Где вы познакомились?

Юноша провёл большим пальцем по краю собственной ладони.

— В доме футуввы.

Фарис поднял глаза.

— Ты состоишь в братстве?

— Да, Фарис-хаджи.

— В каком качестве?

— Я принят как младший брат. Пока ещё не прошёл все испытания.

— Расскажи о братстве. О том, что оно из себя представляет и о том, как ты там оказался.

Саид выпрямился чуть сильнее. Впервые с момента появления в комнате он поднял глаза на Фариса.

— Футувва — это братство чести и дружбы. Мы помогаем друг другу, защищаем тех, кто слабее, держим слово. В доме братства можно получить еду, если нечем заплатить, или помощь, если попал в беду. Старшие братья помогают младшим с ремеслом. Если кто-то заболел или остался без денег, ему не отказывают в помощи.

— А оружием вы там тоже обучаетесь?

— Немного. Нас учат защищаться. Не для того, чтобы искать драки, а чтобы не быть беспомощным перед теми, кто сильнее.

— Ты умеешь обращаться с оружием?

— С коротким клинком и посохом. Немного с луком.

Фарис сделал запись.

— И ты считаешь себя человеком чести?

Саид замялся.

— Я стараюсь им быть, хаджи Фарис.

Ответ был простым. Без хвастовства и без желания произвести впечатление.

Фарис перевёл взгляд на кожаный шнурок у него на шее.

— Значит, дом братства — не просто место, где молодые люди собираются выпить и похвастаться перед другим?

В уголках губ Саида мелькнула едва заметная улыбка.

— Нет, хаджи Фарис. Хотя некоторые братья очень стараются превратить его именно в такое место.

Фарис задержал на нём взгляд.

Юноша тут же посерьёзнел, словно испугался, что сказал лишнее.

— Продолжай.

— При доме футуввы бывают собрания. Иногда открытые — для ремесленников, торговцев. Иногда только для членов братства. Мы устраиваем состязания, помогаем в праздники, собираем пожертвования для бедных семей. Камра и Варда несколько раз приходили туда с другими девушками.

— Девушкам разрешали входить в дом братства?

— Не во все помещения. Но во внутреннем дворе проводились общие мероприятия. Особенно перед праздниками. Там не было ничего непристойного, хаджи Фарис. Присутствовали старшие, наставники…

— Как ты познакомился с Камрой?

Саид помолчал. Теперь в его взгляде появилось не только волнение, но и что-то мягкое, почти незаметное.

— Она пришла вместе с Вардой. Они спорили о том, какой цвет лучше подходит для праздничного знамени.

— И какой цвет выбрала Камра?

— Красный.

— А Варда?

— Зелёный.

Фарис опустил перо.

— И кто победил в споре?

На губах Саида появилась слабая улыбка.

— Никто. Камра сказала , что зелёный цвет слишком часто используют люди, которые хотят казаться благочестивыми. Варда ответила, что красный выбирают те, кто хочет, чтобы их заметили издалека.

— А ты?

— Я сказал, что знамя можно сделать двухцветным.

— Разумный ответ.

— Я работаю с тканями, господин. Меня учили не выбрасывать хороший материал только потому, что кому-то не нравится его цвет.

На этот раз Фарис позволил себе едва заметную усмешку.

Саид заметил её и, кажется, немного расслабился. Плечи опустились, пальцы разжались. Но когда Фарис снова произнёс имя Камры, напряжение вернулось.

— В каких отношениях вы состояли?

Саид смотрел на стол.

— Мы любили друг друга.

Он произнёс это без вызова, без попытки оправдаться. Просто сказал правду, которую больше не видел смысла скрывать.

Фарис не торопился записывать.

— Она испытывала к тебе ответные чувства? Это было взаимно?

— Да, хаджи Фарис.

— И вы планировали побег?

Саид вздохнул, однако отрицать не стал.

— Да.

— Куда?

— На север. Мы хотели найти место, где её отец не сможет решать за неё, за кого ей выходить замуж. Где нас никто не знает.

— И что ты собирался делать там? Жить на её деньги?

Саид резко поднял взгляд.

— Нет.

В голосе впервые прозвучало возмущение.

Он тут же опустил глаза, но продолжил:

— Я хотел закончить обучение. Получить профессию. Чтобы у меня было ремесло, которым я смогу зарабатывать. Потом мы бы ушли вместе.

— Почему было необходимо ждать окончания обучения?

— Потому что я не мог взять на себя ответственности за Камру, если сам ещё ничего не умею и завишу от чужой милости.

Фарис перестал писать.

Саид говорил с волнением, но каждое слово будто заранее обдумывал.

— Она могла бы уйти из богатого дома и оказаться в чужой стране без денег, без привычной жизни и защиты. Я не хотел обещать ей красивую жизнь, а потом заставить голодать. Я хотел, чтобы у меня была профессия. Чтобы я мог её обеспечивать.

— Ты считал, что обязан содержать её?

Саид нахмурился.

— Я считал, что если прошу её оставить всё ради меня, то должен быть готов отвечать за свой выбор.

Фарис посмотрел на юношу внимательнее.

Семнадцать лет. Ещё мальчишка, подумал он. Но в этих словах не было пустого бахвальства. Саид не говорил о приключении, славе или романтической свободе. Он думал о работе, деньгах и крыше над головой.

— Когда вы планировали побег?

— Не сейчас, хаджи Фарис. Позже. Когда я закончу обучение.

— Через сколько?

— Несколько месяцев. Может быть, к началу следующего сезона караванов.

— Камра была согласна ждать?

— Она сама сказала, что лучше подготовиться. Узнать, где можно остановиться, найти работу, собрать деньги.

— Значит, у вас был план.

Саид слегка покачал головой.

— Скорее мечта, которую мы пытались превратить в план.

— А северные дороги?

— Мы хотели узнать, какие города безопаснее. Где нужны ткачи и красильщики. Сколько занимает путь.

— Но не собирались уходить на следующий день?

— Нет, хаджи Фарис.

Ответ прозвучал так быстро, что Фарис не стал задавать этот вопрос повторно.

— Варда знала о ваших намерениях?

— Да. Она была близкой подругой Камры.

— Она одобряла побег?

— Не всегда. Она говорила, что мы должны думать не только о том, чего хотим, но и о том, что будет потом.

— И всё же помогала вам?

— Когда Камру посадили под домашний арест, Варда передавала наши письма.

Фарис отложил перо.

— Расскажи об этом.

— Люди Ходжи Малика следили за домом. Я не мог прийти к воротам. Варда забирала письма Камры и приносила мне ответы. Иногда передавала их сама, иногда оставляла там, где я мог забрать.

— Ты доверял Варде?

— Да.

— Почему?

Саид посмотрел на него с искренним удивлением.

— Потому что она любила Камру. Варда не пыталась ничего получить взамен.

Фарис снова взял перо.

— Что Камра писала тебе?

— Сначала шутила. Писала, что её отец превратил дом в крепость, но забыл поставить на стенах лучников. Что слуги следят за ней и даже не умеют делать это незаметно.

— А потом?

— Потом письма стали короче, она объясняла это тем, что рядом кто-нибудь стоит. Но она всё равно писала.

— О чём?

— О нас. О том, как мы будем жить. Иногда спрашивала, чему я научился в лавке, какие ткани лучше продавать на севере.

В комнате стало тихо. Фарис не стал сразу задавать следующий вопрос.

За окном кричал торговец сладостями. Вдали звенели медные чаши, гремели колёса повозки. Город жил своей жизнью, не подозревая, что в одной из комнат городской стражи семнадцатилетний юноша пытается объяснить чужому человеку, насколько сильно боится потерять любимую.

— Когда ты в последний раз видел Камру? — спросил Фарис.

— Накануне исчезновения.

Фарис поднял глаза.

— Где?

— В доме футуввы.

— Она была одна?

— Нет. С Вардой.

— Расскажи всё, что помнишь.

Саид вздохнул.

— Мы встретились ближе к вечеру. Там было несколько братьев, люди из соседних лавок. Готовились к празднику. Камра пришла ненадолго, потому что её сопровождали слуги отца.

— Они вошли вместе с ней?

— Нет. Остались снаружи. Но она знала, что за ней наблюдают.

— И вы смогли поговорить?

— Недолго. Мы условились, что на следующий день увидимся на празднике мавлид.

— Где?

— На площади. Но не рядом.

— Почему?

— Люди Ходжи Малика постоянно сопровождали её. Если бы мы стояли вместе, они сразу заметили бы. Поэтому Камра сказала, что мы будем видеть друг друга издалека.

— Это была ваша последняя встреча с Камрой и Вардой перед их исчезновением? Вы не ссорились? Что ещё произошло в доме братства?

— Да, встреча была последней, мы не ссорились, наоборот девушки были веселы и часто шутили и смеялись. Варда сказала, что они с Камрой будут ночевать у их общей подруги Амины. Но родители той девушки не разрешили им остаться. Поэтому они решили пойти к Варде, в дом Райханы.

— Ты знал, что Райхана будет дома?

— Да, об этом сказала Варда. Потому что Райхана накануне обсуждала с ней покраску шкафа в себя в спальне.

— Камра рассказывала тебе что-нибудь о Райхане?

— Только хорошее. Что она много знает о травах и умеет лечить людей. Камра иногда говорила, что хотела бы научиться у неё чему-нибудь, но Райхана не брала учеников со стороны.

— А Варда?

— Варда уже училась у матери. Она помогала ей.

Фарис снова взял перо.

— Камра когда-нибудь говорила, что хочет уехать на север не с тобой, а одна?

Саид резко поднял голову.

— Нет.

— Она расспрашивала о северных землях.

— Да. Но только из-за нашего плана.

Фарис посмотрел на юношу внимательнее. Саид не выглядел человеком, который заранее придумал убедительную историю. Он отвечал неровно, иногда сбивался, но не пытался уклоняться от вопросов. И всякий раз, когда речь заходила о Камре, его лицо менялось. Он боялся не за себя. Он боялся, что её больше нет.

— Вы обсуждали побег в ближайшее время?

— Нет.

— Совсем?

— Нет, хаджи Фарис. Мы договорились ждать и собирать информацию о северных землях, товарах, возможных вариантах работы там. Но сначала я должен был закончить обучение.

— А если бы Камра решила уехать раньше?

Саид покачал головой.

— Она бы не стала. Мы говорили об этом много раз. Она знала, что я хочу подготовиться.

В комнате стало тихо. За дверью послышались шаги, затем голоса стражников. Фарис дождался, пока шум стихнет, и только после этого спросил:

— Саид, ты знаешь, что произошло с Камрой, Вардой и Райханой?

Юноша побледнел.

— Нет. Я… — Он судорожно вдохнул. — Я надеюсь, что они живы.

Саид поднял на Фариса глаза.

— Хаджи Фарис, я не причинил бы Камре вреда. Никогда. Я хотел увезти её, потому что она сама этого хотела. Мы собирались начать новую жизнь. Я не хотел забирать её силой или заставлять делать то, чего она не желала.

Фарис внимательно выслушал его.

— Я не сказал, что ты причинил ей вред.

— Но вы думаете об этом?

— Я думаю обо всех возможностях.

Саид кивнул, хотя по его лицу было видно, что ответ его не успокоил.

— Я понимаю.

Фарис посмотрел на юношу. Семнадцать лет. Почти ребёнок, который пытается говорить как взрослый, потому что жизнь заставила его принимать решения, к которым он ещё не был готов.

Но в его словах было не только юношеское увлечение. Саид хотел получить профессию. Хотел зарабатывать, взять ответственность за Камру, а не просто увезти её подальше от отца или пробиться в люди, через связи отца Камры.

Фарис вспомнил собственные первые годы службы, когда ему казалось, что одного намерения поступить правильно недостаточно, но другого оружия у него ещё нет. Он не стал говорить об этом вслух.

— Ты продолжишь работать у Хасана? — спросил он.

Саид моргнул.

— Если он позволит.

— Почему не должен позволить?

— Потому что меня забрали прямо из лавки. Из-за меня могли возникнуть проблемы.

— Это не твоя вина.

Саид промолчал.

Фарис сложил руки на столе.

— Пока ты не покинешь город без разрешения. Если вспомнишь что-нибудь ещё, сразу сообщишь стражникам.

— Да, хаджи Фарис.

— И не пытайся самостоятельно искать Камру.

Саид напрягся.

— Но я хочу помочь.

— Если ты начнёшь действовать один, то можешь уничтожить следы или сам попасть в беду. Ты понимаешь?

Юноша не сразу ответил.

— Да, хаджи Фарис.

— Хорошо.

Фарис помолчал, затем добавил:

— Мы найдём их.

Саид поднял взгляд. В его глазах мелькнула надежда, слишком осторожная, чтобы стать уверенностью.

— Вы действительно так думаете?

Фарис не стал обещать того, чего не мог гарантировать.

— Я думаю, что пока у нас нет доказательств обратного, мы должны искать их живыми.

Саид кивнул. Его плечи немного опустились.

— Спасибо, хаджи Фарис.

Стражник у двери получил знак и вошёл в комнату.

Саид поднялся с табурета. На пороге он остановился.

— Хаджи Фарис?

— Да?

— Если вы найдёте Камру… скажите ей, что я не уехал.

Фарис посмотрел на него.

— Она и так это узнает.

Саид кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась.

Фарис некоторое время сидел неподвижно. Перед ним стояла коробка со свитком Райханы, рядом — лист с записями о Саиде. Он посмотрел на последние строки: Саид. Камра. Северные земли. Мавлид.

Ничего, что само по себе доказывало бы вину юноши. Только любовь, планы и несбывшаяся встреча.

Фарис провёл ладонью по лицу, затем снова взял перо.

Возможно, Саид действительно ничего не знал о том, что случилось с девушками. Но его рассказ подтвердил одну важную деталь: интерес Камры к северным землям появился не внезапно и не был связан с торговлей отца. Она готовилась к побегу. Добровольному. Вместе с Саидом. Фарис посмотрел на свои записи. Райхана, Варда, Камра. Три женщины, исчезнувшие из одного мода. Он поднялся из-за стола и подошёл к окну.

На улице показался караван с тёмно-зелёной повозкой. Она медленно двигалась по мостовой, пропуская ослов и торговцев. В Аль-Касаре было слишком много повозок и телег. Фарис отступил от окна, взял с края стола пояс с оружием и направился к выходу.

Ему предстоял разговор с ходжой Маликом и его женой. И на этот раз Фарис не собирался приходить туда только ради вопросов о Камре. Он хотел услышать Назиру. Узнать, что она помнила о последних днях дочери, какие разговоры вела с ней, что считала обычным и что теперь, оглядываясь назад, могла показаться странным.

Иногда человек замечает правду не в момент события, а спустя несколько дней. Когда воспоминания начинают складываться в другую картину.

Фарис вышел из здания стражи и направился к торговому кварталу.

Солнце уже поднялось высоко. Уличная тень от навесов стала короче, а воздух наполнился запахами горячего хлеба, жареного мяса и пряностей. Из открытых лавок доносились голоса торговцев. Кто-то спорил о цене медной посуды, кто-то ругался с погонщиком осла, загородившего проход.

Фарис шёл не торопясь, но уверенно. У перекрёстка он заметил знакомую женщину в синих одеждах.

Пиксимес двигалась ему навстречу, держа в руках аккуратно перевязанные свёртки. Один был обёрнут светлой тканью, другой — плотно синим полотном. Она несла покупки очень аккуратно и бережно, было ясно: внутри находится товар, который не следовало ронять, мять или доверять непосредственно носильщику.

Она тоже заметила Фариса.

— Ходжа Фарис, — поприветствовала она его, остановившись. — Вы идёте к дому ходжи Малика?

— Да. А вы?

Пиксимес слегка приподняла свёртки.

— По торговому делу. Хатун Назира заказывала несколько редких товаров. Я получила их с последним караваном и теперь собираюсь доставить покупательнице.

Фарис посмотрел на упаковки.

— У ходжи Мансура?

— Именно.

Фарис пристально посмотрел на Пиксимес.

— И вы решили отправиться туда одна?

— Я довольно часто ходу одна, но сегодня Всевышний послал мне спутника в вашем лице, ходжа Фарис. А почему вы спрашиваете?

— Потому что дом, к которому вы направляетесь, связан с исчезновением трёх женщин. И потому что вы уже успели побывать в доме Райханы.

Пиксимес чуть наклонила голову.

— Я иду продавать товары. А не расследовать исчезновение. Ведь расследования — это ваша работа.

— А если во время разговора появятся вопросы?

— Тогда я, возможно, задам их.

— Именно этого я и опасаюсь.

На лице Пиксимес появилась едва заметная улыбка.

— Вы беспокоитесь обо мне, ходжа Фарис?

