Игры, в которые играет Бездна

Пролог

На грани фола: Экскурсия в ад

Двадцать пять лет — возраст, когда обычные девушки строят планы на жизнь, но для героини из Гомеля мирная повседневность кажется невыносимо пресной. Она — абсолютная одиночка, делящая свой мир лишь с крошечным тойтерьером. Окружающие вызывают у неё лишь глухое раздражение, а в жилах вместо крови кипит хладнокровный, удушающий адреналиновый голод. Её истинная стихия — балансировать на лезвии бритвы с абсолютно ледяным спокойствием.

В феврале 2009 года эта жажда экстрима сыграла с ней злую шутку. Желание почувствовать себя живой толкнуло её на безумный шаг — сыграть в кошки-мышки с Законом. Она преступила черту, ожидая, что безжалостная государственная машина тут же обрушится на неё со всей своей карательной мощью. Но система приготовила для неё гораздо более изощренное, пугающее и неестественное испытание.

Вместо жестких ударов и грубого давления её парадоксально бережно провели по всем кругам судейского ада. Всё началось с вежливого задержания и тихих, почти душевных разговоров за жизнь с дежурным в отделе. Следом за дело взялась контрразведка, которая вела допросы с пугающей, почти родительской заботой. В изоляторе её встретили участливые надзиратели, готовые выслушать и подсказать, а комплексная судебная психолого-психологическая экспертиза больше напоминала глубокий сеанс психотерапии, чем проверку на вменяемость. Этот сюрреалистичный, мягкий прием завершился в зале суда, где судья вынес поразительно мягкий приговор. Государственная система устроила для неё экстремально деликатную, но от этого ещё более мистическую и леденящую душу экскурсию, которая навсегда изменила её представление о реальности. Но сыграла злую шутку в будущем

Глава 1

Глава 1. Гостиница «Спорт». 11 улыбок контрразведки

В Минск мы приехали с подругой. Она осталась у своего бывшего парня, а у меня с ним отношения не ладились — так, на уровне «привет-пока». Чтобы не мешать, я сняла место в четырех местном номере гостиницы «Спорт» на улице Якуба Коласа. На часах было около семи вечера. За окном монотонно падал и искрился снег, а в пустом номере стояла мертвая, давящая тишина. Меня накрыло. Эта пресная, тягучая скука зажимала дыхание. Пружина внутри сжалась до упора, требуя взрыва. Я достала из кармана свой мобильник — старый Самсунг на Андроиде. Короткие гудки. Я набрала дежурную часть Советского РОВД. Первый звонок — я просто молчу в трубку, слушая, как на том конце провода дышит дежурный милиционер. Пульс едва дернулся. Мало. Мне нужно было больше.

Я набрала еще раз. Потом еще. И на очередной звонок я открыла рот и твердо произнесла фразу, которая навсегда разорвала мою жизнь на «до» и «после»: — Территория универсама ЦУМ заминирована.

Щелчок. Сброс. Я швырнула телефон на кровать. В ту же секунду в груди разлилось абсолютное, звенящее, космическое спокойствие. Мозг получил свою дозу. Пружина разжалась. Я спокойно легла на подушку и уснула.

Где-то сквозь сон я услышала мелодию звонка. Звонила мама из Гомеля, голос у нее был странный, натянутый: «Галя, ты где сейчас? В каком номере?». «Сплю я, мама, в гостинице», — пробормотала я. «Ну ладно, бахай...» — тихо ответила она и повесила трубку. Я перевернулась на другой бок и снова уснула. Я еще не знала, что в этот самый момент в мою гомельскую квартиру уже ломится милиция, перепугав маму до смерти. А минские спецслужбы по вышке сотовой связи и спискам постояльцев на ресепшене уже вычислили мои паспортные данные. ЦУМ — стратегический объект в центре столицы. Мой анонимный звонок поднял на ноги контрразведку.

Я проснулась часа через два. В комнате было темно, только свет из коридора пробивался узкой полосой под дверью. И вдруг в этой тишине я услышала шаги. Много шагов. Прямо за моей дверью раздался негромкий, суровый мужской спор: — Если её сейчас и здесь не будет, мы объявим её в республиканский розыск. А если через неделю не найдется — то в межгосударственный... Куда вы пошли? Вот этот номер да? Что-то я прошел...