— Да.

Ответ оказался настолько прямым, что улыбка исчезла с её лица.

Фарис продолжил:

— Вы наблюдательны. Это полезное качество, пока оно не заставляет вас подходить слишком близко к опасности.

— А вы полагаете, что я не умею оценивать опасность?

— Я полагаю, что вы иногда оцениваете её правильно, а потом всё равно идёте дальше.

Пиксимес посмотрела на него несколько секунд.

— Возможно, потому что кто-то должен идти, — пожала она плечами — А, возможно, потому что я любопытна, как все женщины, — закончила она, улыбаясь.

Фарис вздохнул.

— Вот именно поэтому я и беспокоюсь.

На мгновение между ними повисла тишина, наполненная шумом базара.

Затем Пиксимес перевела взгляд на его пояс.

— Вы тоже направляетесь туда не для дружеского визита.

— Вы правы.

— С ним и с хатун Назирой.

— Тогда, возможно, наши дела окажутся связаны.

— Возможно, — ответил Фарис. — Но, Пиксимес хатун, я прошу вас не превращать обычную торговую сделку в самостоятельное расследование.

— Я постараюсь.

— Это не очень убедительно.

— Я ведь сказала, что постараюсь, а не что обещаю.

Фарис посмотрел на неё с выражением, в котором смешались раздражение и невольное веселье.

— Идёмте. По крайней мере, я буду знать, где вы находитесь.

— Какая забота, ходжа Фарис.

— Не привыкайте, Пиксимес хатун.

Они продолжили путь вместе. некоторое время оба молчали. Пиксимес придерживала свёртки, обходя прохожих, а Фарис следил за дорогой. Их шаги постепенно совпали, хотя ни один из них не пытался подстроиться под другого.

Дом ходжи Малика находился в более спокойной части торгового квартала. Здесь улицы были шире, стены — выше, а над входами висели резные деревянные таблички с именами владельцев. У некоторых домов стояли слуги, ожидавшие поручений, у других — охранники.

Когда Фарис и Пиксимес подошли к воротам, один из слуг заметил начальника стражи и поспешил открыть дверь.

— Ходжа Фарис. — произнёс он с поклоном.

Затем увидел Пиксимес.

— Пиксимес хатун.

— Мир вашему дому, — ответила она.

— И вам мир, — сказал он, отступая в сторону.

Они вошли во двор.

Здесь было прохладнее, чем на улице. В центре располагался небольшой бассейн, в котором лениво колыхалась вода. Вдоль стены росли цитрусовые деревья, а над головой натянут тканевый навес.

Малик появился почти сразу.

Он, очевидно, находился неподалёку и услышал голоса. На нём был дорогой халат тёмно-коричневого цвета, а в руке — трость с резным набалдашником.

Увидев Фариса, ходжа остановился. Его лицо изменилось. Сначала в глазах мелькнуло удивление, а затем — надежда. Малик сделал шаг на встречу.

— Ходжа Фарис?

Он посмотрел за плечо начальника стражи, словно ожидал увидеть кого-то ещё.

— Вы нашли её?

Вопрос прозвучал так быстро, что Фарис не успел ответить.

Из дома вышла Назира. Она была одета в светлое платье, поверх которого лежала тонкая накидка. Лицо её заметно осунулось за последние дни, а под глазами залегли тени. Но держалась она прямо, с той сдержанной уверенностью, которая, вероятно, сопровождала её всю жизнь.

Услышав слова мужа, Назира замерла.

— Камру? — спросила она.

Фарис почувствовал, как надежда на её лице вспыхнула и тут же начала гаснуть. Он не произнёс ни слова. И этого оказалось достаточно.

Назира опустила взгляд. Её пальцы сжали край накидки, но через секунду она снова подняла голову.

— Понимаю, — сказала она тихо. — Вы пришли с вопросами.

Малик отвернулся, тяжело опираясь на трость.

— Входите, ходжа Фарис. Раз уж новостей нет, значит, мы снова будем вспоминать то, что уже рассказывали.

В его голосе звучала усталость, но не враждебность.

Назира перевела взгляд на Пиксимес и заметила свёртки в её руках.

— Пиксимес хатун, вы тоже к нам по делу?

— Да, Назира хатун. Вы заказывали у меня несколько редких товаров. Караван ходжи Малика прибыл вовремя, и я смогла приобрести всё, что вы просили.

На лице Назиры впервые за утро появилось что-то похожее на живой интерес.

— Вы всё-таки нашли белую камедь?

— Нашла. И ещё сушёные лепестки шафранового дерева. Но с последними пришлось торговаться.

— С ходжой Мансуром?

— С его помощником. Сам ходжа в тот момент разговаривал с одним из купцов.

— И вы позволили его помощнику назвать первую цену?

Пиксимес выразительно посмотрела на неё.

— Назира хатун, вы меня обижаете.

Назира тихо рассмеялась. Смех длился всего мгновение, но Малик поднял голову. Фарис заметил, как его жена словно сама удивилась тому, что ещё способна смеяться.

— Простите, — сказала Назира. — После последних дней я уже не уверена, что умею правильно разговаривать с людьми.

— Вы разговариваете вполне правильно, — ответила Пиксимес. — А цену с била почти на треть.

— Тогда вы заслужили обед.

— Назира хатун, я не хотела бы…

— Вы пришли в мой дом с товарами, которые я ждала. Ходжа Фарис пришёл с вопросами, которые я, вероятно, не ждала. И оба вы стоите посреди двора под солнцем.

Назира посмотрела на мужа.

— Малик, распорядись, чтобы подали обед.

— Конечно.

Он подозвал слугу и отдал короткие распоряжения.

Фарис хотел возразить, но Назира уже повернулась к нему.

— Ходжа Фарис, вы ведь не откажетесь? Время почти подошло к обеду.

— Не откажусь, Назира хатун, благодарю.

— Тогда прошу вас пройти в гостевую комнату.

Обеденный стол был накрыт в прохладной комнате, окна которой выходили во внутренний двор. На низких подставках стояли блюда с рисом, тушёным мясом, зеленью и овощами. Рядом лежали лепёшки, небольшие пиалы с соусами и тарелки с нарезанными фруктами. Назира распорядилась, чтоб гостям подали всё самое лучшее, хотя сама почти не притронулась к еде.

Малик сидел во главе стола. Перед ним стоял небольшой кувшин с тёмным стеклом и низкая чаша, в которой мерцало рубиновое вино.

Он налил себе немного, сделал глоток и довольно покачал головой.

— Греческое пряное, — пояснил он, заметив взгляд Пиксимес. — С корицей, гвоздикой и ещё какими-то специями. Ходжа Мансур привёз его для меня. Сказал, что оно из личных погребов византийского правителя, оно еще более пряное и целебное. Говорят, бокал вина помогает снять стресс.

Пиксимес едва заметно улыбнулась. Малик повернулся к Фарису и поднял кувшин.

— Попробуйте, ходжа Фарис. Один бокал в день — и человек начинает смотреть на свои неприятности немного спокойнее.

— Благодарю, ходжа Малик, но я откажусь. Сегодня точно. У меня ещё много работы.

Малик опустил кувшин и с лёгким неодобрением посмотрел на Фариса.

— Работа никуда не убежит.

Фарис спокойно посмотрел на него.

— Люди иногда убегают. Работа хотя бы обычно остаётся на месте.

Малик отвёл взгляд. Назира медленно положила ложку рядом с тарелкой.

Пиксимес передала свои свёртки служанке, но прежде чем та унесла их, Назира попросила развернуть товары.

Белая камедь лежала в маленьком глиняном сосуде. Лепестки шафранового дерева были упакованы в тонкую бумагу и перевязаны нитью.

Назира осторожно взяла сосуд, сняла крышку и вдохнула аромат.

— Именно то, что я хотела.

— Я помню, — сказала Пиксимес. — Вы говорили, что прежний поставщик начал смешивать камедь с дешёвой смолой.

— И утверждал, что это я стала хуже разбираться в товарах.

— Некоторые люди считают, что женщина перестаёт быть умной, как только дело доходит до покупок.

Назира посмотрела на неё.

— А вы считаете иначе?

— Я считаю, что торговцы иногда мыслят стереотипами.

На этот раз Назира улыбнулась заметнее.

Фарис, сидевший напротив, наблюдал за ними молча. Теперь он лучше понимал, почему Малик называл жену мудрой женщиной. Назира не просто знала цену товарам. Она умела слушать, замечать детали и отвечать так, чтобы собеседник сам начинал говорить больше, чем собирался.

Когда служанка разлила воду и вышла из комнаты, Фарис положил ладонь рядом с чашей.

—Назира хатун, я хотел бы поговорить о Камре.

Улыбка исчезла с её лица.

— Конечно.

Малик опустил взгляд на стол.

— Мы уже рассказали стражникам всё, что знали.

— Я понимаю, ходжа Малик. Но иногда один и тот же разговор приходится вести несколько раз. Не потому, что я сомневаюсь в ваших словах. А потому, что разные люди вспоминают разные подробности.

Назира кивнула.

— Всё хорошо, Малик, — обратилась она к мужу. — Спрашивайте, ходжа Фарис.

— Расскажите, какой Камра была дома. Не только в последние дни. Я хочу понять, какие у неё были отношения с вами и с вашим мужем.

Назира провела пальцем по краю пиалы.

— Камра была долгожданным ребёнком. Мы долго ждали её рождения, — продолжила Назира. — Когда она появилась, мне казалось, что весь мир стал меньше. Остались только она, её дыхание и страх, что с ней что-нибудь случится.

Она улыбнулась, но в её глазах появилась боль.

— Я была слишком осторожной. Может быть, даже чрезмерно. Но после стольких лет ожидания трудно научиться не бояться.

— А ходжа Малик? — спросила Пиксимес.

Малик поднял глаза.

Назира посмотрела на мужа, прежде чем ответить:

— Он любил её по-своему.

— По-своему?

— осторожно уточнил Фарис.

— Малик хотел, чтобы Камра была защищена. Чтобы никто не мог воспользоваться её неопытностью. Чтоб она вышла замуж за человека, который обеспечит ей достойную жизнь.

— Мехмет? — спросил Фарис.

— Да, за него.

Назира положила ладони на стол.

— Я не считала Мехмета плохим человеком. Он воспитан, образован, из хорошей семьи. Но Камра не любила его. Она относилась к нему, как к другу детства.

Малик нахмурился.

— Она могла привыкнуть к нему.

— Возможно, — мягко ответила Назира. — Но привыкание не то же самое, что любовь.

Фарис заметил, как Малик сжал пальцы на трости, лежавшей рядом со стулом.

— Когда вы узнали о Саиде? — спросил Фарис.

Назира не отвела взгляда.

— После того, как Малик приказал следить за Камрой.

— Вы одобряли их отношения?

— Я одобряла то, что Камра была счастлива.

— Это не совсем ответ, Назира хатун.

— Я знаю, ходжа Фарис.

Она произнесла это без раздражения.

— Саид был беден. Он ещё учился. Не мог предложить ей дом, достаток или положение. Но он относился к ней с уважением. А Камра рядом с ним становилась живой.

Пиксимес слегка опустила глаза, будто обдумывала услышанное.

— И вы позволяли им поддерживать связь?

Назира вздохнула.

— После того как Малик запер Камру, я не могла открыто помогать им. Но я не запрещала Варде приходить. И не задавала лишних вопросов, когда она приносила письма.

— Значит, вы знали о письмах? — спросил Фарис.

— Конечно.

Малик резко повернул голову к жене.

— Назира…

— Ты хотел, чтобы я следила за каждым дыханием нашей дочери? — спросила она, всё ещё спокойно. — Она и так почти не могла выйти из дома.

Малик замолчал.

Назира перевела взгляд на Фариса.

— Камра была моей дочерью, ходжа Фарис. Я не могла сделать её свободной, но хотя бы старалась не превращать её жизнь в тюрьму.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

Фарис не стал комментировать её слова.

— Расскажите о вечере перед исчезновением, — попросил он. — Что Камра собиралась делать?

Назира взяла кусочек лепёшки, но не стала есть.

— Сначала она должна была пойти с Камрой к Амине. Девочки хотели отпраздновать окончание учёбы. В их кругу это было почти как маленький выпускной праздник.

— Камра закончила обучение? — уточнила Пиксимес.

— Нет, не совсем в том смысле. Это было праздничное завершение учебного года у девочек. Они собирались провести вечер вместе, нарядиться, обменяться подарками. Для них это было важным событием.

Фарис кивнул.

— И что произошло потом?

Назира впервые за разговор позволила себе слабую улыбку.

— Родители Амины решили, что не хотят, чтобы две дополнительные девушки оставались у них на ночь.

— Камра и Варда? — спросил Фарис.

— Да. Сначала девочки отправили мне сообщение с мальчиком-посыльным, что всё меняется и они пойдут в дом футуввы, помочь с приготовлением к празднику мавлид. Потом ещё раз прибежал мальчик с сообщением от девушек, что те задерживаются, так как приготовления затягиваются.

Она покачала головой.

— Бедный мальчик за тот вечер так много бегал между домами, как, наверное, не бегал за месяц. Сначала он принёс известие от Амины и её родителей, потом передал ответ Камры, затем вернулся с новым сообщением.

— Вы помните, сколько раз он приходил? — спросила Пиксимес.

Назира посмотрела на неё с лёгким удивлением.

— Не меньше трёх, возможно, четырёх раз.

— И каждый раз вы знали, что планы меняются?

— Да.

— С каким сообщением прибежал посыльный в последний раз? — спросил Фарис.

— Камра сообщила, что они с Вардой пойдут к дому Райханы. Варда должна была ночевать дома, а Камра остаться у неё.

— Вы не возражали?

— Нет, ходжа Фарис, мы с мужем знали Райхану много лет. Она помогала мне во время беременности и после родов, когда малышка-Камра болела и вообще, Райхана была нам очень близка. К тому же она уважаемая женщина. Что могло случиться?

Последний вопрос не как оправдание, а как горькое признание.

Пиксимес осторожно спросила:

— Камра была рада, что сможет остаться у Варды?

— Да. Она говорила, что наконец-то проведёт вечер без отцовских слуг за спиной.

Малик нахмурился.

— Приставил к ней сопровождающих ради её безопасности.

Назира повернулась к нему.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь об этом так, будто я сделал что-то дурное?

— Потому что иногда безопасность, дорогой, становится настолько тесной, что человек перестаёт чувствовать себя живым.

Малик открыл рот, но не ответил.

Фарис дал им время помолчать. Затем спросил:

— Что Камра собиралась делать на следующее утро?

— Пойти на праздник мавлид.

Назира посмотрела на Фариса.

— Она говорила об этом за ужином перед выпускным. Хотела встретиться с подругами, послушать муллу, посмотреть на праздничные лавки. Ей нравились такие дни.

— Вы знали, что Варда и Камра собирались пойти вместе?

— Насколько я понимала, да. Ещё они должны были встретиться в Аминой утром у дома Варды. И уже втроём отправиться на праздник.

— А Райхана?

— Думаю, она собиралась заняться своими делами.

Снаружи донёсся звон металлической посуды и чей-то смех. Обычный, беззаботный смех. Он казался почти неприличным в доме, где мать ждала возвращения дочери.

Пиксимес осторожно потянулась к сосуду с белой камедью.

— Назира хатун, вы говорили, что Камра хотела увидеть праздничные лавки. Она собиралась что-нибудь купить?

Назира задумалась.

— Возможно, украшения или ткани. Она хотела подобрать подарки для Варды и Амины.

— Какие именно?

— Не знаю. Она говорила, что хочет найти что-то красивое, но не слишком дорогое для Варды, а для Амины она уже приготовила маленькую шкатулку.

Назира сжала губы. Её глаза наполнились слезами, но она не позволила им пролиться.

— Найдите мою Камру, ходжа Фарис.

Это прозвучало не как просьба. А как требование матери, у которой отняли право знать, что произошло с её ребёнком.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил Фарис.

Назира кивнула, но облегчения не её лице не появилось. Она словно пыталась удержать эти словами обеими руками, как удерживают воду в ладонях, понимая, что та всё равно просочится между пальцами.

— Иногда этого бывает мало, — тихо сказала она. — Но мне остаётся только надеяться, что вы оправдаете мои ожидания.

Фарис склонился в уважительном поклоне.

— Я не остановлюсь, пока не проверю все следы.

Малик поставил чашу с вином на стол. Оно плеснулось у самого края, но он не обратил на это внимания.

— И если выяснится, что Камра действительно ушла с этим мальчишкой…

— Тогда я сообщу вам, ходжа Малик, — спокойно заверил его Фарис. — Но пока мы не знаем, что произошло. Не стоит превращать предположение в установленный факт.