В этот момент внутри меня ничего не дрогнуло. Страха не было. Было странное, завороженное любопытство: я физически слышала, как петля системы, которую я сама запустила, стягивается вокруг моей кровати.

Раздался оглушительный, тяжелый стук в деревянную дверь. — Уборка номеров!

«Милиция под видом горничных? Серьезно?» — пронеслось в голове. Я не придумала ничего умнее, кроме как зажмуриться, вытянуть руки и притвориться спящей мертвым сном. Замочная скважина щелкнула, дверь распахнулась, в номер завалилась толпа. — А вот почему она не открыла... Она спит, — раздался шепот над ухом.

Они ходили по номеру, шуршали куртками, и вдруг всё затихло. Я лежала неподвижно, но в комнате горел верхний свет, и удерживать веки закрытыми становилось невыносимо тяжело — глаза судорожно дергались от ярких ламп. По этой тишине я физически кожей почувствовала: они поняли, что я вру.

Воздух в комнате сгустился. Я ощутила, как к моему плечу тянется тяжелая мужская рука, чтобы растолкать. Ладно, шоу начинается. Не открывая глаз, я картинно потянулась, закинула руки за голову и зевнула: «Ой, добрый вечер, девочки...».

Я открыла глаза. И замерла. В четырехместном номере стояли одиннадцать мужчин. На хрена так много? Со мной одной справились бы и двое патрульных. Но самое странное — они все... улыбались. На их лицах не было злости, только какая-то ироничная, усталая теплота. Я судорожно, на автомате поползла спиной к изголовью кровати, прижимаясь к деревянной спинке, словно она могла защитить меня от этой толпы.

Я еще не знала, что передо мной стоит оперативная группа контрразведки из двенадцати человек (одиннадцатый остался за рулем машины во дворе). И все они были переодеты в обычную милицейскую форму.

Старший группы сделал шаг вперед и тихо, без казенного лая, произнес: — Вставай. Тебе надо с нами проехать.

Глава 2

Глава 2. Ледяной холод. Игра в карманы

Я сползла с кровати. Ноги были как ватные, а руки... руки просто отказались меня слушаться. Они дрожали мелкой, противной дрожью. Вместо того чтобы собирать вещи, я вцепилась в покрывало и начала судорожно, комок за комком, пытаться застелить кровать. Пальцы соскальзывали, ткань мялась, мозг намертво заклинило на этом тупом бытовом действии — он пытался спастись от шока.

Старший группы контрразведки зашел мне чуть-чуть за спину. Он не кричал, не заламывал руки, не доставал наручники. Он начал неформальный, почти интимный допрос прямо в номере: — Кто звонил?

Я молчала, судорожно дергая покрывало. — Не знаю, — буркнула я, но голова сама по себе, вопреки моей воле, начала кивать: «да, да, я». Старший усмехнулся: — А-а, понятно... Так кто звонил? Ты звонила?

Я не ответила. Я упрямо возилась с кроватью. «Ну не болван ли? — думала я про себя. — Я же тебе головой уже два раза показала, что я». Я стояла к нему полубоком, напряженная как струна. И вдруг я не выдержала, резко повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

Я ждала увидеть там сыскную злость, торжество охотника, поймавшего дичь. Но я увидела... абсолютное дружелюбие. В его глазах было столько тепла и какого-то отцовского сочувствия, словно он смотрел на собственную дочь и думал: «Что же ты натворила, глупая дурочка?».

Этот взгляд меня уничтожил. Моя броня разлетелась в щепки. Я открыла рот, хотела сказать «да», но от запредельного стресса связки пережало — изо рта вырвался только беззвучный сиплый выдох. Я виновато опустила глаза в пол и снова принялась комкать несчастное покрывало. — Зачем ты это сделала? — тихо спросил он.

Я просто молча пожала плечами. В конце концов это покрывало меня взбесило, я бросила его скомканным на растерзанную кровать и начала одеваться. Руки ходили ходуном. Он меня спросил — Ничего не забыла? Я спросила Телефон где? —он ответил - у меня в кармане. Я продолжила — Паспорт? Он ответил — Тоже у меня. Я тогда взяла ключ от номера , заперла дверь, и мы пошли по длинному коридору гостиницы. На меня никто не надел наручники. Инструкция конвоирования задержанных по статье «терроризм» написана кровью, за конвоирование без браслетов сотрудников ждет трибунал. Но эти одиннадцать мужчин шли со мной рядом, как со знакомой.

Мы спустились на первый этаж. На ресепшене сидела та самая девушка-администратор. В её глазах, когда она увидела меня в окружении толпы милиции, читался дикий, первобытный коктейль из ужаса, растерянности и внезапной личной ненависти. Она смотрела на меня как на чудовище, которое пришло взорвать её мир. Я подошла, молча протянула ей ключ, она деревянными пальцами забрала его, и мы вышли на улицу.

На город опускалась морозная ночь. Мы стояли у машин, чего-то дожидаясь. От холода и нервного истощения меня начало колотить. Я упрямо, до самого упора засунула кулаки в карманы куртки, чтобы согреть пальцы.

Старший группы моментально повернулся ко мне: — Вытащи руки из карманов. Нельзя. Потом позже тебя будут ругать и бить за это.

Его тон был строгим, но в нем просвечивала та же отцовская защита — он знал, как работает низовая система РОВД, и пытался уберечь меня от жесткого приема обычных конвойных, для которых руки в карманах — это скрытое оружие или детонатор. Но внутри меня включилось упрямство. Мозг поплыл от стресса, я забыла его слова и через минуту снова засунула руки в карманы. — Вытащи руки! Почему ты их сунешь туда? — опять обернулся он. — Мне холодно! — огрызнулась я. — Не холодно. — Холодно! — Не холодно. Я сказала хорошо прохладно? — прищурился он. — Тепло! — упрямо сказал .И подчеркнул снова — Не прохладно, а тепло? — он ввязался в этот глупый детский спор, как папа с капризным ребенком.

Мы препирались посреди улицы минут пять. Задержанная за ложное минирование девчонка и целый офицер контрразведки спорили, тепло на улице или холодно, перебивая друг друга. Это был чистый сюрреализм. Он сознательно не орал на меня, он гасил мою панику этой нелепой перепалкой.

Мне надоело мерзнуть. Я посмотрела на него в упор: — Товарищ милиционер, можно вашу руку?

Он замер. Секунды две он пристально смотрел на меня, оценивая риски. Потом медленно снял теплую кожаную перчатку и протянул мне свою ладонь — открытую, ладонью вверх.

Я сделала шаг и вложила свои пальцы в его руку. Я сделала это специально — я хотела, чтобы он почувствовал тот мертвенный, ледяной, потусторонний холод, которым исходило мое тело. Это был не холод от минской погоды. Это сосуды сжались в спазме от смертельного испуга, организм выжимал последние соки. Мы стояли так около минуты в абсолютной тишине. Офицер молча держал мою руку, впитывая этот холод. Затем я убрала руку. Он медленно надел перчатку, не сводя с меня глаз. — Ну и почему рука такая холодная? — уже без тени иронии спросил он. — Я же говорю вам — мне холодно...

Наступила тяжелая, глухая тишина. И тут я на автомате... снова сую руки в карманы. По привычке. Офицер глубоко вздохнул, покачал головой: — Ну почему ты их всё сунешь упорно? Ладно. Засунь их в карманы... А теперь медленно высовывай.

Я замерла, а потом подчинилась. Стал медленно тянуть руки вверх. — Какая же ты умница... — тихо произнес он, внимательно следя за моими рукавами. — А еще медленнее можешь?

Я замедлила движение до миллиметров. — Галинка, какая ты молодец... Умничка. — Причем тут это, товарищ милиционер? — буркнула я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок от его мягкого голоса. — Просто я обязана выполнить любое ваше законное распоряжение. — Хорошо, — кивнул он. — Тогда дай мне правую руку. Медленно высунь её, разверни ладонью вверх и разожми кулак.