Малик хотел что-то возразить, но Назира остановила его едва заметным движением руки.

— Пусть ходжа Фарис работает, — сказала она. — Мы уже достаточно долго говорили о том, чего боимся. Теперь нужно дать ему возможность выяснить, что случилось на самом деле.

Фарис поднялся из-за стола. Пиксимес последовала его примеру. Назира тоже встала. Она дошла до внутреннего дворика вместе с гостями. И поблагодарила Пиксимес за доставленные товары.

— Камедь я проверю вечером, — сказала Назира. — Если она окажется такой же чистой, как вы обещали, я буду должна вам ещё одну услугу.

— Лучше закажите что-нибудь заранее, — ответила Пиксимес. — Услуги иногда обходятся дороже хорошей камеди.

На лице Назиры появилась слабая улыбка.

— Вы умеете торговаться даже тогда, когда человек пытается быть благодарным.

— Это профессиональная привычка.

Они попрощались у ворот. Малик остался в дверях, неподвижный и мрачный. Назира стояла рядом с ним. Когда Фарис и Пиксимес вышли на улицу, она ещё некоторое время смотрела им вслед.

Дверь закрылась.

На улице стало шумнее, чем во время их прихода. Солнце уже клонилось к западу, но камни мостовой всё ещё хранили дневное тепло. От ближайшей лавки доносился запах жареного лука, а где-то за углом спорили погонщики ослов, о том чьё именно животное обладает исключительным правом занимать всю ширину улицы.

Фарис пошёл радом с Пиксимес. Некоторое время они шли молча.

— Я могу дойти самостоятельно, — сказала наконец она.

— Я знаю.

— Тогда почему идёте рядом?

— Потому что могу проводить вас до лавки Азизы. Вы ведь туда направляетесь?

Пиксимес бросила на него короткий взгляд.

— Как благородно и проницательно.

— Не преувеличивайте. До лавки Азизы идти не далеко.

— Я уже почти решила, что вы собираетесь лично сопроводить меня до самой двери, отгоняя подозрительных торговцев и слишком любопытных коз.

— Козы представляют большую опасность, чем торговцы.

— Наконец-то разумное утверждение.

Фарис едва заметно улыбнулся, но почти сразу стал серьёзным. Оглядевшись по сторонам и слегка понизив голос сказал:

— Пиксимес, если ты заметишь что-то важное, сначала сообщи об этом мне.

— А если я не замечу ничего важного? — также тихо спросила его Пиксимес.

— Тогда я буду спокоен.

— Значит, всё зависит от того, насколько хорошо я сегодня буду смотреть по сторонам.

Фарис хотел что-то ответить, но в этот момент впереди показалась лавка Азизы. У входа стояли покупательницы, а изнутри доносился оживлённый голос самой Азизы.

— Нет, госпожа, этот оттенок не выцветет после первой стирки! Если бы я продавала ткань, которая теряет цвет от одного взгляда на воду, меня бы уже давно выгнали с базара!

Фарис пропустил Пиксимес вперёд. В лавке пахло тканью, сушёными травами и древесным дымом от маленькой жаровни. На прилавке лежали свёрнутые полотна, мотки ниток, а на полках виднелись коробочки с красителями.

Азиза стояла перед пожилой женщиной, которая держала в руках кусок тёмно-зелёной ткани и явно собиралась продолжить спор. Но заметив вошедших, она повернула голову.

Пиксимес сразу узнала её.

Сухое лицо, глубокие морщины у рта, седые волосы, собранные под платком. Это была Наргиз хаджа, которая жила неподалёку от дома Райханы и несколько раз встречалась Пиксимес на улице. Женщина обладала редкой способностью знать обо всех событиях в округе ещё до того, как они происходили.

— А вот и Пиксимес хаджа, — сказала старушка. — И ходжа Фарис с ней. Значит, дело совсем серьёзное.

Азиза устало прикрыла глаза.

— Наргиз хаджа, пожалуйста, не начинайте.

— А я разве что-то сказала?

Пожилая женщина фыркнула и снова повернулась к Азизе.

— Я только говорила, что в ту ночь видела кое-что странное. А теперь, когда здесь сам начальник стражи…

Фарис остановился.

— Что именно вы видели?

Наргиз посмотрела на него внимательнее. В её взгляде появилась смесь удовлетворения и осторожности. Она явно понимала, что наконец получила слушателя, который способен не просто выслушать историю, но и придать ей значение.

— Я возвращалась от сестры. Она живёт за восточными садами. Задержалась у неё, потому что у младшего внука поднялся жар. А обратно пришлось идти уже ночью.

— И вы не побоялись возвращаться одной по городу? — удивлённо спросила Азиза.

— А кого мне бояться, внучка? — ответила старушка Наргиз. — Для джиннов и людей я уже слишком стара, да и взять у меня нечего.

— В какую ночь это было? — спросил Фарис.

— В ту самую. Когда похитили Райхану и девушек.

Азиза перестала перебирать ткани. Пиксимес почувствовала, как Фарис рядом с ней чуть изменил позу. Не сделал резкого движения — просто стал внимательнее.

— Так что же вы видели, Наргиз хаджа? — спросил Фарис.

— Видела? — Нардиз гордо приподняла подбородок. — Да я не просто видела, ходжа Фарис. Я ещё слышала. И если бы молодёжь иногда умела слушать старших, а не только торопиться по своим делам…

— Я совершенно никуда не тороплюсь, Наргиз хаджа, расскажите мне, пожалуйста, подробно, — добродушно улыбаясь старушке, попросил Фарис.

Старушка замолчала. Она посмотрела на него внимательнее, будто проверяла, не произнесены ли эти слова из вежливости. Затем её лицо просветлело.

— Подробно?! Ну, если вы действительно хотите…

Азиза вздохнула.

— Теперь мы здесь надолго.

— А ты помолчи, девочка. Лучше бы брала пример с ходжи Фариса, как нужно разговаривать с пожилыми людьми. А то вечно торопитесь не известно куда. Нет бы остановиться да поглядеть, что вокруг происходит. Вместо того, чтоб языком без умолку трепать, глядишь и замуж возьмут. Поверьте моему опыту, девушки, мужчины молчаливых и покладистых любят, — наставнически закончила старушка. Затем поправила платок и устроилась поудобней в ближайшем кресле.

— Началось всё с того, что я отправилась к сестре. Младший её внук занедужил. Жар у ребёнка был такой, что бедный ребёнок даже плакать не мог, только смотрел на всех своими огромными глазищами. А родители его, представляете, уехали с караваном. Вот ведь как теперь живут молодые: то торговля, то дорога, то ещё какая-нибудь причина. Раньше люди хотя бы знали, где их дети находятся…

— Наргиз хаджа, — мягко напомнил Фарис, — вы возвращались ночь?

— Разумеется, ночью. Я же сказала, что задержалась у сестры. Сначала думала остаться, но у неё самой ноги болят, а в доме ещё трое девочек, которые только и умеют, что бегать вокруг больного ребёнка. Поэтому я решила вернуться. Дорогу знаю, каждый камень помню. Правда, теперь глаза стали хуже. Не то чтобы совсем плохо видят, но в темноте всякий предмет норовит превратиться в джинна.

Пиксимес заметила, как Азиза быстро прикрыла рот, скрывая улыбку.

— Факелов на той улице было немного, — продолжала Наргиз. — Один возле лавки масляных дел мастера, другой у перекрёстка. И свет от них такой, что собственную руку видишь, а вот лицо человека уже не всегда.

— Что вы заметили сначала? — спросил Фарис.

— Повозку. Очень тёмную, насколько я могла разобрать. Она стояла возле дома Райханы, и я сначала даже не поняла, какого она цвета. В темноте всё становится одинаковым: чёрным, серым. А потом…

Наргиз подняла палец.

— Потом повозка тронулась.

Она замолчала, явно наслаждаясь тем, что все её слушают.

— Лошадь переступила ногами, колёса скрипнули. И когда повозка повернула за угол, факел осветил её бок. Вот тогда я увидела: ткань была тёмно-зелёная. Не яркая нет. Глубокая такая зелень. В этом я уверена.

— Вы смогли рассмотреть возницу?

— Не сразу. Сначала я заметила только силуэт. Женщина сидела на месте возницы. Небольшая, в платке. Я подумала, что странно видеть женщину за управлением повозкой ночью. Хотя, если подумать, что тут странного? Я сама в молодости могла управляться с ослом лучше, чем мой покойный муж.

— Наргиз хаджа, — осторожно вставила Азиза.

— А что? Он действительно не умел обращаться с животными. Однажды осёл его так укусил, что он потом всем рассказывал, будто это было нападение разбойника.

Фарис дождался, пока старушка закончит, и спросил:

— Вы слышали что-нибудь или видели что-нибудь ещё?

— Вот! Вот именно это я хотела рассказать.

Наргиз наклонилась ближе.

— Пока повозка стояла, я услышала мужской голос. Изнутри. Голос был негромкий, но улица пустовала, и я всё расслышала.

Она нахмурилась, вспоминая.

— Он сказал женщине: «Не делай глупостей»

Пиксимес почувствовала, как рядом напрягся Фарис.

— Именно так? — уточнил он.

— Именно так. Не «Осторожнее», не «Смотри на дорогу». А именно: «Не делай глупостей»

Наргиз неодобрительно покачала головой.

— Вот ведь слова-то какие. Я сразу вспомнила, как мой муж говорил мне то же самое, когда я собиралась сама идти на базар после заката. А потом сам возвращался домой пьяный и падал в канаву. Мужчины любят предупреждать женщин о глупостях, которые сами совершают каждый день.

Азиза опустила голову, делая вид, что занята тканью.

— Но тот голос… — продолжила Наргиз. — в нём не было ни тени тревоги, ни заботы. Скорее раздражение. Будто человек уже устал повторять одно и то же.

— Что ответила женщина? — спросил Фарис.

— Ничего. Или я не услышала. Она только дёрнула поводья. Повозка поехала дальше, свернула за угол и скрылась.

— Вы видели лицо возницы?

— Нет. И не стану придумывать. Факел осветил бок повозки, но не её лицо. Я различила только фигуру и платок.

Фарис кивнул.

— Вы сказали, что повозка стояла у дома Райханы?

— Да, я проходила мимо её дома, где стояла эта повозка. В этот момент я услышала мужской голос. А когда я дошла до перекрёстка, то повозка меня нагнала и я в свете факелов увидела её цвет. Потом я вспомнила ещё кое-что…

Старушка задумчиво нахмурилась.

— Райхана ведь раньше жила в другом районе. С мужем. Тяжёлый он был человек, кожевник. После они разошлись, и она перебралась сюда с детьми. Варда тогда была ещё совсем маленькой. А старший сын, Фархад, уже успел вырасти и научиться доставлять матери одни неприятности.

— Что вы имеете в виду? — спросил Фарис.

— Пьёт. Работать не хочет. Весь день то в чайной, то в игорном доме. А когда деньги заканчиваются, вспоминает, что у него есть мать.

Наргиз поджала губы.

— Он часто приходил к Райхане и требовал денег. Не просил, заметьте, а именно требовал. Словно она была ему должна за то, что родила его. Они ссорились так, что я иногда закрывала окна, хотя было жарко.

— Вы видели его в последние дни? — спросил Фарис.

— За несколько дней до исчезновения. Стоял возле её дома. Райхана говорила тихо, а он кричал. Я не слышала всех слов, но про деньги разобрала. Уж очень он громким был.

Старушка вздохнула.

— Бедная Райхана. С одной стороны — сын, который тянет из неё последние динары. С другой — дочь, за которую она всё время боялась. А сама она ещё и чужих людей лечила. Удивляюсь, как у неё сил хватало.

Фарис ненадолго опустил взгляд.

— Благодарю вас, Наргиз хаджа. Вы рассказали очень подробно.

— Я могу рассказать ещё подробнее, если нужно.

Фарис уже собирался отступить от прилавка, но остановился.

— Возможно, мне понадобится ещё кое-что уточнить. Вы говорили, что Фархад часто проводил время в чайных домах и игорных заведениях. Вы знаете, в каких именно?

Наргиз задумалась, поджав губы.

— В разных. У него нет постоянного места, если вы об этом. Сегодня он сидит в одной чайхане, завтра — в другой. Но чаще всего бывает у Хамида, возле старых бань. Там подают крепкий чай с мятой, а хозяин слишком много позволяет своим посетителям.

— Игорный дом?

— Возле западного базара, за лавкой, где продают медные подносы. Не помню, как его называют. Все просто говорят: «У старого Сафика». Хотя Сафик уже лет десять как умер, а название осталось.

— Фархад бывает там регулярно?

— Когда у него есть деньги. А когда денег нет, он ходит по знакомым и жалуется на судьбу. Иногда — к матери.

Фарис достал из-за пояса небольшую записную дощечку и быстро сделал пометку.

— Вы не знаете, где его можно было видеть в последние два дня?

— В последние два? — Наргиз нахмурилась. — Нет, этого я сказать не могу. Но если вы хотите его найти, начните с чайханы Хамида. Там всегда кто-нибудь знает, где Фархад. А если не знает, то обязательно скажет, где он может быть.

— Спасибо, Наргиз хаджа, за ваш подробный рассказ. Это может оказаться полезным.

— Только не говорите ему, что это я вам рассказала где он может быть.

— Не стану.

— И не потому, что я его боюсь, — добавила Наргиз, выпрямившись. — Просто не хочу, чтобы он снова пришёл под мои окна и рассказывал, будто все старухи на свете только и делают, что вмешиваются в чужие дела.

Азиза подняла брови.

— Но вы действительно вмешиваетесь.

— А ты не язви старшим. Я наблюдаю. Это совсем другое.

Фарис убрал дощечку.

Если вспомните что-нибудь ещё о повозке или Фархаде, передайте через городскую стражу.

— Передам. А теперь иди, ходжа Фарис. Ищи пропавших. А этого негодного мальчишку тоже найди. Может, хоть раз в жизни ему придётся ответить на вопросы, а не только требовать деньги.

Фарис кивнул. Пиксимес заметила, что он стал ещё молчаливее.

Теперь у него были два направления для поиска: тёмная повозка, которую видела Наргиз, и Фархад — сын Райханы, привыкший приходить к матери за деньгами и устраивать ссоры.

Но пока ни одно из них не давало ответа на главный вопрос:

Куда исчезли три женщины — и кто заставил их уйти?

Глава 7

Глава 7

К тому времени, когда над крышами Аль-Касара зажглись первые звёзды, дневная жара наконец начала отступать. Каменные стены домов ещё хранили тепло солнца, но с юга уже тянуло лёгким ветром, приносящим запах вечернего города: жареного мяса, угольного дыма и свежевыстиранной одежды, развешанной на крышах.

На террасе над лавкой Азизы горела масляная лампа. Её мягкий свет падал на деревянную доску для нард, расчерченную узорами, и на разноцветные фишки, которые двигались по полю под нетерпеливыми пальцами двух подруг.

Пиксимес сидела, поджав под себя одну ногу, и внимательно следила за игрой. Перед ней стояла маленькая пиала с мятным напитком, а рядом стояла тарелка с лукумом. Азиза же постоянно меняла позу, наклонялась над доской и всякий раз бросала кости так, будто от силы броска зависела её победа.

— Ты жульничаешь, — заявила она.

Пиксимес передвинула фишку.

— Каким образом?

— Ты слишком спокойно играешь.

— Это не жульничество.

— Для тебы, может быть, и нет.

— Аззи, мы играем в нарды, а не торгуемся на базаре. Здесь достаточно просто думать.

— Вот именно! Ты думаешь быстрее, чем я успеваю закончить свой ход.

— Это потому, что ты сначала бросаешь кости, потом разговариваешь, потом смотришь куда они упали, и только после этого вспоминаешь, что вообще-то нужно сделать ход.

Азиза возмущённо фыркнула.

— Я играю творчески.

— Ты играешь шумно.

У ног Пиксимес лежала Саба. Маленькая грязно-белая собачка свернулась на старом коврике, иногда поднимая голову, когда снизу доносились шаги или голоса.

За последние дни она уже привыкла к новому месту, хотя временами всё ещё настороженно прислушивалась к незнакомым звукам.

Лале устроилась на невысокой стене террасы. Её пушистый серый хвост свисал вниз, а глаза внимательно следили за движением фишек. Было совершенно непонятно, интересовала ли её игра или она просто наблюдала за людьми, которые по непонятной причине часами передвигают меленькие деревянные кружки.

Пиксимес бросила кости.

— Три и пять

— Несправедливо, — пробормотала Азиза.

— Почему?

— Кости должны были проявить больше уважения.

Пиксимес едва заметно улыбнулась и сделала ход.

Азиза бросила взгляд на лестницу.