Я медленно вытащила правую руку, разжала пальцы. Ладонь была пуста. — Теперь вторую. Еще медленнее. Еще... Что там? Ничего нету? А почему я видел, что ты там что-то сжимала? — Перчатки я там сжимала, — тихо ответила я. — Пальцы грела.

Он ничего не сказал. Просто молча открыл передо мной дверь машины.

Глава 3

Глава 3. Бунт против идиотизма. 400 метров до выстрела

В Советском РОВД меня не швырнули в бетонный стакан. Дежурный офицер посадил меня рядом и всю ночь разговаривал со мной по душам — рассказывал о своей юности, о жизни, о том, как устроен мир. Рядом на лавке выла и корчилась наркоманка в дикой ломке, на нее милиционеры орали матюками, пинали ее вещи и смотрели с брезгливостью. А со мной говорили как с человеком. Моя абсолютная, голая искренность действовала на систему как парализатор. Силовики умеют ломать тех, кто качает права или врет, но против испуганной домашней девчонки, которая послушно выполняет команды, у них не было оружия.

Через двое суток меня повезли на этап в ИВС. Всю дорогу в машине со мной разговаривали как со старой знакомой: расспрашивали про семью, полная или нет, почему отца не стало в 15 лет (я честно сказала — онкология), кем мама работает (я ответила — ИП, парфюмерию продает). Это был мягкий допрос под видом беседы, они прощупывали мою личность. Террористы ведь вырастают из маргинальной гнили, а тут перед ними сидел раненый, но абсолютно чистый ребенок.

Мы приехали к ИВС. Поднялись на высокое бетонное крыльцо. Конвоир остановился перед тяжелой железной дверью, повернулся ко мне и тихо шепнул: — Галя, по правилам этапирования ты сейчас должна быть в браслетах. Но я не буду их на тебя надевать. Просто заведи руки за спину, сделай вид.

Он держал тяжелые стальные наручники в своем кулаке, просто побрякивая ими, чтобы со стороны окон или камер наблюдения казалось, что я скована. Я послушно сцепила пальцы за спиной. Если бы конвой проверило начальство, парня бы вышвырнули со службы со статьей. Но он рискнул погонами ради моего человеческого достоинства.

Мы зашли в дежурку ИВС. Я вежливо поздоровалась с местным дежурным и сразу отошла в угол, послушно держа руки за спиной. — Иди сюда, подпишешь бумаги, — позвал мой конвоир. Дежурный ИВС поднял глаза от журнала, осмотрел меня и раздраженно буркнул: — Как она подпишет? Она же в браслетах у тебя! — Мы решили не одевать наручники, — спокойно ответил конвоир. У дежурного ИВС аж лицо перекосило, он изменился в цвете от такой дерзости: — Ты что, инструкции забыл?! Напомнить тебе, чем это пахнет?!

Мой конвоир даже не вздрогнул. Он просто сказал Иди сюда. Не бойся, подпиши здесь. Я подошла, расписалась в журнале приемки и снова сама спрятала руки за спину и отошла .Мой конвоир указал на меня рукой: — Посмотри на нее. Все уже знают, что она без браслетов ,но всё равно уже сама автоматом стала в угол и завела руки за спину. Потому ,что я так сказал ,что надо. Вот почему мы решили не одевать браслеты.

В дежурке повисла пауза. Жесткий устав отступил перед этой нелепой человеческой солидарностью. Дежурный ИВС выдохнул, обстановка мгновенно стала спокойной. Он посмотрел на меня уже совсем другим, не казенным взглядом: — Ладно...

Меня быстро обыскали и увели в камеру.

Там начался мой личный ад. Мой организм от дикого шока полностью заблокировал все физиологические функции. Я не могла есть. Я не могла пить. Четыре дня сухой голодовки. Ни капли воды не прошло через мое горло. Дежурный ИВС каждые несколько часов открывал кормушку, пытался выяснить причину, всматривался в мое лицо. Он не видел во мне стресса — его профессиональный мозг подозревал во мне расчетливого, хитрого, идейного террориста, который ведет какую-то свою многосложную игру.

Он приносил миску, от которой пахло на всю камеру: — Смотри, борщик со сметаной принес. Почти по-домашнему сделано. Поешь. — Да я не хочу, — тихо отвечала я с нарами. — Хоть с майонезом принесите — не буду. Он прищурился через решетку кормушки: — Ты что, боишься, что мы тебя отравим здесь?

В этот момент внутри меня что-то щелкнуло, и я не выдержала — издала короткий, глухой хрип, сдерживая дикий смех. — Что это сейчас было? — строго спросил дежурный. — Смех это был, — я подняла на него глаза. — Если вы действительно думаете, что я боюсь отравы, то вы тогда еще больший псих, чем я. Вот скажите мне: вы когда есть не хотите, вы себя едой насилуете? — Нет, — растерялся он. — Так почему вы меня заставляете? — Ну а причина какая? Это что, протест против того, что тебя заперли? Голодовку объявила? — Нет, — я покачала головой. — Если и начинать бастовать в моей жизни, то только против собственной глупости и идиотизма.

Дежурный молча смотрел на меня минуты две. Потом тихо, веско произнес: — Нет, Галя. Ты далеко не дура. Ты очень далеко не дура. И не включай тут передо мной дурочку, тебе это совершенно не идет.

Он захлопнул кормушку. А за дверью я услышала, как он говорит коллеге: «Ну что, поела она?». «Нет, отказалась». «Чем мотивирует?». «Сказала — просто не хочет». «И ты поверил?». «Нет, конечно. Она слишком умная, чтобы казаться дурой». Они упорно не хотели верить, что я не хитрый враг, строящий многосложные логические задачи, а просто смертельно испуганная 25-летняя девчонка, у которой от страха отключился желудок.

Я лежала на нарах, закрыв глаза ладонью. Опять щелчок кормушки. — Ты спишь? — позвал дежурный. Я не убирала руку от лица: — Нет. если вы это мне — Это я тебе говорю, кому же еще. Есть будешь? — Нет. — Ну и сила воли у тебя... Ты что, плачешь там? — Нет, с чего вы взяли? — А почему рукой лицо закрыла? — Просто думаю. — Посмотри мне в глаза.

Я медленно опустила руку, повернулась и посмотрела ему прямо в зрачки — честно, глубоко, без капли фальши. И снова закрыла лицо ладонью. — Точно есть не будешь? — Нет. — Ну и сила воли... — вздохнул он и ушел.

В понедельник утром меня этапировали из ИВС назад в РОВД. Меня завели в камеру, где на полу сидела наркоманка в страшной, грязной ломке. На нее никто не обращал внимания, она была тихой, а если сотрудники и заговаривали, то общались грубо, сквозь зубы.

Вскоре нас вывели из камеры, довели до определенного места и поставили лицом к стене. Вдруг ко мне со спины подошел милиционер и тихо сказал: «Можешь идти».

И я пошла. Впереди тянулся бесконечный, гулкий коридор отдела, а в самом конце, у выхода к внутреннему двору, стоял второй милиционер. Я шла вперед, глядя ему прямо в глаза, а он смотрел на меня. И вдруг сзади, со стороны камер, раздался истошный, яростный крик конвойного: — Стоять! Остановись! Куда пошла?! Ты меня слышишь?!

Внутри всё похолодело. Мне безумно, до судорог захотелось обернуться, чтобы посмотреть, мне это кричат или нет. Но я упрямо продолжала идти вперед, не сводя глаз с сотрудника в конце коридора. Я знала: если я делаю что-то не так, он впереди остановил бы меня одним жестким жестом.

И тут сзади донеслось: — Верни потом эту наглую в куртке назад!

Я выдохнула — это кричали той наркоманке, которая пошла за мной без команды. Она сама всё поняла и вернулась. Я дошла до конвоира в конце коридора, он открыл тяжелую дверь во двор отдела: «Проходи».