— Он опаздывает и даже не прислал мальчишку сказать, что задержится.

— Фар не любит посылать людей с сообщениями, если может сам прийти и сообщить всё с опозданием.

— Ты всегда его оправдываешь?

— Нет. Я просто знаю его привычки.

Азиза снова посмотрела на лестницу.

— Он обещал прийти до заката.

— Он сказал: «Постараюсь прийти до заката».

— Это почти одно и то же.

— Для Фариса это означает, что если он прийдёт до следующего заката, то формально не нарушит обещание.

Азиза фыркнула и бросила кости.

Они действительно ждали его сначала с нетерпением. Пиксимес приготовила еду, Азиза принесла напиток и лукум, а затем они устроились на террасе, рассчитывая, что Фарис появится ещё засветло. Но солнце скрылось за крышами, на улицах начали зажигать факелы, а его всё не было.

Постепенно ожидание сменилось привычным вечерним занятием. Азиза достала нарды, Пиксимес согласилась на одну партию, а затем ещё на одну. Теперь они уже не столько ждали Фариса, сколько делали вид, что его отсутствие никого не волнует.

— Если он придёт сейчас, — сказала Азиза, — я не стану его расспрашивать.

— Конечно.

— И не стану слушать оправдания.

— Разумеется.

— И вообще скажу ему, что мы заняты.

Пиксимес передвинула фишку.

— Ты проигрываешь.

Азиза резко наклонилась над доской.

— Это временное положение.

— У тебя осталось пару фишек.

— Зато у меня есть достоинство.

— Оно тоже под угрозой.

Снизу донёсся звук шагов.

Саба тут же подняла голову. Лале навострила уши, а Азиза застыла с костями в руке.

На лестнице показался Фарис.

Он поднялся на террасу, придерживаясь ладонью за каменный край стены. На его одежде лежала дорожная пыль, волосы растрепались, а лицо выражало такую усталость, будто за день он успел выслушать жалобы всех жителей Аль-Касара и поспорить с каждым ослом, отказавшимся уступить ему дорогу.

Саба первой направилась к нему.

Фарис остановился, посмотрел на собачку и потрепал её за ухом.

— Хоть кто-то здесь рад меня видеть, — устало улыбаясь сказал он.

Саба встала на задние лапы и ткнулась носом в его руку.

— Не обольщайся, — сказала Азиза. — Она просто надеется, что ты принёс что-нибудь съедобное.

Фарис поднял взгляд.

— Добрый вечер и тебе, Аззи.

— Вечер уже почти закончился.

— Ты опоздал на два часа.

— На два часа и… — Фарис посмотрел на небо. — Некоторое количество минут.

— Очень точное определение.

Пиксимес уже поднялась с места.

— Фар, ты сначала умойся.

— Я сначала расскажу.

— Нет.

Фарис удивлённо посмотрел на неё.

— Нет?

— Нет, — повторила Пиксимес, — Ты весь в пыли, устал и, судя по лицу, с утра толком не ел.

— Я ел.

— Что?

— Что-то.

— Когда?

— Днём, когда мы с тобой были у Малика и Назиры.

— Ты не столько ел, сколько задавал вопросы.

— Но это единственный ответ, который у меня есть.

Пиксимес молча взяла кувшин с водой и поставила его на небольшой столик у стены. рядом она положила чистое полотенце.

— Иди. Внизу есть умывальня. Вода свежая.

— Пикси…

— Иди. Потом поешь.

— Я не голоден.

Азиза вскинула брови.

— Вот это уже ложь, ходжа Фар. У тебя такой вид, будто ты способен съесть доску для нард. А они нам ещё пригодятся.

Фарс посмотрел на доску.

— А они из мяса?

— Видишь? — сказала Пиксимес. — Значит, голоден.

— Я не говорил, что голоден.

— Фар, ты только что спросил из мяса ли они.

Он выдержал спокойный взгляд Пиксимес, затем сдался.

— Хорошо, умоюсь и поем. Но после этого вы дадите мне спокойно рассказать.

— Конечно, — ответила Азиза.

Пиксимес посмотрела на неё.

— Что?

— Ничего.

— Ты уже придумала десяток вопросов.

— Только восемь.

Фарис покачал головой и спустился по лестнице.

Саба немного постояла, глядя ему вслед, а затем вернулась на коврик. Лале даже не пошевелилась.

— Он выглядит совсем измученным, — сказала Азиза уже тише.

Пиксимес кивнула.

— Поэтому сначала пусть поест.

— Но мы же должны узнать, что он выяснил!

— Узнаем.

— А если он заснёт над тарелкой?

— Тогда разбудим.

— А если не проснётся?

Пиксимес посмотрела на неё.

— Азиза, — укоризненно сказала она.

— Что? Я просто рассматриваю разные варианты.

Через некоторое время Фарис вернулся. Он сменил верхнюю одежду на чистую и умылся. Дорожная пыль исчезла, но усталость осталась. Пиксимес поставила перед ним миску с горячей чечевичной похлёбкой, тушёные овощи, кусок мяса, свежую лепёшку и небольшую тарелку с оливками.

Фарис посмотрел на еду, потом на Пиксимес.

— Ты приготовила всё это заранее?

— Я предполагала, что ты придёшь голодным.

— Я мог бы не прийти.

— Тогда еда досталась бы нам.

Азиза тут же придвинула к себе тарелку с лепёшками.

— И досталось бы очень своевременно.

Фарис сел на подушку и взял ложку.

Первые несколько минут он ел молча. Пиксимес не торопила его, лишь время от времени подливала воду в его пиалу. Азиза пыталась выдержать паузу, но продержалась недолго.

— Ну?

Фарис поднял на неё глаза.

— Что «ну»?

— Что ты узнал?

— Дай человеку проглотить еду.

— Ты уже проглотил.

— Азиза.

— Хорошо. Я молчу.

Она замолчала на три вдоха.

— А Фархада ты нашёл?

Фарис медленно положил ложку.

— Нашёл.

Азиза выпрямилась. Пиксимес тоже подняла взгляд, но ничего не сказала.

— И где он? — спросила Азиза.

— В тюрьме.

— В тюрьме?!

— Да.

— Ты его арестовал?

— Нет. Его задержали стражники.

— За что?

Фарис вздохнул и потёр переносицу.

— За нападение на городскую стражу.

Азиза несколько секунд молчала.

— Он напал на стражников?

— Да.

— Почему?

— Потому что стражники пришли в чайхану Хамида, чтобы привести его на допрос. Фархад был очень пьян. Когда ему сообщили, что он должен пройти с ними, он начал кричать, что никто не имеет права его трогать, обзывать всех джиннами и шайтанами.

— И его тронули?

— Сначала попытались успокоить. Потом он толкнул одного из стражников. Затем полез в драку.

— Одни против нескольких?

— Он был пьян, Аззи. В таком состоянии человек редко не проводит расчёты, прежде чем совершить глупость.

— И что сделали стражники?

— Связали его и отвели в камеру. Пусть проспится. Я решил, что разговор в таком состоянии невозможен.

— Разумно, — сказала Пиксимес.

Азиза нахмурилась.

— Но если он причастен к исчезновению Райханы и девушек…

— Без допроса у нас нет оснований так думать, — перебил Фарис. — Пока у нас есть только человек с дурной репутацией, долгами, привычкой устраивать скандалы и возможным мотивом. Это делает его подозреваемым, но не виновным.

— А если он действительно что-то сделал?

— Тогда завтра я задам ему вопросы. Когда он протрезвеет.

Фарис снова взял ложку, но теперь ел медленнее.

Пиксимес заметила, как он задумчива смотрит в миску.

— Что тебя беспокоит? — спросила она.

— Несколько вещей.

— Например?

— Фархад мог иметь причины злиться на мать. Мог требовать у неё деньги. Мог знать, что она хранит дома. Но пока я не понимаю, насколько далеко он был готов зайти. И потом, Хамид сообщил стражникам, что Фархад расплатился в чайхане кольцом.

— Каким кольцом? — спросила Пиксимес.

— Кольцом Райханый.

На террасе стало тихо.

Даже Азиза не сразу нашла, что сказать.

Фарис положил ложку рядом с миской.

— Хамид не знал, откуда оно у Фархада. Тот использовал его, чтобы оплатить счёт и погасить часть старого долга. Сейчас кольцо находится у стражи.

— И Фархад не объяснил, как оно к нему попало? — спросила Пиксимес.

— Пока нет.

— Значит, завтра ты начнёшь с этого.

— С этого и ещё с нескольких вопросов.

Азиза наклонилась вперёд.

— А если он скажет, что мать сама отдала ему кольцо?

— Тогда я спрошу, когда именно она это сделала.

— А если скажет, что нашёл его?

— Спросим, где.

— А если начнёт кричать?

Фарис посмотрел на неё.

— Тогда я попрошу его кричать чуть тише.

Пиксимес улыбнулась, но взгляд её оставался серьёзным.

Кольцо Райханы могло быть частью старого конфликта. Но пока это была только одна новая деталь.

Фарис допил воду и откинулся назад.

— Есть ещё кое-что, — сказала Азиза.

— Я боюсь спросить, — ответил Фарис, но Азизу уже было не остановить.

— Сегодня на базаре я услышала слух.

— Тогда я точно боюсь.

— Пастух коз пас стадо возле гор и услышал крик.

— Чей?

Азиза понизила голос до шёпота:

— Джиннов.

Фарис медленно закрыл глаза.

Пиксимес взяла кусочек лукума и задумчиво покрутила его в пальцах.

— Пастух лично знаком с джиннами? — спросила она.

— Пикси, не начинай.

— Я просто уточняю.

Азиза возмущённо посмотрела на неё.

— Он услышал страшный крик, испугался и убежал в город. Говорят, он даже бросил коз.

— Бедные животные, — заметила Пиксимес.

— Все почему-то думают только о козах. А старого пастуха не жалко?

Фарис открыл глаза.

— Где именно это произошло?

— Возле гор. Кажется, со стороны северного склона.

— Пастух сказал, кокой был крик?

— Только что он был нечеловеческим.

— Это не описание.

— Фар, ты мог бы хотя бы немного уважать чужие страхи, — укорила его Азиза.

— Я уважаю страхи, но они часто заставляют людей видеть то, чего она не понимают.

Пиксимес заметила, что он не отмахнулся от слуха полностью. Фарис мог не верить в джиннов, но понимал: за нелепыми рассказами иногда скрывается настоящее событие.

— Ты будешь это проверять? — спросила она.

Фарис на мгновение задумался.

— Если пастух действительно слышал крик, нужно выяснить, откуда он доносился. И что именно он услышал.

— Значит, будешь, — заключила Азиза.

— Я сказал, что выясню обстоятельства.

— У тебя всё называется обстоятельствами, когда ты не хочешь признаться, что уже решил.

Фарис устало усмехнулся.

— А у тебя всё называется решением, когда ты ещё даже не задала правильный вопрос.

— Вот поэтому мы и дружим.

— Иногда я не понимаю почему.

Пиксимес собрала пустые пиалы и отодвинула миску Фариса.

— Ты поел достаточно?

— Более чем, спасибо.

— Хорошо, на здоровье.

— Теперь можно рассказать всё остальное? — спросил он.

— Теперь можно.

Фарис посмотрел на обеих девушек, затем на тёмную улицу за стеной террасы.

Внизу постепенно стихал дневной шум. Закрывались лавки, владельцы чайхан выносили последние подносы, а редкие прохожие торопились домой. Над городом поднималась ночь, скрывая под своим покровом и обычные дела, и те, о которых люди предпочитали молчать.

Фарис устало провёл рукой по лицу.

— Завтра утром я допрошу Фархада, — сказал он. — И надеюсь, что после этого у нас будет хотя бы одна ясная вещь.

— Какая? — спросила Азиза.

— Что говорит он правду или нет.

Пиксимес посмотрела на него.

— А если нет?

Фарис встретился с ней взглядом.

— Тогда придётся выяснить, где именно он лжёт.

На террасе снова повисла тишина.

Внизу залаяла Саба, услышав чей-то голос за воротами. Лале лениво повернула голову в сторону лестницы, но вставать не собиралась.

А где-то за городскими стенами, среди тёмных склонов и пыльных дорог, неизвестный крик уже превращался в слух о джиннах.

И пока жители Аль-Касара пугались невидимых существ, Фарису предстояло разобраться с вполне земными людьми.

Утро в караульном доме начиналось раньше, чем хотелось бы большинству его обитателей. Фарис сидел за своим тяжёлым деревянным столом, перебирая записи, сделанные накануне. За окном уже просыпался Аль-Касар: скрипели повозки, перекликались торговцы, где-то неподалёку ругались из-за места у водяной колонки.

Перед ним лежал небольшой свёрток с кольцом Райханы. Фарис не спешил разворачивать ткань. Он уже несколько раз осмотрел украшение, но так и не обнаружил в нём ничего, что могло бы само по себе рассказать, где оно побывало. Старое золото, потемневшее от времени. Небольшой камень, оправленный в тонкую работу. Следы долгого ношения. Семейная вещь. И теперь — плата за долги в чайхане.

Дверь открылась, и двое стражников ввели Фархада.

Сын Райханы выглядел так, будто ночь в темнице пошла ему на пользу лишь в одном: он хотя бы перестал шататься. Лицо его было серым, глаза красными а волосы спутались. Он морщился от каждого звука и держался за висок.

— Садись, — сказал Фарис.

Фархад бросил на него раздражённый взгляд, но повиновался и тяжело опустился на стул.

— Голова раскалывается, — пробормотал он.

— Вчера ты не жаловался.

— Вчера я был пьян.

— Это заметили.

Фархад сжал челюсти.

— Меня избили ваши люди.

— Тебя связали после того, как ты бросился на стражника и попытался разбить ему лицо кувшином.

— Он сам полез ко мне.

— Он попросил тебя пройти с ним.

— В приказном тоне.

— Ты предпочитаешь, чтоб тебя приглашали?

Фархад резко выдохнул и отвернулся. Фарис позволил ему немного помолчать. Перед допросом люди часто пытались решить, какую роль выбрать: оскорблённого, испуганного или невиновного.

Фархад пока остановился на злости. Это было проще всего.

— Начнём с вечера перед исчезновением Райханы, — сказал Фарис. — Где ты находился?

— В чайхане у Хамида.

— Во сколько пришёл?

— Не помню.

— Примерно.

Фархад потёр лицо ладонью.

— После заката. Может, немного раньше.

— Один или с кем-то?

— Один.

— Ты часто пьёшь одни?

— Это не твоего ума дело. К тому же, в чайхане всегда найдётся с кем выпить, — озлобленно ответил Фархад. — И не обязан помнить всех по именам или помнить каждый свой глоток.

— Нет, не обязан. Но ты обязан отвечать, если речь идёт о пропавших людях.

— Я никого не трогал. А кто пропал?

— Я пока не спрашивал, трогал ли ты кого-нибудь, — ответил Фарис, игнорируя вопрос.

Фарис сделал короткую пометку.

— Ты покидал чайхану?

— Может быть.

— Когда?

— Не знаю.

— Зачем?

— По нужде выходил. Воздухом подышать. Что тебе ещё нужно?

— Ты возвращался в чайхану?

Фархад задумался.

— Да, возможно.

— Ты был пьян?

— Я уже сказал.

— Я хочу услышать ответ на свой вопрос.

Фархад с раздражением ударил ладонью по столу.

— Да, я был пьян! Доволен? — в сердцах воскликнул он.

— Нет, но теперь мы можем двигаться дальше.

Фарис взял чистый листок.

— Где ты находился ночью, когда исчезли Райхана, Варда и Камра?

— Они исчезли? — удивлённо спросил Фархад.

— Да, но ты был так занят рассматриванием, содержимого собственно пиалы, что даже не заметил этого.

— Я был в чайхане, — потрясённо ответил Фархад.

— Всё время?

— Да, насколько я помню.

— Ты уверен?

— А ты хочешь, чтобы я сказал, будто летал над крышами и видел, как их уносят джинны?

— Я хочу, чтобы ты сказал правду.

Фархад коротко рассмеялся. Смех тут же перешёл в болезненный кашель.

— Правда в том, что я пил. Потом, кажется, пошёл к матери.

Фарис поднял глаза.

— Кажется?

— Что ты пристал ко мне? Я был пьян.

— Зачем ты пошёл к матери?

— За деньгами. Я хотел ещё выпить, а без денег мне больше не наливают.

— Она дала тебе деньги?

Фархад ничего не ответил.

— Фархад.

— Нет, кажется её не было дома.

— Вы часто с ней ссорились?

— Постоянно.

— Из-за чего, из-за денег?

— Из-за всего, — запальчиво ответил Фархад.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. На его лице проступила усталость, но злость никуда не исчезла.