Я должна была сразу завернуть налево и залезть в узкий «стакан» стоявшего во дворе автозака. Но я этого не знала. Я совершила то, что на их языке называется «беспредельной наглостью» — просто прошла мимо машины и встала на улице прямо за спиной конвоира, который караулил двор. Простояла так минуты три, может пять, пока он меня наконец не заметил.

Когда он повернул голову и увидел меня в упор у себя за плечом, он буквально отшатнулся от неожиданности. За такое неповиновение и создание угрозы конвою по инструкции положен удар дубинкой по почкам и лицом в асфальт. Но он не закричал, только спросил с раздражением, хотя и негромко: — Что стоишь? Чего ждешь? Что, первый раз, что ли, в автозак садишься? — Да, — тихо ответила я. — Первый раз.

Он зашел в автозак и дико захохотал прямо через железную решетку: — Что, честно, что ли?! — Да, честно. — Честно-честно?! — Да честно же, первый раз! — Нет, ну что, серьезно?! — Да честно, первый раз. — По какой статье? — Ложное минирование ЦУМа... Конвоир аж присвистнул: — Ну ты, блин, даешь!

Автозак закрылся, взревел мотором и повез меня сквозь город. Мы приехали назад к РОВД, конвой открыл железную дверь машины: «Выходить». Я подошла к краю высокого порога автозака и замерла, ожидая инструкций. Я видела, как других заключенных спускали жестко — «руки за спину, спиной вперед, смотреть вниз». Я ждала этой команды пару минут, может пять. Я смотрела на них, они смотрели на меня — и... просто улыбались. Они снова не хотели ломать меня этими тюремными процедурами. Но я панически боюсь высоты — расстояние от порога машины до земли было около метра. Но в этот раз страха не было, но от мысли пятиться задом по узкой лесенке меня заклинило. Если бы я умела, я бы и сальто назад сделала, лишь бы не пятиться. Страх высоты исчез но появился перед ступенями .Я просто не дожидаясь их команды прыгнула с машины лицом вперед.

По инерции мне пришлось пробежать вперед, но как только я приземлилась, в ногу ниже колена ударила дикая, ослепительная боль, как при открытом переломе. Я судорожно, тяжело захромала, сделала три ковыляющих шага, а на четвертый и пятый... боль внезапно полностью исчезла, словно её и не было. Организм, истощенный четырьмя днями сухой голодовки, выделил такую дозу адреналина, что мгновенно заблокировал нервные окончания.

Я обернулась. Передо мной стояли конвоиры. Их лица были смертельно белыми, испуганными до ужаса. Разрешить «террористке» прыгнуть из машины и сломать ногу прямо у отдела — это автоматический трибунал для всей смены. — Зачем ты прыгнула?! — с паникой в голосе прикрикнул один из них. — Чтобы спиной не спускаться?! Я молча покивала. Хотела сказать — так чего ты стоял и молча улыбался, почему не разрешил нормально слезть? Но промолчала. — Всё хорошо, — тихо сказала я. — Да как хорошо, ты же хромала только что! Я своими глазами видел! — он не верил мне, ожидая худшего. — Быть такого не может! — Да всё прошло, правда. — Не верю я, я же видел! Я вздохнула, повернулась к нему спиной: — Хорошо. Не верите? Тогда смотрите. Остановите меня, когда убедитесь, что я цела.

И я пошла вперед по улице. Ровным, быстрым, уверенным шагом. Я думала, что они идут прямо за мной, но когда сзади наконец раздался крик конвоира: «Хорошо, хорошо, я убедился! Возвращайся назад!», я обернулась.

И испытала настоящий шок. Они отпустили меня, обвиняемую в терроризме, без наручников посреди города метров на 300–400! До ближайшего поворота, за которым можно было навсегда скрыться, оставалось буквально тридцать шагов. Одно резкое движение — и я на свободе. Но я этого расстояния испугалась, у меня случился ступор от того, как далеко они меня отпустили. Мысли скрыться не было вообще.

Но самое жуткое, от чего у меня перехватило дыхание: находясь так далеко от них, я отчетливо, до единого вздоха слышала их голоса прямо у себя за плечом, словно они стояли вплотную ко мне. Это мозг от запредельного стресса сузил звуковое пространство в узкий туннель.

Я пришла в себя и быстрым шагом бросилась обратно к ним. Дистанцию хотелось сократить как можно скорее, вернуться в их безопасную среду — ведь я приняла свою вину и знала, что за первый раз меня отпустят. Мой шаг перерастал в бег, но в голове стучала паническая мысль: «Бежать нельзя! К конвою бежать тоже нельзя, они могут расценить бег как нападение!». Я снова сбрасывала скорость на быстрый шаг, потом опять ускорялась.

Когда я наконец тяжело затормозила перед ними, конвоир встретил меня искренней, теплой улыбкой. Они стояли и улыбались, пораженные моей покорностью. Я была настоящей в своем подчинении, и эти суровые мужчины это оценили.

Я сама, без команды, развернулась и завела руки за спину. Конвоир молча показал мне рукой направление. Через минуту он обогнал меня, пошел впереди. Я немного отставала, и уже на самом крыльце, когда он обернулся, мне пришлось немного подбежать к нему, чтобы восстановить дистанцию. Он завел меня внутрь отдела, передал дежурному и ушел.

Я просидела в открытой клетке из прутьев примерно полдня. Дежурный спросил, как настроение, и я честно ответила: «Замечательно! Вы выйдите на улицу, посмотрите, как блестит солнце, переливая снег, как щебечут птицы... А то, что я сейчас здесь — извините, издержки, сама виновата, никто не просил».

А во второй половине дня за мной приехал какой-то мужчина в штатском и повез меня на судебно-психиатрическую экспертизу. Это был единственный человек за все время, который отнесся ко мне как к бездушному контингенту, который он видит каждый день — холодно и безразлично. Когда меня заводили в больничное отделение, у дверей стояли дежурный врач и санитарки. Я повернулась к своему ледяному конвоиру: «До свидания, товарищ милиционер». Он даже ухом не повел, не обернулся и не ответил. Даже врач и санитарки обернулись на его реакцию, точнее, на её полное отсутствие. Но мне уже было абсолютно всё равно на него. У меня внутри включился другой, первобытный страх.

У меня сейчас была задача — просто выжить эти 30 дней в «Новинках». Меня ничто так не пугало и не ломало мою волю, как страх перед медицинской комиссией. Страх, что признают невменяемой. Ведь это был билет в один конец. Навсегда.

Меня закрыли в знаменитых «Новинках» на целый месяц. И этот месяц ломал мою волю сильнее, чем все камеры ИВС, вместе взятые. Невменяемость в деле о терроризме — это был «билет в один конец». Навсегда. В закрытую спецбольницу с тюремным режимом, где нет сроков наказания, где комиссия каждые полгода просто продлевает тебе принудительное лечение, пока тяжелые препараты не превратят твой мозг в серое, покорное железо. Я была готова сидеть в реальной тюрьме три года, пять лет, семь лет — сколько угодно, но остаться в здравом уме и сохранить свою личность! А перспектива стать «овощем» лишала меня сна.

Первые четыре дня в «Новинках» я продолжала свою сухую голодовку. Организм по-прежнему находился в режиме анабиоза из-за шока, я физически не чувствовала голода. На пятый день нас повели в столовую. Я упрямо отказалась идти к раздаче. И тогда ко мне подошли девчонки по палате — такие же поломанные, запертые здесь женщины. Среди них была учительница английского языка, которая совершила попытку суицида — прыгнула со второго этажа, потому что панически боялась, что опекуны признают её сумасшедшей, закроют в интернат, а её квартиру заберут себе. Они обступили меня и тихо, жестко сказали: — Галя, кончай дурить. С таким отношением тебе врачи здесь моментально тяжелый диагноз в карту впаяют. Тебе это надо? Ешь давай.

Их слова меня заземлили. Я поняла, что мой отказ от еды психиатры расценят как депрессивный психоз. Я переступила через себя и начала есть. Атмосфера в палате оказалась дружеской, мы много шутили, смеялись, и под конец этого месяца девчонки даже начали приходить ко мне советоваться, как им вести себя на суде и какие сроки им могут дать. Они видели во мне тот самый стержень, который подмечал дежурный в ИВС.