— Маль считала себя святой, — сказал он, — Всегда смотрела на меня так, будто я был грязью на её обуви. Она лечила чужих людей, принимала благодарности, разговаривала с богатыми торговцами. А для собственного сына у неё никогда ничего не было.

— Кроме денег, которые ты у неё просил?

Фархад резко открыл глаза.

— Она помогать своему единственному сыну, а не только чужим людям.

— Ты приходи к ней за помощью?

— А тебе какое дело?

— Райхана исчезла. И теперь ты сам говоришь, что регулярно приходил к ней, требовал денег и устраивал скандалы.

— Я её сын! Она была моей матерью! Если я приходил к ней, это не значит, что хотел ей зла.

— Я думаю, что человек может любить свою мать и одновременно причинять ей вред. Одно не мешает другому.

Фархад отвёл взгляд.

Фарис заметил, как напряглись его пальцы. На правой руке осталась тонкая царапина возле большого пальца.

— Какие отношения у тебя были с твоей сестрой Вардой?

Фархад посмотрел на Фариса с недоумением.

— Никаких, мы мало общались. Она была младше меня. У неё были свои увлечения. К тому же она постоянно крутилась возле матери. Училась у неё, помогала в доме. Знал, что у неё есть подружка Камра. Не более. Мне её жизнь была неинтересна.

— Хорошо, — спокойно сказал Фарис. — Вернёмся к твоей матери.

Фарис развернул свёрток и положил кольцо на стол.

Фархад замер. Совсем ненадолго, но достаточно, чтоб это заметил Фарис. Взгляд Фархада скользнул по украшению, затем отступил в сторону.

— Ты узнаёшь эту вещь?

— кольцо, как кольцо. Не знаю чьё оно.

— Ты расплатился им вчера у Хамида.

— Он сам его взял.

— Я не спрашиваю, кто его взял. Я спрашиваю, знаешь ли ты, откуда оно у тебя?

— Мать дала.

Фарис не ответил сразу.

Он взял кольцо двумя пальцами и повернул к свету. Камень блеснул тускло, словно не хотел привлекать к себе внимания.

— А теперь давай на-чистоту. Его дала тебе Райхана, чтобы ты смог оплатить долги в чайхане?

— Да.

— Когда?

— Раньше.

— Когда именно?

— Не помню.

— Вчера?

— Может быть.

— Перед тем как ты ушёл после ссоры?

— Да.

Фарис положил кольцо обратно на ткань.

— Почему ты не сказал об этом сразу?

Фархад пожал плечами.

— А что тут говорить? Мать дала вещь. Я продал её.

— Ты не продал её, а отдал его Хамиду в счёт долга.

— Какая разница?

— Для человека, который знает цену семейный вещам, разница есть.

— Ты ничего не знаешь о моей семье.

— Зато знаю, что Райхана хранила это кольцо среди медицинских свитков в тайнике.

Фархад резко поднял голову.

На этот раз удивление было невозможно скрыть.

Фарис продолжил:

— Ты знал о тайнике?

Фархад молчал.

— Повторю ещё раз. Ты знал, где о тайнике и где он находится?

— Да, да, я знал. Доволен?

— Давно знал?

— Давно, однажды, когда я к ней в очередной раз пришёл требовать денег. Она как раз в тайник что-то клала. Я зашёл в дом именно в этот момент. Я был пьян тогда и не придал этому значения. Но место тайника я запомнил. Мать подумала, что я не заметил.

— Тогда почему ты соврал, что она сама дала тебе кольцо?

— Я не врал.

— Врала бы память, если бы ты действительно не помнил? Или ты просто надеялся, что я не стану задавать дополнительные вопросы?

— Я сказал, как было.

— Нет.

Голос Фариса оставался тихим. От этого слово прозвучало особенно твёрдо.

— Ты сказал первую версию, которая показалась тебе удобной. Но ты не знаешь, что я уже видел дом Райханы. Я знаю где находился тайник. Знаю, что кольцо лежало среди свитков. И знаю, что ты был там после исчезновения.

Фархад побледнел.

— Кто тебе сказал, что я там был после исчезновения?

— Ты. Только что.

Фархад молчал.

За дверью послышались шаги. Кто-то прошёл по коридору, звякнув металлической пряжкой. Фархад вздрогнул и нервно облизнул губы.

Фарис не торопил его.

— Я не убивал их, — наконец сказал Фархад.

— Я не спрашивал, убивал ли ты их. Я думаю, что ты вошёл в дом после исчезновения матери, сестры и Камры и забрал вещь, которую мать хранила, как семейную реликвию. И я хочу знать зачем.

— Мне нужны были деньги.

— Поэтому ты украл кольцо?

Фархад отвернулся.

— Да.

Слово прозвучало глухо.

— Рассказывай с самого начала.

— Я пришёл к матери ночью. Был пьян. Хотел попросить денег, но… — дрожащей рукой он провёл по волосам. — Не знаю, что на меня нашло. Я разозлился. Думал, она опять начнёт говорить, что я должен найти работу, перестать пить и приходить к ней с протянутой рукой.

— Ты вошёл в дом?

— Да.

— Дверь была не заперта?

— Нет.

— Это тебя не удивило? Две одинокие женщины легли спать, не заперев дверь.

— Я подумал, что мать опять побежала спасать соседей. Она иногда не запирала дверь, если ночью ходила снимать приступ у соседей.

— Хорошо, я понял. Когда ты вошёл, кто-то был в доме или возле дома?

Фархад задумался.

— Не знаю, снаружи никого не было. Вроде бы внутри кто-то был.

— Что значит «вроде бы»?

— Было тихо. Но мне показалось, что кто-то находится в доме. Может, я услышал движение или мне просто показалось.

— Ты звал мать?

— Нет.

— Почему?

— Подумал, что она ушла к соседям. А Камру не хотел будить, чтобы она не начала ругаться, что я заявился пьяный посреди ночи.

— Продолжай.

— На крыльце я задел лампу. Она упала и разбилась.

Я выругался. Потом вошёл внутрь.

— Ты помнишь, где находились осколки?

— Вроде бы на земле, возле ступеней. Я не запомнил точно.

— Что было дальше?

— Я пошёл к тайнику. Достал свитки, нашёл коробку. Там было кольцо.

— Ты не заметил ничего необычного?

— Например?

— Следов борьбы, разбросанные вещи или чужие предметы.

Фархад покачал головой.

— Я не смотрел по сторонам. Мне нужны были деньги.

— Но ты сказал, что тебе показалось, будто в доме кто-то есть.

Фархад ударил кулаком по колену.

— Да что ты от меня хочешь? Я был пьян, понял? Я пришёл за деньгами, не нашёл денег, взял кольцо и ушёл. Всё!

— Куда?

— К Хамиду.

— Сразу?

— Да, а что мне нужно было дождаться возвращения матери от соседей, чтоб она снова устроила скандал? — съязвил Фархад. — Я взял кольцо и сразу пошёл к Хамиду. Отдал ему кольцо в счёт долга.

— Части долга.

— Да, части долга. А потом продолжил пить.

Фархад горько усмехнулся.

— А что мне ещё оставалось? Я тогда знатно выпил. Даже не помню, что было дальше.

Фарис посмотрел на него без жалости, но и без презрения.

— Ты понимал, что кольцо принадлежит твоей матери и имеет для неё ценность?

— Да уж не дурак, понимал, конечно.

— И знал, что оно передавалось в семье от матери к дочери?

Фархад кивнул.

— Мать сама как-то рассказывала. Говорила, что кольцо досталось ей от её

матери. Что однажды оно должно было перейти Варде. А зачем оно Варде, ей пускай муж кольца покупает, когда он у неё появится, — зло посмеялся Фархад.

Фарис сделал пометку в своих записях и позвонил в колокольчик.

Стражник вошёл в комнату.

— Отведите его обратно, — сказал он кивая на Фархада. — Пока оставьте его под стражей.

Фархад резко вскочил.

— Ты не имеешь права держать меня!

— Пока идёт расследование исчезновения Райханы, ты останешься под стражей. Если выяснится, что ты не причастен, тебя отпустят. Но ты бы сильно не обнадёживался, на тебе ещё кража кольца матери.

Фархад тут же начал кричать и возмущаться, но стражник уже взял его за локоть и повёл к двери. Тот ещё некоторое время сопротивлялся, но похмелье и страх постепенно вытеснили злость. Он позволил вывести себя в коридор, продолжая, что-то тихо бормотать себе под нос.

Когда дверь закрылась, Фарис остался один. Он развернул ткань и снова посмотрел на кольцо.

Фархад действительно мог быть всего лишь вором. Жалким, озлобленным человеком, который пришёл к матери в дом, чтобы украсть семейную реликвию и расплатиться с долгами. Но в его рассказе оставались пустоты. И одна из них была тревожной. Он вошёл в дом после исчезновения женщин — и, по его собственным словам, ему показалось, что внутри кто-то был.

К полудню солнце уже поднялось высоко, и улицы Аль-Касара наполнились сухим золотистым светом. От каменных стен исходило тепло, а над крышами дрожал воздух.

Азиза остановилась перед домом ходжи Малика и поправила край зелёного покрывала. В руке у неё была небольшая корзина с сушёными финиками и свежей мятой. Принесла она это не потому, что Назира попросила, а потому, что не знала, с чем ещё можно прийти к женщине, у которой исчезла дочь.

У ворот стоял слуга. Он узнал Азизу и без лишних вопросов пропустил её внутрь.

Назира встретила её во внутреннем дворике. На ней было светлое домашнее платье, а поверх волос — тонкий платок. За последние дни она заметно осунулась. Даже украшения, которые прежде почти всегда звенели у неё на запястьях, теперь исчезли.

— Азиза, дочь моя, — тихо произнесла Назира. — Проходи. Ты пришла одна?

— Одна. Пиксимес хаджа занята в лавке. А ходжа Фарис… — Азиза вздохнула. — Ходжа Фарис занят тем, чем всегда занят человек, которому все приносят плохие новости.

Назира печально улыбнулась.

— Садись. Я велю принести чай.

— Если только ты сама сядешь радом. А то ты в последнее время ходишь так, будто весь дом держится на твоих плечах.

— А разве не держится?

— Дом — возможно. Но мужа ты на плечах не унесёшь, если он продолжится отказываться от еды.

Улыбка исчезла с лица Назиры.

— Вот об этом я и хотела с тобой поговорить.

Они устроились в тени навеса. Слуга принёс чай в красивом чайнике и две пиалы, после чего удалился.

Назира некоторое время молчала, проводя пальцем по краю пиалы.

— Малику снова хуже, — сказала она наконец.

Азиза сразу посерьёзнела.

— Ох… Бедный ходжа Малик. Ему ведь уже становилось лучше?

— Да, благодаря Райхане.

— Значит, лекарства помогали?

— Помогали. Но они закончились три дня назад. Я надеялась, что Райхана приготовит новые. Она всегда знала, что и когда ему нужно. А теперь… — Назира опустила глаза. — Теперь я даже не знаю, где она сама.

Азиза тяжело вздохнула.

— Несчастье за несчастьем. Будто судьба решила проверить тебя на прочность.

— Я бы предпочла, чтобы она перестала проверять.

Назира попыталась улыбнуться, но губы её дрогнули.

— Сначала Малик потерял аппетит. Потом появилась сильная слабость. Он почти ничего не ел, быстро уставал, а иногда говорил, что у него совсем нет сил даже подняться с места. Затем начались боли в желудке и диарея.

— Ох, пророк… — Азиза прикрыла рот ладонью. — И он всё это время продолжал работать?

— Пытался. Ты же знаешь Малика. Даже если у него отнимутся ноги, он сначала спросит, кто сегодня следит за складом.

— Ну, это на него похоже, — пробормотала Азиза. — Но всё равно… Бедняга.

Назира кивнула.

— Сначала лекари сказали, что, вероятно, дело в воде. У многих в последнее время белели животы. Другой предположил, что Малик слишком много ест острого и пряного. Сказал, что у него, возможно тот самый синий желудок.

— Синий желудок? — Азиза нахмурилась. — Это когда внутри всё горит, а человек делает вид, что ему просто не понравился ужин?

— Примерно так он и объяснил. Говорил, что желудок раздражён избытком специй.

— Ну конечно. Ходжа Малик кладёт в еду столько перца, будто хочет почувствовать вкус огня, а потом удивляется, что живот не радуется.

Назира тихо усмехнулась.

— Я говорила ему, чтобы он ел умереннее. Но он отвечал, что торговец не может питаться одной кашей.

— Торговец может питаться чем угодно, если хочет дожить до старости и продолжить торговаться за каждый медяк.

— Ещё один лекарь говорил, что причиной могла быть испорченная пища. А кто-то предположил, что желудок расстроился от сильных переживаний.

Азиза медленно кивнула.

— Это тоже возможно. После всего, что случилось с Камрой… — Она запнулась. — Хотя болезнь у него началась раньше?

— Да. Но после исчезновения дочери ему стало тяжелее. Он почти не спит. Иногда просыпается ночью . зовёт Камру.

Назира замолчала.

Азиза протянула руку и накрыла её ладонь своей.

— Ох, Назира…

— А потом у него начали неметь руки и ноги, — продолжила Назира уже тише. — Сначала он жаловался на пальцы. Потом говорил, что не чувствует ступней, будто они чужие. Я испугалась и настояла, чтобы он пошёл к Райхане.

— Правильно сделала, — сказала Азиза. — Я бы на твоём месте тоже перепугалась.

— Райхана осмотрела его, долго расспрашивала. О воде, пище, о том, что ему давали другие лекари. Потом приготовила отвары и лекарства. Объяснила, как их принимать и чего избегать.

— И ему стало лучше?

— Да. Не сразу, но постепенно. Боль ослабла, аппетит вернулся. Он даже начал снова ворчать на слуг, что они слишком медленно подают ему завтрак.

— Значит, хоть на это у него сил хватало, — сказала Азиза с облегчением. — Если человек способен ворчать, значит, пока ещё держится.

— Не шути так, Азиза хаджа.

— Прости. Я просто… — Она сжала губы. — Не знаю, что тебе сказать.

Назира отвернулась к внутреннему саду.

— Я боюсь.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Камра пропала. Я не знаю, жива ли она, где находится, что с ней. Каждый раз, когда во дворе слышатся шаги, я думаю, что сейчас принесут весть о ней. А теперь Малик… — Она глубоко вдохнула. — Я не могу потерять ещё и его.

Азиза долго молчала. Потом придвинулась ближе.

— Не потеряешь.

Назира посмотрела на неё.

— Не говори так, если не уверена.

— Я не уверена, — честно призналась Азиза. — Но мы найдём лекаря. В городе их достаточно. Должен же быть кто-то, кто сможет разобраться, почему ему снова становится хуже.

— Я уже спрашивала. Один советует мятный отвар и лёгкую пищу. Другой велит отказаться от всех специй. Третий снова говорит о воде.

— А четвёртый, наверное, скажет, что ходжа Малик заболел оттого, что слишком много думает о торговле.

Назира слабо улыбнулась.

— Возможно.

— Тогда нужно найти пятого. Только такого, который сначала выслушает больного, а потом начнёт обвинять воду, перец и его характер.

— Где же его искать?

Азиза задумалась.

— Может быть, в соседнем городе? Или среди лекаре, которые приезжают с караванами? У торговцев всегда есть знакомые, которые знают какого-нибудь мудреца из далёких земель.

— Я уже отправила людей расспросить приезжих лекарей. Но пока никто не вызвался помочь.

— Мы ещё поспрашиваем. Я тоже узнаю у знакомых.

— Ты и так много делаешь, Азиза хаджа.

— Не говори глупостей. Ты мне не чужая.

Назира отпустила глаза, и на них выступили слёзы.

— Я иногда думаю, что если бы Райхана была здесь, всё стало бы проще.

— Конечно, — тихо ответила Азиза. — Она бы сначала отругала ходжу Малика за то, что он не слушает лекарей, потом отругала бы тебя за, что ты не спишь, а после приготовила бы ему ещё один отвар.

Назира рассмеялась сквозь слёзы.

— Именно так бы и сделала.

— А потом сказала бы, что вы оба хуже упрямых ослов.

— И была бы права.

Они ненадолго замолчали. Из глубины дома донёсся глухой кашель. Назира тут же обернулась.

— Это Малик.

Она поднялась, но Азиза тоже встала вместе с ней.

— Я пойду с тобой.

— Не нужно, дочь моя.

— Нужно. Если он снова откажется от еды, я лично объясню ему, что даже богатые торговцы обязаны иногда жевать.

— Он не станет тебя слушать.

— Тогда позовём Пиксимес. Она объяснит всё так, что он почувствует себя частью тщательно продуманного торгового расчёта.

Назира снова улыбнулась, но тревога не покинула её лица.

Они направились к комнатам ходжи Малика.

А за пределами дома Аль-Касар продолжал жить совей обычной жизнью: торговцы спорили о ценах, дети бегали между лавками, а по мостовой проходили повозки.

Где-то среди них мог находится человек, который знал, что случилось с Райханой.

А в доме ходжи Малика женщина, уже потерявшая дочь, пыталась удержать рядом с собой мужа, которого медленно забирала болезнь.

Фарис как раз закончил перечитывать записи, когда в дверь его кабинета постучали.

— Войдите.

На пороге стоял молодой стражник.

— Фарис эфенди, вас хочет видеть Наргиз хаджа. Говорит, что вспомнила кое-что важное.

Фарис поднял голову.

— Где она?

— Во дворе.

— Пригласи её сюда.

Через несколько минут в комнату вошла Наргиз. Она держалась прямо, хотя при ходьбе опиралась на трость. На плечах у неё висела небольшая холщовая сумка, а от подола платья поднималась дорожная пыль.

— Мир вашему дому, ходжа Фарис.

— И вам мир, Наргиз хаджа. Проходите, садитесь. Вы говорили, что вспомнили что-то важное?

— Да. — ответила старушка. — А возможно, я просто старая женщина, которая слишком много думает о том, что уже случилось.

— Иногда именно такие люди замечают то, что другие пропускают.

Наргиз одобрительно кивнула.

— Хорошо сказано. Значит, вы не станете смеяться, если я расскажу?

— Я выслушаю вас внимательно, — заверил её Фарис.

Она села на деревянную скамью и поставила сумку рядом с собой.

— Сегодня я ходила в караван-сарай. За покупками.

— За какими?

— За чечевицей, сушёными бобами и немного масла. В караван-сарае всё это можно купить дешевле. Там приезжие торговцы продают товар прямо с повозок. А на базаре местные лавочники сначала купят у них, потом добавят свою прибыль, потом ещё раз добавят — за то, что товар лежал у них под крышей.

— Торговцы называют это расходами, — заметил Фарис.

— А я, как покупатель, называю это грабежом, — сухо ответила Наргиз. — Особенно если покупатель — вдова, которая умеет считать каждый медяк.

Фарис едва заметно улыбнулся.

— И что произошло в караван-сарае?

— Сначала ничего особенного. Я ходила между повозками, выбирала бобы, спорила с одним юнцом из северного каравана. Он пытался продать мне мешок по цене, будто внутри лежали не бобы, а драгоценные камни.

— И вы его переубедили?

— Разумеется. Я прожила достаточно долго, чтобы не позволять мальчишкам обманывать меня на глазах у всех.

Наргиз поправила складочку на платье и ненадолго замолчала.

— Потом я почувствовала запах.

Фарис перестал улыбаться.

— Какой запах?

— Неприятный, резкий. Такой будто в воздухе смешались горькие травы, старое лекарство и что-то… металлическое.

— Вы уверены, что раньше уже чувствовали его?

— Да.

— Где?

Наргиз посмотрела на него.

— Возле дома Райханы. В ту ночь.

Фарис внимательно слушал её.

— Я сразу не поняла, — продолжила старушка. — В караван-сарае пахло всем подряд: верблюдами, кожей, пряностями, дымом. Там столько запахов, что один цепляется за другой. Но потом вытер повернулся, и я снова его почувствовала.

— И что вы вспомнили?

— Так повозку, ту самую, что стояла возле дома Райханы.

Фарис взял перо.

— Расскажите подробнее.

— Я стояла возле мешков с сушёными бобами. Рядом разгружали ящики с товарами. И вдруг этот запах… — Наргиз нахмурилась. — Он был точно таким же, как возле повозки в ту ночь исчезновения.

— Вы заметили, откуда исходили запахи? — спросил Фарис.

— Кажется, от одной из повозок. Там торговали фарфором и стеклом. Ящики стояли раскрытыми, а рядом какой-то мужчина заворачивал посуду в солому.

— Вы уверены, что запах шёл именно от повозки?

— Нет, ходжа Фарис. В караван-сарае столько всего пахнет, что можно сойти с ума, пытаясь разобраться. Но мне показалось, будто этот запах исходил оттуда. Он был такой же, как у повозки возле дома Райханы.

— Что именно вы почувствовали?

Наргиз задумалась.

— Горечь. Что-то сухое, резкое… Может, от товара или от того, чем его обрабатывали. Я ведь не лекарь, чтоб знать.

Фарис записал несколько слов.

— Вы можете описать его точнее?

Наргиз задумалась ещё раз.

— Горечь. Сухость. Кака будто лекарь растёр в ступке что-то очень крепкое. Но не обычные травы для чая. От них запах мягкий, зелёный. А этот… — Она поморщилась. — Забирался в нос и оставался там.

— Вы раньше чувствовали подобное у кого-нибудь из лекарей?

— У Райханы, конечно. Но у неё в доме всегда пахло травами. Этот запах был другим. Более тяжёлым.

— Вы уверены, что не спутали его с запахом какого-нибудь товара?

— Ходжа Фарис, — Наргиз выпрямилась, — я могу перепутать имя торговца, цену мешка муки или день недели. Но я помню запах, который почувствовала рядом с той повозкой. Он напугал меня ещё тогда, хотя я не знала почему.

Фарис положил перо.

— Что ещё вы вспомнили?

Наргиз посмотрела на него с некоторым сомнением.

— Повозка двигалась очень тихо.

— Вы уже говорили, что она двигалась по улице.

— Да. Но теперь я подумала… Обычно торговая повозка гремит. Колёса стучат, доски скрипят, внутри что-нибудь звякает. Особенно если она нагружена.

— А ты была тихой?

— Почти. Слышно было только, как колёса проходят по камням…

Фарис снова посмотрел на записи: запах, тёмная повозка, тихий ход. Каждая деталь по отдельности могла оказаться случайностью. В караван-сарае всегда пахло лекарственными травами, смолами и товарами из дальних земель. Повозок в Аль-Касаре было столько, что одна и та же могла мелькнуть на улице несколько раз за день. Но воспоминания Наргиз связывало два места и два момента.

— Спасибо, Наргиз хаджа. Вы сделали правильно, что пришли.

— Вы ведь не скажете, что я всё выдумала?

— Нет.

— И не скажете, что это просто старческая память?

— Память может ошибаться. Но её всё равно необходимо проверять.

Наргиз поднялась, взяла сумку и оперлась на трость.

У двери она остановилась.

— Ходжа Фарис?

— Да?

— Если запах снова встретиться вам, не спешите уходить. Иногда вещь, которую мы сначала не замечаем, потом оказывается самой важной.

Фарис посмотрел на неё.

— Я запомню.

Наргиз уже взялась за дверную ручку, когда Фарис вдруг поднял голову.

— Постойте. Вы сказали, что почувствовали этот запах в караван-сарае. В каком именно?

Старушка обернулась.

— В караван-сарае у восточных ворот. Там, где обычно останавливаются караваны, прибывающие с северной дороги.

— Вы уверены, что это был именно он?

— Да. Другого большого караван-сарая поблизости нет. Да и я хожу туда не первый год.

Фарис кивнул и сделал ещё одну запись.

— Благодарю вас, Наргиз хаджа. Теперь можете идти.

— Пусть Всевышний поможет вам найти пропавших.

— И вам мирного дня.

Когда старушка вышла, он остался один. На столе лежали записи о Фархаде. Рядом — сведения о тёмной повозке и теперь ещё одно воспоминание: неприятный аптекарский запах, который пересёкся с дорогой исчезнувших женщин.

Фарис медленно провёл пальцем по краю листа.

Он пока не знал, принадлежал ли этот запах лекарству, яду или обычному товару караванщиков. Запах мог исходить от груза, упаковки, вещества, которым обрабатывали стекло или дерево, или даже от соседней повозки. Само по себе это ничего не доказывало. Но теперь у него появилась причина выяснить это.

В этот день Пиксимес отправилась на базар ближе к полудню.

Азиза к тому времени уже вернулась от Назиры, но в лавке всё ещё оставалось достаточно работы. После утреннего визита она попросила Пиксимес забрать несколько мотков тонкой хлопчатой нити, которую обещал привезти торговец из южных земель.

— Только не соглашайся на первую цену, — напутствовала её Азиза. — И если торговец начнёт рассказывать, что нить привезена из дворцовых мастерских, не верь ему.

— Ты просишь меня сделать то, что я делаю каждый день.

— Именно поэтому я тебе и доверяю.

Пиксимес усмехнулась и отправилась на базар.

Аль-Касар уже жил в своём привычном шуме. На улицах теснились люди, торговцы выкрикивали названия товаров, ослы упрямо загораживали проходы, а мальчишки-посыльные сновали между прилавками, лавируя с ловкостью рыб на мелководье.

Возле овощных рядов пахло свежей зеленью, землёй и спелыми персиками. У лавок пряностей воздух был гуще: корица, зира и сушёная мята. А смолы и перец смешивались в такой насыщенный аромат, что Пиксимес невольно задержала дыхание.

Она уже почти дошла до торговца нитями, когда услышала резкий голос.

— Ты называешь это проверкой повозок?

Пиксимес обернулась.

У края площади, возле навеса, где обычно осматривали торговые телеги и повозки, стоял начальник базара. Невысокий, плотный мужчина с широким поясом и связкой ключей у бедра. Перед ним переминался молодой помощник Мансура.

Рядом стояла повозка, нагруженная ящиками и свёртками. Её мулы лениво переступали копытами, отгоняя мух.

— Я проверял её утром, господин, — оправдывался помощник. — Всё было в порядке.

— В порядке? — Начальник базара ткнул пальцем в сторону колеса. — А это что?

Помощник оглянулся.

— Бирка…

— Именно. Кожаная бирка на левой ступице отсутствует. Ты вообще смотришь, что происходит с повозкой, когда отправляешь её на улицу?

— Она могла сорваться в дороге.

— Могла. А могла и не сорваться. Мне безразлично, каким образом ты умудрился её потерять. На каждой повозке должна быть регистрационная бирка. Это не украшение и не амулет от дурного глаза.

Несколько торговцев неподалёку прислушались, хотя продолжали делать вид, что заняты своими делами.

Пиксимес тоже задержалась возле прилавка с медными мисками. Она не собиралась вмешиваться, но разговор оказался достаточно громким, чтобы его невозможно было не услышать.

— Я восстановлю её, господин, — быстро сказал помощник.

— В кратчайшие сроки.

— Конечно.

— До завтрашнего вечера. Если к тому времени бирка не будет на месте, штраф получит ходжа Мансур.

Помощник заметно побледнел.

— Но почему ходжа Мансур? Ведь это я…

— Потому что повозка принадлежит ему. А ты отвечаешь за её техническое состояние. Или ты думаешь, что хозяин должен бегать за каждой осью и проверять каждую заклёпку?

— Нет, господи.

— Тогда не заставляй меня повторять очевидные вещи.

Помощник опустил голову.

— Я всё исправлю.

— Разумеется исправишь. Иначе ходжа Мансур заплатит штраф, а потом спросит с тебя. И поверь мне, он не из тех хозяев, которые забывают о подобных расходах.

— Он может удержать деньги из моего жалованья, — пробормотал помощник.

— Если ты дашь ему повод, то удержит. А может, ещё и добавит за беспечность.

Начальник базара ещё раз осмотрел колесо, затем махнул рукой.

— Убери повозку с прохода. И чтобы завтра бирка была на месте.

— Да, господин.

Помощник взялся за поводья и повёл мулов в сторону. Колёса тяжело прокатились по камням, и повозка медленно скрылась за рядом торговых навесов.

Начальник базара остался на месте, недовольно оглядывая площадь.

Пиксимес перевела взгляд на торговца нитями, лавка которого была по соседству с торговцем медной посудой.

— Вы ведь ходжа Самир? — спросила она.

— Если вы пришли за хлопковой нитью, то да. А если за долгом, то меня зовут иначе.

— Я пришла за нитью.

— Тогда вы прекрасная девушка и очень вовремя.

— А если бы я пришла за долгом?

— Тогда вы всё равно прекрасная девушка, но я бы попросил вас зайти завтра.

Пиксимес посмотрела на него с лёгкой усмешкой.

— Показывайте товар.

Торговец разложил перед ней мотки нитей. Она внимательно проверила качество, несколько раз потянула волокна, сравнила оттенки и назвала цену, которую считала приемлемой. Торговец назвал другую. Они начали торговаться.

К вечеру Аль-Касар постепенно сбавляла дневной шум.

Солнце опустилось за дальние крыши, окрасив стены домов в тёплый медовый цвет. Над улицами ещё тянулся запах жареного мяса, пряностей и горячего хлеба, но торговцы уже начали убирать товары, закрывать ставни и пересчитывать выручку. Где-то хлопнула дверь, зазвенела посуда, засмеялись дети, которых матери торопили домой.

На террасе Пиксимес горела небольшая лампа. Её свет ложился на низкий столик, подушку и плетёный коврик, на котором растянулась Саба.

Собака за эти дни успела привыкнуть к новому месту настолько, насколько вообще могла привыкнуть к чему-либо после пережитого. Она уже не вздрагивала от каждого звука, но всё ещё время от времени поднимала голову, прислушивалась и проверяла, где находятся люди. Сейчас её морда лежала на передних лапах, а уши лениво шевелились от далёких голосов с улицы.

Лале устроилась на краю невысокой стены. Её длинная серая шерсть серебрилась в свете лампы, а хвост неторопливо свисал вниз. Кошка выглядела так, словно весь Аль-Касар был создан исключительно для того, чтобы она могла с высоты наблюдать за его беспорядочной жизнью.

Пиксимес сидела возле столика и перебирала купленные на базаре мотки нитей. Азиза устроилась напротив, подвернув под себя ноги, и пыталась распутать один из мотков, который каким-то образом успел превратиться в узел.

— Я уверена, что он сделал это нарочно, — заявила она.

— Нить?

— Конечно. Обычная нить не может завязаться в такой узел без злого умысла.

Пиксимес подняла глаза.

— Возможно, она просто устала от твое обращения.

— Я обращаюсь с ней бережно.

— Ты уже трижды назвала её проклятой.

— Это не исключает бережного обращения.

Пиксимес усмехнулась и снова посмотрела на мотки.

Фарис пришёл немного позже, когда над крышами уже поднялась первая звезда. Он поднялся по лестнице молча, устало опустив плечи. Его лицо казалось более напряжённым, чем утром.

Саба сразу приподняла голову. Лале приоткрыла один глаз, оценила появление начальника городской стражи и снова прикрыла его, сочтя происходящее недостаточно интересным.

— Ты выглядишь так, будто весь день спорил с каменной стеной, — сказала Азиза.

— Стена хотя бы не пыталась меня убедить, что её нужно отпустить.

Фарис снял пояс с оружием и положил его рядом с собой, прежде чем сесть.

Пиксимес молча пододвинула ему пиалу с похлёбкой и лепёшку.

— Ешь.

Фарис посмотрел на неё, но спорить и отказываться не стал. Взял ложку и некоторое время ел молча.

Азиза терпеливо ждала ровно столько, сколько могла выдержать.

— Ну?

Фарис поднял на неё взгляд.

— Что именно «ну»?

— Новости.

— Ты могла бы хотя бы дать ему проглотить еду.

— Я даю. Он уже проглотил три ложки.

— Четыре, — уточнила Пиксимес.

Азиза победно посмотрела на неё.

— Видишь? Мы обе ведём учёт.

Фарис покачал головой, но уголок его губ дрогнул.

— Фархад всё ещё под стражей. Сегодня я разговаривал с ним недолго. Он был слишком измучен после вчерашнего пьянства, чтобы толком отвечать на вопросы.

— Это он виновен в исчезновении Райханы и девушек? — спросила Азиза уже серьёзнее.

Фарис поставил пиалу на стол.

— Пока у меня нет доказательств, что он причастен к исчезновению.

На некоторое время воцарилось молчание. С улицы донёсся крик торговца, предлагавшего последние лепёшки, а затем послышался звук закрывающихся ставен.

Азиза медленно отложила моток нитей.

— У меня тоже есть новости.

Фарис посмотрел на неё.

— Хорошие?

— Нет.

— Тогда почему ты говоришь таким голосом, будто собираешься объявить о победе в войне?

— Потому что если я буду говорить обычным голосом, ты перебьёшь меня.

— Я никогда…

— Перебиваешь, — одновременно сказали Пиксимес и Фарис

Азиза возмущённо посмотрела на обоих.

— Вот видите? Вы уже объединились против меня.

— Рассказывай, Аззи, — мягко сказала Пиксимес.