Финальная комиссия вынесла вердикт: полностью вменяема. Психических отклонений нет. Это была моя самая главная победа в Минске.

Когда месяц закончился, за мной приехала та самая женщина-дознаватель, которая в самый первый день метала в кабинете гром и молнии. Но теперь её отношение изменилось на 180 градусов. Получив официальный акт из «Новинок», она поняла, что перед ней не террористка и не наглая уголовница, а домашняя девчонка, совершившая колоссальную глупость под влиянием минутного импульса.

Она приехала забирать меня не на конвойном УАЗе, а на личных, гражданских «Жигулях» своего сотрудника-водителя. Она везла меня в отдел без наручников, как попутчицу. В кабинете она официально оформила мне меру пресечения — подписку о невыезде, отпуская меня домой в Гомель до суда.

В этот момент в кабинет вошла моя мама, которую вызвали телеграммой. Она была бледная, заплаканная, её руки тряслись. И тут суровая женщина-дознаватель повернулась к ней и с искренним облегчением в голосе произнесла: — Ну, слава богу, мама... А то я уже думала брать её к себе домой на ночь спать, чтобы она тут в Минске одна еще каких глупостей не натворила перед отъездом.

Следователь была готова забрать обвиняемую по статье «терроризм» к себе домой. Подставить себя под жесточайшее служебное расследование и увольнение, просто чтобы уберечь девчонку, которой негде было переночевать в чужом городе. Эта деталь окончательно завершила минскую магию.

Суд Минска проявил невиданное милосердие — меня приговорили к небольшому штрафу и ограничению свободы, которое зачли за счет времени, проведенного в ИВС и «Новинках». Из зала суда мама забрала меня абсолютно свободной. Мы ехали в поезде назад в Гомель, и я была счастлива.

Глава 4

Эпилог. Ловушка милосердия

Минская история была идеальным, захватывающим детективом с невероятно счастливым концом. Но в этом милосердии системы крылась смертельная, подлая ловушка для моей психики.

Вся эта цепочка — улыбающиеся контрразведчики, конвойные, спорящие со мной о погоде, дежурные, носящие борщ со сметаной, 400 метров свободы посреди города без наручников и следователь, зовущая к себе домой — стерла у меня здоровый страх перед Законом . Моя адреналиновая пружина внутри сделала ложный, катастрофический вывод: «Игры с милицией — это прикольно, это безопасно. Тебя всегда поймут, назовут умницей, погладят по голове и отпустят домой к маме».

Я не выучила урок с первого раза. Моя бдительность уснула. И поэтому всего через 7 месяцев, когда адреналиновый голод снова зажал мне горло от скуки, я так легко подошла к гомельскому таксофону и набрала номер, «заминировав» сразу два железнодорожных вокзала и один автовокзал.

Я думала, что игра продолжится по минским правилам. Но Гомель снял перчатки. Там чудо не повторилось. Гомельская милиция, увидев в базе данных мою свежую судимость, приняла меня как опасного рецидивиста. Меня ждал настоящий, не казенный ад: унизительный шмон до трусов, издевательства надзирательницей, паническая атака в дежурке, три месяца в СИЗО-1 на Книжной, этапные камеры с лысыми зэчками и глухой, животный вой от безысходности в туалете, чтобы никто не видел моих слез.

Гомель дожал то, что не успел сделать Минск. Она вылечила меня от глупости через Эвересты страха и три года условного срока, которые я выгрызла своим покорным поведением.

Сегодня, спустя 17 лет, моя пружина всё еще иногда сжимается внутри, требуя того самого дикого кайфа хождения по краю. Но каждый раз, когда мне хочется пойти на остановку и глупо спровоцировать патруль ради трех часов ареста, я оборачиваюсь назад и смотрю на этот минский плац и гомельскую камеру. Я знаю: третий раз «Жигули» за мной не приедут. Третий раз — это Антошкина, роба, в колонии и вечная тьма. И я выбираю оставаться на свободе.