Азиза вздохнула.

— Я сегодня была у Назиры. Ей очень тяжело. Она почти не спит и постоянно думает о Камре. Но теперь ещё и Малик…

Она замолчала, подбирая слова.

— Ему хуже, — продолжила Азиза. — Назира сказала, что он почти ничего не ест. Слабый, бледный. У него снова болит живот, началась дурная хворь… И руки с ногами иногда немеют.

Фарис перестал двигаться.

— Онемение вернулось?

— Да. Райхана раньше готовила ему отвары и лекарства. От них ему стало лучше, но всё закончилось три дня назад. Теперь всё начинается снова.

— А другие лекари? — спросил Фарис.

— Они говорили о плохой воде, испорченной пище, о том, что он слишком много ел острого. Кто-то назвал это «синим желудком». Ещё говорили, что болезнь могла усилиться из-за тревог.

Азиза опустила взгляд.

— Назира пытается найти другого лекаря. Но она так напугана… Сначала Камра, теперь Малик. Мне кажется, она боится, что дом опустеет окончательно.

Пиксимес медленно провела пальцами по краю пиалы.

— Райхана лечила его сама?

— Да. По крайней мере, Назира так сказала. Она осматривала Малика, готовила лекарства. И ему действительно стало лучше.

Фарис ничего не ответил.

Пиксимес заметила, как он нахмурился, но не стала спрашивать, о чём он думает.

Азиза посмотрела на него.

— А у тебя что-нибудь новое?

Фарис не сразу ответил.

— Сегодня приходила Наргиз хаджа.

— Опять? — удивилась Азиза. — Она вспомнила ещё что-то?

— Да. Она ходила днём за покупками в караван-сарай у восточных ворот. Там она почувствовала запах, который напомнил ей ночь исчезновения.

— Какой запах? — спросила Пиксимес.

— Неприятный. Горький, сухой, резкий. Что-то вроде аптекарского запаха.

Пиксимес подняла голову.

— Аптекарского?

— Так она его описала. Но сама не уверена, что это было лекарство. В караван-сарае торговали разными товарами. Наргиз сказала, что ей показалось, будто запах исходит от одной и повозок, где продавали фарфор и стекло. Ящики стояли открытыми, рядом мужчина заворачивал посуду в солому.

— И она уверена, что запах был тот же?

— Уверена, что он ей знаком. Но не уверена, откуда именно исходил. Возможно, от товара, упаковки или ещё чего-то. Она сама сказала, что в караван-сараях слишком много запахов, чтобы определить источник наверняка.

— Но возле повозки Райханы она почувствовала то же самое? — уточнила Пиксимес.

— По её словам, да.

Азиза поёжилась.

— Не люблю я такие совпадения.

— Это не обязательно совпадение, — ответила Пиксимес.

Фарис посмотрел на неё.

— Завтра я собираюсь отправиться в тот караван-сарай.

— У восточных ворот? — спросила Пиксимес.

— Да, хочу проверить, стоит ли там ещё эта повозка. Посмотреть, какие товары она перевозит и осмотреть её поближе. Если повозка уже ушла, попробую поговорить с торговцами. Может кто-то помнит груз или запах.

— А если повозка всё ещё там, — задумчиво сказала Пиксимес, — можно будет проверить, нет ли в ней чего-нибудь, что соответствует описанию Наргиз.

— Именно.

Пиксимес немного помолчала.

— Но если запах был похож на лекарственный, почему бы не поговорить с аптекарем?

Фарис повернулся к ней.

— С аптекарем?

— Описать запах. Горечь, сухость, резкость. Может быть, кто-нибудь из аптекарей узнает его. Или хотя бы назовёт вещества, которые могут пахнуть подобным образом.

— Это разумно, — признал Фарис.

— А ещё можно заглянуть в дом Райханы. Посмотреть среди её трав, смол и лекарственных запасов. Может быть, там найдётся что-то с похожим запахом.

Азиза осторожно посмотрела на Пиксимес.

— Ты хочешь снова пойти в тот дом?

— Я хочу проверить одну возможность. К тому же нам нужно торопиться найти Райхану. Ведь в противном случае ходжа Малик может умереть, если Назира не сможет вовремя найти другого хорошего лекаря.

— Пикси… — предостерегающе сказал Фарис.

— Я не собираюсь трогать всё подряд. Только посмотреть.

Фарис поставил пиалу на стол.

— Тогда одна ты не пойдёшь.

Пиксимес повернула к нему голову.

— Почему?

— Потому что я пойду с тобой.

— С какой это стати? Это моя идея.

— А я представитель городской стражи.

— И это каким образом отвечает на мой вопрос?

Фарис чуть наклонился вперёд.

— У меня есть право входить в дом в рамках расследования. Если ты пойдёшь туда одна и кто-нибудь заметит тебя возле дома Райханы, ты можешь стать подозреваемой.

— Меня все знают в том квартале.

— Именно поэтому тебя могут заметить. А если начнутся разговоры, никто не станет разбираться, зачем ты туда ходила.

— А ты, значит, войти туда без подозрений?

— Я могу объяснить своё присутствие служебной необходимостью. Я представляю закон.

— Как удобно, — пробормотала Пиксимес.

— Иногда закон действительно бывает удобным.

— Не слишком часто, — заметила Азиза. Фарис посмотрел на неё.

— Ты сегодня решила спорить со всеми?

— Только с теми, кто заслуживает.

На стене Лале лениво потянулась. Её передние лапы вытянулись вперёд, когти на мгновение показались из мягких подушечек, а затем снова исчезли в шерсти. Кошка зевнула, будто разговор людей окончательно перестал представлять для неё интерес, и повернулась к тёмным крышам.

Саба, напротив, подняла голову и посмотрела на Фариса. Он протянул руку и осторожно погладил её между ушами. Собака сначала напряглась, но тут же расслабилась и снова положила морду на лапы.

— Значит, завтра караван-сарай, — сказала Пиксимес.

— Сначала караван-сарай. Потом аптекарь. А затем, если потребуется дом Райханы.

— Ты уже составил весь план?

— Я начальник городской стражи.

— А я думала, ты просто любишь командовать.

— Это тоже входит в обязанности.

Пиксимес улыбнулась, но взгляд её стал задумчивым.

Где-то далеко, за стенами Аль-Касара, протрубил ночной сторож. На улице постепенно стихали шаги, закрывались последние лавки, и город погружался в тёплую темноту.

Лале спрыгнула со стены и бесшумно прошла в дверь. Саба проводила её взглядом, но не двинулась с места. Над террасой мерцала лампа. Внизу Аль-Касар продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что в одном из его караван-сараев, среди ящиков с фарфором, стекло и товарами из дальних земель, возможно, скрывалась следующая ниточка исчезновения.

Глава 8

Глава 8

Утро в Аль-Касаре началось за долго до того, как солнце поднялось над крышами домов.

На улицах уже звенели первые медные чаши, скрипели деревянные колёса повозок, перекликались торговцы, а от пекарен тянуло тёплым хлебом и кунжутом. Город просыпался постепенно, но у восточных ворот жизнь никогда не затихала. Сюда приходили караваны, отсюда уходили повозки, и каждый новый день приносил с собой товары, новости и людей, которых ещё вчера никто в Аль-Касаре не знал.

Пиксимес шла рядом с Фарисом, придерживая край накидки, чтобы его не подхватывал ветер. Она была непривычно молчалива.

Обычно утренний город сам подкидывал ей десятки поводов для наблюдений: кто торгуется слишком отчаянно, кто пытается выдать вчерашний товар за свежий, кто пришёл на рынок раньше обычного. Но сегодня её мысли всё время возвращались к одному и тому же: к тёмно-зелёной повозке, словам Наргиз и странному запаху.

Фарис тоже молчал. Он шёл быстро, уверенно, время от времени здороваясь с городскими стражниками, попадавшимися им на встречу. На его лице ещё оставалась утренняя сосредоточенность человека, которому предстояло проверить слишком много вещей за один день.

— Ты ведь понимаешь, что мы можем ничего не найти? — наконец спросил он.

Пиксимес посмотрела на него.

— Конечно.

Фарис усмехнулся.

— Хоть бы раз сказала: «Нет, ходжа Фарис, я совершенно не собираюсь вмешиваться».

— Не могу. Это было бы неправдой.

— Я так и думал.

Они прошли через восточные ворота и направились к караван-сараю.

Чем ближе они подходили, тем гуще становился шум. Между повозками протискивались люди, погонщики подгоняли ослов и верблюдов, кто-то разгружал мешки с пряностями, а кто-то спорил о цена за место под навесом. В воздухе смешались запахи животных, пыли, кожи, специй, горячего хлеба и чего-то ещё —резкого, сухого, едва уловимого.

Пиксимес на мгновение замедлила шаг. Ей показалось, что она уже чувствовала этот запах.

Она посмотрела на Фариса. Тот тоже остановился.

— Чувствуешь? — спросил он.

Пиксимес кивнула.

— Похоже на то, о чём говорила Наргиз.

Они во шли во двор караван-сарая. И почти сразу увидели её.

У дальней стены, среди нескольких других торговых повозок, стояла тёмно-зелёная повозка.

Пиксимес ничего не сказала. Фарис тоже. Несколько секунд они просто смотрели на неё.

Потом Фарис тихо произнёс:

— Ну что ж. Начнём с неё.

Они подошли ближе. Повозка ничем особенно не выделялась среди остальных. Обычная торговая конструкция с высоким деревянным кузовом, крытая плотным полотном. На боковых стенках виднелись следы дорожной пыли, колёса были чистыми, без свежей грязи. У задней части стояли несколько ящиков, перевязанных верёвками.

Рядом с повозкой молодой помощник что-то объяснял двум грузчикам.

Фарис показал знак городской стражи.

— Нам нужно осмотреть груз.

Помощник сразу выпрямился.

— Конечно, ходжа Фарис.

Он махнул рукой грузчикам, и те отступили.

— Что здесь перевозят?

— Фарфор и стекло, Фарис-эфенди. Часть товара уже разгрузили.

Фарис посмотрел на Пиксимес.

— Открывайте.

Грузчики сняли несколько верёвок и осторожно откинули полотно. Внутри лежали деревянные ящики. Некоторые были уже открыты. Между предметами плотно набили сухую солому. На поверхности одного ящика Пиксимес увидела тонкую фарфоровую чашу с голубоватым узором. Она осторожно наклонилась.

— Красивый.

— И дорогой, — ответил помощник. — Поэтому везём осторожно.

Фарис провёл по краю одного из ящиков.

— Откуда товар?

— Из восточных земель. Через северный торговый путь.

— А повозка?

— Торговая повозка ходжи Мансура.

Фарис обошёл повозку сзади и остановился возле колеса. Несколько мгновений он просто смотрел на ступицу. Потом присел.

— Здесь должна быть регистрационная бирка.

Пиксимес подошла ближе. На деревянной части ступицы действительно была прикреплена небольшая полоска кожи. Фарис провёл пальцем по её краю.

— Она новая.

— Новая, ходжа Фарис?

— Да.

Фарис наклонился ниже.

— И заклёпки тоже.

Он осторожно коснулся одной из них ногтем.

— Свежие. Ещё почти без следов износа.

Пиксимес присела рядом.

— А это важно?

— Возможно.

Фарис внимательно осмотрел крепление.

— Старую бирку недавно сняли. Новую поставили вместо неё.

Пиксимес задумалась. Вчерашний разговор на базаре вдруг стал всплывать в памяти совершенно отчётливо. Начальник базара стоял у этой самой повозки и сердито выговаривал помощнику Мансура за отсутствие регистрационной бирки. «До завтрашнего вечера. Иначе штраф» Она посмотрела на Фариса. Но ничего не сказала.

Фарис ещё раз посмотрел на кожаную полоску, уже собирался подняться, но вдруг замер. Он нахмурился.

— Подожди.

— Что?

Он наклонился к ступице ещё ниже и принюхался. Запах стал сильнее. Теперь он был не просто заметен — он словно исходил непосредственно от дерева и кожи. Сухой, терпкий, немного горьковатый с едва уловимой сладостью воска.

Фарис выпрямился.

— Вот теперь я понимаю Наргиз.

— О чём ты? — спросила Пиксимес.

— А ты наклонись и понюхай, — предложил ей начальник стражи.

Пиксимес тоже наклонилась. Запах действительно был таким, как описывала его Наргиз, со слов Фариса. Только здесь он ощущался гораздо отчётливее.

— Он идёт от повозки, — тихо сказала она.

Фарис кивнул.

— Не от фарфора и не от соломы.

Он провёл ладонью возле ступицы, не касаясь её.

— Чем-то смазывали ходовую часть.

Помощник Мансура, до этого молча стоявший рядом, наконец подал голос:

— Масло с воском, Фарис эфенди.

Фарис повернул голову к нему.

— Для чего?

— Чтобы колёса шли мягче. Особенно когда везём хрупкий товар.

Он указал на ящики.

— Фарфор не любит тряску.

Фарис снова посмотрел на повозку. Теперь всё складывалось слишком хорошо. Тихий ход. Хрупкий груз. Тщательно смазанные колёса. И тот самый резкий запах, который Наргиз почувствовала ночью. Но пока это было лишь объяснением обычной торговой привычки. Не уликой.

Фарис поднялся.

— Давно смазывали?

Помощник пожал плечами.

— Перед дальней дорогой. Повозка должна идти плавно.

Пиксимес посмотрела на Фариса. Тот ничего не сказал. Но она заметила, как он снова бросил взгляд на ступицу, на новую кожаную бирку и на свежие заклёпки, а потом — на тёмно-зелёный бок повозки.

Чуть позже, когда они с Фарисом отошли на приличное расстояние от повозки. Она огляделась по сторонам, проверяя что поблизости никого нет, и их никто не слышит. Тихо сказала:

— Фар, на счёт регистрационной бирки.

— Да?

— Я вчера на базаре слушала разговор. Сначала он мне показался малозначительным, но теперь я так не думаю.

Фарис остановился и внимательно посмотрел на Пиксимес.

— Какой разговор?

— Начальник базара говорил с помощником Мансура. Именно об этой повозке. На левой ступице не было бирки. Он приказал восстановить её до сегодняшнего вечера.

В голове Фариса вновь всплыла кожаная бирка.

— Значит, приказ выполнили.

— Похоже на то.

— Но пока это ничего не значит.

— Я знаю, но хочу чтобы ты знал, может это будет важно, — задумчиво ответила она.

— Спасибо, Пикси, — Фарис благодарно ей улыбнулся.

И Пиксимес впервые подумала, что они пришли сюда не зря.

Несколько мгновений они молчали.

— Но запах меня интересует больше, — сказал Фарис.

— Меня тоже.

— Пойдём ещё раз посмотрим на груз.

Они уже собирались вернуться к повозке, когда Пиксимес услышала знакомый голос.

— Пикси!

Она обернулась. По двору караван-сарая к ним быстро приближалась Азиза. На нейзелёное платье, а в руке она держала небольшой мешочек.

— А ты что здесь делаешь? — спросила Пиксимес.

Азиза остановилась, переводя дыхание.

— Ищу лекаря.

Фарис удивлённо поднял бровь.

— Здесь?

— А где ещё его искать? — Азиза развела руками. — В караван-сараях бывают люди со всего света. Назира сказала, что Малику хуже. Ему нужен человек, который действительно разбирается в таких болезнях.

Фарис посерьёзнел.

— Кака он сегодня?

— Плохо. Почти ничего не ест. Слабость сильная. Назира говорит, что он снова жалуется на боль в животе. А онемение рук и ног не прошло.

Пиксимес обменялась взглядами с Фарисом.

Азиза заметила это.

— Что?

— Ничего, — ответила Пиксимес. — МЫ как раз собирались идти к нему.

— Тогда идём вместе.

— Сначала найдём лекаря, — сказала Азиза. — Я уже спрашивала у двух караванщиков, но одни знает только лекаря Барсы, который ушёл неделю назад, а второй вообще предложил какого-то человека, который лечит всё от укуса скорпиона до плохого брака.

Фарис усмехнулся.

— Последнее средство, должно быть, особенно востребованно.

— В Аль-Касаре? — Азиза фыркнула. — Ещё как.

— Вы ищите лекаря для ходжи Малика?

Голос прозвучал за их спинами. Все трое обернулись.

К ним приближался ходжа Мансур. Он выглядел как обычно: спокойно и доброжелательно, без малейшей суеты.

На его одежде ещё оставалась дорожная пыль, а на лице — усталость человека, привыкшего проводить больше времени в дороге, чем дома.

— Я слышал, что ходжа Малик заболел, — сказал он. — Мне очень жать это слышать. Мы вместе прошли немало дорог.

Он посмотрел на Азизу.

— Вы ищите лекаря? — снова повторил свой вопрос ходжа Мансур.

— Да, ходжа.

— Тогда, возможно, я могу помочь.

Азиза оживилась.

— Вы знаете кого-то?

— Знаю. Один персидский лекарь путешествует с караваном. Он родом из Хорасана. Очень образованный человек.

— Хороший лекарь? — спросил Фарис.

Мансур кивнул.

— Блестящий диагност. Знает наизусть канон врачебной науки. Во время нашего возвращения в Самарию несколько раз помогал моим людям. Умеет читать пульс так, словно слышит в нём ответы на вопросы. А однажды определил болезнь почти сразу, только взглянув на цвет его мочи.

Азиза широко раскрыла глаза.

— И вы всё это время молчали?

Мансур улыбнулся.

— Вы не спрашивали.

— Тогда теперь спрашиваю.

— Хорошо.

Мансур оглянулся по сторонам.

— Он остановился здесь же. Я могу его позвать.

— Если он действительно так хорош, — сказал Фарис. — мы будем вам благодарны.

— Для ходжи Малика мне ничего не жалко.

Мансур жестом подозвал одного из своих людей и коротко что-то ему сказал. Тот исчез среди людей.

Через несколько минут из дальнего крыла караван-сарая вышел невысокий мужчина лет пятидесяти. Его тёмные волосы уже тронула седина, а поверх дорожной одежды был накинут длинный шерстяной халат. В руках он держал небольшой кожаный футляр.

Мансур представил его:

— Хаким Рустам ибн Якуб. Их Хорасана.

Лекарь склонил голову.

— Мир вашему дому.

— И вам мира, хаким, — ответил Фарис.

Азиза быстро объяснила ситуацию.

Рустам выслушал её, не перебивая.

— Сколько дней болен больной?

— Болезнь началась давно, — сказала Азиза. — Но в последнее время ему стало значительно хуже.

— Какие лекарства принимал?

— Те, что давала ему Райхана.

При имени травницы лекарь чуть внимательнее посмотрел на неё.

— Райхана? Травница?

— Да.

— Я слышал о ней.

Фарис заметил, как на лице Рустами мелькнул интерес.

— Тогда, хаким, нам лучше не заставлять ходжу Малика ждать.

Мансур кивнул.

— Я провожу вас до дома.

Через некоторое время они уже входили во двор дома Малика.

Назира встретила их сама. По её лицу было видно, что она почти не спала.

— Азиза…

Она увидела незнакомого мужчину.

— Это хаким Рустам, — объяснил Фарис. — Ходжа Мансур рекомендует его.

Назира посмотрела на Мансура с благодарностью.

— Спасибо, ходжа Мансур.

— Надуюсь, он поможет вашему мужу.

Мансур задержался всего на несколько мгновений, затем попрощался и ушёл.

Рустам прошёл в комнату, где лежал Малик. Тот выглядел заметно хуже, чем несколько дней назад. Кожа на лице стала сероватой, губы сухими. Он попытался приподняться, но Назира тут же остановила его.

— Не вставай.

— Я не собираюсь принимать гостей в постели, — пробормотал Малик.

— Тогда хотя бы не пытайся изображать здорового человека, — сказала Назира.

Рустам едва заметно улыбнулся. Он сел рядом с больным и несколько минут просто наблюдал за ним. Затем взял его за запястье. Пальцы лекаря легли на пульс. Он молчал очень долго. Малик посмотрел на Фариса.

— Если он ещё немного помолчит, я начну думать, что умер.

— Не торопитесь, ходжа Малик, — спокойно сказал Рустам. — До этого ещё далеко.

Он продолжил считать пульс. Потом спросил:

— Боль усиливается после еды?

— Иногда.

— Жжение?

Малик кивнул.

— Да.

— Аппетит?

— Почти отсутствует.

— Онемение?

Малик поднял руки.

— Иногда пальцы. А иногда доходит до ступней.

Рустам посмотрел на него внимательнее.

— Когда началось онемение?

— Уже после того, как начались боли в животе.

— Я хочу знать, чем именно лечила вас Райхана.

Назира начала перечислять, всё что помнила. Рустам слушал, задавая уточняющие вопросы. Фарис стоял чуть в стороне и молчал. Но затем его взгляд упал на руки Малика. И он вспомнил повозку.

— Ходжа Малик, можно задать вам один вопрос совсем не о болезни?

Малик устало усмехнулся.

— Если только один, ходжа Фарис, задавай.

— Вы ведь знаете толк в караванных повозках.

— В повозках? — Малик слегка удивился. — Конечно.

— Сегодня мы осматривали одну торговую повозку. Она перевозила фарфор. Колёса были очень хорошо смазаны. Помощник сказал, что использовалось какое-то масло с воском.

Малик задумался.

— Ничего необычного.

— Чем обычно смазывают такие повозки?

— Иногда используют различные масла, например, касторовое или составы со смолами. Воск добавляют, чтобы смазка дольше держалась.

Фарис внимательно слушал.

— А запах?

— У касторового масла запах довольно заметный. Если его смешать с воском или смолой, особенно после свежей обработки, он может быть резким.

Пиксимес, стоявшая у окна, посмотрела на Фариса.

— Значит, запах мог идти именно от повозки, — сказала она.

Малик кивнул.

— Если повозку недавно смазывали — то вполне.

Фарис помолчал.

— Как часто это делают?

— Перед дальней дорогой обязательно проверяют ходовую часть. Если груз хрупкий, стараются подготовить повозку особенно хорошо. Фарфор, глина и стекло не любят ни тряски, ни резких ударов.

Он чуть улыбнулся.

— Хороший купец скорее переплатит за смазку, чем потом будет собирать черепки дорогой посуды.

Фарис кивнул. Теперь у тихого хода повозки было вполне обычное объяснение. Но странный запах всё равно оставался в его памяти.

Рустам тем временем снова взял Малика за запястье. Несколько минут молча считывал пульс, затем попросил Назиру принести небольшой сосуд с тёплой водой.

— Больному необходимо согревать руки и ноги, — сказал он. — Особенно если онемение возвращается.

— Что для этого нужно? — спросила Назира.

— Я приготовлю масло для растирания. Оно поможет согреть конечности и немного облегчить неприятные ощущения.

Рустам открыл свой кожаный футляр и достал небольшой глиняный сосуд.

Пиксимес почувствовала запах первой. Она нахмурилась. Фарис поднял голову. Запах был знакомым. Суховатым, терпким, с той же характерной горечью, которую они совсем недавно почувствовали возле повозки. Теперь только он был гораздо сильнее.

— Что это? — спросила Пиксимес.

Рустам спокойно продолжил смешивать масло с каким-то густым составом.

— Касторовое масло.

Фарис посмотрел на него.

— Касторовое?

— Да. Хорошая основа для некоторых наружных составов. Я использую его для растирания.

Пиксимес снова принюхалась. Теперь сомнений почти не оставалось. Она посмотрела на Фариса. Тот ничего не сказал, но взгляд у него изменился.

— Вы знаете этот запах? — спросил Рустам?

— Сегодня мы его уже чувствовали, — ответил Фарис.

— Где?

— На одной из повозок в караван-сарае.

Рустам задумался.

— Тогда ничего удивительного. Касторовое масло имеет довольно узнаваемый запах. Если его использовали для смазки, особенно в смеси с воском или смолой, он мог сохраниться надолго.

Пиксимес тихо произнесла, чтобы её мог услышать только Фарис.

— Значит, Наргиз действительно могла почувствовать именно его.

Фарис кивнул. Но теперь в его памяти возникло другое. Не повозка с фарфором и не бирка, а ночь исчезновения. Женская фигура на козлах и мужской голос из темноты: «Только без глупостей» и тот самый запах. Он посмотрел на Рустама.

— Хаким, а если человек долго находится рядом с таким запахом… он может остаться на одежде?

— Разумеется. Особенно если масло свежее.

Пиксимес задумчиво посмотрела на Фариса. Получалось странно. Очень странно. Но пока всё ещё объяснимо. Касторовое мало могла пахнуть возле повозки и могла пахнуть здесь.

А значит, сам запах ещё ничего не доказывал.

Рустам тем временем закончил приготовление смеси и передал сосуд Назире.

— Растирайте ему руки и ноги дважды в день. Не сильно. Кожа должна согреться, но не болеть.

Назира кивнула.

— А что с желудком?

Лекарь ненадолго задумался.

— Сначала посмотрим, как он отреагирует на лечение. Сегодня ему нужна простая пища, вода небольшими порциями и покой. Я хочу увидеть его завтра утром.

Он снова посмотрел на Малика.

— Но мне всё ещё не нравится сочетание симптомов.

Малик устало усмехнулся:

— Мне оно тоже не нравится, хаким.

Рустам впервые улыбнулся.

— Значит, мы с вам согласны.

К вечеру жара спала, и Аль-Касар снова наполнился мягким золотистым светом. На террасе Пиксимес поставила перед друзьями поднос с чаем, свежими лепёшками, оливками и козьим сыром.

Лале устроилась на краю стены, лениво наблюдая за улицей. Саба лежала возле ног Азизы и время от времени поднимала голову на звуки проходящий людей внизу.

Некоторое время никто не говорил. после долгого дня молчание казалось почти приятным.

— Итак, — наконец сказала Азиза, — что мы сегодня узнали?

— Что повозка действительно принадлежит Мансуру. И она везла фарфор и стекло с восточного направления, — ответил Фарис.

— Не особо впечатляет.

Фарис посмотрел на неё.

— Что запах, который почувствовала Наргиз, действительно исходил от повозки.

Азиза уже собиралась что-то сказать, но Пиксимес её опередила:

— И что это, скорее всего, запах касторового масла.

— Которым смазывают повозки, перевозящие хрупкий товар, — добавил Фарис.

Азиза задумалась.

— Тогда получается, Наргиз не ошиблась.

— Не ошиблась, — согласился Фарис. — Но и ничего необычного в самом запахе мы пока не нашли.

Пиксимес обхватила ладонями пиалу.

— А дом Райханы?

Фарис помолчал.

— Там тоже есть лекарственные вещества с похожим запахом.

— Значит, запах мог быть связан с Райханой?

— Мог.

— А мог быть связан и с повозкой.

— Да.

Пиксимес посмотрела на него.

— Очень удобно.

Фарис усмехнулся.

— Для расследования — ужасно.

Азиза тихо рассмеялась, но смех быстро исчез.

— А что сказал лекарь о Малике?

— Что ему не нравится сочетание симптомов, — ответил Фарис. — Он пока не знает причины.

Пиксимес опустила взгляд. Перед ней снова возникли две буквы. Х.М. Она несколько секунд молчала.

— Фар…

— Мм?

— А если Х.М. — это ходжа Малик?

Фарис не ответил сразу. Азиза посмотрела на них обоих.

— Вы сейчас о чём?

Пиксимес объяснила:

— В свитке Райханы были записаны симптомы болезни какого-от человека. Она написала только инициалы — Х.М. И добавила, что болезнь очень похожа на отравление серым мышьяком.

Азиза нахмурилась.

— А у Малика как раз похожие симптомы?

— Некоторые, — сказал Фарис. — Но этого недостаточно.

— Райхана его лечила, — тихо добавила Пиксимес.

Фарис кивнул. На террасе снова повисла тишина.

И вдруг Азиза хлопнула ладонью по колену.

— Кстати!

Лале лениво подняла голову.

— Что ещё? — спросил Фарис.

— Я совсем забыла рассказать.

— Это становится уже твоей привычкой.

— Не ворчи. Я сегодня на базаре услышала ещё одну вещь.

Фарис сразу стал внимательнее.

— Какую?

— Говорят, ещё одни человек слышал крик в ту ночь.

— Где?

— У западных скал.

Фарис поставил пиалу, так и не отпив из неё чай.

— Кто?

— Я не знаю точно. Мне сказали только, что это какой-то человек, который возвращался поздно вечером. Он услышал крик со стороны скал и сначала подумал, что там кто-то попал в беду.

— Какой крик?

Азиза пожала плечами.

— Вот этого я не знаю. На базаре каждый рассказывает свою версию. Кто-то говорит, что кричала женщина, а кто-то утверждает, что это был крик мужчины. А особо впечатлительные утверждают, что это был крик ифрита.

— Конечно, — сухо произнёс Фарис. — Куда же без ифритов.

Пиксимес улыбнулась.

— А ты всё ещё хочешь найти человека, который это слышал?

— Конечно.

Он ненадолго задумался.

— Завтра утром попробую его найти.

— И что спросишь?

— Всё.

Фарис начал загибать пальцы.

— Где именно он был. В какое время. С какой стороны донёсся звук. Как долго продолжался. Был ли это один крик или несколько. Мужской голос или женски. Слышал ли он слова. И что было после.

Азиза кивнула.

Вот теперь это уже похоже на расследование.

— Оно и раньше было им.

Пиксимес посмотрела на Фариса.

— А если он тоже ничего не видел?

— Тогда у нас будет ещё одни человек, который ничего не видел.

— Очень обнадёживающе.

Фарис улыбнулся.

— В расследовании иногда полезно знать даже то, чего человек не видел.

Азиза покрутила пиалу в руках и задумчиво посмотрела на Фариса.

— Вот только есть одна проблема.

— Какая?

— Если ты, начальник городской стражи, завтра с утра начнёшь ходить по базару и расспрашивать людей про крик у западных скал, что подумает народ?

Фарис нахмурился.

— Что стража расследует исчезновение трёх женщин?

— Нет, — Азиза покачала головой. — Сначала так, а через час кто-нибудь обязательно скажет, что султан приказал искать ифритов.

Пиксимес тихо рассмеялась.

— Через два часа будут говорить, что ифриты уже в городе.

— Через три, — продолжила Азиза, — кто-нибудь будет утверждать, что видел одного из них на рынке.

Фарис вздохнул.

— Народ Аль-Касара любит добавлять подробности.

— Народ Аль-Касара любит добавлять свои подробности, — поправила его Азиза. — Особенно когда речь идёт об ифритах. Фарис задумался. Азиза поставила пиалу на поднос.

— Поэтому давай сделаем проще.

— И как же?

— Я поспрашиваю.

Фарис удивлённо посмотрел на неё.

— Ты?

— А что тебя удивляет?

— Ничего. Я просто пытаюсь понять, сколько слухов ты успеешь собрать за одно утро.

— Столько, сколько понадобится.

Пиксимес улыбнулась.

— Ази, ты собираешься найти конкретного человека или опять принесёшь нам историю о ифритах и говорящей козе?

— Если говорящая коза что-нибудь слышала, я обязательно её расспрошу.

Фарис рассмеялся. Азиза тоже улыбнулась, но затем стала серьёзнее.

— Я найду того, кто первым рассказал об этом крике. Или хотя бы человека, который слышал его сам, а не пересказал чужие слова. Узнаю, где он был, когда это случилось, что именно услышал и откуда донёсся звук. Она посмотрела прямо на Фариса.

— А потом расскажу тебе всё, что узнаю. И ты уже сам погоришь с ним.

Фарис несколько секунд молчал. Потом кивнул.

— Хорошо.

— Вот и договорились.

— Только осторожнее.

Азиза фыркнула.

— Фар, я не собираюсь одна ночью идти к западным скалам искать ифритов.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она взяла пиалу.

— Я просто буду разговаривать с людьми на базаре. Там, где меня знают. Никто не станет думать, что султан объявил охоту на нечисть.

— А если начнут?

Азиза пожала плечами.

— Тогда скажу, что ищу человека, который потерял осла.

Пиксимес рассмеялась.

— И кто-нибудь обязательно найдёт тебе этого осла.

— Вот видишь? Всё решается гораздо проще, чем у вас, стражников.

Фарис покачал головой.

— Хорошо. Найди человека. Но не делай выводов сама.

— Я и не собиралась.

— И если услышишь что-нибудь действительно важное, сразу скажи мне.

— Слушаюсь, начальник городской стражи, ходжа Фарис, — смеясь ответила ему Азиза.

Фарис засмеялся, но продолжил:

— Тогда утром у нас будет две дороги.

Пиксимес подняла бровь.

— Какие?

— Я займусь тем, что можно проверить официально.

Он посмотрел на Азизу.

— А она — тем, что люди рассказывают друг другу, пока думают, что никто не слушает.

Азиза довольно улыбнулась.

— Вот это уже больше похоже на работу.

Над крышами Аль-Касара уже сгущались сумерки. Где-то внизу закрывались лавки, стучали ставни, звенели последние монеты. На стене Лале потянулась, спрыгнула на террасу и пошла мимо друзей, даже не удостоив их взглядом.

А где-то далеко, за западными стенами, темнели скалы, о которых весь город уже начинал рассказывать собственные истории.